Андрей Товарищ

Записки сибирского бандита. Книга первая. Черный ферзь

1

Свежий ветерок неспешно поигрывал едва пробивающейся листвой. Солнце грело еще слабо, но уже немного слепило глаза. Мои легкие до отказа наполнились воздухом, когда я в неброском спортивном костюме и таких же кроссовках сделал несколько шагов навстречу новой жизни. Дверь заведения УХ 16/3, в простонародии именуемого «тройка», гулко захлопнулась за моей, уже начавшей непроизвольно распрямляться, спиной. Что творилось в моей голове, душе и еще черт знает в каких частях тела — словами не передать. Каждый раз выхожу на свободу «с чистой совестью», и каждый раз это ощущение испытываю заново, с новой силой, с новой «радугой» чувств, как будто заново родился. Как будто все что видишь, все что слышишь, все, что вокруг тебя происходит — весь этот мир существует только для одного человека — для тебя! Но хватит лирики, непосвященному все равно не понять.

Мою скромную персону встречать, конечно, никто не сподобился. Как говорится «… иных уж нет, а те далече …», хотя вряд ли уважаемый классик вкладывал тот смысл в эту фразу, который вкладываю я, ну да бог с ним. Подельники мои (из тех, кто жив) освободятся из разных колоний нашей бескрайней Обской области с разными — же временными интервалами. Ближайший Юра Болгарин через полгода с «десятки». Хохол и Кувалда с общего с «восьмерки». Остальные в последующие год-полтора. Я как первая ласточка. Как ласточка перед бурей. Как мать твою, буревестник! Как это «… а он мятежный ищет бури …» Хорошо сказано! Хлестко! Буревестник есть. А будет ли буря? Будет, будет буря! Отвечаю!

Изящно плюнув на асфальт, заботливо, с придыханием подметенный бесконвойниками — «бесами», я энергично направился к ближайшей остановке общественного транспорта. На секунду задержавшись, оглянулся, не мелькнет ли (хотя знал, что не мелькнет) до боли знакомое табло. Нет, не мелькнуло! Красных (козлов) всегда выпускают на свободу раньше, чем обычных зеков, не хотят эксцессов на прилегающей к учреждению территории. И правильно делают, уж слишком много вопросов у меня к одному вязаному — сволочи. Уж так много, уж так много, сука, вопросов…

Искренне подивившись дальновидности нашей троишной администрации и успокоив себя тем, что все равно найду гниду, заскочил в подъехавший автобус.

Ретивая кондукторша, полная женщина лет пятидесяти с очками на носу, целенаправленно доковыляла до меня и монотонным голосом пропела:

— Ну и… Проезд оплачиваем. — для убедительности приоткрыв болтающуюся на пузе сумку.

Отогнув полу куртки, я тожественно извлек из широких штанин новенькую хрустящую бумаженцию с моим фейсом и печатями только что покинутого заведения. Громко, чтобы слышал весь автобус, произнес:

— Вот, уважаемая. Справка об освобождении!

Дающая, к слову сказать, право бесплатного проезда на пару дней (весьма своевременная забота государства). С удовлетворением оглядел лица разных возрастов полов и национальностей, синхронно повернувшихся в мою сторону. Кривая усмешка пробежала по моим губам — люблю быть в центре внимания… «как будто в бурях есть покой». Внимания — да! Но! Не со стороны правоохранительных органов. Меж тем, внимательно оглядев меня, головы одна за другой вернулись в исходное положение, в автобусе установилось психоэмоциональное равновесие и лишь одна бабка на заднем сидении проквохтала своей случайной соседке: «О господи! Вот это рожа! Такому человека убить, что высморкаться…»

2

Первое утро на свободе началось как полагается, ласковый луч весеннего солнца заставил-таки раскрыть глаза. Сладко потянувшись на непривычно большом после панцирной шконки диване, я с удовлетворением осознал, что нахожусь по нужную, на сей раз, сторону забора. Чертовски приятное ощущение! Вставать не хотелось, но нужно было навестить местного участкового. Как под учетный элемент я был обязан в течение трех суток отметиться в опорном пункте. Засвидетельствовать — так сказать. Так чего тянуть. Попив привычно-крепкого чаю, оделся и направился по указанному адресу.

Автомобиль с шашечками добросил меня до ближайшего опорного пункта. Водила оказался свой парень, и, узнав, откуда я намедни прибыл, денег с меня брать не стал. У двери с надписью «капитан Ерохин» остановился, но входить не торопился по причине того, что в кабинете, кроме хозяина, уже томился какой-то бедолага. В приоткрытую дверь был виден его бритый череп с ярко красным гребнем точно по центру, кожаная в клепках куртка и серьга в ухе в форме креста, неизвестной мне символики. Самого капитана видно не было, зато слышался его гнусавый голос:

— Вот посмотри Комаров, ну что ты тут пишешь? Судя по твоей писульке тебя не наказывать надо, а прямо на доску почета сразу вешать — ими гордится район! Послушай, что это! «Прогуливаясь без определенной цели, в районе дома 15, по Кемеровской, неизвестным был послан нах…! Как человек высоких нравственных устоев не смог пройти мимо вопиющего (в прямом смысле слова) безобразия, посему среагировал мгновенно — вырвал у неизвестного, впоследствии оказавшимся дворником Сосункевичем М.И., лопату и тыльной стороной ее лезвия нанес около 6–8 ударов по голове и спине негодяя. По поводу заявления Сосункевича о том, что ударов было больше, поясняю, это ложь, так как лопата сломалась уже после 7–8 удара, и преследовал я его (якобы полтора квартала) уже с одним черенком. Объясняю свой поступок тем, что в моем круге общения, выражение «пошел нах..» свидетельствует о крайней степени неуважения. В содеянном не раскаиваюсь и прошу, чтобы гражданина Сосункевича М.И. после прохождения реабилитационного периода наказали хотя бы в административном порядке.»

— Енто что, Комаров?! Ты хоть понимаешь, что это тяжкие телесные! — продолжал участковый. — Я ж тебя закрыть должен.

— Ладно, ладно начальник! За что закрыть то? У меня и так условка по сфабрикованному делу.

— По сфабрикованному? Да ты вообще оборзел! А марихуану в твоем жигуле нашли, хочешь сказать подбросили?

— Да не-е, — панк выпрямил спину, — У моего корыта до меня по ПТС-ке 4 хозяина было, походу кто-то из них заныкал. Че ты меня паришь, начальник, вон у Бройлера вообще противотанковое ружье в гараже нашли и ничего, сказал, что дед с войны притащил. Говорят, до самой смерти смазывал, ждал, что коммуняки раскулачивать придут. А меня за козла какого-то упаковать хочешь. Где справедливость?

— Ладно, хватит! — участковый зашелестел бумажками. — Дельце твое я похерю, но не бескорыстно, конечно. — Мент вперился своими глазами в Комарова. — За это сольешь мне братьев Растамбековых и всю их бражку — чем дышат, откуда запчасти к ним поступают, ну не мне тебя учить, родимый! Сроку неделя, мне в среду отчет писать о проделанной работе. Усекаешь? Только смотри, чтоб не как в прошлый раз с армянами!

«О-о-о! Так Гребень-то здесь не впервой» — просек я, отодвигаясь от дверного проема. Дальнейшее меня не интересовало, и потому я углубился в изучение висевшего в коридоре плаката «Ими гордится район». Ни одного знакомого фюзеляжа не увидел, карточки стукача Комарова, к слову сказать, тоже не было, хотя район, по всей видимости, им все- же гордился. По крайней мере, какая-то его часть. Наконец, панк вышел из кабинета, расчесав свой багровый гребень об верхнюю часть дверной коробки. Даже не пригнулся! Во дает…

— Здравствуйте! Я к вам и вот по какому вопросу. — я протянул менту справку об освобождении. Участковый, не здороваясь, взял бумажку, бегло пробежал и начал рыться в столе. Вскоре на свет появилась пухлая пыльная тетрадь. Он долго перелистывал ее, водя по исписанным страницам желтым, прокуренным пальцем и шевеля толстыми губами. Наконец злорадно вскинул на меня глаза:

— Кубарев Александр Николаевич, 1969 года рождения, клички Куба, Кубинец, Ферзь. Надо-ж, Ферзь! — ментяра вскинул на меня глаза.

— Черный Ферзь. — пришлось нехотя поправить мне.

— Дак оно ясно, что Черный. Далее, активный член Федотовской преступной группировки, неоднократно судим, последний срок — статья 148-ая — вымогательство, три года.

— Так, а по ней нынче меньше не дают, начальник. — посетовал я.

— Присаживайся, — предложил капитан, — Как жить собираешься? На старое, надеюсь, не потянет! Мне на районе злодеи не нужны, своих хватает! Так что не вздумай! И чтоб каждую неделю ко мне на отметку — трезвый, побритый, опрятный! Мент постучал пальцем по тетрадке. — Усекаешь?!

Я выдержал мхатовскую паузу, под столом разглядывая его черные туфли, потом медленно поднял глаза и, чуть подавшись вперед, вылупился исподлобья в зенки капитана:

— Выговорился? Теперь я скажу. Мы с тобой оба знаем, что я птица не твоего полета и даже не твоего ведомства. Ты лучше вон — бакланами да кухонными бойцами занимайся, да плакатики оформляй, спать будешь спокойнее. По поводу наших с тобой теплых встреч — сегодняшняя последняя, ты увидишь меня еще только в одном случае, если лично мне что-то от тебя понадобится. Но я бы на твоем месте не надеялся. Мой визит сегодня — это визит уважения к нашему гуманному законодательству, давшему мне, по относительно тяжелой статье всего три года и, если хочешь, к тебе лично. Но на большее не рассчитывай! Освободился я по звонку, надзора за мной нет. Будешь пакостить — приму меры, уж сам домысли какие. Ну, не буду мешать…

Я встал, протянул руку, забрал из застывших пальцев онемевшего мента свою справку и со словами: «не беспокойтесь, провожать не надо» — вышел в полумрак коридора. Меня, действительно, никто не провожал.

Метров в трехстах от ГОМа вдруг увидел панка Комарова, жадно, из горла, хлебавшего пиво возле какого-то ларька. Вылакав всю бутылку, он отбросил пустую тару в сторону, сунул в пасть сигарету и стал хлопать себя по карманам, видимо в поисках зажигалки. Ничего не найдя, вылупился на меня: «Слыышь! Дай-ка прикурить». Я сунул руку в карман, будто ища зажигалку и, подойдя к нему, резким ударом пробил стукачу печень. Панк сложился вдвое, сигарета отклеилась от нижней губы и упала на землю. Из распахнутой пасти вместе со слюной вырывался клекот. Я бы, конечно, мог объяснить Комарову, что во времена моей тревожной юности стучать было не хорошо, я бы даже сказал вредно. По большей части для здоровья. Но не стал. Вместо этого провел рукой по его гребню, тут же радостно заигравшему в солнечном свете всеми цветами радуги, затем, словно опомнившись, брезгливо обтер руку о его клепаную кожанку, бросил панку под ноги коробок спичек и побрел восвояси.

3

Возле дома сразу срисовал подозрительную «девятку». Что-то с ней было не так. Не могу объяснить, у ментов это называется интуицией, у зеков — чуйка. Короче чувствовал я, что не зря она здесь, возле моего подъезда. Поравнявшись, постучал по тонированному стеклу, оно опустилось. На меня смотрели две пары наглых, красных от марихуаны, судя по запаху из салона, глаз.

— Не меня пасете бойцы?

— Кто пасет, тот пень грызет! А ты Куба?

— Ну, я.

— Тебя Федот старший хочет видеть. Поехали?

У мусоров отметился, теперь блатные на чай зовут. Чудны дела твои, господи! А может не на чай? С этими мыслями я сел в машину. Один из бойцов протянул мне дымящуюся «беломорину», я сделал несколько быстрых затяжек и, задержав дыхание, вернул штакетину, благодарно кивнув головой. «Трава» была неплохая.

Девятка остановилась во дворе 33-ей школы. Мои сопровождающие подошли к отдельному крыльцу с надписью «Бассейн» и постучались. Дверь приоткрылась на расстояние цепочки, и в проеме мелькнула лысая голова. Цепким взглядом изучив присутствующих, и задержавшись на мне, лысый закрыл дверь и снова открыл ее, но уже без цепочки.

Мы зашли внутрь и двинулись по выложенному кафелем узкому коридору. Я с детства помнил этот бассейн, со времен моей учебы внешне практически ничего не изменилось, разве что братья Федотовы — Сергей и Саша сотоварищи, стали использовать его не совсем по назначению. Так и повелось, утром-днем детишки плавают, занимаются в две смены, а вечером братва собирается и вопросы свои решает. Среди посвященных бассейн 33-ей школы именовался «База». И ничего, что утром уборщица баба Тома вылавливает из воды презервативы, работа у нее такая. Ведь уборщица же…

Коридор расширился и плавно перетек в большой зал со стометровым бассейном. Я огляделся, несколько человек шумно бултыхались в воде, остальные не менее шумно толпились у большого стола с водкой, сигаретами и закуской, стоявшего тут же у края бортика. В помещении стоял гам, а эхо многократно усиливало и без того громкие звуки. Братва отдыхает. Хотя, если присмотреться, некоторые из присутствующих имели к братве весьма и весьма посредственное отношение. Вдруг один из столующихся повернулся в мою сторону, замахнул из пластикового стакана и, шатаясь, направился ко мне.

— Глянь, братва! Сам Кубинец к нам пожаловал! Ну как сиделось? Не жало, не терло, не икалось? Может, водочки? Лысый, налей-ка нам с Саней.

Я помнил его — Леша Филон. В бытность свою наперстки крутил на «толчке». Лохотронщик — сукин сын! Гляди-ка, поднялся — цепь на худой шее грамм на триста, гайка на пальце, да еще это барское — налей-ка нам, Лысый! А глаза те же. Глаза не врут. Трусливо-мышиные. Смотрит, ждет реакции. Бойся меня, сучонок. Бойся, шестерка Федотовская! А может и Федот Серега решил мне таким образом проверку организовать. Уж не постарел ли!? Уж не потерял ли хватки!?

— А может в западло тебе с братвой-то выпить, а, Куба? — бывший наперсточник со стаканом в руке был уже в шаге от меня. — Может стремно за одним столом с порядоч…

Договорить он не успел. Нет, бить я его, конечно, не стал. Зачем? Вместо этого схватил за ухо, и с силой вывернул до хруста. Наклонившись ко второму, пока здоровому уху и шепотом, медленно:

— Ты с кем это, сявка, сейчас разговаривал? Забылся что ли? Так я напомню! Может тебе по старой памяти пару ребер сломать?

— Саня, Саня, отпусти! — заскулил лохотронщик, — Бес спьяну попутал! Давно тебя не видел, вот на радостях и позволил лишнего, а так-то ты знаешь, что я, я… я… к тебе всей душой, да и братва т-т-т-т-т-тоже…

Я отпустил филоновское ухо. Оно было большим и синим.

— «Узнаю, узнаю брата Колю!» — раздался за спиной знакомый баритон Федота старшего. Я обернулся, Сергей, старший из братьев, протягивая руки, шел мне навстречу. Мы обнялись. Без теплоты, правда, но и без холода.

— А ты, Серега, пополнел чуток, — сказал я, оглядывая авторитета, а так, такой же, как три года назад.

— Да, и ты, брат, тоже мало изменился, седины добавилось разве что. Ну, пойдем ко мне в апартаменты, отметим возвращение твое.

Мы вошли в небольшой кабинет. Посреди стоял журнальный столик, уставленный всякими заграничными яствами. По центру, возвышаясь над продуктовым изобилием, торчало несколько бутылок со спиртным. Я плюхнулся на кожаный диван, закинув ногу на ногу, Федот сел напротив, закуривая сигарету.

— Ну, как, брат, сиделось?

— Спасибо, Серега, тебе, как и многим пацанам благодарен, что не забывали меня. Ни в чем практически не нуждался. Вот костюмчик только, — я взял двумя пальцами за ткань своей одежки. — Простенький больно. Но ты не обессудь, если глаз режет, свой пришлось братве в лагере оставить. Им там нужнее. А я уж в чем придется….

— Да брось ты Саня! И не благодари, то дело святое. Ну, а как на «тройке» нынче? Слыхивал, строем в столовую ходят, маршируют, песни поют!

— Кто марширует, а кто нет, да ты и сам знаешь. Нет Серега, на тройке нормально. Вот помню первым сроком на Шестерке — это таки да! Там на общем режиме, как в лагерь поднялся, мусора сломать по началу пытались, но потом, видя, что бесполезно, отвязались. Но почки до сих пор болят. Да и Дима Тягач сильно с воли тот раз помог, спасибо ему, пару особо ретивых блюстителей на больничную койку отправил — бояться стали, стороной обходить. Не замечать — я бы сказал. Кстати, а где он? Надеялся с тобой его увидеть, вы же вроде как вместе работали. А по поводу тройки брат, плохого не скажу…

— Вот по поводу Тягача я и хотел с тобой покалякать, но чуть позже. Давай выпьем — закусим, торопиться нам некуда.

Федот затушил сигарету и начал разливать по рюмкам водку.

— Давай, с возвращением, — мы, не чокаясь, выпили. Напиток был высшего качества и пился легко. Я с интересом повертел бутылку в руках, водка называлась «Абсолют».

— Да-а, при мне-то такого продукта еще в продаже не было. Ну, а у вас как дела? — спросил я.

— Да ничего, живем помаленьку. Колю Кино три недели как застрелили. Слыхал небось? Прямо на пятаке у ДК «Нефтехимик». Там пацаны его с ним были, начали шмалять в ответ, даже вроде как стекло заднее на их жигуле высадили, но те все-таки снялись.

— Слыхал. Не нашли еще?

— Нет, ищем. Смотреть страшно было, мозги по всему капоту на его шевролюхе. На ментов надежды мало, братва сама шевелится по этому вопросу. Кино порядочный был пацан, таких единицы. Даже враги его уважали. Мы на девять дней на том месте, где это все случилось, поминки устроили. Машин пятьдесят было. Наливали всем, кто мимо проходил за помин души. Гаишникам пришлось движение на пару часов перекрыть у ДК. На том пятаке и сейчас цветы свежие лежат.

— Да, жаль пацана. Я-то его близко не знал, так привет-привет, знакомые общие там кое-какие были. Нигде дорогу друг другу не переходили. Но наслышан тоже о нем много хорошего.

Мы минут сорок болтали, вспоминая старое, кто кого давно или недавно видел, кто на свободе, кто нет. Потихоньку потягивали «Абсолют», курили. Когда Федот в очередной раз наполнил рюмки, в дверь кто-то постучал. Хозяин кабинета бросил, не поворачивая головы — входите. В дверь ввалились два лысых бугая, один из них, увидев меня, тут же добродушно ощерился своим золотым «штакетом» и полез обниматься. Это были два неразлучных друга Чук и Гек. Они дружили с детства, никогда не расставались, даже сидели на «четверке» вместе, и были чем-то похожи друг на друга внешне (отсюда прозвище), как двое из ларца. Свирепые с виду, на самом деле они были добродушные увальни, для своего круга общения конечно… Их даже звали одинаково — Коля и Коля.

Отвечая на медвежьи объятия двух братков, я ни капли не сомневался в том, что радость их искренняя. Вдоволь наколотившись своими ручищами по моей спине, пацаны уселись на свободное место.

— Ну че, какие дела? — спросил Федот.

— Да ни че, Серега, «паджерика» вон загнали делать. Обещали к субботе выкатить.

Федот вдруг закатился диким смехом, тыча пальцем в «близнецов». Я непонимающе уставился на него. Чук немного обиженно процедил:

— Серый, да хорош уже гоготать, сколько можно-то.

Но Серега успокоился не сразу:

— А ты, Колян, расскажи, расскажи Сане! Куба, хочешь поржать? Давай, рассказывай, кому говорю.

И Коля — Чук начал нехотя свой рассказ.

— Дело было так. Часов в одиннадцать вечера было уже темно. Два неразлучных друга от нечего делать стояли на своем Мицубиси Паджеро у какого-то ларька в одном из районов нашего сибирского города. Чук выковыривал из золотых зубов остатки только что съеденного шашлыка и изредка плевался в окно. Гек недовольно косился на него.

— Говорил же тебе, что здесь шашлык беспонтовый, а ты один хер в этом ларьке всегда покупаешь. Надо было к Карену на «Восточку» ехать, любой козел в «Букварях» знает, что у него лучшее в округе мясо.

— Да не гони, братан, нормальный шашлык. А Карен твой в маринад мало перцу кидает, поэтому у него и не беру.

— Карен перцу не кладет? Да я сам видел, целый кулак на ведро высыпал! При мне было, отвечаю!

— Не кипятись, Колян. Говорю: мало кладет — значит мало, а вот здесь в самый раз. Че ты споришь постоянно? Вот сколько тебя помню — ты всегда со мной споришь. Ты и в школе мне не верил, что Рашпиль наш учитель рисования — педик.

— А ты- то откуда знаешь? — Гек вылупился на своего побратима. — В натуре что ли педик? Да байки это все! Не верю.

— Ну, вот опять споришь. А то, что Светка с….

Вдруг приблизительно в квартале от ларька, где находились спорщики, сухо щелкнул одинокий выстрел, прервавший их воспоминания.

— Во! С «тэтэшника» шмаляют, — напряг слух Чук.

— Да ты че в натуре не слышишь ни хрена? С какого «тэтэшника»?! С «макара» влупили — уши промой!

— Не, у Макара звук другой, че я не знаю, что ли.

— Забьем! — Гек аж подскочил на водительском сидении. — На блок «Мальборо»!

— Да без базара, — Чук протянул свою лапищу.

Через минуту оба неслись к предполагаемому месту выстрела.

— Говорю, на «Весне» шмаляли!

— Да не-е, на «Дружбе» по ходу.

— Опять споришь!

— Да пошел ты!

Наконец между домов стал виден свет милицейских мигалок. «Паджеро» подкатил вплотную к ментовской машине, и друзья выбрались наружу. На земле, в луже крови и еще непонятно чего, валялся жмур, обычное, к слову сказать, явление для данного времени суток в этом районе. Невдалеке, прислонившись к стене, сидел еще один участник событий, а суетливый врач из скорой, постоянно ворча, перевязывал ему голову. Вокруг жмурика валялись какие-то куски ни то железа, ни то пластика, — в темноте разобрать было трудно. Мент, с погонами капитана, диктовал под запись какому- то молодому очкастому ботану, а тот при свете фар старательно записывал.

— По утверждению свидетеля — гражданки Голиковой Н.И., между ее сожителем, гр. Горобцом Е.Г., и гражданами Алибековым М.Х. и Алибековым В.Х. произошла ссора, предположительно на почве ревности. В ходе которой Горобец Е.Г. нанес Алибекову М.Х. удар по голове магнитофоном «Днепр», отдельные части которого находятся тут же, — капитан пнул кусок пластмассы. — Это можешь не записывать. После этого брат Алибекова М.Х., Алибеков В.Х. произвел единственный выстрел в голову гражданину Горобцу Е.Г., далее обозначенного как потерпевший, и скрылся с места преступления. Вследствие чего потерпевший Горобец Е.Г. скончался на месте. Понятые, подойдите сюда, расписаться надо.

— Эй, служивый, — позвал капитана Коля-Чук, — Ствол-то чурка с собой уволок или на месте сбросил, как полагается?

— Чего-о? — капитан подозрительно повернулся к братанам.

— Я говорю ствол. Ну, с которого этого придурка завалили, нашли уже или нет еще?

— А тебе-то какая печаль? — капитан уже с явным интересом разглядывал друзей, — Филипенко, ну-ка, прошманай-ка этих двоих, больно рожи их знакомы. — Уж ни с доски ли почета!

— Да ты что, начальник, с какой доски, мы здесь так, случайно оказались в натуре, выстрел услышали…

— Выстрел услышали и добивать приехали?! — вступил в разговор прапорщик Филипенко. — А ну-ка руки на капот! Ноги шире! Шире говорю!

Мука и Гека ошмонали. Ничего, правда, не нашли, но для выяснения, доставили все же в Советский РОВД, продержали до следующего вечера, выгребли все деньги и отпустили.

Спустя сутки, под вечер, примерно в то же время, притормозили у того же ларька.

— Будешь шашлык? — спросил Коля-Чук у Коли-Гека.

— Да пошел ты со своим шашлыком, целый день потеряли эксперт-баллист хренов!

— А все-таки ТТ это был. Я у прапора потом вынюхал. Так что блок с тебя!

— Да какой ТТ! Что я «макара» от «Токарева» не отличу что ли!?

— Вечно ты в какую-нибудь историю влезешь! Сколько тебя помню, за что ни возьмешься, везде геморрой найдешь. Натура у тебя такая пакостная и споришь постоянно.

— Я геморрой нахожу?! А ты у нас прям агнец божий! Мне баба Клава до сих пор вспоминает, как мы в третьем классе ей балкон спалили, в горящие подбитые самолетики играли! Чья идея была, не помнишь?

— То в третьем классе. Я вообще по жизни говорю, вот спорить бы ни стал вчера, глядишь, ночевали бы в более приличном месте. А так весь бомжами провонялся!

Меж тем в ларьке попросили подождать немного, пока шашлык приготовится. «Братья» уже приготовились поскучать, а заодно и поспорить о чем-нибудь, как вдруг к ним подошел знакомый парень с соседнего дворика. Знакомого звали Геша Пенкин, или попросту Пеня.

— Здорово, пацаны! Может, добросите до тещи, моя послала морковки отнести. — Пеня показал на пакет под мышкой. — А то пешком долго тащиться придется.

— У тебя же теща на «Весне» живет, — уточнил Гек, — Поехали, все равно делать не хер, как раз шашлык готов будет, пока катаемся.

— Да я туда и пулей обратно, — заверил Пеня, — Можете даже не глушить.

Через пару минут Паджеро въехал внутрь дворика и остановился у второго подъезда.

— Я пулей! — повторил Пеня и скрылся в недрах пятиэтажки.

В ожидании Чук снова предался воспоминаниям: — Помнишь, братан, Маринку с этого дома? В 98-й школе училась, Малька сестра.

— Ну помню и че?

Вдруг дверь подъезда, напротив которого стояла машина, с треском вылетела и упала на асфальт. Поверх двери лежал какой-то тип с козлиной бородкой в цветастом китайском спортивном костюме «радость лоха» и подавал слабые признаки жизни.

Братья переглянулись.

— Слушай, там Пеню не замесят до кучи?

— Да не, он в первый подъезд пошел, а мы у второго.

Между тем, вопреки всем ожиданиям, «козлобородый» воспрял, вскочил на ноги и ломанулся в зияющий дверной проем подъезда, из которого только что «вышел». Близнецы с интересом уставились ему вслед, нетерпеливо ожидая продолжения. Оно не заставило себя ждать. На сей раз вместе с первым фигурантом на улицу вывалились еще три персонажа. Один пинал беднягу, второй бил по голове кухонной скалкой, а третий просто шел сзади, сжимая в руке пустую бутыль огромных размеров из-под чего спиртного, видимо, выжидая момент. Все это сопровождалось отборным матом в обоих направлениях. Когда первые двое, немного утомившись, расступились в стороны, третий прицельно опустил свою бутыль на лысый череп козлобородого. После чего тот сразу потерял интерес к происходящему и стал медленно оседать на асфальт. Посчитав свою миссию законченной, троица синхронно развернувшись, в том же порядке направилась обратно. Но не тут-то было. Откуда-то из-за машины раздался крик: «Стоять!» и на импровизированную сцену, освященную подъездным фонарем, выскочили еще двое. Один был в семейных трусах и тельняшке, а второй голый по пояс и в сланцах на босу ногу.

Видимо, компенсируя недостаток одежды, спину его украшал татуированный орел, отдаленно напоминающий ворону. Татуированный выскочил на середину пятака и заверещал, наслаждаясь своим голосом: «За Батона завалю с-сучара!!» В его руке блеснула самодельная заточка. После прозвучавшей непонятно к кому конкретно адресованной угрозы из недр подъезда вынырнула упомянутая ранее троица, но уже в сопровождении свежих участников. Перевес сил был явно не на стороне тельняшечно-татуированных друзей козлобородого. Зечара с гербом на спине видимо остро осознал это, несмотря на алкогольно-никотиновый дурман в глазах, но было уже поздно. Толпа ринулась на двоих обреченных. Выбили заточку из рук зека, вытряхнули его из сланцев, кто-то уже пинал обмякшее тело в тельняшке и трусах.

Чук и Гек заворожено наблюдали за стремительно развивающемся сценарием, предвкушая как они после будут гоготать, вспоминая сегодняшний вечер. Как вдруг кто-то из толпы, видимо войдя в раж, швырнул кровоточащего зека на капот их паджеры, не переставая при этом месить его костлявое туловище. Налет равнодушия и веселости мгновенно слетел с физиономий «близнецов».

Двери паджеры распахнулись и явили на свет двух чудо-богатырей — Пересвета и Ослябю (Чука и Гека). С этой секунды в сражении наступил переломный момент. Первым, и это справедливо, пострадал тип, опрокинувший татуированного зека на капот джипа. Чук резко развернул его и ударом своего каменного лба с хрустом сломал подонку переносицу. Тип померк и исчез с поля зрения. Второй и третий пострадавшие синхронно повалились от мощного бокового, причем справедливости ради стоит отметить, что изначально Чук метил в нагло выпиравшую челюсть третьего, а второй возник на линии огня совершенно случайно, крайне неудачно вынырнув откуда-то снизу. Краем глаза Чук видел, как слева от него мощный торс Гека врезался в толпу, и тут же под его ногами образовалась куча-мала из поверженных вражеских тел. В стане противника наметилось смятение, передние ряды дрогнули и стали пятиться к неожиданно ставшей неприлично узкой подъездной двери. Те, кто не успел эвакуироваться, остались лежать на асфальте с травмами различной степени тяжести. Остановившись, наконец, и оглядев поле боя, братовья обнаружили, что вокруг них нет никого ни то, что представляющего опасность, а хотя бы подающего признаки жизни. Один только зечара с орлом на спине слабо подергивался на капоте паджеры. Чук уже было направился к машине с явным намерением сковырнуть ублюдка, как вдруг двери балкона на третьем этаже распахнулись, и при оконном свете «близнецы» увидели двух чурок в обнимку с лохматой бабой и двух персонажей, из числа умудрившихся ускользнуть с поля брани. Один из «выживших» тыкал пальцем в сторону братьев и что-то шептал небритому чурбану на ухо. И тут только Гек разглядел, что уже где-то видел эту бабу и того чебурека с перебинтованной башкой, изначально в темноте, принятой за чалму. И видел вчера!

— Братан, да это же вчерашние чучмеки Алибековы или Растамбековы, хер их разберет, а эта шмара — вдова того терпилы.

— Да ну на!

Между тем один из Алибековых выхватил пистолет Макарова и пару раз шмальнул непонятно куда.

— Я ж говорил Макар, а не ТТ! — успел сказать один из здоровяков, но его перебил выкрик на ломаном русском.

— Лави шайтан граната!

И прямо под ноги Муку с Геком упала лимонка и неспеша покатилась в сторону машины. Не сговариваясь, два Коли нырнули рыбкой в кусты и затихли, закрыв головы руками. Граната меж тем закатилась прямо под днище автомобиля, раздался взрыв — Паджерик подпрыгнул на четырех колесах, по земле и по стенам пятиэтажки забарабанили осколки. От мощного толчка татуированный зэчара сполз-таки с капота и распластался на земле что-то мыча. Возле его расплющенной морды упал оплавленный дымящийся сланец.

Медленно подняв головы, братки огляделись. Встали, ощупали себя — вроде целы. Где-то вдалеке надрывно завыла ментовская серена.

— Пора сваливать. — подытожил более смышленый Чук.

Гек пинком отшвырнул корчившегося перед машиной зека и запрыгнул за руль. Его побратим влез в другую дверь. Машина — О чудо! — завелась и медленно, на трех ободах и одном, каким-то образом уцелевшем колесе, со скрежетом покатилась с поля боя. Из первого подъезда вдруг выскочил Пеня и замахал руками.

— Стойте-стойте! — заскочив на заднее сидение, поблагодарил.

— Спасибо, пацаны, выручили! — братья переглянулись. — Не за что!

Коля Чук закончил свой рассказ. Мы с Федотом надорвали животы от смеха. Близнецам было не особо весело, и они просто немного обижено лупали на нас глазами. Наконец, вдоволь напотешавшись над братками, Серега отпустил своих подчиненных. Еще раз тепло обнявшись, я простился с Колянами и вернулся к бутылке с Абсолютом.

4

— Ну что, может о деле поговорим? — трезвыми глазами посмотрел на меня Федот.

— Слушаю тебя, брат. — я, к сожалению, был не так трезв, как хотелось бы. Сказывалось долгое, в том числе и алкогольное, воздержание.

Сергей погремел ключами в большом, еще совдеповском сейфе и, вытащив небольшой, но тяжелый пакет, протянул мне. Я развернул его, уже понимая, что именно увижу, и не ошибся. В моих руках, приятно радуя своей восьмисотграммовой тяжестью, поблескивал пистолет Макарова с полной обоймой.

— Сохранил-таки! Спасибо, Серега! Никто не пользовался в мое отсутствие? — я бросил короткий взгляд на собеседника.

— Обижаешь! — Федот потянулся бутылкой к моей рюмахе, но я сделал знак, что мне пока достаточно.

— Давай лучше о деле.

— Да ты не все из пакета вытащил. — Серега потянулся и вытряхнул на стол все содержимое — три обоймы для Макара по восемь патронов каждая, десять стодолларовых бумажек, связка ключей, по-видимому, от квартиры и еще одна связка, на сей раз от какой-то модели жигулей, судя по болтавшемуся на них брелку. Видимо почитав в моих глазах немой вопрос, Федот-старший пояснил:

— Штука баксов тебе на первое время. Будет бабло и желание — отдашь когда-нибудь. Не будет того или другого — забей. Ключи от съемной хаты, ты же сегодня у матери ночевал. Кстати, как она?

— Нормально, постарела немного, а так все в порядке, спасибо.

— Ну вот. Оплачена на три месяца вперед, дальше сам платить будешь или поменяешь. Макар твой, если не забыл, как пользоваться, а это — Сергей потянулся за ключами от машины. — Оплата за предстоящую работу. Решишь вопрос — «Восьмерка» твоя.

Я понемногу начинал трезветь.

— Кого надо убить? — моя шутка не нашла отклика, и на лице моего собеседника не дернулся ни один мускул.

— Никого. Нужно просто решить вопрос с одним человеком. Ты же в близких с Тягачом?

Ах вот оно что. Что-то у них там не заладилось. Что-то братья Федотовы не поделили с таким же, как они, криминальным авторитетом и моим другом Димой Тягачом.

— Да я-то по простоте душевной до сегодняшнего дня считал, что и ты с ним в близких, Серега… Какая кошка между вами пробежала?

— Да как-то само по себе все вышло. Потихоньку отдалялись, отдалялись, а по концовке чуть ли не врагами стали. У тебя-то с ним ровно. В лагере вместе даже пересекались.

— Давно это было. На Шестерке первой ходкой. Да и всего на пару недель его застал, ему освобождаться уже, а я только этапом в зону пришел. Но помог он мне сильно. Век не забуду. И перед моими глазами ясно встали те пару недель той осени, которая была не самой легкой в моей жизни…

5

Осень выдалась холодной, снега почти не было, а морозы уже стояли за двадцать. Автозек, как всегда, утрамбовали по полной, на последних пару-тройку человек, по нерасторопности не влезших в битком набитый крытый кузов, спустили собак. Просто чуть ослабили поводки, и откормленные доберманы слегка потрепали телогрейки и штаны бедолаг. Сразу все поместились, даже место еще осталось. Конвоир захлопнул «робот»-решетку, и через какое-то время машина тронулась.

Я-то, наученный рассказами старожил, в момент заполнения автозека сидельцами постарался принять более-менее усидчивое положение. Главное, чтобы ноги не затекли в неудобной позе, тогда при выгрузке — хана! Мусора оторвутся от души. Справа, слева, сверху и откуда-то еще на меня нависали — давили руки, ноги, головы и прочие части тела моих товарищей по несчастью. Старались не разговаривать. Каждый думал о том, что ему предстоит пережить в обозримом будущем. Примерно через полчаса ноги все же затекли. Попытка пошевелить ими, ни к чему не привела. У других, наверное, дела были не лучше, к тому же дышать было практически нечем. Наконец машина притормозила, раздался металлический лязг ворот. Нас запускали в «конверт»- предбанник любой зоны. Это еще не лагерь, но уже не свобода — огороженная железом со всех сторон площадка квадратов в триста. Интересно куда привезли сперва, — шестерка, десятка или восьмерка — общий?

Снаружи слышался не умолкающий лай собак и голоса людей. Потом решетка открылась и молодой коренастый прапор скомандовал.

— Чью фамилию называю, выбегаем с вещами на выход. Кто затупит — огребется по полной. Шаг вправо, шаг влево — попытка побега! Всем ясно?

— Федорчук, пошел!

В самой гуще человеческих тел началось шевеление. Осужденный Федорчук с огромным трудом выбрался сам, а вот баул с вещами так и остался где-то в людской массе, в руках были только ручки. Бедняга не знал, что ему делать и растерянно смотрел то на конвоира, то на зеков.

— Пошел, кому сказано! — рявкнул прапор. И перепуганный сиделец прыгнул на онемевших ногах на улицу. Чей-то голос уже орал снаружи:

— Бегом! Бегом, ссука!

Тут же раздались сильные хлопки ментовских дубин по спине бедолаги и его болезненные крики, перекрывающие неистовый собачий лай. Мои соседи по автозеку непроизвольно съежились от этих звуков, все понимали, что каждому неминуемо придется пройти через все это.

— Сидоришин! — скомандовал прапорщик, и второй страдалец, правда с уцелевшим баулом, ринулся к выходу.

— Первоходов вызывают, — сидевший рядом со мной старый зек попытался размять затекшее тело. — Походу на Восьмерку привезли.

— Худаков! Карнаухов! Семашко! Рашидов! — звучала команда, и люди один за другим выпрыгивали в неизвестность. Мой бывалый сосед раздавал советы молодым, глядящим на происходящее перепуганными глазами.

— Как выпрыгнешь баулом голову и шею прикрывай. Главное, чтоб по башке дубиной не прилетело, а то калекой можно остаться. Барахло ежели разлетится — хрен с ним! Не тряситесь за него, зона что положено — сама даст.

Снаружи были лай удары и крики. Время, казалось, застыло на месте. Наконец последний «Восьмерошный» покинул железную будку, и робот снова захлопнулся. Стало значительно свободнее, и я попытался размять затекшие конечности. Лязгнули железом ворота конверта, и автозек двинулся дальше.

— Это еще что! Вот в Лабытнангах приемка, не сравнить с этой. — сосед усаживался поудобнее на освободившейся скамейке. — Весь этап целиком на больничку, кроме красных-козлов.

— А тебя, дед, как кличут-то? — спросил я, спокойный, несуетливый арестант начинал мне нравиться.

— Какой я тебе дед! Мне годов-то шестьдесят только. А ты — дед! Погремуха Утюг. Звать Михаилом.

— Так ты и в Лабытнангах успел побывать, отец?

— Где только не бывал. В Лабытнангах хуже всего было. Два раза хотел из жизни уйти, да бог миловал. Окошки без стекол в сорокаградусный мороз, батарея на стене фломастером нарисована. Крошки в кармане найдут мусора — попытка побега. Бьют до полусмерти, пока не обоссышься, потом в изолятор. А потом и в изоляторе долбят. Первый раз вешался — не вышло, а второй вскрылся — сил больше не было, кое-кое как откачали. Я когда понял, что жив остался — взвыл — хотел зубами вены порвать. Проклятое место! Страшное. Только сучня вязаная и выживает. Шерстяные, мать их! Так что, братцы, меня ничем боле не удивишь. Ни общим режимом, ни строгим, ни тем более дубинами мусорскими.

— А едешь то куда?

— На шестерку. На нее родимую. Куда ж мне еще с моими-то грехами.

— Я тоже на шестерку, отец. Будет туго — подходи, помогу. Куба меня кличут, а звать Саня. — я протянул деду руку. Впоследствии я часто вспоминал свое знакомство с Утюгом. С этим мудрым, уставшим, многое видевшим и перенесшим пожилым человеком. Он никогда не торопился, делал все взвешенно-размеренно, словно экономил движения. Лишнего не болтал, но и за словом в карман не лез, а чтобы матерился когда, так никто и не припомнит такого. Арестант старой закалки.

Автозек, меж тем, остановился, снова послышался лязг металлических ворот и собачий истошный лай.

— Кажись приехали. — дед подтянул свой тощий баул поближе. — Ну а ты чего дрожишь, ветеран карманной тяги? — обратился он к молодому побледневшему зеку, — Не робей! Прорвемся! — повернулся ко мне. — В осужденке со мной сидел, в три пять, первоход, а надо ж ты, строгача ввалили. Вот и трясется малой с непривычки…

Решетка распахнулась. Конвойный прапор начал называть фамилии.

— Кривошеев, Демидов, Горгадзе, Кубарев…

Я спрыгнул с последней ступени автозека, и хоть и ожидал пакости, а уберечься не смог. Стоявший ближе всех блюститель резким взмахом дубины перебил мне ноги, и я растянулся на земле. Баул распахнулся, и по асфальту разлетелись книги, тетрадки и еще какой-то небогатый арестантский скарб. В ту же секунду на мое тело обрушился град ударов. Не менее пяти ментов долбило меня резиновыми дубинами, куда не попадя. Каким-то чудом удалось перевернуться со спины на живот и сгруппироваться. Удары посыпались теперь по спине. О том, чтобы собирать вещи не могло быть и речи, но примерно в метре я заметил выпавшую из баула книгу Высоцкого «Черная свеча». Превозмогая боль, по-пластунски, под ежесекундно опускавшимися на мою спину, плечи и ляжки дубинами, под яростный, до хрипоты, лай овчарок я дотянулся и прижал ее к груди. В глазах начало мутнеть.

— Хорош! Убьете! — раздался сквозь наползающий мрак чей-то голос. — Встать!

Удары прекратились.

— Встать, осужденный! — тот же голос властно обращался видимо ко мне. Но встать я не мог. — Подымите его. — двое конвоиров подняли меня и поставили на ноги.

— Я называю фамилию имя, а ты статью и срок. Потом бежишь вон к тому забору и садишься на корточки. — обладатель голоса с лейтенантскими погонами указал туда, где уже сидели на кортах, держа руки за головой, вышедшие ранее зеки. — Понял?

Я вяло кивнул. Лейтенант виделся мне в тумане.

— Кубарев Александр Николаевич 1969 года рождения.

— Статья 148 часть третья, три года строгого режима.

— Что-то маловато тебе насыпали, с таким-то послужным списком. Но ничего, наши опера разберутся, отчего такая несправедливая недоработка. Пошел к остальным. Бегом! А ты выводи следующего. — литеха обратился к дубаку, первому сбившему меня с ног. Сквозь начавший рассеиваться туман я успел разглядеть его. Это был плоскомордый толстый казах с погонами прапора. Он явно был доволен своей подлой уловкой, так дорого обошедшейся мне.

— Бегом, Кубарев! — дубина опять обрушилась на мою многострадальную спину, и, согнувшись под очередным ударом, я заковылял к остальным. Опускаясь на корточки, еще раз повернул голову, чтобы лучше разглядеть казаха-прапора.

— Не оборачиваться! — раздался окрик, и, не дожидаясь нового свиста дубины, я отвернулся.

— Лютует вохра. — пробормотал сидящий рядом грузин Горгадзе.

Когда весь «Этап» приняли, разрешили подняться с корточек.

— Берем вещи и следуем за мной. — приказал лейтенант и зашагал в сторону большого здания.

Зеки, прихрамывая вереницей, спешно потянулись за ним. Колонна приближалась к зданию, окрашенному в серые тона, это была так называемая «Дежурка» — ДПНК. Нас завели в большую прямоугольную клетку-стакан и закрыли на замок. Дежурный — равнодушный мужчина лет сорока, в чине капитана перебирал папки с нашими делами, два прапора терлись рядом с ним, один через плечо начальника изучал фотографии, другой заваривал чай. Зашел давешний литеха, снял камуфлированный бушлат и повесил его на вешалку. Зеки молча наблюдали за происходящим.

— Николаич, может начнем? — спросил лейтенант у начальника смены.

Капитан оторвал сосредоточенный взгляд от макулатуры с нашими делами и приказал:

— Зови Алдабергенова. — прапор, что стоял за спиной начальника смены, потянулся к микрофону громкой связи.

— Прапорщик Алдабергенов, срочно прибыть в дежурную часть.

Спустя пару минут дверь в дежурку отворилась, и появился толстый казах. Так же повесив бушлат на вешалку, он направился к длинному столу. Поверхность стола была настолько затерта, что даже в голове не укладывалось, какое количество арестантов прошло через него. Многие и многие тысячи.

— Начинай шмон, Серик. — капитан отодвинул от себя папки. — А то до футбола не успеем.

— Понял, Николаич! — казах потер руки и взял верхнюю папку. — Ну, хто тут первый? — Горгадзе! Давай сюда с вещами.

Прапор, который заваривал чай, подошел к клетке и открыл ее. Грузин лет тридцати протиснулся к выходу из клетки, и, неся перед собой баул, подошел к столу. Казах вытряхнул содержимое на стол. Тетрадка с ручками, станок для бритья, две пары трусов, полотенце, мыло, зубная щетка, еще какая — то мелочь.

— Что-то не богато живешь, генацвале. — жирный казах ощупал все швы в пустом бауле и положил его на стол. — Раздеваемся до трусов. Одежду и обувь подаем мне в развернутом виде. А вы запоминайте, в каком порядке идет шмон. — обратился он к вновь прибывшим, стоявшим в клетке. — Каждому повторять не стану.

Грузин в одних трусах стоял босиком на сером кафеле пола. Алдабергенов деловито перебирал его вещи. Закончив, скомандовал — приспустить трусы и десять раз присесть.

— Что? — не расслышал Горгадзе.

— Трусы говорю спускай и десять раз присесть. Что не ясно тебе?

Грузин ошалело покосился на стоявших в «Стакане» зеков, видимо не зная, что делать в этой ситуации. Это была его первая ходка, и он боялся сделать что-нибудь не так и уронить свое достоинство в глазах окружающих. С другой стороны, невыполнение приказа прапора могло быть чревато такими последствиями, о которых и думать не хотелось после такой «Приемки».

Казах медленно удивленно поднял глаза на почти голого зека.

— Ты че, слов не понимаешь? — рука потянулась за висящей на поясе дубиной.

— Не менжуйся, Биджо — раздался вдруг спокойный голос из рядов заключенных. — Ничего стремного в этом нет, обычный ментовской шмон. Сейчас все через это пройдем. — Я повернул голову в сторону говорившего и увидел Утюга, стоящего в первом ряду возле решетки.

— Это кто там пасть раззявил? — жирный казах метнулся к клетке, сжимая в руках дубину. Выудил из толпы старого каторжанина и выдернул его тщедушное тело наружу. — Ты че, старый, вообще страх потерял? — прапор резко замахнулся дубиналом.

— Отставить, Алдабергенов! — голос капитана резанул воздух. — Осужденный, вернуться в клетку. Пусть режимники потеют.

Чувствовалось, что начальнику смены не совсем приятны все эти процедуры, в отличии от жирного узкоглазого прапора-гондона, который испытывал явное удовольствие, унижая или избивая заключенных.

Утюг резким движением вывернулся из рук замершего Алдабергенова, и, направляясь к клетке, произнес:

— Благодарствую, гражданин начальник, старость и на воле не часто уважают, а в неволе и подавно. И вам, — обернулся к толстому казаху — Дай бог здоровьечка. И всем вашим родственникам до седьмого колена, и всем их родственникам, и родственникам их родственников…

— Ну старый! — прошипел сквозь зубы Серик. — Доберусь я еще до тебя!

— Лейтенант, продолжайте без меня. — капитан встал и, подойдя к вешалке, начал одевать бушлат. — Я в изоляторе. Деда не трогать. — посмотрел на прапора-казаха и вышел.

Шмон продолжился. Арестанты один за другим подходили к продолговатому, до желтизны затертому столу и выкладывали свои вещи. После осмотра одевались и становились в другую клетку у противоположной стены. Скоро очередь дошла до меня. Имущества со мной не было никакого, оно разлетелось по асфальту в «Конверте» во время приемки, уцелела лишь книга Владимира Семеновича. Но меня это не беспокоило. Барахло мое, наверное, уже штабные шныри раздербанили, растащили по своим мышиным норам.

— Ну что, Кубарев, злишься на меня? — маленькие, заплывшие хитрые глаза Серика смотрели изучающе. — Что молчишь? Наверное, хочешь мне в горло вцепиться, ну так давай, давай!

Я не отвечал, просто глядел, не мигая, на эту присосавшуюся к тощей арестантской холке отожравшуюся мразь ненавидящими глазами. Глядел и молчал. Думалось, что такими как этот урод не становятся. Таким надо именно родиться!

Первым отвел глаза прапор, видимо каким-то образом прочитав мои мысли, и процедил сквозь зубы:

— Ничего, тебе еще рога-то пообломают. Подожди немного. Следующий!

6

Этап повели в «Карантин», — отдельно от остальных стоящий барак рядом с дежуркой. Рыжий шнырь по прозвищу Лопата выдавал матрасы и синие с полоской одеяла. Протягивая мне скатанные постельные принадлежности, он шепнул:

— Ты Куба? Привет тебе от Немца и Димы Тягача. Матрасик аккуратней разворачивай, там гостинец передали. Если че надо — черкнешь малявку, я перешлю по адресу.

Бросив на шконарь скатку, я развернул вещи, в одеяле был спрятан пакет. Недолго думая, вытряхнул его содержимое на кровать. Любопытный грузин Горгадзе присвистнул, глядя из-за моей спины. На одеяле лежало несколько пачек «Америки», килограммовый пакет листового чая, новые с этикетками трусы с носками и большущий шмат сала — непозволительная роскошь для лагерных стен. В одну из сигаретных пачек была вставлена свернутая трубочкой «Мулька», я развернул ее. Текст был следующий:

«Братан, рады видеть тебя в этих стенах, как бы глупо это не звучало. Сегодня встретиться не получится, а вот завтра смена «Бугая», попытаемся прорваться к тебе в карантин. От братвы прими небольшой грев, если что надо шуми через Лопату. Сильно не расслабляйся, после отбоя будут дергать в «безопасность», но нас-то с тобой брат этим не испугаешь, тем и живы. Так что держись. Мульку сожги. Ни пуха тебе. С уважением Саня Немец, Дима Тягач.»

Уловив тоскующий взгляд грузина, бросил ему пачку сигарет, тот поймал налету и с благодарностью в глазах произнес:

— Душевно тебе, биджо, с самого централа не курил.

Вторую пачку кинул на широкий стол-«общак», рядом положил чай и сало. После этого обратился к зекам, копошащимся возле своих шконок:

— Братва, заварите чайку, хоть тоску разгоним.

— Вот это дело! — тут же откликнулся Утюг. — А ну-ка, Малой, поставь-ка кругаль кипятиться. — обратился он к «Ветерану карманной тяги», доставая литровую кружку.

За чаем познакомились, разузнали кто да что, да за что. Всего этапом вместе со мной пришло на шестерку десять человек. Когда наполнили первый кругаль чифиром, старый каторжанин Утюг стал сзывать всех к общаку. Уставшая за день от всевозможных коллизий братва, с удовольствием рассаживалась по скамейкам вокруг стола. Лишь один из зеков не торопился и продолжал сидеть на своем шконаре. Приметив это, я сделал три глотка и, запустив чифир дальше по кругу, поднялся и подошел к нему. Внешность у арестанта была впечатляющая — высокий, широк в плечах, гордо поднятая голова и смелый взгляд. Но больше всего поражали глаза — умные, с небольшим хитроватым и одновременно добрым прищуром, казалось, видят насквозь любого.

— Тебя как звать-то, браток? — рядом опустился я на его шконку.

— Звать Дима. Погремуха Демид.

— Демид, Демид… Я пытался что-то найти в памяти. Погоди-ка! Ты случаем не Кости Китайца подельник?

— Он самый. — зек смотрел на меня приветливо.

— А я Куба. Саня. — и протянул руку. Рукопожатие было крепким.

— Тоже наслышан о тебе. Костя за тебя говорил, вы вроде кентовались.

— В осужденке вместе сидели, он как будто на «Четверку» поехал. Ну пацаны, вы молодцы, что могу сказать! Друг друга не топили на слежке, да и на суде держались достойно, а это редкость по нынешним временам. Так что уважаю, брат! А что к столу-то не идешь? С дороги не грех и чифирку глотнуть. День-то нелегкий выдался.

— Да не хочу вам аппетит портить. Красный я. Козел. По восьмерке прошлым сроком завхозом был.

Я немного смутился. Костя Китаец за своего подельника говаривал много хорошего, а вот про эту деталь умолчал. Может стыдно было, а может просто забыл. Да и не важно это.

— Ничего страшного, брат, лишь бы человек не дешевкой был, а Костя с гнилью да гадьем общаться бы не стал. А братва поймет авось, режим-то как никак строгий. Айда со мной. — хлопнул я Демида по спине. Мы поднялись и подошли к остальным.

— Бродяги! — обратился я к арестантам. — Человек прошлым сроком на должности завхоза состоял на восьмерке. Из скромности к столу сам не подошел пока я его не пригласил. Хорошо знаю подельника его Костю Китайца, с одной чашки ели в осужденке. Поступков гадских за ним не ведаю. Костя мне как брат и меня предупредил бы. Посему считаю не зазорным разделить с ним кружку чая, тем более в карантине. Ну а что рога запилил в козлятник, так всяк дорогу свою сам выбирает, не мне его судить. У меня все. Кто не согласен пусть выскажется.

По лицам я видел, что зеки, в большинстве своем прониклись моей речью и не против сидеть за одним столом с завхозом. Утюг же после особого режима и вовсе считал, что мое выступление было излишним: «Садись да пей, не дырявый и ладно!» Но первоход Горгадзе, видимо наслушавшись на централе «старших товарищей», сразу взъершился. Речь его была путанной, с легким южным акцентом.

— Че эта я с Казлом с одной кружки буду чифир хлебать! Да никто не скажет, что Биджо с завхозом полоскался! Вы че, баратва?

— Глуп ты еще, генацвале. — вмешался Утюг. — Не видел жизни лагерной. Наблатыкался на тюрьме, а сути не ведаешь. Меж тем каждый бывалый арестант знает, что от иного завхоза пользы больше, чем от зажравшегося блатного. Главное, чтоб человек был, а не гниль болотная — вот что важно. А кто он, завхоз или блатарь это его дело. Садись за стол, мил человек, и не держи зла на молодого, не по злобе он это, а от неграмотности.

Демид сел за общак, а Биджо, что-то проворчав на родном языке, потянулся за сигаретами. Зеки гоняли кругаль по кругу, балагуря о своем, об арестантском…

Часов в одиннадцать вечера прибежал штабной шнырь Деревянный (от фамилии Деревянко), вместе с Лопатой они зашли в помещение карантина. Штабной назвал несколько фамилий, включая мою, сказал одеваться и следовать за ним в дежурку. Зеки настороженно засобирались.

По дороге в штаб я с удовольствием разглядывал морозное звездное небо. На Централе такой возможности не было почитай месяцев двенадцать. Казалось, мелочь. А как много значит, когда лишен даже ее…

Нас, (меня, Демида, первохода-карманника Малого и мутноватого зека Тюменца Мишу по прозвищу Комар) заперли в том же стакане, что и несколькими часами ранее. Чуть позже, зачем-то еще впихали в клетку Биджо-Горгадзе. Я оглядел присутствующих. Кроме зеков в помещении находилось пять мусоров, ранее мною не виденных, и старый знакомый прапор Алдабергенов, позже я узнал его кличку — Шлемка. Зеки всегда остры на язык, а этот прицеп как нельзя лучше описывал внешний, да и внутренний облики прапора, саму его гнилую суть. Судя по остальным ментам, их массивным туловищам, жестким лицам и несколько другим (более дорогим) цветом камуфляжной формы, перед нами был весь цвет «Безопасности» или «Режима», как говаривали раньше. Осталось только рукава закатать. Из дежурной смены не было никого, лишь казах прапор не мог отказать себе в удовольствии поприсутствовать на столь увлекательном мероприятии. Я знал, что будет дальше.

Штабной шнырь занес в помещение ведро с водой и плавающей в нем тряпкой, с грохотом поставив его на бетонный пол. Высокий безопасник с погонами капитана взял в руки первое дело из кипы, лежащей на столе.

— Кумаринов. — прочитал он и поднял глаза, выискивая в кучке зеков похожего на фотографию в деле, затем спросил, глядя на Комара. — Ты что ли?

— Я, гражданин начальник. — отозвался осужденный.

— А ну-ка выйти сюда! — вдруг сорвался на крик капитан. — Отвечать по форме! Фамилия имя, срок, и так далее! Вас там в Тюмени, не обучали что ли четкости доклада?!

— Я, гражданин начальник, не местный. — зек торопливо выбрался из клетки, подбежал к безопаснику и вытянулся по стойке смирно. — Виноват, гражданин начальник! Осужденный Кумаринов Андрей Анатольевич 1965 года рождения, статья 158 ч 2, срок 4 года, начало срока 02.01.19… конец 02.01.19…

— Так ты у нас вор Кумаринов? — капитан, так же быстро успокоившись, изучал послужной список сидельца. — Сколько всего судимостей?

— Шесть, гражданин начальник.

— Не вор он, крадун. — захихикал Серик на заднем фоне. — Воров в Обске нет. К Комару приблизился другой режимник в звании старлея, с резиновой дубиной в руке, и с угрозой в голосе спросил:

— Кто по жизни?

— Дак это…мужик я, гражданин начальник.

— Молодец! — лейтенант легонько пнул по ведру ногой. — Помой пол, потом к прапорщику заявление писать. — указал в сторону Серика-Шлемки. — И быстрее давай, видишь сколько еще желающих. — кивнул в нашу сторону. — Ждут не дождутся вступить в Секцию Дисциплины и Порядка!

— Как же, гражданин начальник, а полы-то зачем? Я ж это… и так мужик, режим уважаю…

Дубина со свистом опустилась на спину зека. Изогнувшись, он припал от боли на одно колено, затем попытался что-то сказать, но второй удар сбил его с ног.

— Выполнять команду, мразь! Массивная фигура режимника черной тенью нависла над тщедушным телом арестанта. — Здесь тебе не Тюмень!

Зек, все еще перекошенный от боли, схватил тряпку из ведра и трясущимися руками стал мыть пол возле шмонального стола, ежесекундно ожидая нового удара дубиной. Безопасник расхаживал вокруг него и указывал носком начищенного сапога.

— Лучше мой, ты что сам не видишь, что ли?

Осужденные наблюдали за происходящим из клетки, и на их лицах отражались смятение, страх и растерянность, а у кого и ненависть. На лбу у Горгадзе выступила испарина, он оглядывался на меня, как бы пытаясь понять, что в этой ситуации ждет его и как себя вести. Уловив немой вопрос во взгляде, я прошептал зеку:

— Не гони, Биджо. Если сомневаешься или чувствуешь, что не твое — не лезь, иначе здоровье оставишь. Правильный мужик в зоне полезнее ссученого блатного, запомни это, но решать все равно тебе!

— Ну ладно, достаточно. — старлей приподнял концом дубины подбородок осужденного. — Понял теперь куда попал? Так-то! А то привыкли на тюрьме в блатных играть! Подымай свою жопу и иди писать заявление в СДП. Бегом! Алдабергенов, принимай. — обратился режимник к казаху.

Кумаринов обтер об себя руки и суетливо заторопился к прапору Шлемке. Безопасник меж тем медленно подошел к «стакану» и, не торопясь, осмотрел всех по очереди, злые маленькие глаза безошибочно остановились на мне.

— Фамилия!

— Кубарев.

— Кто по жизни?

— Пацан я.

Мент резко обернулся к капитану.

— Боря, вот этот следующий! — и мне почти криком. — Выйти из клетки!

Где-то на заднем фоне Шлемка диктовал Комару текст заявления — «На имя начальника колонии… Прошу принять меня…»

Я вышел и встал лицом к безопаснику. Капитан выудил мое дело из общей кипы и стал читать.

— Кубарев Александр статья 148 часть 3. Срок три года.

Старлей приблизил свое бульдожье лицо к моему.

— Блатной значит! Или наблатыканый? Режим приехал расшатывать. Че, здоровья дохрена? Сейчас исправим. Быстро мне доклад по форме.

— Кубарев Александр… — начал я.

— Громче! Не слышу! — заорал режимник.

— Кубарев Александр. — чуть громче зашевелил я губами.

— Еще громче, осужденный! Ты у меня сейчас так петь будешь, чтоб вся зона слышала!

— А ты его на растяжку поставь. — услужливо посоветовал со своего места Алдабергенов.

Остальные «Блюстители» смотрели на меня с неприкрытой ненавистью. В эту минуту подумалось — откуда в них эта врожденная злоба ко мне и таким как я? Несколько часов назад я никого из них не знал, ни капитана Борю, ни старлея, ни казаха-Шлемку. Так откуда?! И за что? За то, что я не такой как они? Откуда эта звериная жестокость, эти налитые кровью глаза, это нескрываемое удовольствие от унижения других, более слабых, не способных сейчас дать достойный отпор. Куда делся человеческий облик? Ведь у вас, наверное, дети, семьи есть… Вы после работы отмываете свои руки от зековской крови и идете к своим женам, матерям, дочерям? Даже я, преступник в глазах общества, не смог бы так. Так кто же тогда вы?

— Ну, с чего начнем процесс перевоспитания? — старлей хлопал дубиной по своей ладони, обходя вокруг. — С ведра? Осужденный Кубарев!

— Я.

— Взять тряпку в руки!

— Да пошел ты. — Я знал, чем все это закончится. Так к чему тянуть резину. Пусть уж быстрее начинают.

— Выполнять! — удар дубины обрушился на мою спину. Я согнулся от боли, но через секунду выпрямился. Мои глаза встретились с глазами режимника.

— Глаза в пол! — рявкнул он, но я не отвел взгляда.

— Борзый, ссука!? Ну ничего, у меня и не такие ломались! — Литвинов, — обратился старлей к одному из наблюдавших безопасников. — Дай-ка наручники.

Меня развернули спиной и сковали руки. Наручники с металлическим скрипом стянули так сильно, что кисти сразу начали неметь. Подоспевший Алдабергенов ударом дубины по ногам сбил меня на пол. Потом были еще удары. Много. Сознание стало мутиться. Краем глаза успел выхватить стоявших в стакане зеков — их испуганные напряженные лица. Меня подняли и поставили на ноги.

— Ну что, не передумал в блоть играть? — голос старлея казался немного приглушенным, видимо один или несколько ударов, нанесенных по моей голове, привели-таки к сотрясению. — Возьмешь тряпку? Или продолжить?

— Возьму, — разбитыми губами с трудом промямлил я, и, не дав удивлению задержаться на ментовских лицах, добавил, — Если покажешь в каком законе написано, что ты имеешь право издеваться над осужденными.

Старлей поднял рукой мой подбородок и впился взглядом в мои глаза

— Давно я таких не видел! Ну что ж, ты сам это выбрал.

Снова начали бить с удвоенной силой, голова моталась из стороны в сторону, я кричал от боли. Втроем поставив меня на колени, с закованными за спиной руками перед ведром, наполненным уже грязной водой, капитан кричал в ухо.

— Последний раз спрашиваю, возьмешь тряпку!?

— Да пошел ты!

Через секунду моя голова погрузилась в грязную муть ведра. Я успел глотнуть воздуха перед погружением, но его все равно не хватило надолго. Режимники знали свое дело. Когда уже казалось, что сейчас захлебнусь, меня выдернули из ведра и дали немного отдышаться.

— Передумал? — удар кованым ботинком в грудь откинул меня к стене. Двое безопасников тут же подволокли мое непослушное тело обратно к ведру, и экзекуция продолжилась.

После пятого или шестого захода я уже не понимал, где нахожусь и что от меня хотят. Рвота вперемежку с кровью и грязной водой из ведра текла с моего рта на пол. Голова невыносимо болела, и казалось, что вместо глаз у меня два пузыря, которые вот-вот лопнут.

Наконец, блюстители утомились. Они поставили меня на ноги, но ноги уже не держали, так и бросили валяться на полу.

— Подожди, пусть немного одыбается. — сквозь туман слышал я разговор режимников, — Давай пока следующего. — и отрубился.

7

Кто-то бил меня по щекам. Сознание с трудом возвращалось, и вместе с настойчивым запахом нашатыря прояснялось зрение. Вот уже вырисовался чей-то крупный нос с напяленными на него очками, рыжие усы и тощая шея, торчавшая из белого халата.

— Врач. — догадался я. — Лепила. Здорово походу меня отделали.

— Ну вот! Живой! — медик удовлетворенно потер руки и стал собирать разбросанные второпях медикаменты обратно в чемоданчик. Сразу же после этого возникла любопытная плоская морда Шлемки, только верх ногами.

— Живой, что с ним станется!

Я слабо повертел головой, пытаясь понять, где нахожусь. Мы были в помещении карантина, и я лежал на своем месте. Вокруг застыли обеспокоенно-сочувствующие лица зеков. Казах-прапор выпрямился и рявкнул на сидельцев.

— Чего собрались!? А ну-ка разошлись по шконкам! — арестанты нехотя выполнили команду. — А ты, — Серик с ненавистью и каким-то сожалением смотрел на меня, — Не расслабляйся, с тобой еще не закончили. Завтра Журавель на сутках, вот тогда точно ни один врач не откачает. Лепила попытался что-то возразить, мол рано ему вставать, но прапор быстро и грубо вытолкнул его в дверь. На пороге еще раз оглянулся, погрозил мне пальцем и вышел вслед за медиком.

Меня тут же облепили зеки. Кто-то совал кружку со свежезаваренным чаем, кто-то сигареты, а кто-то просто подошел посочувствовать. Равнодушных не было, все пытались помочь, облегчить, подбодрить человека, осмелившегося бросить вызов репрессивной машине, и страдавшего за свои убеждения. А может просто каждый видел во мне себя. Себя, не струсившего, не сломавшегося, с истерзанным телом, но так и не уронившем своего человеческого достоинства, ни в глазах зеков, ни в глазах мусоров. Каждый видел во мне себя, почти такого же, только чуть-чуть смелее, чем они. Такого, каким и должен быть человек.

Я подтянулся, уцепившись за верхний ярус, и с трудом сел на шконке, голова немного кружилась. Запустили кругаль с чифиром по кругу, сделав несколько глотков, мне показалось, что кого-то не хватает. Внимательно оглядев компанию, я понял кого именно. Подельника Кости Китайца.

— Братва, а где Демид?

— Демид в изоляторе. — за всех ответил Утюг. — Комар, расскажи еще раз для Сани, — обратился он к зеку. — Мы, брат, тоже не сразу поверили. Кроме вас с Демидом отказников-то и не нашлось. Я стар уже здоровьем разбрасываться, да и силы уже не те. Остальные тоже как-то… А вообще, жесткая приемка конечно, давно не видел, чтобы так этапы ломали. Лютуют мусора. Не боятся.

— Как Демид! — не удержался я. — Он же завхоз!

— То-то и… Рассказывай, Комар, видишь человек интересуется.

— Ну в общем так. — начал Кумаринов, — Как ты отрубился, менты от тебя отвязались, только этот казах толстый, ссука, подходил изредка и пинал, очухался али нет. Остальных вызвали, но никто больше в отказ пойти не решился, после такой-то обработки. Все тряслись, стояли. А грузину как вдоль седла дали, так он готов был всю дежурку перемыть. — арестанты весело загоготали, а Горгадзе встрепенулся.

— Ээээ, ты зачем Биджо обидно говоришь! Больно били, струхнул малость, с кем не бывает. А мне Куба сам сказал, если не уверен, не лезь, будешь мужиком катить, не стремно это, да брат? — глаза грузина заискивающе смотрели на меня.

— Правда генацвале, правда. Не переживай. В зоне девяносто процентов такие как ты. На мужике, по сути, и лагерь держится.

— Ну вот! — дитя гор импульсивно взмахнул руками. — Видишь, что человек говорит!

— Да не дергайся ты, Биджо! Давай дальше шебурши, уважаемый. — вернул разговор в нужное русло Утюг.

— Ну короче, все за тряпку взялись. А завхоз этот, значит, последним в списке был. Менты, видно, долго с ним возиться не намеревались, в деле-то тачковано, что он на должностях состоял, ну и смысл ему с режимом бодаться. Ну а Демид возьми да скажи, не буду мол полы ваши мыть и заявление писать не буду, у безопасников аж бельма чуть не повылазили! Дак ты ж, говорят, красный по жизни! А он — «Ну и что? Если я красный что ж у меня уважения к себе нет что ли!» Ну, говорят, сам напросился. И давай его всей кодлой месить. Казах этот Шлемка особо старался падла! Но так и не заставили они его. Говорят, можешь не мыть, просто возьмись за тряпку, а он зубы сжал и головой мотает. Сколь не пинали все ни в какую. Потом старший ихний капитан говорит — «В изолятор его, пусть Журавель завтра разбирается.» Закоцали в наручники и увели. Потом про тебя вспомнили, подошли, а ты еле живой. Сразу засуетились, велели лепилу позвать. Нам приказали тебя в карантин оттащить, чтоб если что не в дежурке кони двинул, а шныри штабные стали кровь с полов замывать. Дальше и без меня знаешь, сам видел.

— Молодец Демид! Не ошибся я в тебе! — вслух подумал я. — А ты, Биджо, не хотел с ним общаться. Видишь, какого великого духа человек! Тебе на будущее скажу, а ты послушай. Один мой близкий первым сроком на двенашке сидел, на общем режиме, так вот там за лагерем бывший завхоз смотрел — Дима Марадонна. И ничего, никто харю не воротил, а наоборот, все с уважением. А знаешь почему? Потому что на тот момент никого более достойного в зоне не было, чтобы за лагерь в ответе быть. Да еще режим общий! Мусора что хотят, то и наворачивают, хули с первоходов веревки не вить, они жизни лагерной еще не видели, не знают, как быть должно. А у человека три ходки за плечами к тому времени уже было. Да и то ведь отсидеться мог, не лезть! Ему-то что, он же красный. Ан нет! Видит, что мусора лютуют, а встать за мужика некому, не побоялся за шкуру свою. Стал братве объяснять, как должно быть на самом деле. Против режимников в открытую пошел, половину здоровья там оставил, но положение в лагере выровнял! За что и уважение от братвы ему. Вот так-то, генацвале.

Снова немного закружилась голова, походу сотрясение как минимум. Но чифир уже начал свое лечебное действие, зрение улучшилось, появилась ясность в мышлении и слабенькая бодрость в избитом теле. Арестанты вокруг гудели, перебирая в разговоре перипетии прошедшего дня. Кругаль с крепким чаем расслаблял и одновременно располагал к разговору. Под шумок Утюг наклонился ко мне и негромко спросил:

— Как думаешь, долго мурыжить будут тебя?

— Не знаю. Как карта ляжет. Думаю, после сегодняшнего удивить меня они уже ничем не смогут.

— Завтра Журавель на сутках, Владимир Василич. — дед сощурился. — Его вся Обская управа знает. Слыхал?

— Слыхал. Но так, краем уха, на Централе говорили, что на шестерке он начальником режима.

— Он был майором, на девятке тоже начальником безопасности по должности состоял. Так вот они с подельником своим, майором Рожником, зека забили в изоляторе до смерти. Вроде по сто пятьдесят девятой парнишка заехал с большим иском, мошенник. Так в ходе следствия не было досконально выяснено, куда он деньги-то пригасил. А сумма видать солидная, раз третья часть! Вот они и выбивали с него информацию, да видать не рассчитали. Кипиш поднялся на всю управу. Журавеля разжаловали до старлея и перевели на шестерку, а должность оставили — начальник режима. Рожника, по-моему, на четверку отправили, тоже в безопасности трудится. Такие вот дела. А еще базарят, — Утюг отхлебнул чайку, — Что жену его лихие люди изловили, но ничего с ней не сделали, а побрили наголо. Все за беспредельную его жестокость к зекам. Предупреждение мол. Она говорят, ушла от него после того случая, а он еще больше лютовать стал. Так что, брат, не хочу тебя пугать, но скорее всего то, что они творили сегодня — это здесь в порядке вещей, за положняк, и является лишь прелюдией к завтрашнему дежурству их начальника.

— Куда же блатные смотрят!? — вырвалось у меня. — Что Людей нет что ли в лагере? Почему молчат?

— Да люди-то есть, как без них. Не боятся нынче мусора ничего! Вот лет пару назад в Сентябрьске, что ли, всю смену мусорскую положили с автоматов. Там зона в самой тайге находится, и ментов на работу и с работы на служебном Пазике возили. Сменилась смена с ДПНК, погрузилась в автобус, домой собрались ехать, да не вышло. Две девятки с братвой подлетели к проходной и с калашей, прям насквозь автобус и прострочили. А чтоб совсем на верочку было, перед тем как удалиться, гранатку противотанковую в Пазик-то и забросили. Видимо беспределили сильно мусора, как здесь нынче, вот кто-то из деловых отмашку и дал из лагеря. Вся Сибирь, весь Урал об этом случае говорили. Уж, поверь, я как раз в то время пол России в Столыпине изъездил. Так я тебе скажу, Саня, после случая того мусора уши-то поприжали. Причем везде — от Москвы и до самых до окраин. А сейчас позабыли, что с преступным миром опасно в игры такие играть. Да и мир-то преступный не тот уже. Измельчал мир-то!

Дед порылся в старенькой телогрейке и извлек на свет пачку «Беломора». Неспеша постучал папиросиной по ногтю большого пальца и, смяв гильзу, сунул ее в рот. Подкурил и окутался клубами густого дыма. После чего положил руку мне на плечо и негромко произнес:

— Ты, Саня, послушай меня, старого, я много чего по свету видывал. Может чего умного подсказать смогу. В каждом человеке, даже в таком звере как Журавель этот, все равно есть ну хоть капля добра. Не важно, с чем оно связано, с семьей, с детством, с дружбой или еще с чем…. Пусть совсем немного, пусть где-то очень глубоко, но ты знай — есть! Вот взять Мадуева — Червонца, к примеру, я с ним в «Крестах» пересекался. К вышке его потом приговорили, уж какой лютый злодей был, крови человеческой пролил почем зря, а и тот не без добра — детишкам мороженое покупал. Да! Мог все деньги на это потратить. Я к чему это. Ты не при на него буром, на Журавеля-то этого, здоровье все оставишь, поверь! Он обезбашенный, Афган прошел, привык не церемониться с нашим братом. Тут хитрость нужна. Найди в нем ниточку эту добрую, разгляди! Есть она, ты верь. Трудно будет, знаю, но ты ищи. А найдешь, тяни потихонечку, не рви, тем и спасешься. — дед глубоко затянулся, прикрыв глаза. — Вот так-то, брат…

Было видно, что опытному сидельцу жаль меня. Старый искренне переживал за мою судьбу. Вот говорят — зек! Вот тебе и зек — третья ходка. А сердце доброе, как у отца родного. Я с теплом посмотрел на немолодого арестанта. Утюг докурил, аккуратно забычковал папироску и сунул ее обратно в пачку.

— Ну да ладно, пойду и я к себе на шконку. Эй! Чего расшумелись! — прикрикнул он на не в меру разгорячившегося и что-то доказывающего худощавому собеседнику Биджо. — Давайте расходитесь! Человеку покой нужен, день завтра у него тяжелый. Да и сегодня нелегкий был.

Зеки стали потихоньку расходиться по своим двухъярусным панцирным кроватям. Я прикрыл глаза и постарался заснуть. Думать о предстоявшей завтра встрече с начальником режима не хотелось. Но на сегодня все закончилось, и этим можно было утешиться. А за завтра — завтра поговорим. С этой мыслью я забылся тревожным сном.

8

Подъем был в шесть утра. Пришел давешний равнодушный капитан — начальник караула с формулярами (позднее я узнал его кличку — Колхозник), за ним семенил вездесущий Шлемка (сколько же энергии в человеке). Построили карантин, провели поверку и удалились, по всей видимости, сдавать караул вновь заступавшей смене Бугая. Потом баландер по имени Вахид принес термоса и стал разливать баланду. Я позвал Утюга и разделил с ним остатки вчерашнего «подгона». Заварили чай. За завтраком и неторопливой арестантской беседой время незаметно приблизилось к девяти часам.

Дверь в помещение открылась, и на пороге возникли три фигуры в арестантской робе. Две из них были легко узнаваемы — широкоплечий, высокий, стройный с прямыми чертами волевого лица Дима Тягачов, он же криминальный авторитет Тягач. И его близкий товарищ, профессиональный боксер, призер первенства Сибири — Саня Немец. Оба лысые, оба огромные, и оба мои друзья, причем любимые. Третьего я не знал, он держал в руках небольшой сверток и был одет несколько скромнее (если такое выражение применимо к арестантской робе), нежели его спутники.

— Братан! Ну как ты? — Тягач кинулся к моей шконке, наклонился и мы тепло обнялись. — Не вставай, Саня. Наслышан о вчерашнем. Думал, тебя уже в карик упаковали! Но успели все-таки.

Вслед за ним Немец заключил меня в свои крепкие объятия. Мои сокамерники по карантину быстренько разбрелись по своим местам, усиленно изображая занятость.

— Слава, крикни Лопату, пусть чаю заварит, — обратился Тягач к третьему своему спутнику, молчаливо переминавшемся на пороге. — Кстати, знакомься братан, Визунов Слава — завхоз третьего барака.

Я приподнялся на шконаре и протянул руку. Завхоз на секунду менжанулся, но потом сильно пожал протянутую ладонь. Видно, что зеку было приятно мое прилюдное внимание к нему.

Вот Саня, рекомендую. — продолжал Тягач. — Редкий, а может и единственный на нашей командировке случай, не прогнивший краснопузый! Да толстяк!? — Дима с силой хлопнул по широкой спине завхоза. — Свой в доску! В лагерь поднимешься, в его бараке будешь. — повернул голову в сторону полуоткрытой двери. — Ну, где там Лопата?

Через пару минут карантинный шнырь принес кругаль со свежезаваренным чаем. Развернули пакет, принесенный с собой, и разложили тюремные деликатесы.

— Ну, рассказывай. — авторитет вытащил пачку сигарет и, повернувшись к Лопате, в выжидательной позе стоявшему у дверей, приказал, — Лопата, посмотри за конторой. — шнырь молча кивнул и исчез за дверью.

— А что рассказывать? Сам все знаешь. — я с удовольствием затянулся «Мальборо». -Мусорила тут один особо ретивый, во вчерашней смене….

— Шлемка что ли? Прапор? — перебил Саня Немец.

— Да, казах толстый.

— Редкостной породы мразота. — Немец стряхнул пепел на пол. — Трусливая, жадная, жирная тварь!

— Ну этого-то мы угомоним. — вмешался Тягач. — Мне на волю через две недели, я сломаю его за забором, он меня самого достал. Так что о нем скоро забудешь. Это перхоть, вошь под ногами, которую раздавить надо. Тут есть персонажи посерьезнее, чем Шлемка. Владимир Васильевич. Сегодня его смена. Так что готовься, брат, долбить будет от души. Но и не дрейфь особо, не в таких замесах бывали, да, Саня? — Тягач подмигнул Немцу. — Бывали, да и не раз еще будем.

Женя бросил окурок в банку из-под дешевого кофе и закрыл пластиковой крышкой, чтоб не дымил.

— Ну пора нам. Вечером, если в карантин вернешься, водки тебе тусону по тихой. Ну а коли в изолятор закроют, не обессудь. Сам знаешь как там. Не до водяры в общем. — зеки поднялись, стали жать руки на прощание. Тягач еще раз обнял меня и, подмигнув, шепнул:

— Рад был повидаться, братик. Ни пуха…

— Да пошел ты! — ответил я…

Когда авторитеты вышли, Утюг подсел на мой шконарь.

— Ну вот, а говоришь людей нет в лагере. Что- то мне подсказывает, что казашня не переживет ближайший месяц. Уважаю!

9

Табличка на двери гласила «Начальник отдела безопасности Журавель Владимир Васильевич». Штабной шнырь подвел меня к ней и как-то незаметно растворился в воздухе. Я не стал стучаться, рассудив, что торопиться мне за эту дверь особо не стоит. Когда надо позовут. На мне был свежий спортивный костюм, присланный Немцем, взамен моего испорченного. Зечку-робу выдать нам еще не успели, поэтому карантин был одет в ту одежду, в которой прибыл из тюрьмы.

Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и какой-то прапор, видимо из новой смены, пятясь задом и кивая головой, повторяя как заклинание «Хорошо, Владимир Васильевич», «Будет сделано, Владимир Васильевич», вывалился из кабинета. Увидев меня, поспешил доложить:

— Вам Кубарева привели. Разрешите ему войти?

— Пусть войдет. — раздался тяжелый голос из недр кабинета. — А ты дверь закрой с той стороны. Да поплотнее.

Я вошел. У окна стоял стол, обтянутый зеленой материей, за столом сидело нечто огромно-квадратное с лысой квадратной же головой и смотрело на меня немигающими глазами. Килограмм сто тридцать. Я ожидал увидеть нечто особенное, но реальность превзошла все. Такой гигант при желании может покалечить тебя с одного-двух ударов. Меж тем безопасник задал вопрос:

— Кубарев?

— Александр Николаевич, статья 148, часть…

— Вот, смотрю я на тебя, Кубарев, и понять не могу, ты сюда зачем приехал? Срок отсидеть или здоровье оставить?

— Срок отсидеть.

— Так какого же хера на рожон лезешь? Ты знаешь кто я?

— Наслышан, гражданин начальник.

— И что? — Журавель открыл папку, лежавшую перед ним на столе. — Ты хоть понимаешь, что можешь не выйти отсюда? Или выйти дураком. Или инвалидом. Будешь до конца жизни срать под себя! Отсюда уже выходили и на носилках и вперед ногами. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так какого же рожна! — безопасник с силой ударил громадным кулаком по столу. Глаза его стали наливаться кровью. — А вообще, что с тобой разговаривать. — Журавель встал и вплотную подошел ко мне. — Ну! Последний раз спрашиваю! Потом пеняй на себя! Возьмешь тряпку?

— Гражданин начальник… — попытался что-то промычать я, но удар огромной силы отшвырнул мое тело к стене.

Пока я пытался поймать ртом воздух, майор открыл дверь и рявкнул в коридор:

— Дежурный! Литвинова ко мне!

Через минуту в кабинет влетел давешний безопасник. Журавель указал на меня.

— Подвесь-ка этого гандона на турник.

Старлей взял в левую руку браслеты и наклонился ко мне.

— Встать! — я начал подыматься, но Литвинов наотмашь ударил меня по лицу правой рукой. — Живее, сука!

— Да что ты с ним возишься! — разъярённый начальник режима со всей дури ударил мне в живот ногой, я снова отлетел к стене.

Пока они со мной возились, в кабинете появился еще один безопасник, вчерашний капитан. Вдвоем с Литвиновым они подняли меня за шкирку и поставили на ноги. После одели на одну мою руку браслеты, и, подведя к турнику, закоцали вторую над перекладиной. Я стоял, вытянувшись, подвешенный на турнике, как на дыбе, с задранными вверх руками. Ноги, благодаря моему росту, твердо стояли на полу. Но, видимо, не всем моим предшественникам так везло. Я представил любого невысокого зека, ну, к примеру, того же Комара с моего этапа. Ему бы пришлось болтаться на посиневших от железных браслетов руках, не касаясь ногами пола, что само по себе уже было нестерпимой пыткой.

— Ну во-от. — старлей с тоской посмотрел на меня. — Не наигрался вчера в отрицалово? С этого турника еще никто в сознании не слезал.

— Свободен! — рявкнул Журавель. — И дверь закрой! — Литвинов не стал дожидаться повторного приказа. Капитан тоже юркнул в дверь вслед за ним.

Сильная боль пронзила все тело — первый удар пришелся по почкам. За ним последовал второй, третий. Как будто со стороны я услышал собственный крик. Где-то после шестого помутилось сознание и боль стала уходить…

Знакомый запах нашатыря. Большой нос, очки… ночной врач.

— Владимир Василич, умоляю вас, не в мою смену! Дайте мне спокойно сутки доработать. С прошлого раза зека еле откачали. А этот со вчерашнего еще не оклемался.

— Очухался? — громоподобный голос начальника безопасности третьей колонии казалось заполнил все пространство кабинета. — А ты, лепило, пшел вон отсюда, пока я тебя самого в морг не отправил! — Журавель схватил врача и вышвырнул как котенка за дверь.

— Ну что, Кубарев, продолжим?

Я мешком висел на турнике. Рук не чувствовал, зато все остальное тело болело как отбивная.

— Я знаешь, чего не пойму? — режимник приблизил огромную лысую голову к моему лицу и вперся тяжелым взглядом мне в глаза. — Через пару часов, а может и раньше, ты станешь калекой. А может и сдохнешь. Не ты первый, не ты последний. А ради чего? Ради своей блатной романтики? Ради дружков своих придурков — уголовников? Ради какой-то эфемерной, никем не виданной, так называемой воровской идеи? Ты что Вором хочешь быть, Кубарев? Тебе же не быть им, ты же рожа автоматная. В армии ведь служил?

— Служил. — хрипло промямлил я.

— Ну так значит не бывать тебе Вором, оставь ты хоть все здоровье в этом кабинете!

Да и откуда в Обске ворам-то взяться? Так ради чего гробишься? Сам-то можешь объяснить? Не мне объяснить! Себе!

— Могу.

— Ну попробуй!

— Конечно я не Вор, и Вором никогда не буду. Не бывать мне ни Жуликом, ни Положенцем. Да и блатная романтика, если разобраться, мне по барабану.

— Дааа? — Журавель удивленно вскинул рыжеватые брови — И что же тогда? Ну-ка просвети…

— Я просто человек. Не собака. И то, что вы меня заставляете делать, считаю ниже своего достоинства. Пусть ваши шныри пресмыкаются и полы вам натирают. Или еще кто. Но не я! Вот за эту идею, как ты, начальник, выражаешься, не жалко и здоровье отдать. Отец говорил — если ты прав, ничего не бойся! Не сможешь ты меня сломать, хоть весь отдел свой сюда притащи. Убить, покалечить — да! Сломать мою волю — нет! А блатные, красные, зеленые — мне по барабану. Будь я красным — вел бы себя сейчас точно так же.

Тишина повисла в режимном кабинете. Журавель смотрел на меня немигающим взором. Видимо моя немудреная логика заставила его переосмыслить некоторые вещи. Хотя… Не уверен. Помолчав, он подошел к столу и взял папку с моим делом. Полистал, расхаживая по кабинету, затем спросил.

— В каких войсках служил?

— Морская пехота. Десантно-штурмовой. Первый год — Владивосток, шестой километр. Снеговая Падь.

— А потом?

— Социалистическая Республика Вьетнам. Полуостров Камрань. Одиннадцать месяцев.

Журавель в упор не мигая смотрел на меня.

— Десантник? Прыжки есть?

— Шестнадцать.

— Маркировка парашюта.

— Д-6, серия 4.

Начальник безопасности хлопнул папкой о стол.

— У нас Д-пятые были. — еще раз внимательно посмотрел на меня и, взяв рацию произнес сквозь шипение связи:

— Литвинов

— На связи Владимир Василии.

— Осужденному Кубареву пять суток изолятора за нарушение режима содержания.

— Принято. Выполняю.

Журавель бросил рацию на стол и, не оглядываясь, стремительно вышел из кабинета.

10

Дневной свет едва протискивался через узкое решетчатое окно изолятора. Все болело. На теле не было ни одного сантиметра, в котором не ощущалась бы боль. Но были и хорошие моменты в моем сегодняшнем положении. Вчера, перед тем как меня бросили в одиночку, изоляторный шнырь умудрился-таки сунуть мне в руку маляву от Немца:

«Искренне рад за тебя, друже. Немногие через Журавеля прошли и людьми остались. Впрочем, другого не ждал. Крепись, брат, через пять суток организуем достойную встречу. Мульку смой в парашу, а то шныря подставишь, дорога закроется. Ну, будь! С уважением Н.»

Первые сутки в изоляторе прошли, как и у всех. В шесть подъем, шконку к стене пристегнуть. До 22–00 слоняешься по камере. Сидеть и «медленно моргать» нельзя — сразу залетят отоварят, а могут и еще к твоим суткам новых пяток добавить. Меня, правда, больше не били. Почему не знаю, возможно было устное распоряжение Журавеля. А может и ошибаюсь. Зато в других камерах долбили жестко — сквозь стены были слышны крики заключенных и ругань дубаков….

Раз в день выводили на прогулку. Один час на свежем воздухе. Первый выгул дался мне не легко. Последующие получше. Я смотрел сквозь решетку своей прогулочной клетки на раскинувшийся передо мной лагерь. На грязно-кирпичные стены двухэтажных бараков с почти везде потрескавшимися стеклами. На неторопливо прогуливающимися по локалкам зекам, уже «прикинутым» в серые телогрейки с бирками и черными шапками, сшитыми из цигейки на вольный манер под «Ленинградки». Иногда зеков в той или иной локалке на улице было очень много, не меньше ста человек, значит в бараке полным ходом шел шмон. Зона жила своей жизнью.

Не помню, на третий или четвертый день неожиданно пересекся с Демидом. Меня уже заводили в здание изолятора, а его, наоборот, выводили на прогулку. Мы успели перекинуться буквально несколькими словами….

— Демид! Как ты? — вырвалось у меня. Подельник Китайца улыбнулся в ответ, передних двух зубов не было. — Нормально!

— Уважаю, брат! Сколько суток?

— Четырнадцать.

Вот же взъелся на него Журавель. Четырнадцать! Да на нем места живого нет. Я сочувственно покачал головой.

— Эээээ! Че там за базар! Вдоль седла дубиной захотели, гоблины! — рослый дубак с прилипшим к нижней губе бычком сигареты угрожающе потянулся за дубиной. — Кубарев! А ну пошел в камеру!

Я успел исподтишка подмигнуть Демиду, и, не дожидаясь удара, юркнул в помещение…

На пятые сутки от боли почти не осталось следа. Очень хотелось жрать и курить. Кормили каким-то говном один раз в сутки, и, кажется, я успел сбросить за недолгое время своего ареста пару-тройку килограммов. Наконец «Робот» распахнулся, и я увидел капитана, встречавшего мой этап несколькими днями ранее. Равнодушно-грустные глаза смотрели на меня. Но без злости. Зеки звали этого начальника смены более-менее уважительно — Николаич.

— Кубарев. С вещами на выход.

— Имуществом обрасти не успел, гражданин начальник. — ответил я. — Мне бы книгу вернуть.

— Получишь в дежурке. Придешь в ДПНК, доложишься лейтенанту Самсонову. Алдабергенов выдаст твои вещи. На выход!

Я вышел и в сопровождении конвойного покинул территорию изолятора. Хотелось жрать и курить…

В бараке встречали как героя! Как и обещал Тягач, был я приписан к третьему отряду, где завхозом был «единственный не прогнивший на тройке козел» — Слава Визунов. Он же пришел за мной в дежурку, чтобы увести в барак.

— Ну как, брат, здоровье? Нормально? — спросил Дима Тягач, когда все расселись за импровизированным столом из трех табуреток, составленных в проходе между шконарями.

— Сильно Журава лютовал?

— Да, было дело. Поначалу туговато пришлось.

— В его смену отказников практически не бывает. Мало кто выдерживает. — вмешался Саня Немец. — Я даже и не упомню, кто последний через него прошел и в лагерь вышел человеком… Кажись Фокс Дима, не помнишь? — обратился он к Тягачу.

— Точно! Фокс! Он потом на дурку уехал. Владимир Василич ему кукушку стряхнул. А вот до него кто… не помню.

В проходняк зашел завхоз третьего Слава, с грелкой в руке. Увидев его, Дима подвинулся, освобождая место.

— Ну че так долго, Толстый! Ты контору выставил?

Завхоз виновато прищурился.

— Конечно выставил. Анцыга поляну стригет. А долго, так это не ко мне, как с промки тусанули, так я сразу и приволок.

— Ну ладно, хорош…. Разливай давай!

Я глотнул отдающей какой-то резиной и еще черт знает чем, жидкости. Горло ожгло. Сначала было противно, но потом самогон растекся по телу, и появилось ощущение спокойствия и умиротворения. Я протянул свой кругаль.

— А ну еще! Завхоз налил, я снова выпил.

Толкач с доброй усмешкой поглядывал на меня.

— Давай, братан, поправляйся! Сегодня сам бог велел. Только закусывай, а то сморит с непривычки.

Я перевел дух. Вонючая жидкость начала свое действие, и стало как-то уютно что ли. Почти как дома. Потянулся за закуской.

— Слушай, Дима, со мной этапом красный один пришел, Демидом кличут. Китайца подельник.

— Уж не Кости ли? — вмешался Немец.

— Да, да! Кости Китайца. Так не знаешь случаем куда распределили?

Тягач выжидающе вылупился на Толстого. Тот почесал бритый череп, что-то выуживая из памяти, и выдал.

— Кажись в шестой барак пошел. Он тоже через изолятор в зону поднялся.

— Да ну! — удивился Тягач. — Красному-то чего в карике делать?

— За тряпку в отказ пошел. — сказал я.

— Да ну! — Еще больше подивился Дима. — Что ж так? Да еще в Журавеля-то смену. Он че, трехголовый что ли? Ладно мы за свое страдаем, а этот-то куда?

— Хороший пацан. — ответил я. — Несмотря, что красный. К нему бы приглядеться, Дима, и на должность какую поприличней поставить. — я посмотрел на завхоза Славу. — Может будет на тройке еще один не прогнивший козел.

Все посмотрели на нашего завхоза и загоготали.

— Подумать можно. Да, Толстяк?

Толстяк довольно поморщился — выпитое начинало действовать, а может и близость к Тягачу, его доверие, что само по себе уже много, тоже влияло на его «не прогнившее» сознание. Он был похож на толстого кота, которого только что погладили за ухом.

— Можно попробовать порешать через замполита.

— Ну вот и хорошо. — Тягач вновь потянулся за сигаретами. — Ты, Саня, кстати, давай к Славе потеснее, я-то через неделю свободу обнимать буду, а тебе срок тянуть, так что…

В секцию залетел барачный шнырь Анцыга.

— Контора! Шлемка на продоле!

Все быстро пошвыряли сигареты в пустую банку из-под кофе и накрыли пластиковой крышкой. Саня Немец поставил ее на пол и ловко подопнул так, что банка не перевернувшись, проехала под шконками несколько проходняков и остановилась у дальней стены секции. Одновременно с этим в другой угол уже уплывала под чей-то матрас грелка с остатками самогонки. Тягач помахал рукой, рассеивая дым в проходе, и тут же на пороге появился Алдабергенов в сопровождении еще одного дубака.

— Что, успел, Анцыга, цинкануть!? — толстый прапор втягивал ноздрями воздух. — Курим в бараке, да? В изолятор захотели?

— Кто курит-то, начальник? — Саня Немец поднялся на встречу Шлемке. — Погрезилось тебе, да и курить-то нечего, неделю в магазине даже «Босоты» нету! За учреждение стыдно!

— Это у тебя-то, Дизель, сигарет нету? Ты про «Босоту»-то мне в уши не дуй! Ты отродясь, кроме марльбороса ничего не курил! — Шлемка с прытью, удивительной для его комплекции, заглянул под шконарь. — Ну! Кто курил, сознавайтесь! — ничего не найдя, задрал матрас на нижнем шконаре и вылупился на меня.

— А ну-ка дыхни, Кубарев!

Я дыхнул.

По толстой роже прапора медленно растеклась мерзкая улыбка.

— Что, не успел с изолятора подняться и уже режим нарушаешь? От тебя же за километр самогоном несет! О-ооо, да ты тут не один наклюкался. — Шлемка обвел взглядом присутствующих.

— Всех в дежурку! Будем оформлять в изолятор.

— Слышь, Серик. — Тягач поднялся во весь свой гигантский рост и приблизил свое лицо к лицу Алдабергенова. — Вот смотрю я на тебя и понять не могу, то ли ты в натуре ничего не боишься, то ли у тебя три головы как у Горыныча. Возьми пачку сигарет и иди по своим делам. Ты ничего не видел, а мы ничего не делали.

Прапор в упор, не моргая, смотрел на авторитета и сквозь зубы процедил.

— Ты что, Тягачов, с шизняка хочешь освобождаться? Сейчас мигом организую.

— Да мне похеру откуда освобождаться. Я неделю и на одной ноге, если надо, в изоляторе простою, а вот потом откинусь, и как ты думаешь — чем первым делом я займусь? Подсказать? Готов к поездке на природу? На мерседесе прокатишься. С грибниками познакомишься. А может на рыбалку вместе сходим. Как в анекдоте про червяка…

Алдабергенов секунду подумал, потом с ненавистью посмотрел на зеков и, не промолвив ни слова, вышел со своим сопровождающим.

— Ссука узкоглазая! — вслед ему плюнул Немец.

Через несколько дней освободился Тягач. А еще через неделю на смену не вышел Серик Апдабергенов. Поговаривали, что пропал куда-то. Администрация какое-то время подменяла его мусорками с других смен, но через месяц чехарды, видимо перестав ждать Шлемку, взяла на работу нового прапора. Дышать в лагере стало гораздо легче…

11

Встряхнув головой, я отбросил нахлынувшие как-то вдруг воспоминания и потянулся за рюмкой с Абсолютом. Опрокинул ее в рот, и на долю секунды мне показалось, что я чувствую вкус той лагерной резиновой самогонки. Но это были, по всей видимости, лишь остатки воспоминаний. Закурив, я выжидательно посмотрел на Федота.

— Ну говори, я слушаю.

— Непонятка тут одна вышла. У Димы Тягача близкий товарищ есть Немец, слыхал такого?

— Не только слыхал, на тройке пайку с ним больше двух лет ломали.

— Да ты что? — Федот замешкался, видимо прикидывая в голове, на чьей стороне я могу оказаться в свете вновь открывшихся обстоятельств. — Не знал, не знал…

— Да ты не меньжуйся, Серега. Если полезен не окажусь в этом деле, так по крайней мере вреда тоже не причиню, что услышу, то забуду. Ты же меня знаешь. Если не делом, так советом помогу.

— Конечно, конечно, Саня. Извини, что обидел недоверием! Давно с тобой, брат, не общался. Привыкнуть не могу, что ты рядом. — Федот почти натурально расстроился. — Ну так вот, Немец этот, работает, как ты знаешь, с Тягачом. Причем в их связке именно Немец старший. А у нас с Димой и так-то сложные отношения, а тут еще история эта с «Багирой»…

— Что за Багира такая?

— Риэлторская фирма. Антона Дроценко помнишь?

— Помню, как такую мразь забудешь. Жив еще? — искренне подивился я.

— Жив, жив, вроде бы…

— Надо эту недоработку исправить. Видимо мне придется этим заняться. «У бога нет рук кроме твоих» — так ведь сказано. А эту гниль раздавить — даже грехом считаться не будет.

— Ты что, Саня, до сих пор злишься на него? Пора бы остыть. Человек работает. Деньги в организацию приносит.

— А вот тут, брат, извини, я сам решу. Есть вещи, которые и хочешь — не забудешь. Помнишь, как он пенсию у почтальонов отбирал по подъездам? Это в то время, когда и так ни хрена не платили, задерживали. Старики гробовые деньги проедали, а эта сволочь жировала.

— Так не доказали же мусора.

— Не доказали! Но мы-то с тобой, Федот, знаем как на самом деле было. А как эта мразота за афганца себя выдавала? Ты помнишь, когда он только появился, у него грыжа межпозвоночная вылезла, а он наваливает, что ранение в Афгане получил, сука!

— Ладно, ладно Куба, ты что разгорячился-то? Успокойся. — мой собеседник опасливо поглядывал на меня. — Не хочешь с ним общаться, не надо. Говорю, человек деньги организации приносит. Да, скользкий тип, на месте хрен ушибешь! Но польза от него есть.

— Раздавить гадину, да и все! — я взял бутылку и налил себе водки. — Ладно, извини брат, погорячился я — отсалютовал авторитету рюмкой и отправил ее в рот.

— Говори, что там с «Багирой» этой.

— Короче, Антоша этот, Дроценко создал фирму, под нашим патронажем конечно, занимается та фирма недвижимостью. Не всегда законными сделками, как ты понимаешь…

— Догадался. Дальше.

— Ну…схему ты знаешь. — Серега тоже выпил и глубоко затянулся сигаретой. — Находят алкаша с жилплощадью, подсаживают своих, подпаивают, подсовывают под подпись доверенность с правом продажи, ну а дальше кому как повезет. Кто в глухой деревне свои года доживает, а кто и в долину вечной охоты отправляется.

— Ну, я примерно так себе и представлял «работу» Антона этого, гандона! Чем эта сука еще заниматься может, стариков да алкашей обворовывает. Ничего не поменялось, Серега! Только уровень повыше стал, да денег побольше. А так — та же мразь! Еще и руки в крови…

— А у кого они не в крови нынче?

— У меня, друг, не в крови. А если и будут когда замараны, то я в ту минуту буду точно знать, что у меня не было иного пути! Вот так-то… И еще вот об такую гниду как Дроценко могу руки испачкать.

Федот вновь наполнил рюмки. Видимо ему требовалась пауза, чтобы принять решение, продолжать разговор или нет. Мы выпили. Наконец, закусив хрустящим огурчиком, бандит продолжил.

— Деньги сейчас на земле валяются, надо только поднять. Но иногда поднимать приходится и из грязи.

Авторитет встал, прошелся вокруг стола, держа руки в карманах брюк, видимо сомнения на мой счет все же не покидали его. Потом поднял свои глаза и встретился взглядом с моими. Снова сел.

— Хорошо, слушай. Нашел Антон одного старика-бухаря с хрущевкой. Начал обрабатывать, все вроде бы сходилось, подписал дед все бумажки. Ну, хатенку тут же реализовали по сходной цене. А алкаша через недельку после продажи нашли в лесу, неживого. Видно, на радостях от удачной сделки дедушка обожрался паленого спирта и кони двинул. Так по крайней мере в мусорском протоколе записано.

— Ну, а на самом деле бабло за проданную хату осело там, где нужно. — перебил я. — Ну так чего ж еще надо-то?

— Бабло-то осело, где надо. — повторил Федот. — Но еще спустя неделю выяснилось, что алкаш этот, дед — родной дядя Сани Немца. Весь срок, что Немец сидел, передачки ему таскал на свою копеечную пенсию. Вот так-то, Куба! Мы ничего не знали! Отвечаю! Антоша сам находил клиентов.

Но я уже не слушал старшего из братьев Федотовых. Память услужливо восстанавливала перед глазами картину из лагерного прошлого. Я помнил, как Немец сетовал, распаковывая пакеты с недорогими сигаретами и чаем.

— Сколько раз писал дядь Коле, чтоб не тратил деньги на меня! Мне и так братва загоняет, что нужно. Так нет же, присылает старый каждый месяц. Сам поди с хлеба на воду перебивается. — Саня доставал из передачки заботливо положенные вязаные носки и краткую записку от дяди. Перечитал ее дважды и положил на тумбочку. — Ну что со стариком поделаешь!

А глаза в эти минуты наполнялись чем-то живым, теплым. Зек о чем-то задумывался, не замечая, как непроизвольно поглаживает приятную на ощупь шерсть вязаных носок.

Федот продолжал говорить, и сквозь какой-то туман мой слух автоматически улавливал его голос.

…Антоша божится, что так же не знал о том, что они родственники…

Я резко вскинул глаза на авторитета.

— И ты ему веришь? Да он мать ради денег продаст! Гнида!

— Верю — не верю, какая теперь разница! Главное теперь, во что Немец верит. Короче, пропал Антон четыре дня назад. Жив ли, не знаю. Может в бега дернул, испугался. Но скорее всего, где-нибудь в подвале сидит к батарее прикованный….

— Вот там ему самое место! — вырвалось у меня.

— Фирма без него встала. — Федот как будто не услышал моих слов. — Мы уже думали, может Сане деньги вернуть? Да бог с ним, даже больше отдадим, не воевать же с Немцем из-за этого! Реально непонятка вышла! Донести надо до людей, что не со зла все делалось, просто карта так легла. А тут твое освобождение…. Да тебя мне, можно сказать, сам бог послал.

Сергей изучающее смотрел на меня.

— Ну, кому, брат, как ни тебе, разрулить эту ситуацию! Стрельбы избежим. Причем стрельбы со своими же! Кто бы что не говорил, а я всех нас считаю своими! Да! Бывают разногласия, но не воевать же… Ну и Антона надо бы вызволить. Дадим отступного… Ну и оплата достойная. — авторитет кивнул в сторону ключей от тачки.

— Немец в лагере за земляка двоих блатных поломал. — задумчиво проговорил я. — А тут дядя — кровь родная. Нет уже Антона-гандона в живых, скорее всего. Да и не буду я за эту мразь просить.

— Даже если нет в живых. — перебил Федот старший. — Бог с ним, я не в претензии. Помоги войны избежать. Пацанов пожалей, ты их почти всех с детства знаешь. И с той, и с этой стороны. Пойми, Саня, если не впряжёшься, начнется стрельба, тогда уже поздно будет. А сейчас можно столько жизней спасти.

Давил авторитет на мою бессмертную (надеюсь) душу. За живое цеплял. Ради этой суки, Дроценко, я бы и пальцем не пошевелил. Еще бы и спасибо сказал тому, кто землю от этой мрази избавит. А вот ради пацанов… Я действительно многих из них знал еще с детской площадки. Со многими в школе учился. Вот в этой, сука, самой школе учился, где мы сейчас сидим и пьем водку.

Федот старший вытянулся в кресле, закуривая очередную сигарету, и изучающе уставился на меня. Все слова были уже сказаны, ситуация предельно ясна. Требовалось решение. Вот его-то и пытался разглядеть авторитет в моих глазах, в моих движениях. Но я молчал. Так мы просидели минут пять, может больше. Наконец Серега не выдержал.

— Что скажешь, Кубинец? Впряжешься?

Я поднял на него глаза. Нет, он не боялся войны с Немцем или еще с кем бы то ни было. Братья Федотовы возглавляли крупную группировку, одну из десятка входивших в так называемое сообщество «Нефтехимиков» по территориальной принадлежности. Крупную и одну из самых организованных. Бояться не боялся, но, как человек, несомненно, умный, хотел избежать ненужной стрельбы, и как следствие — потерь в материальной части и живой силе. Война ни к чему хорошему не приводит, об этом знают все, от бригадиров до рядовых пехотинцев. На войну уходит, кроме всего прочего, много средств, а это ослабляет бригаду. И конкуренты не дремлют, каждый под шумок норовит отхватить кусок чужой территории. Но каков будет результат моего вмешательства? Саня Немец человек непредсказуемый. Нет, мне он, конечно, вреда не причинит, не зря же мы столько лет баланду с одной чашки хлебали, да и так много чего связывает нас с юности. Тот же кубок Сибири… Но станет ли он слушать… Я помнил, с каким теплом читал он короткие письма от дяди. А как бы я поступил на его месте? Ведь именно этот вопрос он и может задать мне? А действительно, как?

— Саня, — отвлек меня от мыслей Федот. — А что ты там говорил про то, как Немец двоих блатных на строгом покалечил? Расскажи, до утра пару часов осталось, вот и скоротаем время. А глядишь, пока рассказываешь и решение придет.

— Да, было. Кукиша и Сливу. И еще одного их пристяжного Гапона. — я кивнул головой. — Не знал таких?

— Кукиша одно время слышно было, но тот ли? С Вовой Финишем работал. Они еще братьев Козловских на Дамане постреляли.

— Да, этот персонаж — Геша! На тройке за тринадцатым бараком был груженый. А второй Саня Слевин, наркоман, одно время за карантином смотрел, но потом че-то его сдернули. Мутный типок, все время возле Кукиша терся.

— Нет, этого вроде не припомню. Ну неважно, давай рассказывай.

— Хочешь — слушай. — ответил я. (Тем более, что действительно надо бы поразмыслить над полученной информацией, а мой рассказ даст небольшую временную передышку).

— Ну так вот. Вечерняя поверка уже прошла…

12

Вечерняя поверка уже прошла. Гаврила бренчал на гитаре, а зеки зачарованно слушали. Мы же с Немцем гоняли партию в нарды, сидя в «проходняке», он на своем шконаре, я на своем. Завхоз Слава Визунов торчал по своему обыкновению тут же с нами. К слову сказать, Тягач оказался прав, говоря, что Слава единственный не прогнивший завхоз на шестерке. Правда, не так давно учреждение обзавелось еще одним «Порядочным козлом» в лице Демида, которого удалось-таки пропихнуть на место завхоза в шестой барак к первоходам, вместо недавно откинувшегося по УДО Сани Кудряша.

Я кинул камни и невольно прислушался к частушкам Гаврилы.

— Шел проторенной лыжней — долбанули в лоб пешней,

Ах ты, мать твою ети! Нельзя уж ГТО пройти!

Зеки дружно загоготали, а Маэстро продолжал.

— Возвращался от мамаши — рихтанули клюв с маваши,

Ах ты, мать твою ети! Нельзя до родичей дойти!

Арестанты вновь закатились хохотом.

— Заменить заехал сальник — распинали в кровь хлебальник,

Ах ты, штопанный твой рот! До чего же злой народ!

Снова бурные аплодисменты, местами переходящие в овации, от благодарных слушателей.

— Гаврила, а ты в натуре сам все это сочиняешь? — снова кинув камень, спросил я у музыканта.

— Да, Саня, сам. — осклабился зек.

— И как у тебя это получается? Что на любую тему могешь, или как?

— Да могу на любую.

— Да нууууу! — вмешался Немец. — Отвечаешь? А ну-ка про наш лагерек чего-нибудь сбацай! Или еще про что-нибудь. Камень что-то не идет…

— Не, Саня, погоди, тут дело серьезное. — перебил я. — Про лагерь он поди уже давно насочинял. Тут надо чего-нибудь посложнее, для чистоты, так сказать, эксперимента.

Мой взгляд упал на лежащий на тумбочке журнал, с изображенным на обложке неизвестным мне хоккеистом в полном обмундировании. Рядом лежала книга «Окопная война» какого-то писаки, вторую неделю безуспешно «насилуемая» Немцем.

— Мансур, — обратился я к одному из зеков, болеющему спортом. — Это кто на обложке?

— Яромир Ягр. — без паузы ответил арестант.

— Ну вот тебе и задание, Маэстро! Вот книга, хоккеист, ну и еще чего-нибудь от себя приплетешь. Готов?

Гаврила секунд на тридцать помутнел взглядом, потом тряхнув стриженой головой, выпалил.

— Готов!

— Да нуууууу! — опять усомнился Немец. — Ну давай, слушаем. Не опозорь заведение!

Сижу в окопе, жму гранату, жду фрица в южном направленьи,

Гляжу, идет уже поддатый Мансур в хорошем настроении,

Ты б еще возле туалета, среди параши окопался,

Войны уж сорок лет как нету…

Пошли! Хоккей уже начался!

Все, кто был в помещении, грохнули диким хохотом. Немец смеялся до слез, тыча поочередно пальцем то на меня, то на Гаврилу. Завхоз катался по моему шконарю от смеха, остальные тоже надорвали животы. Один Мансур не смеялся, он злобно глядел на Маэстро и хотел что-то сказать, но не мог этого сделать, пока не утихнет гогот.

Наконец, братва, видимо устав смеяться, угомонилась.

— А ты что такой набыченный, Евген? — спросил я у Мансура. — Тебе что не смешно было?

— Смешно. — ответил зек — Только кое-кто сейчас за базар ответит. — и резко схватил музыканта за грудки.

— Че ты там пел? У какой параши я окопался!?

Гаврила испуганно отмахивался от нависающего над ним арестанта, почти вдвое превосходящего его в весе, и поочередно, как бы ища помощи, поглядывал то на меня, то на завхоза.

— Оставь его, друже. — вмешался Немец. — Искусство! Понимать надо. А ты кулаком в харю тычешь. С тобой может Паганини современности рядом сидит, а ты его вздуть собираешься!

— Немец! А при чем тут Поганини? — со смехом спросил я. — Может ты хотел сказать Пастернак или Лермонтов…

— А один хрен! Все ж поняли, что я имел в виду. Анцыга! Ну-ка встань на контору, покурить бы надо, а обхода что-то давно не было. Ленятся мусора, вообще не хотят работать.

Шнырь метнулся выполнять, а остальные потянулись за сигаретами, брошенными Саней на общак.

— Ты, Маэстро, будешь теперь стихи для моей Марго писать. — продолжал Немец. — А я ей навалю, что это я их сочиняю. От любви к ней значит. Грех твой дар на благое дело не использовать. Тем более, что я с серьезными намерениями.

— Да ладно, Саня, хорош заливать, — вмешался я. — Тебе сколько таких Марго пишет? Три? Пять?

— Камень что-то не идет. — задумчиво повторил авторитет, бросая зарики.

Меж тем, в кубрик заскочил запыханный Валера Шутов, наш с Немцем земеля с Нефтехимика. Мы даже по воле как-то с ним пересекались. А в лагере ясно еще больше сблизились. Землячество обязывает. Спокойный, веселый невысокий мужичок чуть за тридцать. В блатные никогда не лез, не стремился к этому. (Да и по игре говаривали, у него просрочка была прошлыми сроками. Фуфлом, правда, не объявляли, не стали жизнь ломать, но тень на репутацию все же легла.) Был на хорошем счету у земляков, среди мужиков слыл рубахой-парнем, и пользовался уважением, надо заметить, заслуженно. Обычно весело-скороговорчив, сегодня был понур. Да и не мудрено, пацан мать потерял недавно. Причем узнал об этом спустя неделю после похорон. По закону менты обязаны в таких случаях либо с конвойными на похороны арестанта вывозить, либо гроб с телом родственника в лагерь привезти (обычно в конверт завозят), чтобы сын попрощался. А с Валерой поступили, конечно, не по-человечески, не то, что попрощаться не дали, а даже известили о смерти близкого человека спустя неделю после похорон. Неправильно это. Не по-людски. Ну и потекла у пацана фляга. Отряднику нагрубил, в церковь лагерную стал ходить, ну и много чего еще, чего ранее за ним не водилось. Понять можно.

Вообще отношения с матерью у Валеры Шутова были особые. Он и последний срок-то, можно сказать, за нее получил. Любила гульнуть маманя, в смысле выпить, чего уж греха таить. Ну и естественно попадала, в связи с этим, в разные компании, где после очередного стакана, как водится, начинали выяснять отношения. Валера, конечно, за пеленой сыновьей любви не видел в матери алкоголичку, жалел ее. Вот однажды кто-то из очередных собутыльников довольно сильно отоварил маман на какой-то блат-хате. Те, кто постоянно с ней выпивал ее не трогали. Знали, что сын (а к тому времени у Валеры уже было три отмотанных срока за преступления различной степени тяжести) заступится так, что мало не покажется. Так что огребалась она обычно от залетных, не местных. Вот и в этот раз, придя домой Шутов, увидел материны руки и лицо в синяках, внимательно осмотрел побои и задал всего один вопрос — Кто?!

Мать ответила, еле ворочая языком — на блат-хате, то ли шестнадцатая, то ли восемнадцатая квартира через дом в «Букварях». Сын исчез за дверью.

На долгий звонок в 16-ю квартиру открыл заспанный то ли армян, то ли грузин. Резко втолкнув его внутрь, Валера тут же одел ему на голову отсвечивающий в полумраке коридора дубовый табурет.

Армян завыл — Вай-вай! Убивают! — а Шутов еще раз пять пнул его тяжелыми ботинками, после чего прошел в комнату. Там находился еще один дитя гор, и какая-то ярко накрашенная дама, правда славянской внешности. Второго чучмека Валера отметелил руками. Девка, меж тем, как-то умудрилась просочиться мимо и выскочила в коридор.

Устав махать руками, гневный сын стащил гостей из ближнего зарубежья в кучу и начал проводить дознание, с целью выявить степень вины каждого из них. Но не успел. Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился наряд милиции в полной боевой экипировке. За широкими спинами представителей порядка пылала рыжей копной свалившая ранее подруга пострадавших.

После беглого осмотра места происшествия, сотрудники вызвали армянам скорую, а Валеру скрутили и доставили в РОВД, пред светлые очи дежурного следователя Калмыкова Сан Саныча.

Посадив подозреваемого на предусмотрительно привинченный к полу табурет, дознаватель начал выпытывать у Валеры, за каким таким хреном тому понадобилось устраивать погром на квартире предпринимателей — братьев Карапетян. («Все-таки армяне» мелькнула мысль в голове задержанного.)

Выяснив, правда с трудом, — а напомним, Шутов не любил откровенничать с ментами, — суть происшедшего, следователь Колмыков покачал головой и сообщил бывшему зеку, что с армянами он расправился совершенно напрасно, так как они в этой ситуации категорически не причем и мать его в глаза не видели.

— Как так!? — искренне расстроился арестант.

— А вот так! — продолжал ментяра. — Ты, брат, квартирой ошибся. Надо было в 18-ю ломиться, а ты в 16-ю вперся.

И тут Валера вспомнил, что мать как-то невнятно назвала номер квартиры. Дом точно указала, а хата то ли 16-я, то ли 18-я. И точно, вспомнил он — в 18-й второй год уже какая-то блат-хата существует.

— Вот ишак, бля! — не сдержал эмоций арестант. — Начальник, разреши на дальняк сходить, не могу живот крутит, а вернемся я все подпишу. От расстройства, наверное…

— Ладно, иди. — следак, видимо, был доволен проведенной работой, а что подозреваемый не запирается, вину признает полностью, вот тебе еще одна галочка — раскрыл по горячим, как говорится. Задавил подследственного, так сказать, интеллектом. Даже бить не пришлось. Похвально, похвально!

— Филлипов! — громко позвал дознаватель.

На окрик дверь распахнулась, и на пороге возник молоденький сержант.

— Отведи подозреваемого в туалет. Но чтоб пулей мне! Туда и обратно! Ты понял, Шутов? Пять минут у тебя!

— Да понял, понял. — Валера встал и пошел из кабинета, привычно заложив руки за спину.

Прошло пять минут. Затем еще пять. Калмыков недовольно расхаживал по кабинету. Что он там обосрался что ли!?

Наконец дверь отворилась, и в кабинет влетел запыханный сержант.

— Что так долго, Филлипов?

— Сбежал!

— Кто сбежал? — еще не понимая, машинально переспросил следак.

— Подозреваемый сбежал!

— Как, твою мать, сбежал? — Калмыков грохнул кулаком по столу. — Ты что мелешь!?

И сержант заикающимся от волнения голосом рассказал, что повел задержанного в сортир не на третий этаж, как было положено, а на первый для работников РОВД. Потому как на третьем с вечера забилась канализация, (а слесарей до сих пор нет), а на втором тетя Лена (уборщица) делает генеральную уборку, к приезду комиссии с Главка, в связи с чем послала сержанта на пару с задержанным куда подальше. Ну и… Короче минут пять подождал, потом дверь отворил, а сортир пустой. И форточка приоткрыта. А главное, все бесшумно как-то, тихо, даже створка на окне не брякнула.

— Идиот! — Калмыков отодвинул ящик стола и вытащил из него табельный Макаров. — Дуй вниз, машину через три минуты к входу. На твое счастье, я, кажется, знаю где он.

Следак не ошибся. Дверь в квартиру 18 была (мягко говоря) не заперта, из небольшого проема слышны были всхлипывания, и несло какой-то сивухой. Войдя внутрь, наряд во главе с Калмыковым обнаружил двух синих от наколок алкашей с разбитыми мордами, бездыханно валяющимися на полу, в куче разломанной мебели и битого стекла.

И того же синюшного вида бабу, причитающую, видимо, над одним из поверженных. Шутов находился здесь же. Он отрешенно сидел на уцелевшем стуле и потирал разбитую в кровь руку.

— Эх, Валера-Валера… — посетовал следователь и кивнул пэпээсникам. — Пакуйте его.

Вот так и навалили земеле нашему пять лет строгача за тяжкие телесные. Отбывать отправили на родную до боли «Шестерку», как и предыдущие три срока.

13

И сейчас запыханный он забежал в нашу секцию, и молча рухнул на шконарь Немца. В глазах была пустота.

— Ты че, братан? — Саня Немец уселся рядом и приобнял страдальца за плечи. — Я все понимаю, мать есть мать, но ты так вообще в дурку съехать можешь, если гнать не перестанешь. Давай уже, приходи в себя. Ну а мы чем сможем — поможем. Сам знаешь, земеля. Чай будешь? Сейчас сообразим…

Валера поднял на Немца сразу заслезившиеся глаза и с надрывом произнес.

— Меня только что отметелили Кукиш со Сливой. Ногами били, как гадье какое-то! Что ж это, Саня, вообще правды нету на зоне? За что меня-то? — зек забился в рыданиях. — И в женский род словесно опустили. А я что сделать-то мог… Там пристяжных ихних человек пять только было. Гапон с Сидором и еще двое-трое.

— Что-что? — Немец резко развернул Валеру лицом к себе. — Ну-ка рассказывай. В какой еще, нахер, женский род? — И, повернувшись к галдевшим в кубрике зекам, рявкнул:

— Ну-ка тихо там! И вообще, вышли все отсюда! Разговор у нас не для ваших ушей. Анцыга, встань на входе и никого не пускай, заодно и за конторой посмотришь, а мы тут подымим. — повернулся к Шутову. — Рассказывай, брат, все как есть.

Валера потянулся за сигаретой, всхлипнул, но потом, взяв себя в руке поведал свою невеселую историю.

Когда Начальник отряда старший лейтенант Мудинов вызвал Валеру к себе в кабинет и известил о смерти матери и ее похоронах десятидневной давности, зек даже не сразу понял, о чем шла речь. Но когда пришло осмысление сказанного, Шутов выбежал из кабинета отрядника, забился в самый дальний угол барака и там просидел безмолвно несколько часов. Ближе к вечеру, когда арестанты начали по обыкновению готовиться к поверке, Валера сквозь пелену вдруг вспомнил дату похорон. Шестое июня! Десять дней назад! Как же так!? В смятении зек кинулся обратно в кабинет к Мудинову. Тот был на месте, копошился в какой-то отрядной канцелярии. Шитов без стука рванул на себя дверь.

— Как же так, начальник! Почему не дали попрощаться!? Ведь по закону……

— А это ты, Шитов. — старлей недовольно отложил папку с бумагами. — Почему без стука!? Почему без доклада!?

Но Валера не слышал. Сквозь слезы он видел открывавшийся рот мента, а слов не было. Заключенный как по бумажке повторял.

— По закону ведь положено, по закону ведь….

Отрядник встал со стула и подошел к зеку. Вглядевшись в серое арестантское лицо, произнес.

— Ладно, хрен с ним, с докладом. Иди, побудь один, полежи, поспи. На отметку можешь сегодня не ходить, я отмечу. — и, видя, что сиделец не слышит его, повысил голос. — Ну все, осужденный! Здесь вам не ясли, чтоб сопли за каждым вытирать! Покиньте кабинет! Немедленно! — и вытолкнул зека вон.

Но Валеру как будто подменили, глаза налились кровью, в голосе впервые за последний срок зазвучали нотки ненависти.

— Ты че, мент, не понял? У меня мать умерла, а ты, сука, мне только об этом сообщаешь? Да вы че тут, козлы, вообще ничего не боитесь? Ни людей, ни бога!?

Шитов силой затолкал отрядника обратно в кабинет, продолжая кричать. Вокруг стали собираться приготовившиеся к вечерней поверке зеки. Кто-то из пристяжных кликнул Кукиша, смотрящего за бараком.

— Ну че тут? — подошел тот, недовольный лишним шумом в отряде, протискиваясь через толпившихся у кабинета Мудинова арестантов, блатной покрикивал.

— Ну-ка разошлись! Кому не ясно? Федор, ты че в рыло хочешь? Съебнул на улицу, быстро! Махитин! Че не понятно!?

Зеки нехотя стали протискиваться на выход. Самому последнему Кукиш сильно пнул под зад.

— Живее, Щербатый! Вообще, сука, страх потеряли!

Когда последний сиделец покинул помещение, на выходе, загораживая проем, прислонились к косяку еще двое блатарей из кодлы смотрящего — Слива и Гапон. Кукиш кивнул.

— Чтоб ни одна падла мне…….

Когда блатной зашел в кабинет начальника отряда, плотно прикрыв за собой двери, Валера уже немного успокоился. Мудинов тоже, видимо, взял себя в руки, хотя и выглядел напуганным.

— Вот, Кукашев, до чего доводит твой либерализм! Зеки твои вообще ничего не боятся! В морду мне хотел дать вот этот только что! Мне! Начальнику отряда! Это что? Оба в изолятор пойдете у меня! Если не можешь смотреть за своим быдлом, будешь в одном карике с ним сидеть.

— Погоди, погоди, начальник! — смотрящего явно не прельщала перспектива уехать на десять-пятнадцать суток. — Разберемся. Накажем. Все будет по совести. Ну-ка дружок, — повернулся он к нарушителю спокойствия. — Извинись перед гражданином начальником! Да вежливо! Чтоб на душе приятно стало, а мы, в свою очередь, — Кукиш выудил из кармана пару денежных знаков. — Подмажем, чтоб инцидент из памяти побыстрее стерся….

— Не за что мне извиняться! — Валера резко повернулся, пинком открыл дверь и вышел из кабинета.

Когда смотрящий и мент остались вдвоем, последний закрыл дверь и повернул ключ в замке.

— Ну ты видишь, что творится, Кукиш? Ни тебя, ни меня ни в хер не ставят. Согласен?

— Есть такая тема. — нехотя признал блатной. — Но ты не бзди, начальник, решу я с ним вопрос. Сегодня же решу. А не услышит меня — на больничку уедет месяца на три-четыре.

— Да уж, реши, дорогой. А то ведь нашей негласной дружбе конец может настать неожиданно. Давно в бараке душняки не устраивали? Давно в твоей секции траву не находили? Ты думаешь, я не знаю где у вас что лежит!? Думаешь, мне стукачи не докладывают? Не ты ведь один в дружбе со мной хочешь быть. Кое-кому и на УДО побыстрее хочется, и свидания, и передачки почаще…

— Да знаю я все, начальник! Не грейся! Все решу еще до подъема. — Кукиш повернулся к выходу.

— Стоять! — резко окрикнул старлей.

Смотрящий удивленно повернул голову.

— Ниче не забыл, осужденный? — Мудинов сделал характерный жест двумя пальцами.

— А! Извини начальник. Заболтался. — блатной бросил на стол скомканные денежные знаки.

После отбоя Шутов лежал, не раздеваясь, с открытыми глазами у себя на шконаре. Зеки потихоньку укладывались на ночь на своих местах, готовясь ко сну. Сон арестанта — святое!

Когда погас свет, к Валереному проходняку неслышно скользнуло две тени. Сидор и Гапон — приблатненные уголовники из окружения Кукиша, бесцеремонно тряхнули шконарь.

— Слышь, баклан?! Обувайся, смотрящий ждет. Базарга к тебе есть.

Валера молча встал и проследовал за посланцами, первый из которых шел впереди, указывая дорогу, а второй заботливо наступал на пятки. Возле каптерки зеки остановились. Приоткрыв дверь, Сидор просунул голову в проем.

— Геша, привели.

Геша Кукиш, смотрящий за 13 бараком, выдержал паузу, туша бычок о пепельницу, затем важно кивнул головой — запускай мол. Шутова втолкнули внутрь помещения. Он беспомощно огляделся.

Кроме Смотряги в каптерке были еще пять зеков. Плюс давешние Сидор и Гапон подперли широкими спинами дверной косяк, отрезая путь на выход.

— Ну что, лосось, довыеживался? — вальяжно тасуя колоду карт, спросил Слива, расположившийся справа от Кукиша. — Не живется тебе спокойно, все норовишь братву под хер тусануть.

— Это о чем ты? — искренне не понял Валера. — Братва здесь причем? Я мать…….

— Да знаем мы про мать твою. — вмешался Кукиш. — И в горе бы тебе помогли. Но ты же на кон благополучие всего барака поставил. Свою личную беду переживаешь, а на общее хер положил.

— Что-то не пойму я, Геша, к чему ты клонишь? — не мог взять в толк Шутов. — Мать умерла, это мое личное горе.

— Да ты даже сейчас меня не слышишь. — начал злиться смотрящий. — Я тебе за общее, а ты мне за личное…. Из-за тебя, баклан, весь барак страдать будет с завтрашнего дня! Кислород перекроют так, что пацанам ни дачек, ни свиданий не будет! Будем из-за тебя, малохольный, всем отрядом на подсосе сидеть.

Кукиш встал и нервно заходил по каптерке. Говорил он один, но Валера чувствовал, что остальные только ждут команды, чтобы броситься на него.

А Геша продолжал взвинчивать атмосферу. Голос его уже не звучал, а звенел в полумраке помещения.

— Ты когда на отрядника кидался не о братве думал, которой гайки завернуть могут из-за тебя, урода, не о благополучии нашем арестантском, а о том, как свою гордыню показать перед всем бараком….

— Геша, Геша, погоди… — попытался сбить накал Шутов, но Кукиш со всего маху ударил ему ногой в живот. Валера согнулся пополам от боли, и в эту же секунду кто-то из стоящих сзади, сбил его с ног. Уже лежа на полу, зек ловил долетающие до него в перерывах между ударами фразы смотрящего.

— Кровный костыль у братвы выбиваешь, сука! Да ты вообще охренела, падаль. — и снова град ударов со всех сторон.

Как добрел до своей шконки Валера не помнил. Роба была изорвана, все болело. Но сильнее боли физической была боль унижения — били ногами, как гада. Обращались как с опущенным. Пусть только словесно, но все же… Как жить-то дальше? Да и есть ли смысл в такой жизни…

Но на следующий день нашел все же в себе силы прийти к землякам в седьмой отряд. И сейчас сидел перед нами, согнутый разом навалившимся со всех сторон горем, невидящий какого-либо мало-мальски реального выхода из тупика. Бедолага даже не знал, как отнесутся теперь к нему земляки. Подадут ли руку после того, что было этой ночью? Он боялся поднять на нас глаза. Ему было стыдно и больно за свое унижение, и еще больнее от осознания своей беспомощности перед лицом блатных, трактующих понятия так, как им вздумается. Он был одним из тех, чью жизнь, не моргнув, перемолола зона. И откажи мы ему тогда в помощи — конец его был бы предрешен.

Немец с минуту молчал. Затем поднял глаза на меня, я чуть заметно кивнул, как бы соглашаясь с прочитанным в его взгляде решением. Мы уже давно научились понимать друг друга без слов.

— Анцыга! — позвал дневального Саня. — Найдешь Седого, пулей его ко мне. — шнырь метнулся выполнять.

— Теперь с тобой, Валера. — Немец повернулся к находившемуся тут же во время всего разговора завхозу Славе Визунову, от которого у нас не было секретов.

— Толстяк, можешь решить с ДПНК, кстати, кто у нас сегодня на смене?

— Нетребко на сутках. — отозвался завхоз.

— Воо! Вобще ништяк! — Немец полез в карман, достал несколько купюр и протянул Славе.

— Дуй в дежурку, реши, чтобы пацан сегодня, а лучше еще пару дней у нас в бараке пожил. Ну а потом вообще утрясти надо вопрос о его переводе. Авторитет хлопнул Валеру по плечу.

— Как, братан, надеюсь не против!?

— Саня, Саня……- враз онемевший от благодарности зек, не мог четко выразить свои мысли, в глазах навернулись слезы, а рука сжимала широкую боксерскую кисть Немца с набитыми на костяшках пальцев мозолями.

— Погоди благодарить, брат. Дело сначала надо сделать. А вот и Седой. — Саня махнул рукой вошедшему в кубрик широкоплечему арестанту с нашего барака.

— Падай, Дима! — авторитет хлопнул рукой по месту рядом с собой. Зек послушно опустился на шконку слева от меня.

— Короче так. Сейчас дуешь в тринадцатый барак, находишь смотрящего ихнего Кукиша, запомнил?

Седой осклабился золотозубой улыбкой и спокойно кивнул.

— Скажешь ему, что Немец ждет его в 23–00 за котельной для разговора. И чтоб вся его кодла была в полном составе.

Седой еще раз улыбнулся и спросил.

— Саня, меня возьмешь для кучности?

— Возьму, куда ж без тебя. — авторитет тепло потрепал верного соратника по плечу. — Ну давай! Одна нога здесь, другая….

Седой вышел……

14

Стемнело. Пятак за котельной тускло освещался небольшим прожектором с мутным, треснувшим стеклом. Место глухое, унылое. Сам бог велел здесь стрелки забивать. Менты сюда суются редко, опасаются, и правильно делают, народец лихой, могут и башку в потемках проломить. Если только наведет кто, сольет стрелу, тогда только «Кум-трест» нагрянет, да и то вряд ли, кому охота по ночам шастать. Мусора — они тоже, какие-никакие люди… К тому же, смена сегодня самая, что ни на есть лояльная к зекам. Все дубаки под полтинник, старой закалки, еще помнят те времена, когда пьяных сидельцев по баракам развозить приходилось. Почем зря арестанта гнобить не будут. Хорошая смена.

Мы с Немцем, Седой и еще пара спортсменов-боксеров с нашего барака, с которыми Саня обычно свои тренировки проводит, стояли и смолили в ожидании одиннадцати часов вечера. Чуть в стороне нервно курил Валера землячок, волнуется пацан, судьба его решается.

Неизменный шнырь — Анцыга, «висел на конторе» — смотрел с крыши котельной за подходами к месту встречи. И о перемещениях противника предупредит, (а от Кукиша можно было ожидать какой угодно пакости) и сотрудников, если увидит, тоже маякнет.

— Седой и вы, пацаны, в базаргу и все, что за ней последует, не лезьте. — раздавал последние инструкции Немец. — Дело темное, неизвестно как после аукнется, а вам еще срока досиживать. Мы с Кубой спросим с беспредельщиков. Да и потом, если что, на сходне перед братвой вывезем. Нам полегче, нас люди знают, замолвят, если что, словечко и за локоток придержат, если понадобится. Ясно?

Зеки молча кивнули.

— Ну а если уж увидите, что перевес не на нашей стороне, то сами решайте впрягаться или нет. — продолжал авторитет. — Хотя, думаю, не понадобится, таких как они — стадо надо, чтоб с нами справиться, да братан? — и хлопнул своей ручищей по моему плечу. Я чуть не подавился дымом.

— Идут! — негромко крикнул с крыши Анцыга. — Человек шесть-семь.

— Нормально. — Немец бросил окурок на землю и раздавил его ботинком.

— Пусть идут. — и, повернувшись к Шутову, — Ну что, старшой, окропим снежок красненьким? Как Дима Тягач обычно говаривает. Эх, жаль, нет его сейчас рядом. Ну да ладно, сами как-нибудь…

Из-за угла котельной одна за другой стали появляться тени.

— Один, два… семь, восемь. — считал вслух Седой. — Анцыга, ты что, считать не умеешь?

Их было восемь. Как в песне у Владимира Семеновича.

— Ну вот тебе и стадо, — сказал я, выбрасывая окурок и становясь рядом с Саней. — Как заказывал.

Меж тем, Кукиш с товарищи был уже в метре от нас. Враги расположились полумесяцем, обступив нашу менее многочисленную компанию с трех сторон. Я затылком почувствовал, как напрягся Седой с другими пацанами, прикрывавший наши спины.

— Здорово арестанты. — никому не протягивая руки, начал Немец. Для знающих — плохой знак. Если стрелка мирная, здороваются за руки. Хотя бывает и здороваются, а потом палить друг в друга начинают почем зря. На моей памяти пару раз было такое.

— Здорово, здорово. — стоящий впереди Кукиш переступал с ноги на ногу. — Говори, чего звал, а то у меня времени в обрез.

— Ну, будем считать, что с официальной частью покончено, — Саня сделал паузу, как бы выбирая правильную тактику разговора, затем продолжил. — Ты бы еще весь барак свой сюда притащил. Опасаешься чего?

— Да весь барак за ним не пойдет, Саня. — вставил и я свое слово в разговор. — Не знаю как блатные, а мужик точно нет. Скажи, Валера?

Из-за наших спин неуверенно вышел Шутов.

— Так вот из-за чего весь кипиш? — семейник Кукиша Слива только разглядел в полутьме Валеру.

— Ты че, Немец, в натуре за этого муфлона вписаться хочешь?

— Разобраться хочу. А после поглядим. — ответил авторитет.

— Хаа-аа. — оскалился Слива, — И ты здесь, Куба! За земелю пришел разговоры разговаривать! Ну-ну. Послушаем. Да, братва? — и обернулся к стоящим за спиной быкам.

— Да нет, Слива, это я тебя слушаю. — поправил отморозка Немец. — Пока слушаю……

Да только что-то ничего еще не услышал. — голос арестанта начал позванивать от злости, у него еще с этапа не сложились отношения со Слевиным, на момент прихода Сани в лагерь, груженым за карантином.

Кукиш по привычке перевалился с ноги на ногу.

— Короче, братва! В чем предъява конкретно? Что за земляка впряглись — поклон вам низкий, но к нам-то какие вопросы? Мы все разрулили по понятиям. Из-за него, — смотрящий тринадцатого барака кивнул на Шутова, — Чуть весь отряд не встрял. И люди бы пострадали и дело наше общее. А мы и с отрядником убацали, и его, в принципе, не сильно встряхнули. Короче, и овцы целы, и волки сыты. Я лично забашлял мусорку, чтоб тихо все было. Так чего ж еще? А тебе, Саня, не в мазняк по моему бараку вопросы решать. У тебя свои бандерлоги есть. Вот им и указывай что да где. Но! Из уважения к тебе, и… — Кукиш кивнул головой в мою сторону, — …и присутствующим здесь людям, мы этот маленький инцидент между нами забудем. И сегодня никто из твоих парней не пострадает, даже он. — зек мотнул башкой в сторону Валеры, — Забрал его к себе, бог тебе навстречу. Пусть в твоем бараке будет, я не против.

Я уже знал, что будет дальше. Пламенная тирада Кукиша с секунды на секунду должна была прерваться не менее мощным, чем на первенстве Сибири, ударом кулака в его тупую голову. Немец не станет долго слушать какого-то отмора, на двадцать ступеней стоящего ниже его по положению. Да и не в иерархии вовсе дело. Авторитет никому не позволит так разговаривать с собой. Не будь он Немцем. И Кукиш знал это, но тем не менее открыто провоцировал. Это немного настораживало.

Но на сей раз я ошибся. Саня хотел сделать все по закону.

— Да нет, дружище! — начал Немец. — Это ты что-то путаешь. Я волен подойти к любому в лагере и спросить за беспредел. Как равный с равного. Скажи-ка мне, Валера, с чего начались у тебя проблемы в бараке?

Земляк неуверенно проговорил:

— Мать похоронили, а меня известили спустя десять дней.

— Это правда, Кукиш? — Саня в упор смотрел на блатного.

— Ну правда, и че?

— Хорошо, что ты это не отрицаешь. А станешь ли ты отрицать тот факт, что мусора по закону обязаны Валеру везти под конвоем на кладбище, либо в «конверт» гроб завезти, чтобы человек попрощаться мог?

— Ну нет, не стану. Ты к чему клонишь-то? Не пойму я. — смотрящий тринадцатого оглянулся на своих спутников, как бы ища поддержки.

— А к тому, Кукиш, что мусора закон не исполняют, а такие, как ты, отморозки им жопу лижут. Люди в карцерах гниют, чтобы мужику жизнь облегчить. А вы языки свои псиные повысовывали, аж слюна капает и ждете мусорской команды!

— Слышь, Немец! Ты за базаром-то следи! — было дернулся вперед Слива.

— А что мне за ним следить? Да и перед кем? Перед тобой что ли, комсомолец!? Я тебя тогда в карантине не удавил только потому, что с людьми серьезными ты был дружен. Думал оступился человек, бывает. А сейчас вижу, что ошибся. Как ты тогда в этапе мужика впроголодь держал, так ты его и сейчас щемишь за все подряд! За сырое и вареное! И кодлу себе такую же подобрал! Сутенеров да бакланов всяких. Весь лагерь знает, какой у вас в тринадцатом бараке «Порядок». Куда в первую очередь арестанты передачи тащат. Все руки до вашего болота не доходили. И Дима Хромой сквозь пальцы на все это блядство смотрит. А вы настолько оборзели, что судьбы арестантские ломать стали! Ты кем себя возомнил, псина? За колготки ворованные заехал, обдолбыш хренов, а здесь считаешь себя вправе чью-то жизнь покалечить? Да я тебя сам сейчас покалечу!

Мощный левый боковой развернул Сливу на 180 градусов, на землю отморозок опустился уже без сознания. Все заняло доли секунды, никто ничего не понял, хотя все и ожидали именно такой реакции. Следом за товарищем рухнул со сломанной челюстью Кукиш, неуклюже подвернув под себя ногу. Группа поддержки, потеряв главарей, замерла в нерешительности. Немец сделал шаг вперед.

— Ну, может кто еще хочет за беспредельщиков вписаться?

— Да че вы его слушаете? На нож падлу! — друг Сливы Гапон кинулся на авторитета с заточкой.

Ситуацию выровнял Седой, все время очень внимательно наблюдавший за происходящим, и к этому моменту уже переместившийся в первый ряд, слева от Немца.

Как только тускло блеснуло лезвие при свете треснутого фонаря, верный телохранитель, не размышляя, прыгнул на нападавшего сбоку. Всем весом своего пружинистого тела пацан врезался в Гапона и вместе с ним отлетел в сторону. Я подскочил к дерущимся, копошащимся на земле, и резким ударом вырубил отморозка. Остальные зеки тринадцатого барака молча наблюдали за происходящим, вмешиваться никто не решался.

Меж тем, Седой вытряхнул из ослабевшей руки Гапона пику и, повернувшись к двум своим бойцам, скомандовал:

— А ну, подсобите-ка!

Зеки подняли начавшее приходить в себя тело и, поднеся ближе к фонарю, с силой опустили его спиной на бетонную тумбу. Один из парней придавил коленом грудь беспредельщика, а второй метнулся куда-то в темень, притащил прислоненный к стене котельной тяжелый лом и протянул Седому. Затем взял Гапона за кисть и вывернул тому до хруста руку, держа ее в натяжку.

Седой бросил взгляд на Немца, тот едва заметно кивнул.

С криком, — Ты на кого руку поднял, мразь? — телохранитель авторитета с силой опустил лом на натянутую как струна руку ублюдка. Одновременно с хрустом ломающихся костей раздался дикий крик Гапона. После шестого удара отморозок перестал подавать признаки жизни. Рука восстановлению не подлежала.

— Вот, что бывает с теми, кто забывает все человеческое. — сказал Немец, обращаясь к оставшимся сидельцам тринадцатого барака. Думайте, прежде чем что-то сделать. Если вы не спросите с беспредельщика, то с вас самих за это спросят! Как срока будете досиживать — решать вам. Сейчас унесете этих в санчасть, а завтра после утренней проверки, чтоб все были у Димы Хромого, расскажете, что видели и слышали сегодня. А нам пора. — Анцыга! — позвал авторитет.

— Здеся я, Саня! — откуда-то с неба тут же спрыгнул шнырь.

— Давай пулей в барак, чтоб к нашему приходу купец уже заварился.

Шнырь растворился в темноте…

Федот задумчиво наполнил наши рюмки. Затем, взяв в руки сигарету, размял ее пальцами и сунул в рот. Я наблюдал за Сергеем и тоже молчал, память, плюс не выветрившийся еще алкоголь цепко держали мой мозг в своих невидимых руках.

— Ну а потом что было, у смотрящего за лагерем? — спросил авторитет.

— Поутру были у Димы Хромого. Не все, правда, смогли присутствовать. — ухмыльнулся я. — По итогу вышло, что с мусорской подачи нашего земелю-то втоптали. Мы эту версию поддерживали. Да и кто Немцу что-то мог предъявить на этой командировке? Да и на любой другой. Беспредельщики послетали со своих тронов, больше их не слышно было в лагере. Кукиш потом на Централ уехал за добавкой. А Гапон так с больнички и освобождался.

— Дааа… — мой ночной собутыльник глубоко затянулся. — Поучительную ты мне историю сейчас рассказал. Если уж за земелю Немец людей калечил, то за дядьку точно порвет. А я, грешным делом, надеялся, что Антоша жив, да вижу сейчас что ошибался.

— Да может и жив твой Антоша, да ненадолго. Это точно!

— Тем не менее, мое предложение в силе. — авторитет подвинул ко мне связку ключей.

Я взял сигарету и встал из-за стола. Прикурив, глубоко затянулся и принялся расхаживать из угла в угол, как в прогулочном дворике на тюрьме. Мысли, опережая одна другую, роем крутились в моей трезвеющей голове. Мы оба молчали. Я думал, а Федот не мешал мне. Сигарета кончилась, я прикурил другую, продолжая расхаживать. Наконец, я остановился. Сел точно напротив авторитета и протянул ему руку. Лицо Сереги оживилось.

— Ну, значит добазарились?

— Добазарились, Серый. Но не ради тебя и не ради Немца, хотя оба вы оба дороги мне. И, уж точно, не ради Антона-гандона! А ради тех пацанов, жизни которых вы готовы бросить к ногам друг друга. Ради них, а не ради этого, — я сгреб ключи с брелком. — Поверь мне, Федот. Знаю, что ответ мой тебе сейчас не нравиться, но я никогда другим и не был, помнишь?

— Да помню, помню, Куба. Нет вопросов.

— Ну, тогда давай еще по одной на посошок, да пора на боковую, ночь гляди уж закончилась. А Немцу забей стрелу на пустыре за радиостанцией на завтра на вечер. Скажи, что человек от тебя приедет, лично с ним разговаривать, но не говори кто. Добро?

— Добро, Саня. Добро!

Мы выпили.

15

Она торговала в одном из киосков, стоящих возле дороги. Торговала всякой ерундой, по обыкновению заполнявшей среднестатистический ларек, от ликера до колготок. Я обратил на нее внимание еще в первый день свободы, когда покупал сигареты. Она не обратила на меня ни в первый, ни во второй. Даже когда я лихо подкатил на вновь обретенном авто цвета мокрый асфальт, и умышленно взвизгнул тормозами при остановке, выражение ее красивого лица не изменилось.

— Вам Мальборо? — спросила она.

— Да. И попить чего-нибудь безалкогольного. — я машинально потер горло, вспоминая вчерашний визит к Федоту.

Она подала пачку сигарет и минералку. Я протянул деньги.

— А тебя как зовут, красавица?

— Мария. — она быстро стрельнула красивыми глазами.

— Мария? Как в сериале?

— Можно просто Маша. — улыбнулась она. — А вас?

— А меня Александр. Давно торгуешь здесь?

— Нет, первый месяц только. Другой работы нет, а я…. Я вообще учусь еще…… в Педагогическом. На третьем курсе.

— Студентка значит. — я повертел в руках бутылку, не зная как продолжить разговор. За годы, проведенные в изоляции, начисто теряешь навык общения с противоположным полом. Вот и сейчас, даже оробел немного.

— А вы Куба. Освободились недавно. — вдруг сказала Маша, сверля меня своими глазками.

Если бы я успел открыть минералку, то наверняка подавился бы от неожиданности.

— Ну да… А ты откуда….

— Да вас тут все знают. От пацанов мелких до бабушек. Вы, можно сказать, легенда…. - она изучающе, и совсем не боясь, разглядывала меня.

— Да? — застеснялся я. — И что говорят?

— Разное. И плохое тоже… Но я не верю.

— Почему? — искренне удивился я.

— Глаза у вас добрые. Печальные, усталые и добрые……

16

Стрелку с Немцем забили на семь вечера. За Радиостанцией имелся небольшой пустырь, окруженный с трех сторон высоким кустарником, с четвертой же стороны находился обрывистый спуск к реке. В детстве мы часто играли здесь с соседской детворой, сейчас же игры стали взрослыми.

Я остановил своего железного коня возле обрыва, вышел и стал вглядываться в течение реки. С моего места был виден противоположный берег с песчаной отмелью. Лед с реки уже сошел, но ветерок был еще прохладным. С удовольствием подставляя лицо под струи воздуха, я думал о Маше. Сегодня так и не решился пригласить ее куда-нибудь, чтобы продолжить знакомство. Испугался отказа? Не знаю. Наверное нет. Причина не в этом. Скорее побоялся спугнуть, порвать ту тонкую ниточку, что образовалась, как мне показалось, между нами. Пусть пока будет так, как есть. Как идет, так и идет. Как говорится — «Играй по игре»!

Прикурив сигарету, посмотрел на часы, было почти семь. В приличном обществе на стрелки опаздывать считается дурным тоном, поэтому сейчас прибудут гости. Я не ошибся. Одна за другой на пустырь въехали три машины. Две девятки и один «Ниссан-Лаурель» с тонированными стеклами. Остановившись в двадцати метрах от меня, заглушили двигатели. Из ближней девятины вышли два бойца в почти одинаковых «Шустерах» и вразвалку направились в мою сторону. Эти парни были не знакомы мне. Ну что-ж, познакомимся.

Приблизившись, тот, что был повыше, с вызовом плюнул под ноги и вылупился на меня. Казалось, он был искренне удивлен тому, что я осмелился явиться на стрелку такого уровня в одиночестве, да и то, что я вообще осмелился приехать, похоже тоже не совсем укладывалось в его буйной голове.

Не здороваясь, он бросил.

— Ты что ли от Федота?

— Я - глядя на его переносицу с горбинкой, отозвался я.

— А ты кто? — вмешался тот, что пониже, стриженый наголо. Спросил видимо так, на всякий случай.

— Человек — так же спокойно ответил я.

— Да ты че! — нос с горбинкой нравился мне все меньше. — Ну говори, человек, пока есть чем говорить…

Длинный опять сплюнул под ноги, видимо довольный своим диалогом, а лысый оскалился, засветив пяток золотых коронок.

— А Немец где? — поинтересовался я.

— А Немец тебе зачем? С нами разговаривай!

— Как бы тебе повежливей объяснить, уважаемый, — начал я. — Тебе и твоему лысому другу… Ну попробую. Дело в том, господа, что я и до последнего срока не стал бы разговаривать с такой перхотью как вы, а уж после него и подавно не собираюсь.

— Чего? — горбоносый уже явно с трудом поддерживал разговор.

— Предложу на выбор два варианта. Первый — вы идете к ниссану и зовете Немца.

Второй — остаетесь лежать здесь со сломанными клювами, и я сам иду разговаривать с ним. Выбирайте………

Первым сделал свой выбор горбоносый, кое как дослушав условия, он без замаха двинул мне в челюсть. Но я этого и ждал. Без суеты, убрав голову с линии огня, я впечатал ему левый боковой такой силы, что сам Тайсон залюбовался бы мной. Горбоносый резко осел на землю, траекторией приблизительно повторяя движение штопора в пробке, на то самое место, куда чуть ранее приземлился его плевок, хотя, к слову сказать, и менее эффектно.

Лысый поднял руки и встал в стойку боксера. (Ну конечно! Кого же еще ожидать в рядах Немца?) Но, памятуя печальный опыт своего предшественника, стал немного отступать к своим машинам, справедливо рассчитывая на помощь товарищей, еще не вступивших в дискуссию.

Двери второй девятки распахнулись, и я увидел еще троих бойцов, торопливо направляющихся в нашу сторону, в руке одного блеснул ствол. Но столкновения, которого они так жаждали, не произошло, Резкий окрик из «Лауреля» осадил нападавших. Голос был очень знаком и принадлежал Сане Немцу. Затем на свет божий вышел и он сам. Все еще вглядываясь, как бы не веря своим глазам, стремительно подошел ко мне и заключил в крепкие объятия.

Так мы стояли несколько минут. Молча. Эмоции переполняли обоих. Наконец авторитет отодвинул меня и оглядел снизу до верху.

— Как ты, брат? — в его глазах стояли слезы. — Когда? Почему не отписал, что выходишь?

— Зачем серьезных людей по пустякам беспокоить. — съязвил я.

— Вот, твою мать, гаденыш! Почему не сообщил? Прости, это я просохатил! — Немец хлопал своими ручищами по спине.

— Малой. — обратился он к одному из подручных. — Я тебе поручил следить за тем, когда кто из моих близких выходит?

— Да, Саня. — отозвался молодой пацан спортивного вида. — Прости, моя вина.

— Ты проморгал самого важного из них! Неделю по пять километров вокруг стадиона! Каждый день! Смотри, я проверю! И радуйся, что легко отделался.

— Понял, босс! — весело ответил Малой, почувствовав, что у шефа хорошее настроение, и действительно радуясь, что легко отделался.

— Ну а ты что там? — авторитет склонился над поверженным горбоносым. — Познакомился с Кубой? Вот так-то, Щебень! Сколько говорил, людей надо чувствовать. Смотреть кто перед тобой! А ты сразу на рожон лезешь. Второе место на первенстве Сибири — это тебе не шутка! Наука впредь будет… Ну поехали, брат, посидим, побалакаем. Поехали-поехали!!!

Мы уселись на заднее сиденье «Ниссана». Спортивную сумку с характерно позвякивающими металлом внутренностями, Саня велел переложить в одну из машин сопровождения. Наличие этой сумки подчеркивало натянутость отношений между бригадами. М-да, не зря значит Федот беспокоится.

— Слышь, Фикса! — Немец позвал боксера с золотыми зубами.

— Возьми «Восьмерку» Кубы, отгонишь ее на Дружбы 98. — и, обернувшись ко мне, — ты ж у матери?

Я кивнул головой.

— Ну, так вот, отгонишь, а ключи привезешь к нам в офис — и снова ко мне. — она тебе сегодня не понадобится, отвечаю!

17

Спустя полчаса мы сидели в центре города в головном офисе коммерческой фирмы «Строй-Инвест».

Стол, как и вчера, был заставлен до краев всем, что могло только себе представить воображение вчерашнего зека. И даже более того. Ну, популярен я нынче среди блатной публики, что ж поделаешь!

Немец разливал по бокалам коньяк, другой рукой разговаривая по мобильному телефону.

— Вы что там без меня разобраться, бля, не можете! Дай Михалычу трубу! Да! Ты что, старый, совсем мышей не ловишь! Приеду через два дня, если не решишь вопрос по наличке, на твое место другой человек встанет! Понял? Выполнять!

Авторитет бросил трубу на кожаный диван.

— Вот так, брат, никто работать не хочет. Сам поляну не прошевелишь — результата не будет. Так-то.

— Жестко ты с ними. — отозвался я. — Слушай, я так сопьюсь. — указал я на батарею спиртного, занимавшую половину стола.

— Не обижай, брат! Сегодня можно. Сколько не виделись? Года два?

— Ну да, года полтора как ты на свиданку короткую приезжал, мы потом всей братвой месяц твоими продуктами питались.

— Не вспоминай. То дело святое. Глядишь, на том свете зачтется. А может еще и на этом…. - авторитет хитро глянул на меня.

— Все равно хотел поблагодарить тебя, Саня, от своего имени и от своих близких.

Спасибо, брат!

— Да перестань, Куба! Скажи лучше как там пацаны? Лютый, Демьян, Седой… Как Седой кстати?

— Седой через месяц по звонку выходит. Надо бы встретить.

— Встретим, встретим…

— А Демьяна убили, брат.

— Как так? Когда?

— В прошлом году. Он вроде отношение к убийству Миши Бандита имел по свободе. Я не вникал и не лез в это дело. Не моя канитель… Так вот, ему откидываться через пару дней нужно было, а его в изолятор за какую-то хрень, кажется за сигареты, закрыли. Ну вот там, по-тихой, и удавил кто-то. Так и не нашли. Заключение — сердечная недостаточность. А родных у него не было, разбираться некому. Так и затихло все. А я не полез… прости брат.

Мы помолчали с минуту.

— Не моя канитель. — повторил я. — Скажи, если не так считаешь.

— Да нет, Саня, все нормально. Не полез, так не полез. Я бы может тоже не полез. Темная там история, вляпаешься — не отмоешься. Миша Бандит серьезный дядька был. Ходили слухи, что коронуют. Да не дожил человек. У Малюты дома гость был заезжий, воровской авторитет какой-то, ну и Бандита пригласили. А что там у них той ночью в биллиардной произошло, одному богу известно. Наутро Мишу нашли на берегу реки в его джипе обгоревшего. А за жмура водитель Малюты грузанулся, Демьян. По понятиям пацан поступил, загрузился по полной за босса, не сдал никого. А вишь, как жизнь-то окончил свою… И жил-то правильно. И по зоне порядочным был.

— Паны дерутся, у холопов чубы трещат. Может сам Малюта последнего свидетеля убрал перед освобождением. Хоть и сидели они по разным командировкам. Не знаю. Но говаривают, что всех, кто причастен был к тому убийству в биллиардной, убирают по-тихой. Вроде пацаны близкие, что с Мишей Бандитом работали, приговорили всех, кто при делах.

— Но Малюта-то жив живехонек. В авторитете серьезном. Сережа который — старший. Наверное, первый сейчас по городу стоит.

— Подожди, может и до него доберутся. А за брата его Юру не слышно?

— Да вроде вместе работают. Наркотой, говорят, баловаться стал, боле ничего сказать не могу.

— Да бог с ними! Ты-то как? Саня! Что у вас там с Федотом произошло?

— Да тесно стало. Вот истинная причина. А ты был у него?

— Вчера. Прям от дома два бычка подобрали. Накурили правда по дороге.

— Но ты же мог не поехать?

— Мог, конечно. Но ведь и он не чужой мне человек. Да и, честно говоря, ожидал тебя рядом с ним увидеть.

— Не увидишь нас больше рядом. Так-то, брат.

— Жаль. Причем искренне. Ты меня, Немец, знаешь, я лебезить да лицемерить не буду. Тебе скажу одно, ты мне, конечно, родней чем он, но и он многое для меня сделал. С тобой мы в лагере пайку ломали и спины не раз друг другу прикрывали. И, даст бог, еще не раз прикроем. Но и Федот для меня не посторонний. О матери моей заботился, пока я нары протирал. Вопросы кое-какие по моей просьбе решал на свободе. Грел меня и моих близких по командировке. Помог с одной серьезной проблемой разобраться на тройке. Да ты и сам почти все знаешь.

— Знаю. — Немец, до этого державший коньяк в руке, резко опрокинул его в рот. — Продолжай.

— Ты сейчас пытаешься понять, на чьей я стороне, Саня. Не ломай голову, на твоей, конечно, брат! Не смотря, что приехал от Федота.

Лицо авторитета просветлело, и он вновь наполнил свой пустой и мой, наполовину полный, бокалы. Я потянулся за сигаретами, прикурил и глубоко затянулся. Затем продолжил.

— Конечно на твоей. И будь, не дай бог, война между вами, я бы не раздумывал, поверь! Но! Я здесь именно для того, чтобы не допустить этой войны. Так-то, бродяга!

В кабинет, постучавшись, зашел давешний Фикса, молча положил ключи от моей тачки на стол и так же молча закрыл за собой дверь.

— Дисциплинированные они у тебя. — похвалил я.

— Стараюсь. — слегка суховато, как показалось мне, ответил Саня. — Ну так что там просил тебя передать Федот старший?

— А ты не относись к моему визиту, как к посланию Федота. Относись как к встрече старых и верных друзей. Я доверю тебе свою жизнь и жизнь своих близких без колебания, и хочу то же услышать от тебя! И только после этого я начну разговор.

Авторитет откинулся в кресле.

— Ты хочешь услышать это от меня? Зачем? Ты же это и так знаешь.

— Скажи, братик, я жду!

— Хорошо! Конечно, черт меня дери, я доверю тебе свою жизнь и жизнь своих близких! Если не тебе, Куба, то кому же, нахрен, еще!? Я верю тебе, как брату. Ты, твою мать, удовлетворен?

— Да, Саня, удовлетворен. Теперь я вижу перед собой друга, который всегда был рядом в трудную минуту, а не усомнившегося в моей искренности криминального авторитета, ежеминутно ожидающего подвоха и гадости от меня. Ты меня с кем-то перепутал, Немец!

Любому другому последняя моя фраза, особенно интонация, с которой она была произнесена, стоила бы как минимум сломанной челюсти, а при неудачном стечении обстоятельств, возможно, и чего похуже. Но только не мне. Я знал это. Я знал и любил Немца, этого сукиного сына!

Тем не менее, его лицо выглядело так, как будто ему только что влепили пощечину. Но длилось это доли секунды. Авторитет встал с кресла, протянул ко мне руки и горячо сказал:

— Прости, братик, что позволил себе усомниться в твоем отношении ко мне! Прости! Я действительно попутал! Можешь дать мне в морду, если хочешь.

— Хочу! Но не буду. Должен будешь. Запомни! Когда понадобится — врежу!

Мы крепко обнялись. Позже, когда коньяк вновь был разлит по бокалам, и наши задницы вольготно устроились в кожаных креслах, я снова начал разговор.

— Ну вот теперь, Саня, когда ты видишь, что перед тобой брат, а не засланный казачок, я, пожалуй, продолжу. У господ Федотовых в хозяйстве есть риэлторская фирма. «Багира», если не ошибаюсь.

— Ну, ну! Продолжай. Знаю, о чем говоришь, и понимаю, к чему клонишь.

— Так вот, директором там некий…

— Антон Дроценко. — не дал договорить мне Немец. — А ты помнишь, как мы его называли? Антон-Гандон.

— Помню, Саня, помню.

— Мразь, каких поискать, ничего святого!

— Согласен.

— А раз согласен, то какого хрена!? Ты знаешь, что эта гнида сделала?

— Знаю, брат. И потому не собираюсь вмешиваться. Это твое личное дело. Я о другом.

— О чем же? — авторитет подался вперед, пытаясь разглядеть мои глаза.

— Я знаю, как близок был тебе твой дядя. Я помню, с какой любовью ты читал его короткие письма, как журил за небогатые, но такие родные передачки, в которых ты собственно и не нуждался.

— Да, Куба! Я не нуждался в них! Но они мне были дороже всех баулов «шестерки»!

Дороже здоровья, дороже свободы! А эта мразь отняла жизнь у этого святого человека. Выпивал, да, но что ж теперь! Человек-то какой чистый был, господи! Как рука-то поднялась………….

— Так он у тебя? — осторожно спросил я. — Антон этот…….

— Вставай! — вдруг сказал Немец. — Поехали……

18

Спустя минут тридцать мы были на выезде из города. Машину сменили на «Паджеру», но водила был тот же — высокий здоровяк в кожаной куртке. Благополучно преодолев загородный пост ГАИ, Степан, так звали водителя, прибавил скорость. Еще минут через тридцать, мы свернули по указателю «Андреевка» налево и вскоре въезжали в небольшую деревеньку дворов на сто.

У трехэтажного кирпичного дома с высоким, в два человеческих роста, забором остановились и посигналили. После небольшой паузы, медленно открывающиеся автоматические ворота впустили нас внутрь.

Только когда ворота закрылись, мы вышли из полностью тонированного внедорожника. Я огляделся. Двор был огромным, кроме нашего джипа стояло еще три автомобиля — девятка, восьмерка и серебристый Форд — Скорпио. Но при желании сюда можно было вместить втрое больше машин. Две собачьих будки, предусмотрительно закрытые перед нашим приездом, сотрясались от мощного лая и царапаний. «Должно быть приятно наблюдать как это кроткое животное пускает слюни в темноте», — вспомнилась мне фраза из одного классического английского детектива. Инстинктивно отодвинувшись подальше от трясущейся будки, я поспешил за Немцем, который уже входил в дом. Пройдя по первому этажу, в комнатах которого дежурили четыре человека, мы подошли к небольшой кладовой. Она вся была заставлена строительным материалом, досками, фанерой, ведрами с краской и прочими необходимыми для ремонта вещами. Авторитет кивнул головой ближайшему бойцу, и тот немедленно кинулся освобождать помещение. Когда проход был, не без труда, расчищен, мы протиснулись к дальней стене. Немец рывком отодвинул деревянную ширму, и я увидел узкую лестницу, ведущую в подвал. Стали спускаться. Из подвала тянуло сыростью, пахло мышами, человеческими испражнениями и чем-то еще непонятным. В темноте Саня нащупал под потолком лампочку и, судя по звуку, стал ее вкручивать. Вспыхнул свет.

После того, как глаза перестали слепнуть, стало видно, что помещение было небольшим. Метра четыре на четыре, глухое, без окон. Только кирпичные стены. И труба радиатора отопления. К трубе было пристегнуто наручниками то, что было когда-то человеком. Точнее, человеком, в полном смысле этого слова, это существо не было никогда. Антон Дроценко всегда был животным, и то, что он находился сейчас здесь и в таком виде, лично меня нисколько не удивляло. Существо возле батареи напоминало отбивную. Кровь вперемешку с нечистотами, все это на фоне некогда дорогого светлого костюма. Директор «Багиры» находился без сознания.

Немец резко повернул ко мне свое лицо и заглянул в глаза.

— Видишь?

— Да.

— Узнаешь?

— Да. Мне неприятно смотреть. Если это все, что ты хотел показать, то пошли отсюда.

Мы вышли тем же путем, сели в машину и двинулись в сторону города.

— Что собираешься делать с ним? — спросил я, когда мы въезжали в город.

— Не решил еще. Но думаю, что все варианты Федоту не понравятся.

— А Федот и не просит вернуть ему Антона.

— Чего же тогда?

— Федот хочет донести до тебя то, что он не знал о твоем дяде.

— Да?! А Антон тоже значит не знал? Так ты считаешь, Куба?

— Да нет, Саня, эта гнида, скорее всего, была в курсе. Он мать свою продаст за лишнюю сотню. Вопрос в другом…

— В чем же?

— А не кажется ли тебе, мой юный авторитетный друг, что все как-то слишком просто….

— О чем это ты? — не совсем понял Немец.

— Сейчас объясню.

Меж тем, мы уже поднимались по лестнице с коваными перилами на второй этаж офиса, который два часа назад покинули. Четверо спортивных хмурых парней без дела тусовались в фойе.

— Слушай, Саня, сколько у тебя людей? — спросил я, покосившись на бойцов.

— Ну не знаю, сабель семьдесят-то есть. Может чуть больше…

Стол был в том же состоянии, в котором мы его оставили.

Как только мы уселись в кресла, в двери появилась длинноногая девица в белой блузке и с записной книжкой в руках.

— Александр Витальевич, — обратилась она к моему собеседнику, — Звонили с Оптовой Базы, передали, что все на месте. Потом заезжал господин Малахов, оставил договора по заправочной станции. Ну и вы просили напомнить вам про билеты на сегодня для господина Тягачова.

— Спасибо, Оленька, сделай нам два кофе, пожалуйста.

— Конечно, Александр Витальевич. — секретарша вышла.

Я смотрел на Немца. Такой резкий контраст между роскошным Коммерческим офисом и вонючим бандитским подвалом. И все в одном человеке.

— Что, брат? — самодовольно спросил авторитет. — Поражен?

— Есть немного. — не стал скрывать я. — Растешь! А где, кстати, господин Тягачов? Два билета, видимо, на самолет?

— Да. Дима в Москву на неделю вылетает по делам организации.

— По делам организации? — искренне подивился я. — Ты хотел сказать по делам Организованной Преступной Группировки?

Мы громко заржали. Вошла Оленька, принесла кофе. Немного покосившись на нас с Александром Витальевичем, молчаливо посетовала на наш громкий хохот и, дернув красивым носиком, вышла в коридор.

Немного успокоившись, выпили. Налили снова, Саня протянул мне тарелку с мелко нарезанными лимонами.

— Ну так что ты там говорил про «Слишком просто»?

— Мне не нравится, что все как-то слишком очевидно. Вот ты. Вот Федот. У вас напряженные, но, все же, уважительные и даже местами теплые отношения. И вдруг появляется Антоша, убивает твоего дядю, заведомо зная, чем это может закончиться лично для него. Да и не только для него, но и для твоих отношений с братьями Федотовыми тоже. Знает и все же делает.

— Ну и… — Немец, казалось, заинтересовался ходом моих мыслей.

— Что и? Давай спрогнозируем ситуацию. Что ты делаешь дальше? Естественно, отлавливаешь Антона — Гандона. Естественно, гасишь его тем или иным способом. И естественно, ты не веришь, что Антон действовал без ведома Сережи Федота! Верно?

— Конечно не верю!

— Вот! Далее! Вы забиваете стрелу. На ней ни к чему не приходите, и начинается война. Подключается (естественно) Дима Тягач с одной стороны, и Федот младший со своими индейцами с другой. Летят головы, гибнут люди. Плюс повышенный интерес со стороны мусоров ко всем перечисленным персонам. Верно? Расходы вырастают, доходы падают. Коммерсы прикрученные начинают нервничать, опасаться за свою безопасность и начинают вилять жопой в поисках более спокойной крыши. Ну и многое, многое другое…

Саня встал с кресла и стал расхаживать по просторному кабинету.

— Верно! Все верно! Развивай дальше.

— Тогда ответь мне на один вопрос Немец.

— На какой?

— Кому из перечисленных выше это нужно? Тебе? Тягачу? Братьям Федотовым? Ну! Ты же не глупый пацан!

Немец поглаживал свою лысую голову, продолжая расхаживать из угла в угол. Вошла, постучавшись, давешняя Оленька с какими-то бумажками, но Александр Витальевич гневно зыркнул на нее исподлобья, и она бесшумно растворилась в прохладе коридора.

— Да, Саня, — авторитет, наконец, сел. — Действительно все как-то…

— Все как-то странно, мягко говоря! А сам ты не видишь это, потому что у тебя шары кровью налились, как у быка, прости господи, после смерти дяди. На то и расчет был. А я, человек сторонний, свежий можно сказать. Потому и усмотрел…….

— А Федот? Серега Федот что думает? — перебил меня Немец.

Я встал, и вплотную подошел к собеседнику. Затем сел прямо на стол лицом к нему, сидящему в кресле.

— В том-то и дело, Саня, что Федот божится в том, что был не в курсе действий Антона. И я ему верю. Тут надо искать в другом месте. Кто-то очень хочет столкнуть вас лбами, используя жадность и тупость этого кретина Дроценко. И самое страшное, что ему это почти удалось.

— Ты прав, братан! — Немец снова нервно заходил-забегал по кабинету. — Не будь тебя, через день-два я начал бы действовать. И черт меня дери! Никто в этом городе не смог бы остановить меня! А Федот не дурак! Знал, кого послать! Молодец Федот-то. Поверь, Саня, никого другого я бы даже слушать не стал.

Александр Витальевич снова разлил коньяк и протянул бокал мне.

— Все это нужно как следует обмозговать. Ничто так не прочищает мозги, как хороший алкоголь.

Глядя на своего старого товарища, мне подумалось, что я не смогу простить себе, если с ним что случится. Он действительно был мне как брат! Я со вздохом взял протянутый алкоголь, на который уже смотреть не хотелось, не то, что пить.

Меж тем, авторитет задумался о чем-то и выдал неожиданный вопрос.

— Послушай, а что это за кликуха у тебя, говорят, новая, Ферзь вроде? Только и слышно было за тройку, — Ферзь, Ферзь. А что за Ферзь — хрен его знает. А это ты оказывается! Ну-ка колись, в гроссмейстеры что ли подался на усиленном режиме?

— Черный Ферзь. — поправил я. — Если интересно — расскажу…

— Давай-давай, братан, а я пока слушать буду с мыслями соберусь. — Немец долил свой бокал до краев и развалился в кресле, вылупившись на меня.

— Короче дело было так……………….

19

Этапы на «Тройке» всегда принимали жестко. Как-никак усиленный режим. Первоходам, коих в числе прибывающих было множество, надо было показать кто в доме хозяин, сразу поставить их на место. Сбить блатной налет, привезенный с централа, на котором, как известно, все первоходы блатные. Потому, как обычно выстроившись коридором, менты лупили резиновыми дубинами вновь прибывших зеков от души. Командовал «Парадом» начальник безопасности майор Кайманов. Каким ветром занесло меня с моим послужным списком на тройку — то вопрос отдельный. Перестарались адвокаты, обхитрили сами себя. В итоге вместо положенного мне по всем прикидкам строгача, мне влепили общего! Хотя просил — построже, но поменьше!

В общем, никто из арестантов не остался в тот день обделенным. Всем хватило внимания и заботы от режимников. Чуть позже в помещении карантина, оглядывая свою спину и задницу, покрытую синяками, точно повторяющими длину и ширину мусорских дубин, я пытался через голову надеть толстовку, взамен порванной, но ввиду полученных побоев, самостоятельно сделать этого не мог. Спина болела, руки и плечи не гнулись. Разу к четвертому, поняв тщетность своих усилий, я начал озираться по сторонам в поисках того, кто мог бы помочь мне в моем нелегком деле.

Этап был немногочисленный, всего девять человек. Народ разношерстный, разных возрастов и социальных взглядов. Но один сиделец отличался от других. Нет, ни ростом, ни одеждой он не выделялся из общей массы, так же неуклюже ботал по фене и костерил на чем свет стоит сотрудников колонии. Отличие было в другом, на его спине не было синяков. Вообще не было.

Внимательно приглядевшись к странному сокамернику, и поняв, что никто кроме меня этой особенности не заметил, (режим-то общий) я решил пока не делиться своими наблюдениями с братвой.

— Эй, Малой, — позвал я малознакомого молодого паренька с моей осужденки. — Подсоби-ка.

Парнишка с готовностью подскочил и помог натянуть непокорную толстовку на мою многострадальную спину.

— Спасибо, брат. Завари-ка чайку на всю ораву! — я кинул стограммовую пачку чая, а зек поймал ее налету. — Чифирнем с дорожки. Новоселье, так сказать, отметим.

Когда кругаль с чифиром занял почетное место в центре общака-стола, я плеснул с него в свою кружку черно-коричневой густой жидкости и направился к шконке, на которой разместился странный арестант.

— Не помешаю? — спросил, усаживаясь.

— Да нет. — весело отозвался тот. — Гостям всегда рады.

На вид сидельцу было чуть больше двадцати лет. Среднего роста, немного наивный взгляд из-под густых черных бровей. Физически сложен был неплохо. Я уселся рядом с ним на шконарь и стал «тусовать» чифир из одной кружки в другую, перемешивая, а заодно и остужая его.

— Тебя как звать-то, бродяга? — протягивая кружку, спросил я.

— Никита. — принимая, ответил сиделец.

— Первоход?

— Да, первый раз. — отхлебнув три раза, передал кругаль мне Никита.

— А на тюрьме в какой хате сидел?

— В два ноль два на слежке. И в один три пять в осужденке.

— Ясно. — так же сделав пару глотков, я снова передал чифир собеседнику. — А заехал за что? Если не секрет, конечно. Не хочешь, можешь не отвечать.

— Нет, не секрет. По глупости заехал. По 146-й. Часть три.

— Вот глупость, так глупость! Разбой! И сколь же тебе навалили за такую глупость?

— Пять лет общего.

— Ну, по-божески вроде. По третьей-то части могли минимум лет восемь-десять дать. И не общего.

— Дак и дали бы! Батя мой подсуетился. А так бы…….

— Батя богатый значит? — я сделал три глотка и потянулся за сигаретами, но вспомнил, что забыл достать их из куртки и спросил у сидельца. — Курево-то есть?

— Да, да, есть. — Никита полез в свой баул и, немного порывшись, выудил пачку «Бонда» и протянул мне.

— Америка! — одобряюще сказал я, принимая пачку, и тут новая странная деталь бросилась мне в глаза. «Бонд» как «Бонд». Пачка как пачка. Да вот только………….

Сигареты были запечатаны.

Я изучающее посмотрел на своего собеседника. Дело в том, что по правилам следственного изолятора, да и лагерным тоже, все сигареты должны поступать не то, что просто распечатанными, а даже высыпанными из пачек. Приходишь с передачей, выпотрашиваешь все пачки, затем складываешь сигареты в прозрачный мешочек и подаешь в окошко. Иногда до сидельцев курево доходит в таком виде, что и смотреть страшно. Все сигареты переломаны, что они там ищут — хрен их знает. То же касается конфет в обертках и многих других продуктов. По-другому просто не примут! А тут! Запечатанная пачка «Бонда», протащенная через окно приемщика, через несколько этапных шмонов на тюрьме, через, в конце концов, тотальный шмон по прибытию в лагерь………………

Нет! Теоретически это можно сделать. Изловчиться, заныкать, дать взятку дубаку, ну и так далее…. Можно, да! Но зачем? Это же пачка сигарет, а не запрет какой…. Странно все это, очень странно… Но виду не подал, распечатал сигареты, взял одну, прикурил и глубоко затянулся.

— А папа-то у нас кто? — пуская дым, спросил я.

— Павлов Александр Александрович, начальник отдела кадров Химзавода.

— О! Хороший у тебя папа. (Химзавод был крупнейшим предприятием города, у начальника такого уровня должны быть колоссальные связи. Как он вообще допустил, чтобы сына закрыли. Странно, странно…)

— А что натворил-то, раз папа не смог тебя отмазать? Или может он у тебя правильный, раз натворил — значит отвечай. Такой папа? Жесткий?

— Да нет. Отец как отец. Не смог, наверное. И так дали немного. Я там не виноват, меня прямо из института забрали, спутался с дурной компанией, а они, пока я спал, на моей тачке магазин грабили с видеоаппаратурой. А теперь докажи, что я спал.

— Да, бывает. Вон видишь мужичонку лет пятидесяти? Ну в серой телогрейке. Вот ему девять лет впаяли тоже за разбой третью часть. А по сути, знаешь за что?

— За что?

— Ну ты посмотри на него, какой он разбойник? Рожа силосная, водитель грузовика деревенский. Обычный мужик. Ему — быкам хвосты крутить, а тут сто сорок шестая статья, шутка ли? Над нами сидел на Централе, в два шесть два. Так вот, приехал к нему приятель, говорит надо мясо пару тонн вывезти, мы сами загрузим, твои только колеса. Топливо оплатим, ну и тебе деньжат подкинем на ящик водки. Ехать надо завтра рано утром. Ну, ударили по рукам. Утром приехали на какую-то ферму в деревне, сказали подождать, сами ушли внутрь. Минут через тридцать открыли ворота, и стали туши коровьи грузить. Погрузили, все закрыли. И поехали куда-то в город мясо отвезли, выгрузили. Ну все. Дали мужику денег, мяса даже немного, и поехал он домой. А через четыре дня к нему мусора домой ввалились с обыском. Оказалось, ту ферму они ограбили, сторожа повязали, да хорошо еще не убили, а то бы лет пятнадцать получил. А он ни сном ни духом. Года полтора на тюряге доказывал, что не при делах, да что толку-то. Сговор доказали, результат — 9 лет общего. Вот так вот, Никита! Так что тебе повезло еще. А спал ты там в машине или руководил из нее налетом, на это нашему законодательству насрать. Был, значит виновен. А сколько таких случаев по стране, без счета.

— Ну ладно, спасибо за компанию и сигарету. — я похлопал пацана по плечу. — Пойду я, а ты не унывай, радуйся. По половине на УДО пойдешь, папа поможет. Бывай.

Да, странный персонаж. Очень даже странный. — думалось мне. — Надо бы за ним поприглядывать, не ровен час, всплывет чего. Мутный, одним словом. Сидел в людской хате вроде. Погоди, один три пять! В этой же осужденке Марьян сидел. Потом смотрящий на этап ушел, он за хату грузанулся. Надо бы отписать ему на Централ, может успеет ответить на маляву до этапа. Значится так и поступим.

После отбоя в окошко, рядом с которым стоял мой шконарь, кто-то поскреб. Одернув занавеску, я увидел зека с пакетом под мышкой, он молча показывал мне пальцем на задвижку, запирающую форточку. Сообразив, я открыл окошко, в «Хату» ворвался свежий, весенний воздух.

— Ты Куба? — спросил зечара.

— Ну я.

— Вот тебе грев от Старого и на словах еще. — арестант поманил рукой, чтобы я приблизился. И в самое ухо — Через час будут в безопасность дергать, на тряпку, так вот, тебя не вызовут. А сам не дергайся, с легавыми все убацано. Понял? Тебя на смотрящего третьего барака сватают. А ломка здесь лютая, все здоровье оставишь. Братва наслышана как ты на централе в «Глаголе» двоих ссученых поломал. Один из них Червень, особо беспределил. Приговорила его братва. На всех пересылках ждали. А ты дотянулся. Красава! А то, что пешки ему не погасил, за то с тебя спросу нет. Ты же не знал, что он подписан. Короче, отдохни недельку, менты беспокоить не будут. Мир у нас с ними нынче. А в зону поднимешься — братва как надо встретит. Ну пошел я.

— Эй, погодь, браток! Тебя как кличут-то?

— Грека я. Смотрящий за карантином.

— Слушай, Грека, мульку бы мне на Централ отправить. Да поскорее, время не терпит.

— Давай. С утра троих на доследование отправляют в СИЗО, с ними муля и уйдет.

— Обожди, брат. Минуту.

Я спрыгнул с подоконника и, сев на шконарь, быстро вырвал из тетради полоску бумаги шириной с пачку сигарет. Затем, разгладив ее на табурете, мелким почерком написал:

«Марьян, братишка, приветствую. Как сам? Как близкие? Когда на этап? На какую командировку повезут не узнал еще? Я на «Тройке» в карантине. Добрался нормально. Беспокою вот по какому поводу. У тебя в хате пассажир один сидел. Никита Павлов. По 146 часть 3. Пятерик общего. Если можешь, коротко опиши, что за человек и как с ним общаться. Может какие странности за ним водились? Короче все, что сам сочтешь. Заранее благодарен. Ну, на этом ограничусь, пожелав тебе и тем, кто рядом скорейшего освобождения. Искренне. Куба.»

Закончив, свернул маляву трубочкой, сжав ее до минимального размера. Затем оторвал от полиэтиленового мешочка часть пленки и плотно, в несколько рядов для герметичности, обмотал записку, а края аккуратно подпалил зажигалкой с обеих сторон. И сразу вылез в окно.

— Грека, где ты там?

— Здесь. — отозвался арестант.

— Марьяну. В один три пять. Там подписано. — я протянул маляву. — Спасибо тебе, брат!

— Судьбу благодари. — ответил Грек и скрылся в темноте.

20

Через неделю подняли в лагерь. Подходя к бараку, увидел несколько арестантов у входа в локалку. Высокий ухоженный зек, лет сорока восьми-пятидесяти, выдвинулся мне навстречу и протянул руку с синими перстнями на пальцах.

— Куба? — спросил смотрящий за лагерем.

— Да, Куба. А ты Старый?

— Для тебя просто Андрюха. За лагерем приглядываю потихоньку. — Мы ударили по рукам. — А это мои близкие. — Старый обернулся в сторону сопровождающих, среди которых, к слову сказать, был давешний Грека. Я кивнул ему отдельно, а он также опустил голову в приветственном поклоне, но продержал ее в нижнем положении чуть дольше, чем следовало бы, давая понять, что по моему вчерашнему вопросу все сделано.

Мы стали один за другим заходить в помещение. Барак был двухэтажный. Пройдя по узкому коридору, оставляя по обеим сторонам кубрики — помещения для жилья, рассчитанные на двадцать-тридцать человек, прошли еще дальше, в лен-комнату, служащую одновременно телевизионной комнатой. В каждом барачном здании было такое помещение. В нем по замыслу, в числе прочего, должны были проходить политинформации для зеков.

— Заходи, брат. — смотрящий за лагерем положил руку мне на плечо, — Располагайся. — и тут же одному из сопровождающих: — Артем! Достань-ка что у нас там припасено.

Мы расселись вокруг стола, заставленного лагерными деликатесами. Копченая колбаса, сало, черный хлеб, пару луковиц, порезанных на несколько частей, консервы, ну и еще много чего, предназначенного скрасить суровый арестантский быт.

Вошел Артем, прикрыл дверь и вытащил из-за пазухи грелку, наполненную спиртным.

Старый оглядел присутствующих.

— Ну, все вроде? Крот, поставь кого-нибудь на контору. — один из зеков тут же метнулся в барак и привел потрепанного мужичонку.

— Стоишь за дверью, пасешь. Если легавые или еще кто посторонний, сразу цинкуешь. Усек?

Мужик кивнул.

— Ну, разливай Артем, чего тянешь? — дал команду смотрящий за лагерем.

Самогон забулькал из грелки по стаканам. Все потянулись за закуской, приготовились.

— Ну! С приездом тебя, брат. Кто не по курсам еще, — Старый обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Поясняю. — Это Куба, звать Саня, бродяга порядочный, люди серьезные отписались за него с Централа. Да и с воли тоже. — кинул быстрый взгляд на меня авторитет. — Будет смотреть за третьим бараком с сегодняшнего дня. Давай выпьем за встречу, а потом, кто что имеет сказать — скажет.

Мы молча выпили и закусили. Затем смотрящий представил присутствующих.

— Это Круглый. — Старый указал на толстого холеного зека. — Смотрит за вторым отрядом.

— Это Кочерга. — перевел взгляд на тощего чахоточного арестанта. — Груженый за четвертым.

— Ну, с Греком ты знаком уже, за карантином он. Далее Башкир — смотрящий пятого, Саня Молодой поставлен за Игрой в лагере приглядывать. Ну и Ваня Сладкий сейчас в изоляторе. Десять суток вчера дали, с кумом что-то не поделили.

— Эти поцики — цвет третьего отряда. — Старый указал на еще нескольких арестантов, кучно сидящих в одном углу. — Миша Метла, Димка Француз, Дима Козырь и Хомутов Илья, он же Хомут. Знакомься, Саня, твой коллектив. Народ лихой, но правильный. Молодцы пацаны, тянутся, на общее стараются. Больших вопросов к ним нет. — смотрящий за лагерем перевел взгляд на Хомута, — есть правда перегибы на местах, да Илья? Но мы с ними стараемся разбираться на месте. Наливай, Артем.

В стаканах снова забулькала пахучая жидкость. Я взял свой стакан и поднялся.

— Андрюха, — я кивнул головой в сторону Старого, — И вы, пацаны! Душевно благодарю за встречу и оказанную честь. Обещаю, что не дам мужика в обиду, обещаю, что мусорам кислород поприкрою настолько, насколько сил хватит. Ну и насчет общего, последнюю рубашку отдам, коли надо будет. Ну, а каков с меня рулевой, позже будем решать.

Все выпили. Артем принялся ловко и мелко нарезать сало. После, так же меленько нарезал лук и, взяв хлеб, смастерил бутерброд. Оглядев всех, протянул Старому. Старый кивнул в мою сторону.

— Дай лучше Сане, пусть пацан после карантина подкрепится.

— Благодарю. — я взял бутер.

— А ты надолго к нам брат? — вступил в разговор Саня Молодой.

Я оглядел арестанта лет тридцати. Веселое, но умное лицо, короткая стрижка, невысок ростом, в глазах какой-то лихой блеск, не зря видно за игрой в лагере смотрит.

— Два года по приговору.

— Ну по-божески, брат, по-божески. — игровой прищурил глаз. — А статейка какая? Если не секрет?

— Что ты, друже, какие у меня секреты от братвы, 145 часть три.

— Ну, тем более по-божески. — повторил Молодой.

— Да там, я слышал, судье забашляли. — вмешался в разговор Дима Козырь, немолодой блатарь, явно не первый раз топчущий зону. — Ты же Федота Сереги подельник?

— Да, Федота.

— Ну! — Козырь развел синими от наколок пальцами. — А я за что базарю. Дело-то на слуху ваше было. Со сто сорок шестой удалось соскочить на сто сорок пятую. Красавчики парни!

— Ну что мы все обо мне, да обо мне? Бродяги, расскажите лучше какой положняк по лагерю. Может на что особо нужно обратить внимание в бараке. Ну и вообще. — перевел разговор я. — Как с кем из мусоров себя вести? Кто подмазанный, кто нет? С вязаными как отношения? Есть ли сложности? Не борзеют? Мож кого в стойло поставить, или еще что…

— Дак сложности с красными всегда есть. — после небольшой паузы, невесело оглядев всех, ответил Андрюха Старый. — Иногда поболе, чем с мусорами. Но стоит ли тебе братан вникать вот так сходу? Может недельку-другую оглядишься, пообвыкнешь, а потом втянешься в движуху?

— А что глядеть-то? — возразил я. — При всем уважении, брат! Красные за это время не почернеют. А вот рулить бараком с более чем сотней душ, не зная острых моментов, как-то не с руки будет, я думаю. Так что, братва, с вашего позволения хотел бы знать все, что мне знать положено.

— Резко ты. С ходу в карьер. — подал голос Круглый. — Не хочу никого обидеть, но с нашими вязаными так быстро не разобраться.

— А ты расскажи суть. А я покумекаю.

— Многие за правдой ходили, да не многие вернулись. — Круглый недоверчиво глянул на меня.

— Не ворчи, Леша, — оборвал смотрящего за вторым Старый. Пацан дело говорит. Как, не зная обстановки, за барак грузиться. Вдруг завтра вопрос какой срочный возникнет, к нам что ли бежать для разъяснений? Не каждый день через наши локалки побегаешь.

— Да, конечно, прав Куба. — подал голос Грека. — Надо в курс ввести по полной человека. Чтоб не было недомолвок. С вашего позволения, господа, — блатной оглядел присутствующих. — Я поясню Сане…

Поймав вопросительный взгляд Грека Старый, секунду помедлив, кивнул.

— Ну, так вот. — смотрящий за карантином потянулся за куревом. — Имеем мы в лагере одного проблемного беспредельного козла и сделать пока с ним ничего не можем.

Я молча слушал. Не перебивал.

— Козла этого кличут Салехард. — продолжал Грека. — Из бывших блатных. Не местный. Ссученый. Из Казанских бандюков. Беспределит во весь рост. И кодлу в первом бараке такую же подобрал. Рыл двадцать. Мусора им анаболики таскают с воли, так они с утра до вечера в спортзале булки качают. Среди них такие персонажи есть, что в дверь боком только пролезть могут. Как какое гадье по этапу прибывает, они сразу их к себе в кодляк подтягивают. Прямо с карантина. Никто им не указ. Тут давеча прапоренка новенького, с дубаков, кто-то из них отметелил, так даже на это менты глаза закрыли. Салехард этот все наши нычки знает. Все схроны. Ничего не спрячешь от него. Сроку пятнашка. В лагерь поднялся полгода назад, на этапе шел по изоляции. Крест на нем поставили еще на транзите. Но никто пока не осмеливается приговор исполнить. Вот и щемит мужиков, а мы молчим, языки в жопу засунули…

— Ну ты полегче-полегче! — Старый недовольно поморщился.

— А что, Андрюха, я неправильно говорю? Себя все порядочными считаем, а духа ни у кого не хватает с этой гнилью разобраться!

Присутствующие зашумели. Не все были согласны со смотрящим за карантином. Видно, не приятно было слушать то, что и так все знали, что уже наболело. Да и еще в присутствии нового человека. Но Грека продолжал рубить правду-матку.

Все знают как они в карантине над пацанами измываются. Это у нас сейчас какой-никакой мир с администрацией, а так бы краснота лютовала. Вспомните недели три назад, как Зеленого забили за тряпку. Не довезли по скорой. А пацану всего двадцать два года было. А как Салехард с мужиков бабки вымогает. Никто не в курсе здесь? С твоего барака, Круглый, мужики просили защитить от него и что? Кто-то впрягся за них? Назар, кажется, одного зовут? Которого из петли вынимали…

Я не выдержал.

— Как же так братва? Не по понятиям это. Надо спросить с беспредельщика! Иначе с нас самих же потом спросят! Да и как людям в глаза смотреть будем?

— Вот я и говорю. — вставил Круглый. — Многие ходили за правдой, да вернулись не многие…

Я внимательно посмотрел на смотрящего за вторым. Что-то с ним не так. Холеный, одетый с иголки по лагерным меркам, он напоминал скорее барыгу, чем блатаря. Ленивая речь, плавные неторопливые движения, аккуратно выбрит и подстрижен. Вот уж, кому тюрьма, а кому мать родная…

В глаза бросалось, что этому-то точно ничего не надо. Привыкший к спокойной сытой жизни, он никуда не полезет. Никакую правду искать не будет. Свое — оно ведь всегда ближе.

Старый положил руку мне на плечо, невольно отвлекая от мыслей о Круглом. Видимо опытный сиделец прочитал, о чем я думаю.

— Ты не торопись с выводами, Саня. — произнес он. — Жизнь наша слишком сложная, чтоб все плохое считать плохим, а хорошее хорошим. Иногда бывает так, что и плохое лучше, чем хорошее, хотя с виду наоборот.

— Ты имеешь в виду, что плохой мир лучше хорошей войны? — уточнил я.

— Я хочу сказать, что не все, кажущееся тебе сейчас очевидным, является таковым.

— Ладно. Поживем-увидим.

21

Наутро голова не болела. Хотя и с чего бы… выпил не много. Часов в двенадцать уже спал. После утренней поверки послал пацанов сварить купчика, а сам в ожидании принялся читать книгу, которую мне подогнал Грека. Отвлек от чтения вошедший в помещение зек с красной повязкой на рукаве — слястинский.

Мужики в кубрике недовольно зашумели.

— Ты че, вязаный, дверью ошибся? Перепутал сечку с гречкой?

СДПэшник испуганно огляделся и спросил:

— А кто Куба?

— Тихо, братва! — громко сказал я. — Иди сюда. Я Куба. Что хотел?

— Тебя Салехард ждет в курилке. — издалека крикнул пристяжной и пулей вылетел из секции.

В помещении топором повисла тишина. Подскочил и присел рядом на шконарь Дима Козырь.

— Саня, не ходи! Хорошего ничего не скажет!

— Нет, Димка, пойду. Бог не выдаст, свинья не съест. Да и интересно, что главной лагерной суке нужно от меня в первый же день.

— Ну тогда я с тобой, — не унимался Козырь. — Заточку щас цепану…

— Братан, жди здесь! Сам разберусь. — ответил я, натягивая лепень. — Познакомиться все равно придется, так лучше раньше, чем позже.

В курилке меня ждал здоровый зек лет сорока. Рядом с ним никого не было. Лысый. Плотный, широкие скулы, маленькие пронизывающие насквозь глаза. Глаза убийцы. Мне приходилось видеть убийц. Они все были разных возрастов и по-разному же выглядели, но глаза были у всех одинаковые. Холодные, жесткие и пустые. И еще равнодушные. Речь, конечно, не о случайных людях, волею случая совершивших убийство. По неосторожности, либо защищая свою жизнь или же жизнь своих близких. Речь о настоящих убийцах. Неоднократных, неумолимых, испытывающих удовольствие от того, что делают. Они знают, что в любой момент готовы совершить убийство снова, и ты, глядя в их глаза, чувствуешь это. Чувствуешь, что стоящее перед тобой существо (человеком оно уже давно перестало быть) не остановится ни перед чем для достижения своей поганой цели. Отморозь, одним словом. И вот один из ярчайших представителей этой касты изучающее смотрел сейчас на меня, пуская дым сквозь золотые зубы. Отвратительное зрелище!

— Ты Куба? — процедило существо, выбрасывая окурок.

— А кто спрашивает? — вопросом ответил я.

— А ты борзый… Ты вообще понимаешь с кем говоришь? — спросил вязаный.

— Я да. А ты?

В его глазах что-то мелькнуло. Он почувствовал опасность, исходящую от меня, опасность для его беспредельной кодлы, лично для него и для порядка, который они, ссученые, установили здесь, в лагере. И где-то на подсознании, до конца еще не понимая почему, Салехард интуитивно сделал шаг назад. Я увидел это. И он понял, что я увидел.

Нет, не надо строить иллюзий, что эта мразь испугается и даст заднюю. Конечно, нет, мать твою! Гаденыш будет думать, как побыстрее, похитрее, попакостнее, с минимальными потерями убрать неожиданно возникшую на пути опасность. Думать и осуществлять. Максимально жестоко! В ближайшее время! Не считаясь ни с моральными, ни с какими-либо другими принципами. А сейчас он пришел посмотреть на меня. Чтобы понять, как действовать дальше. Конечно, он наслышан и знает кто я. Знает про двоих покалеченных мною отморозках в «Глаголе» на Централе. Так же знает, что в случае чего за меня спросят так, как ни за кого на этой командировке. Иначе бы еще в карантине меня попытались сломать или покалечить. Это как минимум. Но заднюю — нет! Он не сдаст. Это будет означать начало его конца. Если бы это озверевшее, потерявшее человеческий облик животное могло сейчас думать, оно бы осознало в ту секунду, когда наши глаза встретились, что конец уже настает. Но Салехард давно утратил способность рассуждать здраво. Его руки были по локоть в людской крови, и действовал он в последние годы только на уровне инстинктов.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга, не отводя глаз. Незаметно подошел Дима Козырь, все же не усидевший в бараке. Краем глаза я видел, что он занял выжидательную позу справа от меня, одну руку не вынимая из кармана. Стоял и ждал чем закончатся наши гляделки.

— Ладно. — не отрывая взгляда, наконец, проговорил Салехард. — Будем считать познакомились. Даст бог — увидимся! — и, бросив быстрый взгляд на Козыря, вышел из курилки.

— Уфф… — Дима перевел дыхание.

— Слушай, братан, обратился я к зеку. — А если бы он дернулся, ты что бы сделал?

Козырь засветил край наборной рукоятки.

— Как что? Сам знаешь. Если, не дай боже, что с тобой — с меня Старый шкуру живьем потом снимет.

Я усмехнулся и по-братски потрепал арестанта по плечу — Ладно, боец, пошли чай пить. Остыл поди…

Об инциденте тут же стало известно смотрящему по лагерю. Старый прилетел минут через тридцать и стал расспрашивать. Но договорить мы не успели. Заноза-мужичонка, стоявший на шухере, известил барак.

— Контора! Мусора в локалке!

Мы быстро затушили сигареты и запнули банку с бычками под шконари. Вошли два дубака.

— Кто Кубарев?

— Ну я…

— В безопасность собирайся.

— А кто вызывает? — вмешался Старый.

— А нам не докладывают. Сказано доставить и все.

— Погоди, погоди — смотрящий засуетился. — Кто у нас на смене сегодня? Кто ДПНК?

— Калюжный на сутках. — ответил дубак. — Собирайся, Кубарев. Там ждать не любят.

Я положил руку на плечо смотрящего.

— Не надо, Андрюха. Разберусь. Потом тебе цинкану, как вернусь.

Пока мы шли в штаб, я размышлял. Что-то быстро меня дернули. Явно не обошлось без Салехарда.

Хотя…. Вроде как не с чего пока. Ну, посмотрим. В безопасность просто так не вызывают. Оттуда не все выходят на своих ногах. Режимники могут так забить, что потом месяца на два в больничку уехать можно. Можно и на три. Как повезет. Хорошего от них не жди.

На кабинете была надпись: «Начальник безопасности Кайманов И.Г.» Не русский что ли? — мелькнуло в голове. — Час от часу…

Дубак постучал и открыл дверь. В нос ударил запах сигарет и спиртного. — Доставлен Кубарев.

— Пусть войдет. — донеслось изнутри.

— Ну давай, паря. — немного сочувственно кивнул провожатый и подтолкнул к входу.

В кабинете было трое. Все в камуфляжах, отдающих синевой, не таких как у смены ДПНК. На столе стояли стаканы, пепельница и литровая бутылка водки. Одна, уже пустая, лежала под столом. Портретов Дзержинского в кабинете не было, но его (кажется?) бессмертная цитата про недоработку крупным текстом на плакате висела на одной из стен. Железный высокий шкаф, какой-то мутный цветок на окне дополняли унылый вид. Один майор и два старлея. Майор слегка не русский — видимо и есть Кайманов. Один из старлеев дремал, откинувшись на спинку стула, видимо слабоват еще, недавно в системе. В общем, с виду ничего особенного, обычный кабинет обычного режимника, коих мне доводилось видеть уже предостаточно.

— Доклад, осужденный! — майор разминал сигарету пальцами.

— Осужденный Кубарев Александр Николаевич. Статья 145 часть три. Срок два года. Начало срока. Конец срока.

— Что же ты, Александр Николаевич, не успел прибыть в лагерь, а уже режим нарушаешь? Не с того начинаешь. Ой не с того!

— Вы о чем, гражданин начальник? — спросил я.

— Как о чем? — Кайманов вставил-таки сигарету в рот. — Пьешь в бараке самогон. В карантине хоз. работы не выполнял. Ты думаешь, я ничего не знаю? Все я знаю. И с кем пил, и сколько выпил. И о чем разговор велся на посиделках. И как тебя через карантин протащили, не трогали. И что за третьим бараком тебя загрузили. Видимо на путь исправления вставать не собираешься.

Майор раскурил сигарету и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Не нравишься ты мне, Кубарев. Надо что-то с этим делать…

Не припомню случая, чтобы я понравился хоть одному легавому, да еще и безопаснику. Впрочем, и они мне тоже ни разу. У нас с ними это взаимно…

— Куба значит. Ну-с, с чего начнем процесс перевоспитания? Физическое наказание или сразу изолятор? Суток на пятнадцать. Что предпочитаешь, Александр Николаевич?

— А за что в изолятор то начальник?

— Как за что?! — мне показалось, что майор действительно искренне удивился моему вопросу. — Да вот хоть за него. — Кайманов сильно толкнул ногой дремавшего подчиненного, и тот с грохотом полетел на пол вместе со стулом.

Упавший сотрудник испуганно вскочил, озираясь по сторонам. Майор и второй, не успевший отрубиться, режимник громко загоготали.

— Нападение на сотрудника! — заорал Кайманов прямо в лицо засони. — Это он тебя уронил, — рука с сигаретой указала в мою сторону. — Прими меры по подавлению! А мы посмотрим.

Незадачливый лейтенант смотрел испуганно то на меня, то на своего начальника, видимо прикидывая, кого он сейчас боится больше. И не трогался с места. Совсем еще молодой. Не успел зачерстветь как эти двое. Забыть все человеческое. Ну ничего, полгодика, максимум год — будет таким же. А может и хуже.

— Ладно, Ерохин, сядь уже. — сжалился майор. — Ну а с тобой, Кубарев, мы поступим следующим образом. Садись, пиши.

— Что писать?

— Заявление. На имя начальника колонии. Прошу принять меня в Секцию Дисциплины и Порядка. Свое преступное прошлое осознал и категорически хочу от него отречься. — майор видимо не первый раз диктовал эту форму. — Дам тебе шанс на исправление, так сказать. Всем его даю. Я добрый. Пользуйся, Кубарев, пока есть возможность.

Кайманов вытряхнул в стакан остатки водки и одним глотком осушил его. Профессионально! Такие результаты достигаются путем длительных, изнурительных тренировок.

— Ну что стоишь? Пиши!

— Слышь, начальник, может хватит? Писать ничего не буду, и ты это знаешь. Чего время терять, веди в изолятор.

— В изолятор хочешь? — режимник откинулся на стуле, глядя на меня пьяными глазами. — А знаешь ли ты, чудак на букву «М», что тебя там ждет?

— Знаю. Нары, пристегнутые к стене и скудное питание. А еще крысы. Чем удивить меня хочешь?

— Ладно. Не буду портить сюрприз. — майор ощерился мерзкой улыбкой. — Саляхов обидится, если проболтаюсь. — Кайманов взял трубку внутренней связи. — Конвой! Осужденного в изолятор.

Пока меня вели по территории лагеря, я размышлял. Саляхов — он же Салехард, сюрприз приготовил. Хорошего мало. Надо быть начеку. Помочь братва не сможет. Просто не дотянется. Рассчитывать можно только на самого себя, что бывало уже не раз, и не два. Даст бог, и в этот раз выдюжим. Даст бог…

— Куба, сколько? — крикнул из локалки третьего барака Козырь.

— Вроде пять суток. — ответил я.

— Разговорчики! — тявкнул блюститель, толкая меня в спину для ускорения.

— По-божески. — Дима повис на сетке локалки. — Пойду Старому сообщу, мож пособит чем…

— Давай. — отозвался я и тут же получил очередной толчок в спину. Не больно, скорее неприятно. Положено так. Вообще сотрудники дежурной смены редко лютовали, за небольшим исключением, конечно. Наоборот, некоторые даже сочувствовали. А вот безопасники, кум-трест и прочая шерсть — эти да, их хлебом не корми, дай поизмываться. Матери у них другие что ли были? Молоко может прокисшее в детстве…

Мы подошли к одноэтажному белому зданию. Надпись над дверями гласила — Штрафной Изолятор.

Красная, обшарпанная дверь, видимо открывавшаяся не одну тысячу раз, встретила неприятным резким скрежетом. Вообще, у всех тюремных дверей какой-то своеобразный звук. Ни с чем не сравнимый. Какой-то печальный что ли. Скольких арестантов видели они, а скольких еще увидят. И эта не была исключением.

Пройдя по длинному коридору, мы подошли к помещению с цифрой три. Такая же облезлая дверь, как и на входе в изолятор. За ней слышен был шум и гогот, большая редкость для этих стен. Ну что ж, поглядим на сюрприз. Меня поставили лицом к стене. Лязгнули тяжелые замки, дверь открылась. Я вошел.

22

Из недр камеры на меня смотрели три рожи. В густо насыщенном никотином воздухе стали потихоньку проявляться силуэты. Один с мощной шеей и слегка примятым ухом. Не искушенному человеку эту деталь не разглядеть, но мне она сказала, что передо мной борец. Двое других тоже не отличались добродушным видом. Один был здоровенным корейцем с накачанными плечами, а второй пониже, с шрамом, пересекавшим правую часть лица, и сбитыми костяшками на руках. Все эти детали я увидел за долю секунды. Я понимал кто передо мной. Вот и сюрприз от Салехарда. Хотя чего ты ожидал-то, братан..

Одеты «Шерстяные» были в вольное. Спортивные штаны, кроссовки и майки-тельняшки или же футболки. Видимо только из спортзала. В камере было не продохнуть, стоял дым коромыслом, посреди стола находилась пепельница и одна из сигарет еще дымилась в ней.

Дверь-робот с грохотом захлопнулась за моей спиной. Лязгнул замок в несколько оборотов. Потом открылся и через мгновение закрылся глазок-пика. Послышались удаляющиеся шаги по продолу.

— Ну, братва! Вы и наладили ход на зоне! В открытую в изоляторе курите! — воскликнул я, кидая скатку-матрас на пол, тем самым высвобождая руки. — Да и сигареты-то, как посмотрю, одна Америка! Ни на одной командировке я такого не видал! Снимаю шляпу, господа! Да и шмотки на вас все вольные, во положняк-то…

— Ну хватит! — зек со шрамом вальяжно встал во весь свой рост, оглядывая меня с ног до головы. — Хватит дуру гнать. Ты уже понял кто мы. Приветик тебе от Салехарда передать заскочили, а заодно и размяться. — зек оглянулся на остальных и загоготал, те заржали в ответ.

Вот и ошибка, браток. Минус один! Как в анекдоте.

Мгновенно сделав пружинистый шаг вперед, я мощным боковым слева опрокинул беспредельщика на пол. Что-то хрустнуло в момент приземления моего кулака с выворотом в его челюсти. После такого прилета нокаут обеспечен, если удачно влепить в хрящевой промежуток, соединяющий челюсть с остальной башкой, перелома не избежать. Перед тем как свалиться, зечара ударился головой о шершавую стену камеры, сильно ободрав левую, до сего дня здоровую, половину лица. Ну вот, теперь будет для симметрии два шрама.

Кореец резким прыжком оказался на двух ногах. Еще секунда и я поднырнул под летящую мне в голову мавашу, так же резко выпрямился и опять же с левака засадил бойцу в голову мощнейшего крюка. И, как мне показалось, разорвал участок уха. Основная часть удара пришлась в правую часть затылка. Кореец, что не мудрено, словил хорошего маяка, чем я и воспользовался, правым боковым отправив противника в безвременный нокаут. Краем глаза все время держал борца в поле зрения, но тот не торопился.

— Неплохо, браток, неплохо… — медленно поднимаясь, процедил он. — Поглядим, как ты со мной справишься…

Я встал в левостороннюю стойку. С левшой всегда сложно. Я же одинаково владел и правой, и левой, чем всегда ставил противников в неудобное положение. Места для маневра в камере было не так много, поэтому борец в таком небольшом пространстве мог оказаться особенно опасен.

Он медленно надвигался, подняв обе руки чуть выше головы, раскрытыми ладонями в мою сторону, как тайский боец из фильмов про Ван Дамма. Я сделал ложный выпад правой, он не повелся, продолжая приближаться. Еще выпад — реакция та же. Противник надвигался неумолимо, как танк. Эх, места бы побольше! Правой пяткой я нащупал край брошенного мной на входе матраса. Все, отступать некуда, позади Москва…

С левосторонней стойки я кинул легкий джеб левой, слегка мазанул врага по челюсти. Тот даже не поморщился. Я сделал еще один джеб, борец, ожидаемо, дернул головой назад, уклоняясь. Этой секунды мне хватило. Мгновенно переместившись в правую стойку и зайдя вбок противнику, я засадил снизу вверх мощнейший апперкот, точно в челюсть. Изо рта зека брызнула кровь, мне даже показалось, что он прокусил язык. Противник потеряно сделал шаг вперед, запнулся о мой матрас и повис на железной двери-роботе. Не дожидаясь, когда он придет в себя, я обошел его сзади и, что есть силы ударил по почкам, справа и слева. Подловато, конечно, но мы сегодня вроде бы не на ринге. Здоровяк охнул и опустился на мослы. Я не стал рисковать и, развернув его окровавленную рожу к себе, коленом нанес мощнейший контрольный удар в лицо. Противник обмяк и развалился на моем матрасе.

Все! Нет, не все! Кореец, доселе распластанный по бетонному полу изолятора, начал подавать первые признаки и попытался приподняться на слабых еще руках. Не медля ни секунды, я подлетел к нему и, размахнувшись, как для удара по мячу в футболе, засадил такого штрафного в башню узкоглазого отморозка, что сам Марадонна, наверное, похвалил бы меня. Голова Корейца взмыла от удара вверх, увлекая за собой непослушное тело. Беспредельщик перевалился на спину и замер в неестественной позе. На всякий я, наклонившись, пощупал пульс. Пульс был. Такого быка так сразу не убьешь, слава богу! Ну вот, теперь все, господа, аудиенция закончена!

Теперь можно перевести дыхание. Я опустился на шконарь, оглядывая поле боя.

А ведь они могли меня поломать. Ребята явно подбирались с прицелом. Будь на моем месте кто другой и все, приехали. Страшно даже представить, чем закончилось бы это представление… А ведь до меня были другие. Наверняка! И наверняка кто-то уехал после встречи с ними не только на больничку, но и в гарем. Мрази! Самоуверенность и недооценка противника никогда ни к чему хорошему не приводили. Уроды были настолько убеждены в своем численном и физическом превосходстве, основанном, скорее всего, на предыдущих экзекуциях, что даже не могли допустить мысли о своем поражении.

Что ж, надеюсь это станет им, и таким как они, выродкам уроком — я вытряхнул из лежащей на столе трофейной пачки сигарету. Нужно успеть покурить, пока дубаки не прилетели.

— С любым другим они бы справились без труда, но не со мной. Дело в том, что все считают, и, надо полагать не без основания, что Куба — производная от моей фамилии.

Так-то так, но не совсем… Только близкий круг людей, с детства знающих меня, в курсе, что Куба — это кличка, имеющая корни не только от фамилии Кубарев, а в большей своей части от моей фанатичной приверженности одному виду спорта — боксу, и боксу именно Кубинскому. Вот моя настоящая и единственная привязанность в этом мире, ну кроме матери конечно.

Я могу часами рассказывать о таких величайших людях как Теофило Стивенсон, Роберто Баладо и другие. В деталях описывать каждый бой, проведенный кубинскими мастерами на чемпионатах мира и Олимпийских играх. Для меня Кубинская школа бокса — не пустой звук. С детских лет я фанатично изучал технику боя всех именитых мастеров с острова Свободы. Знал биографию каждого, по годам мог назвать кто и когда становился чемпионом и в каком весе. Я не вылазил из спортзалов до самого их закрытия. Я рвал мешки, груши и лапы. Я рвал соперников на ринге. Я жил всем этим. В общем, скажу только, что в совершенстве овладел любимым видом спорта. Что и привело меня, к слову сказать, на чемпионат области, где я занял второе место. И далее на первенство Сибири, где я достойно уступил Дизелю Александру, он же Саня Немец, в дальнейшем мой близкий друг, при этом заняв почетное третье место.

После было еще много чего. Общаясь со спортсменами, втянулся в блатную жизнь и добавил к полученным на ринге навыкам уличный, более жесткий стиль. На улице правил нет, либо ты, либо тебя. Особенно помогал опыт драк с превосходящим числом противником. Это было не просто. И первую сотню таких уличных поединков я иногда уступал, несмотря на все свои титулы. Но от драки к драке, смешивая базовую технику с уличной изворотливой жестокостью, что-то черпая от противников, временами очень и очень достойных, я все чаще стал выходить победителем. Со временем и вовсе перестал проигрывать. Были случаи, когда в драках район на район я в одиночестве мог врезаться в толпу недругов, численностью человек десять-двенадцать, и одной своей неистовостью и обезбашенностью обратить их в бегство. Я дрался ради самой драки, получая почти животное наслаждение. Это была моя стихия!

И вот сейчас, глядя на валяющихся под ногами отморозков, я мысленно поблагодарил своих кубинских кумиров, лишний раз убеждаясь в правоте тренеров, помогавших мне справиться в первую очередь с собой. «Победи себя — победишь других!» А также улицу, давшую не менее колоссальный опыт и закалившую меня, как бойца. Как бриллиант требует огранки, так из меня вылепилось то, что сейчас мы имеем. И все же, произошедшее сегодня было опасно, очень опасно, черт меня дери, и могло закончиться плачевно. Над этим нужно очень серьезно поразмыслить, но чуть позже. Благо времени на это, думаю, будет предостаточно.

Я стряхнул пепел, когда в дверной глазок снова заглянули и, немного замешкавшись, стали открывать дверь. Лязгнул замок, и на пороге появился давешний майор безопасности в сопровождении двух дубаков.

Сказать, что он был удивлен, значит не сказать ничего. Челюсть отвалилась в прямом смысле слова. Ну да, мусорок, не прокатила твоя игра. Да и не твоя это была игра вовсе, а Салехарда. А ты тупой «Держи-морда» так и не понял, что тебя использовали. И водку ты жрал походу им же подогнанную. Ну, да бог с тобой. Теперь это наше с Салехардом дело. Мое и его.

Кайманов широко раскрытыми осмотрел помещение. Видимо такое зрелище ему доводилось видеть нечасто. И когда шум в камере начался, дубаки не торопились. Зачем мешать? Шерстяные знают свое дело. А вот когда все утихло — заглянули. Полюбоваться зрелищем, насладиться плодами своей политики. Что ж, любуйтесь, уроды, мне не жалко.

— Кубарев! За что ты искалечил осужденных? — слегка придя в себя, подал голос режимник.

— О чем это вы, гражданин начальник? — недоуменно повел плечами я. — Они меж собой передрались. Я-то здесь причем? Я режим соблюдаю. — демонстративно медленно затушил сигарету в пепельнице я.

— Ах ты, негодяй! Да я тебя сгною в изоляторе! — забрызгал слюной безопасник. — Ты у меня по этапу за добавкой поедешь! Сознавайся, гаденыш, за что избил сокамерников?!

— Да сами они. Кореец что-то не поделил вот с этим, — я указал на зека со шрамом. — А вон тот на матрасе пытался их разнять. Потом они оба на него и накинулись. Ну и вот результат, парни горячие, спортивные, бывает…

Борец, меж тем, стал подавать первые признаки жизни. Попытался подняться на руках, обводя присутствующих ничего непонимающим взглядом, но не удержался и рухнул обратно на матрас.

— И матрасик бы мне заменить, командир, если не затруднит. — продолжал я. — А то этот весь извалялся на полу, да и в красном в чем-то перепачканный…

— Ладно, сучонок! — майор испепелил меня взглядом. — Я еще разберусь с тобой. — и, повернувшись к дубакам. — Уберите этих. На больничку всех троих. — и направился к выходу.

— Начальник! — окрикнул я безопасника.

— Ну? — он удивленно повернулся ко мне.

— Салехарду привет. — едва заметная улыбка тронула мои губы.

Майор ничего не ответил и стремительно вышел из камеры.

23

После описанных событий меня боле никто не тревожил. С утра давали завтрак. Потом отметка, шмон и прочие радости штрафного изолятора. В обед выводили на прогулку, гулять можно было около часа. Из изоляторской локалки была видна почти вся зона, только 13 и 14 бараки не попадали в поле зрения. В локалке третьего барака каждый день маячил Козырь с остальными пацанами. На всем протяжении выгула они не уходили, пока меня не заведут обратно в железные двери. Перед уходом я каждый раз старался помахать им рукой. Внимание арестантов было приятно.

Пару раз, как мне показалось, я видел фигуру Салехарда. То он выходил из локалки первого барака, то из Штаба. На несколько секунд он останавливался и молча смотрел в мою сторону, потом уходил. Но могу и ошибаться. Оба раза было далековато, чтобы утверждать это на сто процентов. В общем, жизнь текла размеренно, своим чередом. Я как мог тренировался в камере, отжимался на кулаках и отрабатывал бой с тенью. От нечего делать ходил из угла в угол, считая шаги, и так до самого отбоя. В камеру никого не подселяли. Это и к лучшему. Очень многое получилось обдумать в одиночестве. Очень многое!

После стычки с беспредельщиками стало ясно, что Саляхов не остановится ни перед чем для достижения своей цели. А цель у него была одна — сохранить господствующее положение в лагере, которое зашаталось с моим приходом. Другими словами, на момент моего появления в зоне, так называемый актив, читай — кодла накачанных отморозков во главе с Салехардом — безраздельно правила на территории тройки. Обирали мужиков, ставили их на счетчик. Ломали судьбы арестантов, вплоть до самых плохих значений этого слова. Мусора, особенно безопасность, закрывали глаза на произвол вязаных. Режимникам даже было это на пользу. Не нужно было пачкать свои руки в арестантской крови, для этого имелось натренированное здесь же, в мусорских спортзалах, гадье с бешеными сроками. Таким как Салехард и иже с ним, терять было нечего.

Именно в эти дни, проведенные в изоляторе, в моей голове появился план. Он был настолько дерзкий, что поначалу мне даже показался невыполнимым. Но, послонявшись по камере еще пару суток и додумав детали, я переменил свое мнение. Шанс на успех был. Не хватало только одного, самого существенного звена.

День на третий по продолу послышались шаги, и следом опустилась кормушка. В отверстие показалось растянувшееся в улыбке лицо Старого.

— Здорово, братан!

— Здорово, Старый. — отозвался я. — Ты как тут? Закрыли что ли?

— Да не! Сегодня смена нормальная, Колхозник на сутках, вот и добазыкался, чтоб к тебе заскочить. Вот, возьми. — смотряга протянул мне сверток. — Сегодня можешь не бояться. И покуришь, и чифирнешь, ну и прочее. Мусора глаза на все закроют до утренней смены.

— Вот это дело! Благодарю, братан. Зачем беспокоился?

— Да ты что! — Старый, казалось, светился от радости. — Беспокоился! Ну ты даешь! Да после всего случившегося тебя всей зоной на руках носить надо! А ты — «Беспокоишься». Эко ты козлов помял, один до сих пор подняться не может. Комель погремуха.

— Комель, Комель… — я пытался понять, который из них был Комель. — Это борец что ли?

— Да хрен его… борец он или еще кто. В общем, давай в двух словах, а то времени немного. Когда ты этих троих переломал, в аккурат на следующий день серьезные люди подъезжали за тебя говорить с хозяином. С мусорами они все утрясли. Изолятора тебе как пять суток выписали, так больше добавлять не будут. Послезавтра поднимешься в зону. И на послезавтра же у тебя длительная свиданка на одни сутки. С кем не ведаю, но думаю, что с теми самыми серьезными поциками. В общем, с ментами у тебя сейчас ровно, их пока не опасайся. А вот с Салехардом сложнее. Администрация ему не указ. Братки твои до него с воли не дотянутся, да и сроку у него еще пятнадцать. Потому ему терять нечего, на свободу еще не скоро. Думаю, он готовит очередную гадость и переломанный актив тебе не простит. Это сто процентов. Вот такие новостя, братан! Ну а в лагере за тебя шуму-у…ты бы знал. — смотрящий одобрительно покачал головой.

— Братва вся тебе привет передает, ждет, встречу достойную готовит с изолятора. Но это уже походу после свиданки. Погремуху тебе придумали — Черный Ферзь.

— Почему Ферзь? — засмеялся я. — Почему черный не спрашиваю.

— Потому что ты половину фигур противника уже снес с доски. Три дня в зоне, а сделал больше, чем весь блат комитет за год!

— Еще бы их Ферзя, Красного сбить с доски… — задумчиво проговорил я. — Хотя приятно, конечно, передавай братве благодарность за такое имя.

Старый с кем-то перекинулся парой слов за дверью, потом повернулся ко мне.

— Ну ладно, Саня, пора мне. Рад был видеть, убедился, так сказать, что ты жив-здоров. Перед людьми хоть отчитаюсь, ждут все новостей о тебе. Через пару дней увидимся, а тебе есть сейчас о чем поразмыслить. Мешать не буду, бывай.

— Спасибо, братан, порадовал.

Кормушка закрылась. Шаги удалились в сторону выхода. Я присел на шконарь, открыл босяцкий подгон, достал сигарету и прикурил. Голова приятно закружилась от долгого недостатка никотина.

— До чего же хорошо, черт меня дери! Как мало надо человеку для счастья!

Итак, что мы имеем на сегодняшний день. Я встал и как обычно стал ходить из угла в угол по камере, дымя сигаретой. Дурная привычка ходить, по ней сразу бывшего сидельца вычислить можно.

Неожиданно со стороны коридора открылся глазок. Я развернулся и посмотрел на него, пытаясь понять — кто. С той стороны молчали, просто наблюдая за мной. Я подошел вплотную к двери и вперил взгляд в маленькое застекленное отверстие. Естественно, я не мог видеть того, кто там, но мне показалось, что я слышу его дыхание.

Конечно, это был он! Я ощутил это на уровне подкорки.

Нас разделял всего лишь кусок мутного стекла в двери-роботе. Мы снова молча стояли и смотрели друг на друга. Салехард со своей позиции видел меня отчетливо, я же мог его только чувствовать. Сколько времени прошло я не понимал, наверное, не так много, как казалось. Да и вообще в эти минуты ничего не ощущал, кроме ненависти к отморозку.

— Ну давай сучонок, заходи! Все решим здесь и сейчас, только ты и я! Давай…

Глазок закрылся, послышались неторопливые удаляющиеся шаги…

24

Как и обещал смотрящий за лагерем, через два дня меня подняли в барак. Братва наварила чифира на весь отряд, всем выдали с общака по пачушке недорогих сигарет, царило всеобщее оживление. Я обнялся с Димой Козырем еще на пороге нашей секции. Тепло поприветствовал других пацанов, встречавших меня. Кто-то сообщил, что вот-вот должен подойти Старый с остальным цветом зоны. Я собирался пока их нет по-быстрому сгонять в баню, но по громкой обьявили меня в штаб, по ходу приехали «Серьезные люди» на свиданку. Что ж, придется идти так, если что на КДСе помоюсь в душе. Козырю наказал извиниться за меня перед всеми гостями и вышел из барака.

Войдя в здание КДС, мы с сопровождавшим меня дубаком поднялись на второй этаж. Дверь в комнату за номером четыре была моей. Блюститель завел меня, сказал ожидать и вышел. Я подошел к окну и посмотрел вниз. Все окна здания выходили во двор санчасти, которая занимала весь первый этаж постройки. Решеток не было, видимо за ненадобностью. А может, это было сделано для того, чтобы лишний раз не напоминать людям, прибывшим на свиданку о том, где именно они находятся. Дверь распахнулась, и я обернулся. На пороге стоял Федот Старший, мой подельник.

Мы тепло обнялись. Меж тем, КДСный шнырь занес три больших баула и незаметно испарился, не забыв закрыть дверь.

— Ну как ты, брат!? — казалось, Серега был искренне рад встрече со мной.

— Да как видишь, жив-здоров.

— Вижу! — Федот слегка отстранился и пристально оглядел меня.

— Вроде цел! А то мне тут такого наговорили… не знал уж в каком виде застану тебя. Это все правда про пресс-хату? Давай рассказывай.

Мы уселись на мягкую зону, и я, не торопясь, изложил своему собеседнику все детали происшедшего, начиная с того момента, как поднялся с карантина. Во время рассказа мы много курили, Серега изредка вполголоса матерился, стараясь не перебивать меня. В конце моего повествования авторитет встал и начал нервно расхаживать по комнате. Я замолчал, минуты три висела тишина, потом мой подельник раскрыл-таки рот.

— Ну и что прикажешь делать, Саня? С мусорами-то мы все убацаем, а как до этой отморози дотянуться с воли? На нем уже многие крест поставили, я за него пробивал. Он по всем этапам по изоляции шел, иначе завалили бы где-нибудь на пересылке. За него и прогон на тюрьме в Новосибе был, он и там крови пролил, сука… Как быть-то, братик?!

— Да есть у меня мыслишка одна. Ты как выйдешь, сможешь по одному номеру позвонить?

— Конечно могу! Да и чего ждать-то, давай сейчас наберем. — Федот вынул из кармана мобилу с антенной.

— Вот це дило! — вырвалось у меня. — Это как же, браток, ты ее протащил-то сюда!?

— Как протащил!? — Сереге явно польстило мое неподдельное изумление. — За деньги, Куба, сюда можно слона протащить, не то, что мобилу.

— Да ну! А еще одну свиданку сможешь мне устроить с одним человечком через пару-тройку дней, раз такая масть пошла? На одни сутки, в этой же комнате.

— Что, Саня, на баб потянуло? — Федот понимающе подмигнул. — Ну да оно и понятно, сколько ты уже сидишь, почти год?

— Около того, еще столько же сидеть, если дотяну, конечно. — ответил я. — Ну что, сможешь решить вопрос?

— Думаю да, мы зама по БИОРу прикормили, так что с администрацией теперь у нас взаимопонимание и любовь, за наши бабки естественно.

— Отлично, дай-ка мобилу. Как ей пользоваться-то?

— Ну ты деревня! — авторитет взял аппарат в руки. — Диктуй.

Я продиктовал, Серега передал трубу мне.

— Слушаю вас. — раздался приятный женский голос.

— Мне нужен Рейган.

— Откуда у вас этот номер?

Вместо ответа я назвал цифры.

— Четырнадцать, три восьмерки.

— Вам перезвонят. — ответил голос. Раздались короткие гудки.

— Ну что там? — С интересом спросил Федот.

— Обожди. — ответил я, и тут же раздался звонок. Я нажал соединение.

— Представьтесь. — хорошо знакомый баритон порадовал меня. Значит, есть надежда на успех нашего безнадежного предприятия! Я боялся, что за время моего отсутствия у Рейгана мог поменяться номер. Но нет, пока мне везет. Я ответил.

— Товарищ Андрей.

— Рад приветствовать тебя, Товарищ! — голос в трубе значительно потеплел. — Я слышал у тебя проблемы с пропиской?

— Да, еще где-то около года.

— Понял. Твое обращение ко мне связано с этими проблемами?

— Точно.

— Может быть заявлен двойной тариф.

— Я в курсе, дорогой!

— Принято. Видимо сам приехать не сможешь, поэтому пришли своего человека завтра в то место и в то время, где мы виделись в последний раз. Пусть придет один и назовет твое настоящее имя. Только тогда с ним будут говорить.

— Принял.

— Рад был тебя слышать, Товарищ! — в трубке раздались короткие гудки.

Я вернул мобилу Федоту. Забавно было наблюдать за его любопытным, ничего не понимающим взглядом.

— Ну вот теперь, Серега, садись и запоминай. — я взял бумагу, карандаш и начал рисовать одну за другой схемы, постоянно переспрашивая коллегу, все ли он понимает и все ли запомнил. После утвердительного кивка я комкал исписанный лист, брал зажигалку и поджигал его, одновременно подкуривая сигарету. Так продолжалось более часа. Было переведено немало листков и выкурено сигарет. В конце мероприятия глаза Федота светились таким негасимым огнем, что я аж залюбовался им.

— Ну ты даешь, Саня… — наконец выдавил он. — Ты что реально все это провернуть сможешь?

— Нет у меня другого выхода. Либо я, либо эта Сука. Ты, главное, сделай все как сейчас запланировали, ни в чем не ошибись. Это очень важно. И никому об этом, естественно, даже близким.

— Ну да, знают двое — знает и свинья! — ответил авторитет. — Если эта история выгорит, то о нас с тобой легенды будут слагать. Хотя ты у нас и так Легенда, мать твою… Товарищ Андрей.

После обсуждения дел мы долго разговаривали о знакомых и новостях, покуривая Мальборо. Я позвонил матери, поговорил, сказал, что у меня все хорошо. Где-то за полночь уже, лежа на диванах, за разговорами заснули.

25

К моему выходу из КДС в третьем бараке присутствовал весь блатной мир зоны. Все общество! Братва встречала мою скромную персону как Гагарина в апреле 1961 года. Аж неудобно стало, хотя приятно, конечно…

Смотрящие за практически всеми бараками, санчастями, карантинами и еще бог весть чем, во главе со Старым прибыли лично засвидетельствовать мне свое почтение. А многие, ранее мне незнакомые — просто поглазеть на вашего покорного слугу. Весь наш кубрик заполнился такими персонажами, что можно было написать картину Али-Баба и сорок разбойников.

Мой фейс, к слову говоря, выглядел в этой разношерстной компании наиболее интеллигентно. С ментами все было договорено, но на контору все равно выставили пару-тройку человек, скорее по привычке…

Когда братва расселась, кто где смог, начали разливать чифир. Старый посмотрел на Козыря.

— Ну где там твой гонец с Промки?

— Да где-то бежит. — развел руками Дима, — Сейчас сам схожу вниз, посмотрю. — и вышел.

Среди присутствующих я нашел глазами смотрящего за Карантином.

— Грека, братан, что там по моей просьбе?

— Все нормально, Саня. Марьян сейчас в карантине, этапом пришел, пока ты на свиданке был, скоро сам его увидишь.

— Да ладно! Вот так порадовал, брат!

— Ну, где там самогонка наша, мать вашу! — начал нервничать Старый. — Только за смертью посылать!

В кубрик влетел один из мужиков, поставленных смотреть за конторой.

— Димку убили! — запыхавшись выпалил он.

— Какого Димку? — уже начиная понимать, о ком именно идет речь, с холодком в груди спросил я.

— Козыря!

Все, кто был в кубрике, кинулись на улицу, где-то в конце толпы с трудом поспевал Старый. Вокруг курилки уже толпилось несколько человек из нашего барака. Я растолкал их и увидел Диму, лежавшего возле одной из лавок, скорчившегося в предсмертной позе. Ноги были согнуты в коленях, тело напоминало позу зародыша, глаза были открыты. Одна рука сжимала рукоятку заточки, торчащей из области печени. Крови на земле было немного, видимо оставшаяся в теле заточка не давала ей вытечь. Я потрогал пульс на шее и понял, что врачебная помощь уже не понадобится. Кулаки сжались в бессильной злобе. Медленно вставая и обводя невидящим взглядом присутствующих, я опрокинул грелку с самогоном, валявшуюся тут же и незамеченную мной ранее.

Нужно взять себя в руки! Немедленно!

Подоспел Старый, зеки расступились. Смотрящий склонился над телом арестанта и закрыл его глаза ладонью. Затем опустился прямо на землю, рядом с телом, опершись спиной о лавку в курилке, и посмотрел на меня. Я обессилено сел рядом с ним. Минуты три стояла тишина. Никто не разговаривал, никто не курил, все просто молчали. Первым открыл рот Старый.

— Кто-нибудь что-нибудь видел?

Никто не отозвался.

— Вы слышали вопрос? — громко спросил я. Реакция была той же. Никто и ничего.

— Кто на конторе стоял в локалке?

Из задних рядов протиснулся к центру мужичек лет пятидесяти в потертой робе. Подойдя к нам, снял шапку.

— Ты? — зек кивнул.

— Что видел?

— Видел, как Дима принял грелку у посыльного и пошел в курилку выбросить сигарету.

— А ты где был?

— Я побежал за сигаретами в барак, сегодня с общака выдавали. На минутку всего.

— И никого не видел? А посыльный с Промки сразу ушел?

— Он ушел сразу. В локалке и рядом с ней никого не было.

Я осмотрел территорию вокруг. Курилка, кусты рядом, слева барак. Уже слегка смеркалось, видимость была, конечно, не такая, как днем. Теоретически можно было пригаситься в кустах и дождаться момента. Я еще раз оглядел тело. Часть лезвия все-таки удалось Козырю вытащить, несмотря на невыносимую боль. И сейчас, приглядевшись, я увидел, что это был шабер. Заточенный трехгранный напильник сантиметров двадцать в длину — страшное оружие бывалых зеков. Если такой найдут при шмоне — прибавка к сроку обеспечена. Удар был нанесен точно, со знанием дела. После такого долго не живут. И шабер не стали выдергивать из раны, чтобы не запачкаться кровью. Бил явно профи, делавший это не в первый раз. Странно, что никто ничего не видел. Никто не тосался по локалке, не курил, даже стоявший на шухере мужик, и тот ушел. Хотя может кто и видел чего, боятся сидельцы, молчат. Себе дороже может выйти. Нет доверия к Бродягам-Пацанам, в нашем лице. Не можем мы защитить людей от ссученых отморозков. Доколе это будет продолжаться? Я стиснул зубы и повернулся к смотрящему за лагерем.

— Ну все, Старый, угандошили пацана. На нашей с тобой совести эта смерть!

Старый молчал, сказать было нечего.

— Эй, Малой. — обратился я к молодому арестанту, стоявшему поодаль. — Беги в дежурку, расскажи, что произошло, пусть присылают Лепилу и кого еще там надо в таких случаях… — А вы, братва, — повернулся уже к зекам, пришедшим на мои встречины. — Не обессудьте, сегодня не до веселья. Спасибо, что оказали уважение, мы обязательно соберемся еще по более приемлемому поводу. А сейчас лучше разойтись. Не нужно давать мусорам лишний повод для допросов. Всех начнут таскать, кого здесь застанут. Ну а нам со Старым сам бог велел остаться.

Блатари, видимо найдя здравый смысл в сказанной мной речи, стали быстро расходиться. Локалка опустела, остались только мы со смотрягой и еще несколько пацанов с нашего барака.

Когда все необходимые процедуры были проведены, тело Козыря унесли шныри с санчасти, в сопровождении врача — лепилы. Нас бегло опросил дежурный оперок, пообещав всех вызвать на завтра, и мы остались со Старым вдвоем в курилке.

— Ну что, бродяга? Отвечать будем ссученым за смерть правильного пацана? — спросил я, глядя прямо в глаза смотрящего.

Он насколько мог, отводил взгляд, видимо понимая, о чем я сейчас буду говорить. Но разговора было не избежать.

— Это как же, мать твою, так получилось, Андрюха, что лагерь вроде как черным считается, а Краснота беспределит, и пацаны наши через это гибнут? Как вы, Отрицалово, допустили такое положение? Я неделю в зоне и уже охреневаю от такого хода! Я не стал бы, конечно, в присутствии всего коллектива говорить с тобой в таком тоне, но сейчас мы одни. А посему — не обессудь! Да и кто кроме меня тебе все это в лицо скажет? Круглый? Или еще кто-то? Они расползутся по своим баракам, моя хата с краю… С мусорками же мир, так чего зря воздух гонять? А то, что с Козырем произошло, так это может и не вязаные вовсе, никто же не видел. А не видел никто, потому что боятся люди, не верят в нас с тобой. Мы должны костьми лечь, чтобы мужика от беспредельщиков защитить, иначе какие мы, нахрен, с тобой Блатные!? Мы и себя-то защитить не можем, а хотим, чтоб сидельцы за нами шли. Что молчишь?

— Да не молчу я. — невесело ответил Старый. — Все это так, как ты говоришь. Все я вижу, да и другие, наверное, тоже не слепые. Только вот духу ни у кого не хватит с Салехардом разобраться. Нет в лагере самоубийц, все за свою шкуру трясутся.

— Ну так, а зачем вы тогда такие нужны? Пальцы гнуть да Америку с общака дербанить? С тебя же с первого спросят на ближайшей правильной командировке. Видел беспредел и не остановил! Как жить-то дальше? Как мужику в глаза смотреть! А судьбы людские все себя считают вправе решать. А права такие заслужить надо, иногда и кровью доказать, что ты достоин такой привилегии. Если нет в лагере закона, значит какие мы с тобой, нахер, смотрящие?! Прогибаемся под козлоту! Да мы должны костьми лечь, если надо, здоровье отдать за положение на зоне. Сдохнуть, но наладить людской ход! А мы только самогонку хлестать можем с пром-зоны да пальцы на сходнях гнуть. Тьфу!

Я сплюнул на землю и махнул рукой от бессильной ярости.

— Так что же делать-то, Куба? Я уже не молод, хотел срок дотянуть да выйти, внучка там у меня на свободе, понимаешь? Хотел пожить немного нормально, без всего этого. — Старый обвел глазами вокруг себя. — А тут с такими делами можно и вперед ногами освободиться. Вот, как ты говоришь, мы здесь одни, при коллективе не сказал бы такого. Вот и я тебе как на духу отвечу, можно было бы кого за лагерем вместо себя поставить, с радостью бы это сделал! Не везу я, сам вижу. Грузоподъемность не та. А боле некого, только хуже будет, красные в конец оборзеют.

— Внучка говоришь, а у Козыря думаешь никого не было? Мало мы пообщаться успели, не расспросил я его про близких. Не успел.

— Нет у него никого. Детдомовский он. Со спецприемника начал, потом малолетка, ну и дальше…

Я помолчал с минуту, размышляя, посвящать собеседника в свой гениальный план или обождать. Но, глянув на смотрягу, все же решил поделиться.

— Есть у меня, братик, мысль одна, да только сложно ее реализовать, но выхода у нас другого нет. Не накажем беспредельщика — не можем мы порядочными себя считать. В общем, слушай, в ближайшие дни меня дернут на свиданку на сутки. Вот в эти сутки все и будет решаться. Но знать об этом должны только двое — ты и я. Постараюсь я, Старый, отмыть наше честное имя, а там и поглядим, достойны мы с тобой Правильными называться или нет…

26

Через час, когда стемнело, я стучался в окошко карантина, рядом со мной переминался с ноги на ногу Грека с небольшим узелком. К окну подошли и открыли форточку.

— Марьяна позови, браток. — сказал подошедшему я.

— Марьян, тебя! — крикнул тот в глубину помещения. Спустя минуту в форточке появилась улыбающаяся рожа Марьяна (это, кстати, имя, а заодно и погремуха).

— Здорово, братан. Искренне рад тебя видеть! — сердечно сказал я. — Как добрался? Сильно мусора помяли?

— Да вроде нормально. Помяли не сильней обычного, так что все в порядке. Ты сам-то как?

— Да тоже в норме, вот только ЧП у нас тут. Сегодня правильного пацана завалили краснопузые, а за пару дней до этого меня в пресс-хате пытались поломать.

— Да, весело тут у вас. — не очень весело отреагировал Марьян.

Грека, меж тем, пошел к другому окну побазарить с завхозом карантина и передать грев на прибывший этап.

— Слушай, кент. — вполголоса обратился я к товарищу. — Ты мульку мою получал по поводу Никиты Павлова? Он у тебя в один три пять сидел до этапа.

— Получал. А где он сам-то?

— Да здесь, у меня в третьем бараке.

— Да ну нахрен! — искренне изумился арестант- Я думал, его на лагерь не повезут.

— Это почему?

— Потому, что мент это, Саня! Мусор с «Шестерки»! Проходил стажировку на тюрьме.

Пришло время удивляться мне. Что такое «Шестерка» знал любой рабочий пацан в городе. Это был тот самый Шестой отдел милиции, наделенный такими полномочиями, что остальные менты в сравнении с ним были просто мальчиками-зайчиками с надувными шариками. Когда страну захлестнула волна бандитизма, со всеми ее плюсами, такими как крышевание от простых торговок семечками до госструктур, правительству стало ясно, что обычными методами с этой проблемой не совладать. И вот тогда, в 1988 году и был создан Шестой отдел — Главное Управление по Борьбе с Организованной Преступностью, которое в свою очередь делилось на Региональные (РУБОПы).

В общем, аббревиатур было еще много, но в народе закрепилось одно название — «Шестерка». Изначально структура МВД могла задерживать преступников на трое суток для выяснения всех обстоятельств дела, но Шестой отдел мог позволить себе делать то же самое, но уже на протяжении тридцати суток. Другими словами, если кому-то из оперов упомянутого отдела нужно было выбить из тебя какую-либо информацию, он мог это делать, не торопясь и с наслаждением в течение месяца. На моей памяти было переломано столько людей, авторитетных и не очень, действительно виновных и сознавшихся под жесточайшим давлением и побоями в том, чего не совершал, что память и не могла всех охватить. Некоторые «Счастливчики» из числа побывавших на Лермонтова 138, а именно в этом здании находился РУБОП в нашем городе, рассказывали страшные вещи. Выбивая необходимые показания, опера отдела применяли недозволенные методы допроса, да такие, что любой уполномоченный по правам человека пришел бы в ужас, попади он туда в разгар экзекуции. Практиковались такие пытки, как надевание противогазов на людей, пристегнутых наручниками, с дальнейшим перекрытием доступа к кислороду. Повторялась эта пытка до потери подозреваемым сознания, после чего последнего приводили в чувство и все начиналось заново. Некоторые рассказывали, что их мучали током. Других пытались изнасиловать в анальное отверстие резиновой мусорской дубиной. Ну и так далее. Позднее, когда братва стала понимать, что пыток не избежать и не все в состоянии выдержать их, был выпущен прогон по лагерям и Централу. В нем говорилось, что что бы с тобой не творили узаконенные инквизиторы с Шестерки — тебе это все не предъявлялось. То есть, если тебя, к примеру, пытались изнасиловать дубиной в отделе, пацаны относились к этому с пониманием, и ты не считался опущенным. Нашим языком это называлось дословно «С мусорской подачи не канает». Так было, по крайней мере, в нашем городе, за другие города говорить не берусь. С моей точки зрения, это было правильное и необходимое решение, так как в этой ситуации мог оказаться любой из нас. Меня бог миловал, а вот некоторые пацаны прошли серьезные пытки и не сломались. Не сломались, в том числе, именно благодаря этому, своевременно принятому решению братвы. Таким образом, у мусоров отбирался еще один рычаг давления на нашего брата, чем бы они тебя не пугали, ты знал, что братва поймет и упрекать не будет. Это было очень важно!

Тем не менее, Шестой отдел был нашим самым лютым врагом. Опера оттуда одевались как бандиты, такие же кожанки, перстни и цепи. Ездили на девятках и иномарках. Могли забить тебе через твоих барыг стрелку, назвавшись каким-нибудь залетным именем, и на этой же стрелке принять всю твою бригаду. Так же нередко подкидывали наркоту при задержании, а потом лепили статью и закрывали людей надолго. Такое применялось, в основном, к авторитетам, на простых бойцов не имело смысла тратить реквизит. Но и мы становились умнее. Беря, к примеру, ствол с собой на стрелу, каждый имел при себе заранее написанную объяснительную в кармане. Она гласила о том, что такой-то, обнаружил где-нибудь в подъезде огнестрельное оружие и едет его добровольно сдавать в отдел милиции. Датирован сей документ был естественно сегодняшним числом.

Так же у нас имелись адвокаты такого уровня, что шестерочные опера при виде их менялись в лице. Яркий пример тому некто Терразини, получивший свою кличку за способность решать серьезные вопросы и находить выход там, где, казалось бы, его не было вовсе. Звали Терразини — Андрюха. Ох уж сколько попил он кровушки и простым мусорам, и РУБОПовцам. Ох уж как они его ненавидели! Порой даже больше самих подозреваемых. Нужный человек, обходился он всем нам, конечно, не дешево, но своих денег безусловно стоил!

В общем, шестой отдел был серьезным противником, не обремененным какими-либо моральными кодексами и порой сам неоднократно переходящий черту, постоянно балансируя то на одной, то на другой стороне закона. От этих ребят можно было ожидать всего. Но то, что они стали стажироваться в тюрьмах среди зеков — это был полный капец! Нечто невообразимое, похожее на байки. Хотя…

Ну, а если это правда, неужели все это узаконено и одобряется их руководством? М-да, чудны дела твои господи…

Я посмотрел на Марьяна.

— Ты уверен, брат? Дело серьезное.

— Абсолютно! Саня, зуб даю! После того, как он на этап ушел, в хату Борман заехал, тоже из деловых. Они по сто сорок восьмой на трассе работали. Так вот он его с детства знает. В одной школе учились и дома во дворе напротив были. В общем, весь расклад по нему выдал мне. Папа его после Вышки запихал через знакомых в шестой отдел. Никаких подельников у него нет и дела никакого тоже. Он мне сразу мутным показался, как только в хату зашел. Прибыл из «Глагола» (камера, где красные сидят) два ноль два, в ту хату дороги не было, уже странно! Завели его, когда вся камера на прогулке была, ни с кем в хате не общался, сам по себе. Передачи, правда, чуть ли не каждый день шли. Не наш, короче, пассажир. А потом малява от тебя пришла, я не стал отписывать, зная, что на тройку поеду. Думал, сам тебе при встрече расскажу, удивлю. Но ты меня, братик, поразил больше — этот мусоренок сейчас в твоем бараке мирно спит? Представляешь, Саня! Живой и здоровый!

— Да, Марьян, сказать, что ты удивил меня, значит промолчать. Надо до смотрящего за лагерем идти, решать будем с легавым. Ты, братик, пока шум не поднимай, тут обмозговать надо с коллективом. Информация очень ценная. Можно сказать секретная! Правильно, что не стал на мою маляву отвечать, еще запалились бы по дороге. В общем, пока об этом никому, а я с утра до Старого метнусь, так и порешим на сегодня.

Подошел Грека сказать, что нам пора. Я тепло попрощался с Марьяном и направился к бараку.

Спустя полчаса, найдя в спящем кубрике шконарь Павлова, легонько ткнул его в бок кулаком. Ментенок повернулся. Жестом показав ему, чтоб не шумел и следовал за мной, я направился в курилку, в которой вечером был убит Козырь. Через пару минут Никита вышел и сел напротив, с опаской поглядывая на меня.

— Ну что, мусоренок. — начал я. — Расскажи-ка мне про своих подельников из шестого отдела.

Павлов было дернулся, но я силой усадил его обратно на лавку.

— Сидеть! В этой самой курилке четыре часа назад убили пацана. Убили краснопузые, с молчаливого разрешения таких же, как ты, мусоров, только лагерных. Как ты думаешь, сколько в эту минуту стоит твоя жизнь?

Никита попытался трясущейся рукой достать сигарету и прикурить, но я выбил из его рук зажигалку.

— Не зажигай огонь, придурок! Если нас с тобой вместе увидят сейчас, мне не останется ничего, кроме как завалить тебя прямо здесь же.

Павлов, соглашаясь, очень быстро затряс головой, выбросив поломанную сигарету на землю.

— Ты хоть понимаешь, что я с тобой должен сделать по понятиям? И что будет, если я тебя сейчас отпущу, и кто-то узнает об этом? Кто-то, к примеру, видел, как я тебя сейчас из барака выводил. Ты, гаденыш, понимаешь, что с меня спросят так, как ни с кого другого, за это!? И что на моем честном имени, да и вообще на моей пацанской судьбе можно будет ставить крест! Это если еще живым меня решат на сходке оставить. Понимаешь, ссученок!?

Мент снова часто затряс головой в знак согласия. Мне кажется, он не понимал на самом деле, в какой огромной опасности сейчас находится. Он был слишком молод, и происходящее казалось ему чем-то вроде игры с обязательным хэппи-эндом. Можно не опасаться, это же всего лишь игра, из которой легко выйти в любую минуту. Сколько ему, года двадцать три-двадцать четыре? Смотрит на меня не понимающими глазами, мол отпусти, дяденька, как будто на чужую дачу залез.

Я влепил ему звонкую пощечину, не со злобы, а чтобы привести салагу в чувство.

— А если понимаешь, какого, твою мать, хера ты здесь делаешь!? Сытый, обеспеченный, перспективный! Какого хера тебе не живется спокойно под крылышком своего папаши!

Ладно, что толку пыль гонять! Я понимал, что решение уже родилось в моей голове, но до сознания этот факт еще не дошел. Не буду я брать грех на душу, она и без него не сильно чистая. И пусть это неправильно по всем поняткам, ох как, мать твою, неправильно! Но я чувствовал, что поступлю именно так, а не иначе. Еще раз кинув взгляд на молодого оперка, как бы лишний раз утверждаясь в принятом мной решении, я произнес.

— Сейчас встаешь и, не возвращаясь в барак, несешься в дежурку. Говоришь, что тебя раскрыли, или что там еще вы говорите в этом случае… Обо мне, естественно, ничего никому не рассказываешь. Запомни! Это очень важно, что хочешь плети в своих докладах руководству, обо мне ни слова! Ни здесь, ни там у вас, в шестерке, понял?

Павлов снова мелко затряс головой.

— Давай вали, пока не передумал. — поторопил я.

Никита встал и быстро пошел к выходу из локалки, но через секунду вернулся.

— Чего тебе? — удивленно спросил я.

— Спасибо! — мент мялся с ноги на ногу. — Я не забуду!

— Иди уже с глаз моих, блюститель. — я махнул рукой.

Никита повернулся и через мгновение был уже за воротами локалки. Я же закурил сигарету и впал в размышления, какого хера я вообще наделал сегодня…

27

Утром, как и обещал Марьяну, ломанулся к смотрящему за зоной. Андрюха был нимало удивлен моим повествованием, но Марьяна с карантина дергать не стал, поверив мне на слово. Тут же были посланы бойцы за Павловым в мой барак, но, как оказалось, мент испарился, видимо еще ночью, не забрав даже свои вещи, и на утренней проверке его уже никто не видел.

Как мне показалось, Старый с некоторым облегчением выслушал эту новость. После слегка пожурил меня за то, что я не предпринял должных мер к задержанию негодяя. Пожурил все больше для окружающих и отпустил в барак, решив для ясности дождаться, когда Марьяна поднимут в лагерь.

Вернувшись в отряд, я вглядывался в лица зеков, пытаясь понять, мог меня кто видеть ночью или нет. Но все было как обычно, никто не подходил, не задавал вопросов, не намекал. Барак жил своей жизнью. Где-то резались в нарды на сигареты, в третьем кубрике играли в двадцать одно под запись, вместо карт используя домино, а вместо денег спички. Какие-то два мужичка с промзоны не поделили меж собой расчет за какую-то маклю и пришли ко мне за справедливостью. Быстро разобравшись в чем дело, я разделил гонорар между ними поровну и отправил восвояси.

В обед во главе с завхозом отряд отправился в столовую, и в помещении стало непривычно тихо. В бараке остался я, три-четыре пацана из блатных и отрядный шнырь, который наводил порядок на продоле. Он обедал во вторую смену, когда отряд уже возвращался. Я, полулежа на шконаре, размышлял над всем происшедшим со мной за последние дни, когда заметил, что в кубрик со шваброй забрел Фара, так звали отрядного шныря за толстые линзы на его очках, и потихоньку, делая вид, что моет пол, приблизился к моему проходняку. Дойдя до моего шконаря, шнырь остановился, быстро зыркнул по сторонам и, продолжая тереть пол, сказал.

— Я видел кто убил Козыря.

— Кто? — я рывком сел на шконке. — Говори, не бойся.

— Это был Никон, правая рука Саляхова. Тоже со слясов, с актива в общем. Сроку четырнадцать лет, сидит за двух проституток по сто второй. Они то ли уйти от него хотели, то ли бабки не доплатили, в общем, он их обоих на глушняк, а хату поджег, когда уходил, хотел следы скрыть. Но менты как-то вычислили…

— Что ты видел? — перебил я, хватая дневального за руку. — Говори!

— Дима вышел в курилку и достал сигарету. Потом подошел к сетке локалки. Мужик с промзоны передал ему грелку. Козырь поблагодарил и пошел выкинуть окурок в беседку, в это время Никон подбежал и ударил его сзади заточкой.

— Так заточка же торчала у него спереди.

— Удар был нанесен сзади, Никон приблизился со спины так, что Козырь его не мог видеть, и ударил в живот, описав рукой дугу. — Фара показал, как именно шла траектория.

— Ясно. Что было потом?

— Что потом. Козырь остался лежать в курилке, а Никон спокойно ушел.

— Кто-то еще был в локалке?

— Никого.

— А Никон этот откуда взялся?

— Он по ходу вышел со стороны кустов за курилкой. Как раз чуть темнело уже, и его трудно было разглядеть.

— А ты с какой точки все это наблюдал?

— Я курил на втором этаже в туалете, там окна на беседку выходят, ждал, когда ведро наберется с крана.

— Он тебя не мог видеть?

— Вроде нет.

— Почему сразу не рассказал? Хотя… можешь не отвечать. — я в задумчивости достал сигарету из пачки и сунул в зубы. Другую протянул шнырю.

— В общем так, Фара, никому ни слова! Запомнил? Ни блатным, ни голодным! От этого твоя жизнь сейчас зависит. Знаем двое — ты и я! Даже Старому до поры ничего не говорить! То, что не побоялся подойти, молодец, уважаю! Хотя я и так догадывался чьих рук это дело.

— Дима Козырь ко мне хорошо относился. — ответил шнырь. — Вечная ему память.

— Все, иди, не отсвечивай. Ко мне при посторонних пока не подходи. Если надо, сам тебя найду. Коли кто спросит, что у меня делал, скажешь, что я попросил подтереть пол в проходняке, пока все на обеде.

Когда Фара покинул секцию, я подкурил и высунулся с окна второго этажа, озирая взглядом всю территорию локалки нашего барака. Как мы и предполагали, убийца прятался в кустах за беседкой для курения, а потом, бегло оценив ситуацию, за секунду принял решение и сделал свое дело. Кого на самом деле он караулил? Козыря или кого-то другого? Не исключено, что другого. Я перевел взгляд за ограждение локалки. Как раз напротив входа на территорию третьего барака стояла вышка СДП. Был ли кто в ней в тот момент, я не помнил, не обратил внимания. Даже если и был, то кто-то из слястинских, если что и видел, язык за зубами держать будет. Иначе Салехард ему этот язык вырвет с мясом. Наверняка он держит в страхе не только мужиков, но и вязаных. Да и блатных, так называемых тоже. По крайней мере, какую-то часть из них, а остальных все устраивает, я не я и хата не моя…

Открылась локалка и зеки один за другим стали просачиваться в сетчатую дверь, отряд возвращался с обеда. Я выкинул окурок на улицу, твердо уверившись в своем решении не говорить пока никому о том, что услышал от шныря. Барак наполнился обычным своим шумом, арестанты занялись привычными делами.

Через три дня с изолятора подняли Марьяна. Конечно, я приложил все силы, чтобы затянуть его в свой отряд. И мне это удалось. Поприветствовать нового бродягу снова явился весь цвет лагеря, за небольшим исключением. Грека попал в изолятор за курение в неположенном месте, а Круглый был на свиданке, вроде жена приехала. Зато появился не успевший познакомиться со мной Миша Пряник, отсутствовавший ранее по уважительной причине, по той же самой, что и Грека сегодня.

Марьяна разместили в моем проходняке, на месте, где ранее спал Димка Козырь. В бараке снова закипел чифир и купец, раздали сигареты и по горсти конфет мужикам. От алкоголя с промзоны сегодня решено было отказаться, так как была информация, что менты могут нагрянуть со шмоном. Да и смена сегодня была поганенькая, в ДПНК сидел Бугай, педрило редкостный. Бывший некогда мастером на промке, после, за лютую ненависть к зекам переведенный в безопасность, а ныне — начальник смены.

— Ну, братишка, рады тебя видеть! — обратился я от присутствующих к Марьяну, когда все разместились вокруг импровизированного стола из табуреток.

— Вот, знакомься, это Старый — смотрящий за лагерем, это Саня Молодой, это Калина… и далее перечислил я всех по списку. Сейчас время очень неспокойное, и мы действительно рады видеть среди нас такого порядочного арестанта, как ты. Надеюсь, в изоляторе не сильно бока тебе намяли, но доля у нас такая, братик, не мне тебе объяснять.

По кругу ходил кругаль с купцом, и каждый, делая по три-четыре глотка, передавал его следующему, похрустывая конфетой-леденцом. Блатарь, пришедший со Старым, кажется Макуха, внимательно следил, чтобы кругаль не оставался пустым. На конторе стояло не менее трех мужиков в разных местах, чтобы не проморгать нежданных гостей. Пару человек на улице и один постоянно торчал из окна в углу нашей секции. Много курили, дым в кубрике стоял коромыслом. Разговоры на серьезные темы старались не вести, понимая, что Марьян человек новый, да и ушей вокруг тоже было достаточно. Примерно через полчаса застолья послышался крик одного из наших соглядатаев.

— Контора! Мусора в локалке!

Мы, по обыкновению, побросали сигареты в банки-пепельницы, и запнули их подальше. Спустя минуту в секцию завалился мой старый знакомый безопасник Кайманов в окружении своих дуболомов.

— Что, Кубарев, снова режим нарушаешь?! — сходу пошел в атаку он. — Да я гляжу и остальные господа блатные все здесь!

— Ты об чем это, начальник? — искренне подивился я. — Где ж это мы режим нарушили? Сидим вот, Достоевского вслух читаем. — я кинул на шконарь действительно читаемый мной томик «Идиота». — Книга-то одна, а народу много, вот и приходится читать всем коллективом. Книголюбы со всей зоны приходят. Библиотека слабовата, стыдно за учреждение…

— Ты поумничай, Кубарев! Давно в режимном отделе не был?

— Командир. — вмешался Старый. — Зачем нагнетаешь? У нас нынче с администрацией все ровно, вы к нам лояльно, ну и мы, со всем уваженьицем…

— Радуйтесь, что пока договор у вас мирный с Хозяином. Да и с замом по БИОРу тоже. — безопасник покосился на меня. — Но это ненадолго. Да и со мной такого договора нет. И не будет! Лично мне, Кубарев, ты совсем не нравишься, с твоим появлением в лагере что-то не то стало происходить. Поэтому не расслабляйтесь, гоблины! Настанет время, и каждого из вас настигнет карающий меч. — Кайманов приподнял резиновую дубину, болтавшуюся на ремне, и обвел ей всех присутствующих. — Карающий меч правосудия! А пока живите. Уходим. — обернулся безопасник к своим сопровождающим. — Чтобы через полчаса никого из посторонних в бараке не было. Иначе… — он опять потряс дубиной и вышел.

Спустя минуту мужик, стоявший на конторе в локалке, весело крикнул.

— Элвис покинул здание!

Кругаль снова наполнился темной ядовитой жидкостью и пошел по кругу, в руках арестантов задымились сигареты.

Вечером, когда все уже разошлись, мы сидели в курилке втроем, Старый, Марьян и я.

— Пока никого нет, пацаны, — обратился к нам смотряга. — Проясните мне, недоумку, что там у вас с этим мусорком Павловым произошло. Откуда он вообще взялся, и куда в итоге исчез? И что мне, как груженому за зоной, со всем этим дерьмом делать?

Сначала Марьян рассказал все, что знал, после него я. Минут двадцать еще курили и спорили, как правильно поступить. В итоге поутру было объявлено всем, кому положено знать, что мне «Поставлено на вид» за невнимательность при выявлении и задержании мусора. Но в то же время от лица Старого прошла братве просьба не судить меня строго, так как я на месте смотрящего за бараком находился совсем недолго. С ближайшим этапом прогон с этой новостью был отправлен на Централ, откуда разошелся по всем остальным лагерям нашего бескрайнего управления. По поводу принятого решения возражений не последовало. На этом история с «шестерочным» ментом закончилась.

28

Через день меня снова дернули на свиданку. Оставив за бараком Марьяна, я снова поднимался на второй этаж здания, в котором находился КДС. Меня завели в ту же комнату с окнами, выходящими на локалку санчасти, в которой мы были с Федотом на прошлом свидании. Как и тогда, я подошел к окну и стал внимательно оглядывать территорию, мысленно перебирая в голове план действий. Ошибиться было нельзя, отступать тоже было поздно. Поэтому — прочь последние сомнения! Серьезные люди нервничают до принятия решения.

Послышались шаги, я обернулся. Дверь распахнулась, и на пороге возник широкоплечий парень среднего роста со светлыми, как солома, волосами. Я сделал шаг навстречу, и мы крепко обнялись.

— Рад видеть тебя, Рейган!

— Взаимно, Куба! Как долго мы не встречались?

— Года полтора, может два, после того случая…

— Не нужно деталей, брат! У стен есть уши, особенно здесь.

Рейган критично оглядел помещение, потом резко распахнул дверь, за ней никого не было. После, сняв длиннополый кожаный плащ и перчатки, остался в черном одноцветном спортивном костюме. Все детали одежды были продуманы заранее. Костюм, отчасти, походил на зековскую робу и в темноте был практически неотличим от нее. Перчатки так же были важным звеном в предстоящем мероприятии. И у меня были опасения, что в них могут не пропустить на КДС. К счастью, они не оправдались. Иначе пришлось бы на ходу дорабатывать план, меняя его в мелочах, и ища замену одной из деталей.

Мы сели рядом на диван, после чего мой собеседник шепотом поинтересовался.

— Сколько у нас есть времени?

— Раньше последнего обхода дергаться не стоит. — ответил я. — А до него часа четыре.

— План тот же? Ничего не поменялось за эти дни?

— Абсолютно ничего! Тот же, вплоть до последней мелочи.

— Ну тогда, братан, если ты не против, я вздремну пару-тройку часов, а ты не стесняйся, разбери баулы да поешь чего-нибудь. Твои пацаны там столько всего напихали.

Рейган снял обувь и развалился как дома, на жестком КДСовском диване.

— Извини, Саня, ночка выдалась тяжелая, за час разбудишь. Я безумно рад тебя видеть, кент, но реально валюсь с ног. Может повлиять на реакцию. Поболтаем позже, времени у нас на все про все в достатке.

И вырубился. Во дает!

Не меняется совсем человек. Я всегда удивлялся этому ледяному спокойствию, присущему только одному из моих друзей — Максу Рейгану. Точнее не совсем друзей. Как бы это сказать… Мы очень давно и хорошо были знакомы. То, что мы знали друг друга с детства — являлось чистым совпадением. Мальчишками мы играли в одном дворе, учились в одной школе, после посещали спортивные секции. Бокс Макса не интересовал. Он как-то сразу больше увлекся восточными, возможно это и наложило отпечаток на его характер. Умение сохранять спокойствие и здравый рассудок в, казалось бы, безысходных ситуациях не раз спасало ему жизнь. И это не оборот речи. Он был великолепным бойцом. Но не каким-то разрядником или мастером одного вида искусств, нет. Рейган был уличным, да не просто заурядным драчуном или бакланом. Он был уличным от природы.

Есть такие самородки, наделенные природным здоровьем и характером бойца, что гораздо важнее всевозможных разрядов и титулов.

Именно умение держать себя в руках и до последнего не уклоняться, к примеру, от летящего в тебя удара противника, а в последнюю секунду выдать такой номер, которого от него не ждет никто, и делало Макса очень опасным в бою. Он был очень хорош, немного знал я спортсменов, которые могли бы справиться с ним в уличной драке, очень немного. Но не это было главное. Рейган не был бригадным, он не состоял ни в одной из группировок, он был сам по себе. Макс был специалистом узкого профиля, который был нужен всем. Всем без исключения, имевшим отношение к движению. Другое дело, что далеко не с каждым мой друг готов был иметь дело. Его доверие нужно было заслужить. И даже те, кто обращался за так называемыми услугами к нему не в первый раз, и то не всегда могли рассчитывать на положительное решение своего вопроса. Но зато если уж он брался, в результате можно было не сомневаться. В этом виде деятельности репутация очень важна, без нее бизнес не построишь. И вот именно к Рейгану я решил обратиться для решения своей проблемы. Первое, потому что не видел иного выхода из ситуации, и второе, потому что медлить далее было нельзя.

План, конечно, был рискованным, но именно в этом и состоял залог успеха. Прежде чем принять такое решение, я, еще находясь в изоляторе, попытался продумать все до мелочей. Времени то там с избытком, слоняешься весь день из угла в угол до отбоя. Вот я и ходил, и думал, думал и ходил… Выходя в прогулочный дворик, я вглядывался в локалку санчасти, на втором этаже которой (напомню) находились Комнаты Длительного Свидания.

Рассматривая, насколько позволяло расстояние окна второго этажа, я прикидывал высоту от подоконника до края крыши, который не был обрывистым, а состоял из бетонного козырька, как, впрочем, и большинство строений советской эпохи. Смотрел на водосточную трубу, которая спускалась до самого асфальта, но, на мой взгляд, она была слабовата. Однако окончательное решение по утверждению моей сумасшедшей идеи пришло, именно когда я попал на КДС в первый раз. Ожидая пока заведут прибывшего ко мне Федота старшего, я разглядел то, чего не мог увидеть из прогулочного дворика изолятора. А именно то, что правый край здания упирался в хоз. постройку, примерно на два метра ниже основного уровня крыши. То есть человек среднего роста и относительно небольшого спортивного уровня, мог бы с этой пристройки легко подпрыгнуть и, зацепившись за край крыши КДСа, подтянуться и залезть на нее. Это было очень важно. План был всем хорош, кроме одного. До той минуты непонятно было, каким образом вернуться назад в окно комнаты для свиданий. Теперь же вопрос был решен. Такому спецу, каким являлся мой безмятежно спящий друг, такое препятствие преодолеть — пара пустяков.

Тогда, в приезд Федота, я долго и кропотливо объяснял последнему, что именно нужно передать Рейгану. Рисовал планы перемещения до первого барака, в котором, к слову, в числе прочего находилась так называемая Секция Дисциплины и Порядка, в полном составе, включая ее главарей. Набросав тот или иной маршрут, я добивался от Федота, чтобы он запомнил все в деталях, убеждался в этом лично, и только потом сжигал изрисованный лист бумаги. Ошибки быть не должно, слишком многое было поставлено на карту. Об сегодняшнем мероприятии знал всего один человек в лагере — Старый. Пришлось частично посвятить его, так как мне нужен был полный план здания первого — красного барака, в котором я никогда не бывал. Уж не знаю каким путем смотрящий добывал этот документ с комнатами и приблизительными размерами, но он его достал, а я наизусть выучил схему перед сегодняшним свиданием. Итак, все было готово, осталось дождаться вечерней проверки…

Еще раз покосившись на спящего друга, я полез в принесенные баулы в поисках сигарет. Есть конечно сейчас я не смогу. Не полезет. А вот подымить и еще раз прогнать в уме план мероприятия — в самый раз. Стараясь не шелестеть пакетами, я достал пачку Мальборо и с удовольствием затянулся. Мои любимые сигареты! Федот не забывал об этом, за что большой поклон ему!

Ровно в 22 часа, постучавшись, зашел сотрудник, сверил мой фейс с фото на формуляре и, покосившись на спящего Рейгана, удалился.

Все! До утра он не придет. Да и куда мне деться с подводной-то лодки! Я заварил крепкого чаю, дал ему настояться и стал будить своего давнего товарища. Через минуту мы потягивали напиток из кружки, поочередно передавая ее друг другу, и вполголоса разговаривали. Еще раз перебрали все предполагаемые детали акции, стараясь не упустить ничего. Понадобился еще не один лист бумаги, чтобы пробежаться по слабым моментам плана, после чего схемы благополучно были обращены в пепел.

Из нашего окна был виден угол Штаба и хорошо освещенная площадка перед его крыльцом. В 24–05 из здания вышли двое дубаков из сегодняшней смены и, закурив, направились проводить обход лагеря. Обратно они пойдут примерно через час — час пятнадцать. Пора!

Мы с Максом крепко обнялись, после чего подошли к окну, предварительно выключив все освещение в комнате. Стало темно, только свет от фонаря на улице слабо выхватывал наши лица. Рейган надел перчатки из хорошей кожи, в которых приехал, и, распахнув створки окна, залез на подоконник. Я крепко обнял его за ноги и приподнял насколько смог. В темноте он нащупал козырек крыши и, подтянувшись на сильных руках, исчез в темноте. Ну, с Богом, брат!

Время тянулось мучительно долго. Я слишком часто поглядывал на часы. Тридцать минут. Сорок. Час. Сейчас пойдут обратно дубаки со смены, можно спалиться. Я нервно ходил из угла в угол, не отрывая взгляда от циферблата часов, висевших на стене. Одно радовало, никакого кипиша в лагере вроде слышно не было, а значит есть надежда, что все идет по плану. Когда пепельница доверху была наполнена моими окурками, сверху раздался условный сигнал. Ну наконец-то! Я вырубил свет и бросился к окну. Подхватил Макса за свисающие ноги и втащил его в комнату, стараясь делать это бесшумно. Боясь включить свет, шепотом спросил.

— Ну как?!

— Все в порядке. — спокойно ответил Рейган. — Включи лампу, курить хочу, как собака, и в глотке пересохло. Эх, пивка бы! Ну да ладно, завтра напьюсь за нас обоих.

Я облегченно опустился на диван.

— Рассказывай, не томи.

Макс снял слегка запыленные перчатки, вытряс сигарету из пачки, подкурил и, глубоко затянувшись, ответил.

— Все прошло согласно заявленному сценарию. Теперь нужно дождаться утра и только тогда будет видно, все ли закончилось гладко. Пока же нам нужно уничтожить все следы моего пребывания вне этой комнаты.

— Значит все получилось? — все еще настороженно спросил я.

— А когда не получалось, Куба!? Хоть раз назови.

— Извини, брат, забыл, с кем разговариваю.

Я стал заваривать чай. Одним глазом увидел возвращающихся с обхода сотрудников, они остановились покурить возле штаба. Менты были совершенно спокойны, что уверило меня в благополучном исходе нашей задумки. Выбросив окурки, дубаки неторопливо поднялись по ступеням и скрылись из вида.

— Расскажешь?

Мы придвинулись друг к другу насколько смогли, и Рейган шепотом вкратце рассказал события последнего часа. Итак…

Подтянувшись на сильных руках, одетых в перчатки, мой друг перевалился через кирпичную тумбу-козырек и оказался на крыше. «Дно» крыши, когда-то было оклеено рубероидом и Макс мягко и бесшумно, как кошка, опустился на него в специально подобранной для сегодняшней работы обуви. Сразу присев и спрятавшись за козырек, он бегло огляделся. Вроде все было спокойно, фонари с вышек практически не цепляли крышу санчасти, тем не менее, Рейган не стал рисковать. В полусогнутом состоянии, не высовываясь за край козырька, он быстро проследовал к противоположному краю, к которому, напомню, вплотную примыкала хоз. постройка. Резко выглянув и убедившись, что никого поблизости нет, Макс спрыгнул на крышу пристройки. Приземлившись, замер в упоре на четырех мослах и прислушался. Нет, все было тихо. Еще секунда и Рейган стоял на земле, внутри двора санчасти. Глянув наверх, убедился, что обратный путь тоже не займет много физических затрат, достаточно лишь слегка подпрыгнуть и подтянуться. И так же действовать на подходе к основной крыше КДСа. Теперь нужно было найти сверток…

По договоренности со смотрящим за лагерем, единственным человеком, посвященным в план мероприятия, и то без деталей, сверток должен быть припрятан в небольшом закутке, расположенном в стене хоз. постройки. Максим обследовал нишу и без труда обнаружил его. В свертке был шабер — точная копия того шабера, которым был убит Дима Козырь, изготовленный на пром-зоне надежным человеком, и красная повязка. Такие повязки носит актив зоны, Слясы, шныри и прочая шерсть. Появление в такой повязке, где-либо в зоне в неурочное время, вызовет меньше вопросов. Мало ли куда послали шнырька из штаба…

Сигналом к появлению здесь свертка являлся мой вызов на длительное свидание. Старый не подвел! Убедившись, что в замотанной тряпке то, что было нужно, Рейган натянул на рукав повязку и аккуратно убрал оружие за пазуху. Выглянув из-за угла постройки, пацан бегло оглядел территорию, примыкающую к зданию.

Своей локалки у санчасти не было, видимо за ненадобностью, тем более больничка одним боком примыкала к дежурке. Двери в помещение закрывались на ночь, и внутри находился только дневальный — шнырь санчасти, да иногда кто-либо из врачей. Но это была редкость. Шнырь, по обыкновению, спал где-нибудь недалеко от входа, и его мог разбудить лишь настойчивый стук в двери. Поэтому, без каких-либо сложностей Рейган миновал этот слегка освещенный участок возле крыльца.

План лагеря, особенно интересующий нас отрезок пути, был досконально изучен моим другом загодя, после встречи с посланным мной Федотом, поэтому Макс знал его на зубок. К своей работе он относился очень тщательно и к каждому заданию готовился не один день. В его голове было с десяток вариантов возможного развития событий, все могущие возникнуть препятствия и осложнения. Рейган знал, как действовать при любом из вариантов, ему даже не надо было думать, все было подумано им заранее. Так же он понимал, как будет действовать при необходимости изменении маршрута или в случае встречи с дубаками. Все, абсолютно было учтено в голове и складывалось в одну, видимую только ему, картинку.

Беспрепятственно миновав расстояние в сотню метров, разделяющее первый отряд с санчастью, Максим вошел в локалку красного барака. Дверь здесь не закрывалась ни днем, ни ночью, потому как вязаные шныряли туда и обратно по тем или иным поручениям мусоров, либо своей красной верхушки. В бараке жили баландеры из столовой, всевозможные шныри из штабов, санчастей, карантинов и еще бог знает чего, а также здесь находилась вся Секция Дисциплины и Порядка, сокращенно СДП, со своими вожаками. Ночью движения, понятное дело, было меньше, и локалка была пуста, но с минуты на минуту мог кто-нибудь выйти, что было нежелательно.

Быстрым шагом Рейган направился ко входу в барак. На пороге столкнулся с каким-то вязаным, но тот не обратил на него внимания, видимо спеша по каким-то своим делам. Когда шнырь скрылся из поля зрения, Макс шагнул в проем. В помещении стоял полумрак, зеки отдыхали. Длинный продол вел внутрь расположения, примерно в половине пути между входом и ближайшим кубриком находилась нужная дверь. Табличка на ней гласила — Председатель СДП.

Еще раз убедившись, что его никто не видит, киллер надвинул зековскую феску, снятую с моей головы перед выходом в окно, максимально на глаза и приблизился к двери. Неожиданно она распахнулась. На Макса в упор смотрели злые глаза, глаза убийцы. Рейган знал этот взгляд, он сам был таким. Но это был не Салехард. Я подробно описал другу его внешность.

Зек был без повязки невысокого роста, но с массивной фигурой. Лицо и манера держаться выдавало арестанта, прошедшего не одну ходку. Возраст — лет сорока, глаза чуть зауженные, что придавало небольшое сходство с восточным божком, точнее пародией на него.

— Тебе чего? — вышедший с ног до головы оглядел Макса. — Дверями ошибся?

— Я к Салехарду.

Зек за спиной прикрыл дверь каптерки, не отводя взгляда от Рейгана.

— Что-то я тебя не видел раньше.

— А тебе и не надо видеть. Где Саляхов? У меня поручение от самого… — Макс поднял палец вверх. — Хочешь, чтоб он потом с тебя спросил за то, что ты сейчас резину тянешь?

Зечара еще раз осмотрел Рейгана. Без бирки, держится уверенно, хрен его знает кто перед ним. Может и правда какой приблатненный посыльный, из особо приближенных…

— Бухой он, с вечера нахерачился, я только что заходил.

— Мне велено переговорить с ним. — рявкнул Макс. — Остальное не твоя печаль! С дороги!

Под напором, немного поколебавшись, зек отошел. Видимо уверенность моего друга сыграла решающую роль, Рейган проводил его презрительным взглядом, затем дернул дверь на себя и тут же закрыл ее изнутри перед ошеломленным такой наглостью прихвостнем Саляхова.

Резко обернувшись, киллер за мгновение оценил обстановку. Кабинет был метров пять в длину и три в ширину. Посреди свисал с потолка боксерский мешок, далее стол с бутылкой и какой-то закусью, и ближе к окну диван, на котором, запрокинув голову на спинку, полусидя спал Салехард. Изо рта вырывался храп, беспредельщик был в полной отключке. Надеяться на то, что цепной пес, оставшийся снаружи, будет долго пребывать в замешательстве, не приходилось. Метнувшись к Саляхову, Макс резким рывком свернул ему шею. Председатель СДП хрюкнул и забился в мелких конвульсиях.

Какая тупая смерть, пронеслось в голове у Рейгана. Внезапно мелькнувшая мысль заставила моего друга вернуться к двери и, распахнув ее, спросить у караулившего зека.

— А ты случайно не Никон?

— Ну Никон, и че? — ответил тот.

— Заходи. — Макс силком затащил ничего не понимающего зека внутрь и захлопнул дверь.

Приближенный Саляхова глянул на своего шефа, практически не поменявшего положения после недавних событий, и с удивлением повернулся к Максу.

— Чего надо-то…?

Это были последние слова, вылетевшие изо рта беспредельщика. Отточенный на промзоне, четырехгранный клинок пронзил снизу вверх его гортань и, пройдя насквозь нижнюю челюсть, пригвоздил язык отморозка к верхней. Никон захрипел, пытаясь вырвать клинок руками, но Рейган лишь еще сильнее вогнал его в небо зека. Руки ссученого начали ослабевать, глаза налились кровью и, не моргая, смотрели на своего палача. Никон все еще был в сознании.

— Я все думаю, кем нужно быть, чтобы глумиться над такими же, как и ты сам. — проговорил Макс. — Какой мразью! Избивать, опускать, ломать судьбы. И ты действительно считал, когда делал это, что все сойдет тебе с рук? Мне приходилось много убивать, но я ни разу не убил того, кто этого не заслуживал. Я грешен, очень. И на том свете, возможно, мне придется ответить за сделанное мной, но твоя смерть не будет считаться грехом. Я знаю это. Вся твоя мерзкая жизнь сводилась к одному — ущемлять слабых, иногда абсолютно беззащитных, уничтожать их морально и физически. Но ты же знал, что рано или поздно настанет момент, и тебе придется ответить за свои поступки. Каково это, ожидать карающего удара? Жить и оглядываться, параллельно все больше погружаясь в болото, из которого нет выхода. Ты поломал бы еще много судеб. Сейчас я избавляю тебя от твоей грязной натуры. А мир от такой богомерзкой твари. Считай это одолжением. В общем, привет тебе от Кубы!

С этими словами Рейган рывком вырвал клинок и отскочил в сторону. Кровь из глотки Никона фонтаном ударила в пол. Беспредельщик с хрипом повалился набок, зажимая руками рану, и задергался в конвульсиях. Все было кончено.

Дождавшись, когда тело зека обмякло, Макс аккуратно обошел лужу на полу, и, подойдя к Салехарду, вложил в его начавшую коченеть ладонь, окровавленный шабер. Еще раз оглянулся — не оставил ли каких следов. После подошел к двери и вытащил торчащий изнутри ключ. Выглянув в коридор, Рейган убедился в безопасности и, тихонечко прижав дверь коленом, почти бесшумно провернул ключ в замке. После чего положил его на пол и носком кроссовка запнул в щель между дверью и полом. Изнутри раздался характерный звук — ключ влетел в лужу, вытекшую из глотки Никона.

Все! Киллер глянул на часы, нужно возвращаться.

Дорога обратно не заняла много времени. Стараясь держаться в тени зданий, где это позволяла местность, Макс тенью скользил от барака к бараку. Там, где свет фонарей освещал открытые участки, он натягивал плотнее на глаза феску, которая совсем немного была ему мала, и ускорял шаг. Вот, наконец, и санчасть. Юркнув за хозпостройку, Рейган подпрыгнул и подтянулся на руках. Минуту спустя я втягивал его в комнату.

— Ну ты даешь, Макс! — восхищенно сказал я. Мне еще до конца не верилось, что мы смогли провернуть такое. Планы на бумаге — это одно, а на деле всего не учтешь. И лучшее тому подтверждение — это то, что я сейчас и сам находился в неволе.

— Ну ты даешь, сукин ты сын! — повторил я. — Дай обниму, брат!

— Обниматься будем после. — у Рейгана было такое безмятежное выражение, как будто он только проснулся. — Сейчас давай подчистим следы.

— И то верно!

Я пошел к подоконнику и стал оттирать возможные следы кроссовок моего друга. Макс снял перчатки, порезал их на мелкие куски и поджег в пепельнице. Запах был не очень, но к моменту утренней поверки он, наверняка, уже выветрится, к тому же окно было раскрыто настежь. После того, как от перчаток остался один пепел, мы вместе внимательно оглядели всю одежду Рейгана. На рукавах костюма остались капли крови, я тут же застирал их мылом и водой, через пару часов высохнут. А после выхода из лагеря мой друг сразу же избавится от одежды и обуви. Ту же процедуру проделали с кроссами, после мыльной воды они блестели лучше новых.

Что еще? На моей феске никаких следов вроде не было. Тем не менее, после моего возвращения со свидания, она так же сгорит где-нибудь за бараком. А меня уже ждет новая, ничуть не хуже прежней. Красную повязку-лантух так же спалили, после чего пепел смыли в раковину, а саму пепельницу тщательно вымыли с мылом. Она тут же заполнилась новыми окурками. Вроде все, теперь можно было немного расслабиться.

Мы развалились на диване и кресле, стоящими друг напротив друга, и вели неспешную беседу, в основном вспоминая былое. До утренней проверки оставалось часа два, и мы за разговором как-то незаметно отрубились. Разбудил стук в дверь, пришел мент с формуляром, сверил мою тяпку с фото, бегло глянул по углам и, не найдя ничего необычного, удалился. Еще через час было велено собираться, свидание окончено.

Перед уходом, уже в дверях Рейган, неожиданно повернувшись, спросил, пронзительно глядя мне в глаза.

— Братан, если я когда-нибудь окажусь в подобной ситуации, ты ведь не бросишь меня?

Вопрос был настолько неожиданным, что я даже ответил не сразу, хотя мой ответ был очевиден.

— Конечно, Макс! Даже не сомневайся!

Мы крепко обнялись с другом, после чего он направился на выход, а меня вывели в лагерь. По дороге я думал, почему он спросил меня об этом. Меня ошеломил не заданный вопрос, а нечто более глубокое, заложенное между строк. Да, все мы под богом ходим, время такое, либо ты, либо тебя. Человек его профессии не должен быть сентиментальным, это мешает работе. И вот под конец свидания, после труднейшей, почти невыполнимой и все же решенной задачи, Рейган расслабился и показал мне себя с другой, необычной стороны.

Мой друг понимал, что рано или поздно придет финал, и, возможно, он уже близок. А альтернативы в его случае две — либо лагерь, вплоть до пожизненного, либо нулевой вариант. И не факт, что первое лучше второго. Если бы мне предоставили выбор, я бы выбрал смерть. Сейчас же мне показалось, что Макс устал от того, чем занимается. Устал и хочет выйти из всего этого, хочет остановиться. Хочет и не может. Не получается! Возможно вопрос стоит — какой ценой остановиться. Может он предпочел бы сейчас оказаться на моем месте, нежели на своем. Да, брат, загрузил ты меня своим вопросом. А ведь ты и так знал ответ, так почему спросил…

30.

Меж тем меня вывели в зону. За сутки она внешне не поменялась, была все такой же мрачно-серой. Шума пока тоже никакого не наблюдалось, видимо администрация еще не в курсах случившегося, иначе бы уже рыскали по лагерю местные оперки, а может и прокурорские. Видимо менты привыкли к особому положению Салехарда и некоторых его приближенных. На отметки не дергали, сквозь пальцы смотрели на алкоголь и наркотики. Расчёт был точный, каптерка его закрыта, значит, отсыпается отмор после пьяной ночи, не хочет на глаза показываться. Да и хай с ним! Проспится и вылезет, не впервой. Нет, уже не вылезет, отползался! Награда нашла героя!

Кэдээсовский шнырь, тащивший мой баул с передачкой, зашел вслед за мной в локалку третьего барака и нерешительно затоптался на месте. Боится дальше, немудрено, барак-то черный. Чернее некуда. Пожалев, я забрал сумку и, кинув зеку пачку сигарет, отпустил его.

В нашей секции меня ждал Старый. Мы встретились взглядом, и я чуть заметно кивнул. Смотряга улыбнулся, больше глазами, чем губами и обнял меня. Никто вокруг ничего не понял.

Примерно часам к восьми вечера начался какой-то нездоровый шевелеш по всему лагерю. Локалки позакрывали, выход из отрядов осуществлялся только по специальному пропуску и то в сопровождении дневального или завхоза. К тому времени все встречавшие меня со свиданки разошлись, включая Старого, с которым нам удалось минут десять поговорить наедине. На вечерней поверке присутствовал усиленный безопасником-пехотинцем наряд блюстителей. Отряд вывели на улицу. И после оглашения фамилии названый должен был немедленно отправляться в барак. Выходить из него запрещалось до утренней отметки.

Утром все повторилось. Движения по зоне были ограничены, шныряли только вязаные, зеки же тосались в своих локалках, недовольно поглядывая на краснопузых. После завтрака приехали прокурорские, об этом разузнал завхоз в штабе. В обед вывели всех рабочих с промзоны и развели по баракам. Все понимали, случилось что-то неординарное, и в лагере висела тревожная атмосфера. Примерно часам к шести поползли слухи, что порезали Салехарда и нескольких его приближенных. Зеки взволнованно гудели за чифиром, покуривая сигареты, которые я распорядился выдать с общака по случаю вынужденной изоляции. Всего два человека в лагере знали в чем дело…

Следующим утром меня дернули в безопасность. Дверь со знакомой уже мне табличкой «Кайманов И.Г.» открылась и меня ввели в кабинет. Кайманов был один. Указав на стул, он уселся напротив и спросил.

— Это ведь твоих рук дело?

— О чем это ты, начальник?

— Ты знаешь о чем я. Прокурорские уехали час назад, ни хрена не нашли. Мне нужно знать только одно, кто это сделал!?

Я уселся напротив безопасника, вытряхнул из пачки сигарету и в наглую закурил, глядя прямо в его мерзкие зенки. Кайманов ничем не ответил на мою дерзкую выходку, но и глаз не отводил. Стряхнув пепел на пол, я процедил сквозь зубы.

— А ты не боишься, мусор, что с тобой тоже может что-то произойти? Пойдешь домой вечерком после смены и не дойдешь. Ты ведь видишь, что за люди ко мне приезжают, их имена у всего города на слуху. И скажи мне, мент, сколько будет стоить твоя поганая жизнь в моих глазах или в глазах этих людей? Почему поганая — объяснять, думаю, не надо. Сколько ты живых душ загубил со своим Салехардом? Сколько судеб арестантских переломал? Ты хоть помнишь этих людей или уже со счета сбился? А я пока спросил только за одного, за Димку Козыря, которого вы убили вместе с Саляховым. Вы лишили пацана жизни, просто так, походя лишь для того, чтобы поставить меня на место! Для вас человеческая жизнь не стоит ничего, расходники, мусор под ногами! Но когда речь идет о ваших никчемных жизнях, здесь картина другая. Ты заигрался, майор, чувствуешь себя здесь богом. Но это не так! Теперь все будет по-другому. И если к моменту моего выхода из этого кабинета мы не придем к консенсусу, за твою жизнь уже вечером никто не даст и гроша. Я даю тебе слово! Неважно, что будет со мной, я разберусь как-нибудь. Понаедет куча адвокатов, поднимут шум, вытащат меня с изолятора, в который ты меня упрячешь, возможно перетащат на другую зону. Может придется поломать еще пару тройку подосланных тобой шерстяных отморозков. Хотя, думаю, желающих поубавится, в свете недавних событий. А вот что будет с тобой?! То же, что и с твоим пристяжным ублюдком Салехардом!

Кайманов молчал. Я затушил сигарету в пепельнице, стоящей на столе, и продолжил.

— Конечно, это сделал я. Не своими руками, к сожалению, такой возможности у меня не было. Но раздавить эту мразоту — было делом принципа. За такую тварь даже господь с меня на том свете не спросит. Да и за такую как ты, майор, тоже! Без вас земля станет чище. И более того, если бы не такие как ты, не было бы таких как Салехард, Никон и прочее гадье. Посмотри на себя в зеркало, мент, во что ты превратил свою жизнь? У тебя же руки по локоть в крови. А ведь когда-то был человеком, ходил в школу, любил родителей. Когда? На каком этапе ты превратился в того, кто ты сейчас? В какую минуту ты перестал ценить человеческую жизнь и возомнил себя вершителем судеб? Посмотри на меня, майор, я прямо сейчас, в этом кабинете, могу свернуть твою наодеколоненную шею! Я потом отвечу за это, да! Но я знаю, за что я умру и зачем я живу. А для чего живешь ты, оскотинившееся, спивающееся животное, реагирующее только на кровь.

Безопасник молчал. Глядя на него, я понимал, что моя пламенная речь вряд ли «дойдет до его печенок и остального гнилого ливера». Но в то же время он глубоко поражен смертью Салехарда и неожиданно возникшей опасностью, повисшей над его головой. Других методов этот системный работник не признавал. Как говорил один умный человек — «Пример действует лучше тысячи угроз». Но, кажется, пришло время заканчивать. Я произнес.

— Чуть больше недели назад я не знал ни тебя, ни Салехарда. И не знал бы дальше. Но вам понадобилась моя кровь. Вам мало было крови местных мужиков и перепуганных полублатных. Вам захотелось сломать именно меня. Показать самим себе — кто в доме хозяин. Майор, а ведь это именно ты убил его. А сейчас можешь убить и себя.

Кайманов по-прежнему не издал ни слова. Я снова закурил и продолжил.

— Ну да ладно, хватит лирики, пора точку ставить. Я скажу условия, а ты решишь сам, соглашаться с ними или нет. С сегодняшнего дня зона черная, какой и должна быть! Еще раз услышу, что ты кого-то прессанул или, не дай бог, опустил со своим козлятником — ты покойник. Это отнюдь не означает, что в лагере не будет безопасности. Твой отдел будет выполнять все функции, какие должен, но по людским законам.

— Далее — все гадье, всю эту перхоть, что ты с Саляховым стащил сюда, развезешь ближайшими этапами по другим лагерям. В противном случае мы переломаем их всех до одного. И ты, ссученок, даже пальцем не пошевельнешь, чтобы помешать мне. О последствиях отказа читай выше.

— На этом все. — я встал со стула и посмотрел на Кайманова. — Привет тебе от Димы Козыря!

Я вышел, хлопнув дверью. Штабной шнырь на тумбочке испуганно покосился на меня и побежал прикрывать дверь в кабинет, которая открылась от удара. Нечасто ему приходилось видеть подобное в этих стенах…

В отряде меня ждал Старый, притащивший с собой какого-то зека с синими от наколок пальцами. Смотрящий поинтересовался все ли в порядке, в связи с вызовом меня в безопасность, после чего настойчиво усадил меня на шконарь и проговорил.

— Саня, брат, я должен отблагодарить тебя за все, что ты сделал для лагеря. Прошу тебя принять этот заслуженный подарок. — Старый указал на зека с синими руками.

— Это кольщик. Мы с коллективом решили закрепить твою погремуху.

Кольщик развернул принесенную кальку, на ней была изображена шахматная доска с расплывчатыми к удалению краями, а на переднем плане четко вырисовывалась шахматная фигура черный ферзь.

— Мы просим тебя все, весь лагерь, не отказывать! — продолжил смотрящий. — Такая наколка будет только у одного арестанта в нашем городе, и все, кому положено знать, будут видеть кто перед ними, достаточно будет засветить партак. Это большая честь, братик, но ты как никто достоин ее! Прошу, Куба, не откажи!

Ну что с вами делать?! Пришлось согласиться. Марьян тут же поставил пару мужичков на контору, а кольщик, немного повозившись с моим плечом и калькой, начал работу. Напялив на нос очки, он сунул в рот беломорину и, щурясь от едкого дыма, негромко зажужжал своей машинкой. Периодически мастер бросал поверх очков взгляд на наблюдавших за работой зевак, после чего кто-то из них вытаскивал изо рта мастера папиросу, стряхивал пепел и возвращал беломорину на место.

Примерно через час с небольшим все было закончено. На моем левом плече красовался слегка припухший свежий рисунок, с местами сочившейся из-под кожи кровью. Марьян тут же продезинфицировал наколку специально припасенной для этого случая самогонкой с промки, после чего оставшуюся вонючую жидкость разлили по кругалям и обмыли событие. Все остались довольны. Больше всех Старый.

Через пару дней без особого шума с полтора десятка активистов отправили на этап. Среди убывающих мелькнуло пару знакомых фейсов из числа моих изоляторских противников. Вязаных раскидали по лагерям нашей бескрайней области, и никого из них я больше не встречал. Режим в лагере значительно ослаб. Не стало видно слясов и прочей накипи, да и мусора особо не лютовали. Еще чуть позже куда-то пропал Кайманов. Пару недель о нем ничего не было слышно, после появился новый начальник безопасности майор Симонов. Был он старой закалки и к зекам относился если не с уважением, то уж с пониманием точно. Не чета предыдущему… Говаривали, что в случае залета арестант мог по-человечески объяснить ситуацию, и, если получалось убедить Степана Егорыча (так звали нового начальника), то наказания не следовало. На пустом месте Симонов до зеков не докапывался, но, если уж было за что, спрашивал, как полагается, но беззлобно. Братва на него не обижалась. Гневается Егорыч — знать есть за что!

По делу об убийстве Саляхова тоже никаких движений не было. Дернули пару раз в оперчасть, допросили, но без особой прыти. Мол были ли знакомы, были ли конфликты и прочее. Все вопросы ко мне сами собой отпадали, после того как выяснялось, что я был в ту ночь на свидании. Потом и это все как-то сошло на нет.

По слухам, следствие пришло к выводу, что между Салехардом и Никоном произошел конфликт, в ходе которого один пырнул другого ножом, а тот, в свою очередь свернул ему шею. Или что-то вроде этого. Другой версии все равно не было, а эта, видимо, устраивала всех… Не любят выносить сор из избы в таких учреждениях. Особливо, если вдруг выяснится, что беспредельщика порешил кто-то из блатных. В таком случае сразу ставится вопрос о профпригодности местной администрации. В общем, спустили на тормозах.

Старый вскоре ушел по этапу на поселение куда-то за Урал, вместо себя очень хотел загрузить меня за лагерем. Но я отказался, сославшись, что срок подходит к концу и еще на пару причин личного характера, о которых сообщил смотрящему с глазу на глаз. В итоге коллективным решением и единогласно на должность «первого лица» командировки поставили Круглого. Я не был в восторге от его кандидатуры и пока досиживал срок старался осаживать того на поворотах, в случаях, когда «Смотряга» заигрывался. Круглый соглашался с моим мнением в том, либо ином вопросе, но было видно, что такая опека его напрягает. Мой авторитет в лагере был непререкаем, и зеки зачастую шли ко мне за справедливостью, нежели к новоявленному авторитету. С мусорами у нас был мир, поэтому Круглый, в относительно спокойное для лагеря время, худо-бедно годился для своей роли. Всю сложную работу уже сделали до него, так что хрен с ним, пусть рулит.

Я закончил рассказ. Немец слушал внимательно, стараясь не перебивать, лишь изредка уточняя то или иное событие.

— Ну, дай глянуть что ли! — Саня вскинул на меня глаза. — А то целый час слушал, а посмотреть так и не посмотрел.

Я стянул рубашку и оголил плечо. На нем красовался Черный Ферзь на шахматной доске….

Content

Андрей Товарищ Записки сибирского бандита. Книга первая. Черный ферзь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28