Генрих Манн

Сочинения в 8 томах. Том 1. Новеллы; Земля обетованная

* * *

И, Миримский. Генрих Манн

ГЕНРИХ МАНН

(1871–1950)

сем людям доброй воли, к какой бы нации они ни принадлежали, близко и дорого имя Генриха Манна, выдающегося немецкого художника слова, публициста и общественного деятеля, отдавшего жизнь беззаветному служению своему народу, борьбе за торжество мира, демократии и социальной справедливости.

Сейчас, когда мы можем окинуть взглядом весь пройденный Генрихом Манном путь, величие и благородство его жизненного подвига предстают нам во всей их полноте и ясности.

«В Генрихе Манне, — сказал Вильгельм Пик в своей речи, посвященной памяти знаменитого соотечественника и друга, — мы чтим большого немецкого писателя, чьи произведения были и останутся важной частью нашего национального культурного фонда… истинного демократа и неутомимого борца за прогресс… убежденного сторонника нашей справедливой борьбы за социалистическое переустройство общества, и, далеко не в последнюю очередь, чтим мы в нем доброго и любящего человека».[1]

В этих кратких словах — весь Манн, художник и человек, каким мы его знаем последние полтора десятилетия его жизни, но за этим стоят долгие годы упорных исканий, мучительных раздумий, ошибок и обманутых надежд, постоянного горения большого сердца и в то же время неодолимого движения вперед, к высокому реалистическому искусству, к социализму. В лагерь борцов за социализм Генрих Манн пришел потому, что, живя в эпоху великих исторических перемен, он мужественно пронес присущий ему замечательный дар — уменье не быть равнодушным, не искать в годины суровых испытаний тихого острова для своей совести, всегда оставаться в самом водовороте событий и общественных волнений, решающих судьбы человека и культуры. И писатель немалой ценой купил свое гордое право, покидая мир на восьмидесятом году жизни, радоваться счастью обретенной правды, счастью видеть Германскую Демократическую Республику в дружной семье народов, строящих во главе с Советским Союзом новое общество, и верить, что под знаменем мира, демократии и социализма объединится вся его родина. «Тем, кто честно и прямо действует и мыслит, успех обеспечен, — писал он за год до смерти Вильгельму Пику. — Единая демократическая Германия, справедливый мир — достижение этого обеспечено, хотя какое-то время этому тщетно будут пытаться помешать. Сама жизнь за них. А я, пока жив, стою за жизнь и рад разделить с вами эти свои убеждения».

Жизнь Манна — один из глубоко поучительных примеров того, что настоящие творцы культуры, мыслящие и чувствующие люди современности, связанные по рождению или воспитанию с буржуазным мировоззрением, если их тревожит общечеловеческая правда, рано или поздно находят ее только в народе и вместе с народом в том, что составляет конечную цель его борьбы — в коммунистическом обновлении мира.

Путь Манна был долог, неровен и труден. Он родился 27 марта 1871 года, через два месяца после образования Германской империи, в старинном северонемецком торговом городе «Любеке» в семье крупного купца и сенатора, принадлежавшего к местной патрицианской верхушке. В годы своей юности будущий писатель мог видеть, как в его родном городе, потерявшем в связи с созданием единого государства свои привилегии самоуправляемой республики, под напором промышленного переворота и объединения крупных капиталов рушилась былая мощь старинных торговых фирм, в том числе и фирмы его отца, и отходил в прошлое совсем недавно казавшийся вековечным консервативный патриархально-бюргерский уклад с его самобытно строгой, основанной на дедовских традициях моралью, как столь ненавистный любекской буржуазии дух пруссачества проникал во все поры жизни города, равняя его с другими городами страны. В частности, впечатления от полицейско-пруссаческих нравов, воцарившихся в любекской гимназии, где он провел несколько лет, были настолько сильны, что много позднее нашли выход в одном из лучших его сатирических романов — «Учитель Гнус».

С 1891 года, после смерти отца и ликвидации фирмы, Генрих Манн вступает на путь самостоятельного существования, превратившего сына судовладельца и сенатора в типичного интеллигента-разночинца. Сам Манн называл этот период, длившийся до начала нового века, десятилетием «без обязанностей, без дела», но значение его было велико тем, что он обогатил начинающего писателя знанием мира и людей, неизмеримо расширил его кругозор. Сначала, согласно воле отца, он недолго изучает в Берлине книготорговое и издательское дело, затем поступает в берлинский университет, но вскоре переезжает в Мюнхен, куда после смерти отца переселилась вся семья. Проживая то в Мюнхене, то в столице, Манн посещает Францию, подолгу живет в Италии.

Франция и Италия прочно и навсегда вошли в сознание и творчество Манна, В своих «итальянских» романах «Богини», «Между расами» и «Маленький город» он возвратил долг стране, искусство, природа, народ которой пленили его в юности и до старости жили в его воспоминаниях.

Особенно большую роль в формировании мировоззрения и таланта Манна сыграли французские связи. Они возникли в годы его отрочества и с каждым годом становились все глубже и плодотворнее. «Франция, — отмечал Манн в 1943 году в своей автобиографии, — на протяжении всей моей жизни давала мне только доброе. Я люблю ее как исторический факт до ее предпоследних дней». Французское просвещение и первая буржуазная революция XVIII века были для него животворным источником гуманистических и демократических идей, французский критический реализм XIX века от Стендаля и Бальзака до Флобера и Золя — великой школой реалистического мастерства. Свой первый очерк «Об одной дружбе» (Флобер и Жорж Санд), написанный в 1905 году, он начинает словами: «Девятнадцатый век озарен французским романом, как шестнадцатый — итальянскими картинами и дворцами».

Позднее в круг интересов Манна входят английские реалисты XIX века, творчество Достоевского и Толстого, открывших ему дорогу к классической русской литературе от Пушкина до Горького.

В Берлине, превратившемся в центр финансового и промышленного капитала, Генрих Манн мог видеть, как немецкий империализм, обогащаясь с фантастической быстротой, переходил к широко организованному наступлению на жизненные интересы трудящихся масс, подчинял своему экономическому и идеологическому влиянию, своей шовинистической пропаганде идеи мирового господства массу разоренных им хозяйчиков, превращая их в своих преданных холопов; как не только либерально-демократические вожаки буржуазии, но и правые руководители социал-демократии отрекались от «заблуждений молодости» и переходили на службу к новым властителям жизни, преуспевавшим под защитой полицейско-деспотического режима кайзеровской империи.

Генрих Манн был одним из немногих немецких писателей тех лет, кто не был ослеплен победоносным шествием капитала, потому что хорошо видел и обратную сторону этого богатства — духовное разложение буржуазного общества, его внутреннюю гнилость и опустошенность. Воспитанный в духе преклонения перед вечными сокровищами человеческой мысли, перед творениями великих мастеров реалистического искусства прошлого, он был свидетелем отталкивающего зрелища распада буржуазной культуры, разгула декаданса в искусстве и литературе, кощунственного попирания всех лучших заветов реализма и замены их мистикой, эротикой, эстетством, субъективизмом, гениальничающей эксцентричностью, демонизмом, маскирующим бессилие. «Мучительная скотская похоть, жажда убийства, насилия, порока, преступлений — вот угроза, которая таится в бездне германского декадентства», — говорит Ромен Роллан устами своего Кристофа. И как бы ни назывались все эти декадентские школы и школки — неоромантизмом или неоклассицизмом, импрессионизмом или символизмом, и из каких бы побуждений ни исходили их пророки и жрецы — из презрения к мещанину или из желания угодить ему, — все это предвещало смерть буржуазной эпохи, все было в своей основе враждебно истинной красоте и человечности.

С самого начала внутренним двигателем творческих и идейных борений Манна была любовь к человеку и жгучее негодование против всего, что угнетает, калечит, унижает его личность. Отсюда устремленность писателя к реализму, к сатирическому обличению зла и несправедливости, к большой общезначимой социальной теме, к монументальным типическим образам, — одним словом, к тем принципам высокого искусства, осуществление которых сделало лучшие произведения Манна художественной хроникой целой исторической эпохи и в то же время обвинительным приговором всей общественно-политической системе сначала вильгельмовской, потом веймарской и наконец гитлеровской Германии. «Среди немецких писателей, — говорил Лион Фейхтвангер, — которые ставили себе цель не только отразить наш век в своих книгах, но и с их помощью изменить его, он самый большой». Он был писателем-новатором; вместе со своим братом Томасом Манном, автором романа «Будденброки» (1901), в условиях все более активизирующегося декаданса, он отстаивал и умножал в своем творчестве традиции критического реализма немецкой литературы XIX века.

Однако победы реализма давались Манну нелегко. Справедливо считая себя наследником лучших достижений передовой немецкой литературы и богатого опыта великих французских реалистов, он видел свое призвание в том, чтобы заклеймить правдивым словом весь реакционный правопорядок Германии и поддерживающие его классы. Но стремление к жизненной правде то и дело приходит в столкновение с противоречиями и слабостями идейных позиций Манна, нанося его реализму непоправимый ущерб. В период империалистических войн и социальных революций, когда на поле классовой битвы стоят друг перед другом как непримиримые враги буржуазия и пролетариат, Манн, отдавая свое сочувствие обездоленным и угнетаемым, выступает с идеологическим оружием, некогда мощным и действенным, но ныне устаревшим и потерявшим свою ударную силу — оружием буржуазного гуманизма и демократизма, унаследованным от просветительского века и первой французской революции. Конечно, в отличие от своих духовных учителей — просветителей XVIII века, — Манн не мог не видеть, что благородные слова о свободе, равенстве, разумном общественном строе и мечты о торжестве подлинной человечности терпят на каждом шагу крушение перед лицом антигуманистической и неразумной капиталистической действительности. До 1917 года, когда был написан роман «Бедные», заканчивающий первый период творчества Манна, писатель был еще далек от идей революционного социализма, от понимания того, что единственно реальной силой, которой принадлежит последнее слово в истории, является пролетариат. Все это рождало настроение безысходности, горького скептицизма и неверия в возможность лучшего будущего, придавало многим реалистическим произведениям Манна пессимистическую окраску, побуждало его искать желанной гармонии между мечтой и действительностью в искусстве, в любви, в индивидуалистическом самовозвышении личности («Богини», «Погоня за любовью»). Отсюда своеобразие реализма Манна, которым отмечены и его произведения второго периода (1917–1933), — это огромная сила отрицания и разрушения при почти полном отсутствии положительных идеалов и исторической перспективы. В этом кроется причина и того, что, пробиваясь сквозь поток упадочного искусства и стараясь охранить себя от его губительного влияния, но не имея при этом твердой мировоззренческой опоры, Генрих Манн отдал изрядную дань и натурализму, и импрессионизму, и экспрессионизму своего времени.

Сатирический роман «Земля обетованная», опубликованный в 1900 году, является первым крупным произведением Генриха Манна, которое он сам считал началом своей творческой биографии и выходом на широкую литературную дорогу.

Действительно, этим романом Генрих Манн не только заявил о себе как о писателе своеобразного и многообещающего дарования и самой злободневной темы, но и ввел в строй отечественной литературы новый для нее жанр — реалистический социальный роман, создание которого вследствие общей отсталости капиталистического развития Германии и ее запоздалого объединения оказалось не по силам всей немецкой художественной прозе XIX века от Иммермана до Шпильгагена.

«Земля обетованная» — роман о современности. Он выделяется в немецкой литературе того времени и своей животрепещущей, жизненно важной темой и своеобразием ее художественного воплощения. Генрих Манн первый среди немецких литераторов той поры распознал в молодом германском империализме воинствующе-реакционную, глубоко враждебную коренным интересам народа силу и, вооружившись пером реалиста-сатирика, проник в самое его логово — в деловой центр Берлина, чтобы призвать на суд разума его могущественных обитателей, показать миру их преступные дела. Открыто и прямо, с гневом и отвагой правдолюбца казнит он своим суровым смехом негласных правителей страны — банкиров, биржевиков, спекулянтов, монополистов промышленности, вместе со всеми их оруженосцами и трубадурами.

Следуя традиции французского романа о «молодом человеке XIX столетия», Манн делает центром своего повествования историю молодого провинциала, приехавшего в столицу за богатством, славой и положением в свете. Однако герой романа, Андреас Цумзе, сын сельского виноградаря, в отличие от родственных ему молодых людей Бальзака или Флобера, вступает в жизнь свободным от всяких возвышенных иллюзий и стремлений, всяких моральных принципов и убеждений, кроме одного: лучше наслаждаться, не трудясь, чем трудиться, не наслаждаясь. Он хочет любыми средствами пробраться в «обетованную землю» богачей и урвать свой кусок с их пиршественного стола. Мелкий карьерист, ослепленный блеском чужой роскоши, ничтожество, возомнившее себя «непризнанным гением», предназначенным для необыкновенной участи, скудоумный болтун, жонглирующий взятыми напрокат модными фразами о «независимости художника», о «духе времени», он с легким сердцем становится на путь авантюр и бездумно идет навстречу своей низменной судьбе.

Слов нет, упрощая «диалектику падения» своего героя, давая его развитие как прямолинейное движение от малых подлостей к большим, автор тем самым ослабляет психологическую силу и драматическую напряженность романа, но это — сознательный прием, отвечающий замыслу писателя показать Андреаса не как трагическую фигуру, не как заслуживающую сострадания жертву окружающей среды, а как мелкого хищника, смешного и нелепого тем, что его раздутые притязания на исключительность, его кокетливое гениальничанье находится в полном противоречии с его духовной скудостью. Андреас — мнимая величина, абсолютный нуль, и в этом смысле он — знамение времени. Он один из участников изображенного Манном, одновременно смехотворного и зловещего, маскарада шутов, где сталкиваются мелкие страсти и неудовлетворенные вожделения пестрой толпы беспринципных честолюбцев, декадентствующих «сверхчеловеков», фрондирующих пустословов, блюдолизов и шарлатанов, которые перешли в роман из редакций берлинских газет, светских гостиных и модных кафе.

В одном из таких литературных кафе с неофициальным названием «Ура», где с утра до ночи паясничают и празднословят всевозможные «свободные творцы», «недоступные толпе» избранники муз, проходит свою первую школу цинизма и лицедейства Андреас Цумзе, решивший бросить университет и стать журналистом. О политическом хамелеонстве завсегдатаев этого кафе Манн с сарказмом говорит, что когда-то они «исповедовали воззрения, потрясающие основы государства, пока в марте 1890 года не выяснилось, что социал-демократия не созвучна эпохе. Тогда все, уступая духу времени, сделали несколько шагов вправо, вслед за своими свободомыслящими принципами, и признали себя сторонниками правительственного либерализма и ура-патриотизма». Отсюда и название кафе.

Смысловым центром романа, средоточием его сатирической мощи, является фигура архимиллионера, международного афериста банкира Туркхеймера, некоронованного короля «страны тунеядства», осуществляющего здесь свою безраздельную власть над всем — финансами, политикой, прессой, искусством и даже умами, помыслами и судьбами людей. Вокруг Туркхеймера вращается в диком вихре весь этот сонм пошляков, пенкоснимателей, ловцов удачи, к которым принадлежит и Цумзе, ставший любовником супруги банкира, стареющей развратницы Адельгейды.

Вместе с героем мы вступаем во дворец Туркхеймера, и то, что казалось его воспаленному воображению храмом великолепия, красоты и счастья, под пером писателя превращается в колоссальный притон, в разбойничий вертеп, в котором справляют свои оргии живые мертвецы, чудовища без души и сердца, готовые перегрызть друг другу горло. Здесь все смешалось, все сплелось в один омерзительный клубок — смердящая роскошь и открытый разврат, фальшивая красота и лживые страсти, мистика и исступленные наслаждения, светское красноречие и злокозненные помыслы, а над всем этим царит запах тления и звон золота, за которое можно купить все — от покровительства министра до таланта художника, от дворянского поместья до чужой жены и любовницы.

Сам Туркхеймер в сущности мало действует в романе, он скорее незримо присутствует в нем, возвышаясь над всем как некая страшная, почти фантастически могучая сила, как символ гниющего капитализма, как выражение его предсмертного безумия. Образ Туркхеймера, воплощающего в себе все скопище финансовых дельцов и воротил, предстает перед нами как огромный гротеск, причем жизненной основой этого гротеска, не дающей ему перейти за грань реальности, является кричащее несоответствие между видимостью и сущностью, между духовным убожеством буржуазного общества и его чудовищной властью над людьми.

Особую тревогу Манна вызывает судьба художника и искусства в этом мире бездушного чистогана. В своем романе писатель дал еще одно доказательство того неоспоримого положения, что буржуазный художник, если он не в силах подняться над своим классом и отдать свой талант на службу народу, как бы он ни кричал о своей независимости, на деле является слугою и исполнителем воли тех, кого он, может быть, искренне презирает — обладателей богатства. Вот «придворный скульптор» Туркхеймера, талантливый Клаудиус Мертенс. В юности он мечтал о создании монументальных произведений из мрамора и бронзы в духе великих мастеров Возрождения, а в зрелом возрасте самой жизнью был вынужден спуститься с высот своих грез и стать поставщиком изящных, но ничтожных безделушек — канделябров, пепельниц и солонок в доме банкира, да еще вдобавок на унизительном условии — уничтожать модели своих «творений». «Талант, — говорит неразборчивый Цумзе, — это качество, при помощи которого наживают деньги». Судьба Мертенса, ставшего незаметно для самого себя рабом золотого божка и соучастником великой несправедливости, — явление повседневное в буржуазном обществе.

Более разителен пример драматурга Дидериха Клемпнера, двуликого Януса, живущего по принципу: и с народом не ссориться и хозяев не разгневать. В своих «революционных» драмах о борьбе рабочего класса с капиталистами, наполненных натуралистическими ужасами и кровавыми жестокостями, этот толстый, самодовольный бурш «изображает на сцене, как чернь убивает тех людей, у которых он состоит в прихлебателях», вызывая этим бешеные восторги и одобрение пресыщенных и алчущих нервного возбуждения буржуазных зрителей. Ни в этих пьесах, ни в их авторе, маскирующемся под народного писателя, они, по понятным причинам, не видят никакой угрозы для своего существования. Драма Клемпнера «Месть», содержание которой излагает Манн, — остроумная и злая сатира на вырождавшийся к концу века немецкий натурализм.

Суровую, подчас пессимистическую окраску романа усиливает то обстоятельство, что в нем нет ни одного светлого лица, которое даже пассивно противостояло бы всей этой корпорации грабителей и мошенников. Манн далек от того, чтобы склониться перед победоносным шествием империализма, но он еще так же далек от понимания того, что в недрах старого общества зреет и крепнет революционный класс, которому принадлежит будущее. Вот почему даже единственный, выведенный в романе рабочий, в прошлом «опасный революционер» Мацке, побуждаемый голодом, продает свою дочь в содержанки Туркхеймеру и, обзаведясь Деньгами, сам становится безобидным мещанином.

Как и весь роман, не только сатиричен, но и печален финал его — карикатурно-помпезная картина возвращения Туркхеймеров с курорта: в нем звучит горькое признание силы и непобедимости ненавистного писателю царства наслаждающегося свинства и торжествующей пошлости.

О стиле романа следует сказать, что свойственная Манну-сатирику своеобразная манера письма с ее устремленностью к гротескному преувеличению, нарочитому смещению реальных линий и резкой игре светотени подсказана ему самим существом изображаемого объекта, напоминающего собой карикатуру на все естественное. Однако в этом методе, который найдет углубленное развитие в последующих произведениях Манна, таилась серьезная опасность для молодого автора «Земли обетованной»: он не сумел соединить внешнюю, портретную, характеристику своих действующих лиц с раскрытием их внутреннего, психологического мира, в силу чего они, при всей четкости рисунка и яркости колорита, остаются статичными образами, образами-масками.

Осудив в «Земле обетованной» все буржуазное общество, Генрих Манн задумался над вопросами, которые, естественно, диктовались логикой этого произведения, — вопросами об истинном счастье, о смысле жизни, о формах существования и гармонического развития личности в условиях враждебного человеку, раздираемого противоречиями мира. Ответ на эти вопросы он пытается дать в своей трилогии «Богини» (1903), представляющей собой заметный поворот в сторону от избранной им дороги реалистического творчества.

В «Земле обетованной» Манн шел от жизни, какой он ее знал, и в этом источник победы писателя. Обширный философский замысел «Богинь» требовал ясного, всеобъемлющего, устремленного вперед мировоззрения, умения видеть не только сегодняшний день, но и то, что скрыто за его гранью. Свет просветительского гуманизма, позволивший Манну разглядеть лицо современного ему капиталистического общества, оказался, однако, слишком слабым для того, чтобы помочь писателю в решении волновавших его больших вопросов. В «Богинях» Манн идет не от жизни, а от своего представления о том, какой она должна быть, причем представления ошибочного, идеалистического, которое и завело его в дебри непроходимых абстракций и умозрительных построений, приблизивших это произведение к модернистской литературе.

Свою мечту о настоящем человеке, каким его рисовал себе Манн, о человеке свободолюбивом, волевом, героическом, исполненном неистовых страстей и неутолимых желаний, способном в своем презрении к застывшей, обескрыливающей морали мещанина на самые экстравагантные поступки, он воплотил в образах молодых художников, с которыми мы встречаемся в ранних новеллах писателя. В главной героине трилогии — герцогине фон Асси — эта галерея романтизированных бунтарей против пошлости жизни нашла свое завершение. Манн создает образ женщины величественно прекрасной, сильной волей и богатой чувствами, натуры цельной и широкой, стремящейся к деятельности ума и сердца, к полному раскрытию своего духовного и физического существа. Он делает ее последним отпрыском аристократического рода северных викингов, чтобы подчеркнуть ее исключительность, и награждает несметным богатством, чтобы освободить от истощающей человека борьбы за хлеб насущный. Он вводит ее в гущу жизни, заставляя пройти через нее в поисках счастья и душевной гармонии.

Самое построение книги подчинено заранее придуманной, искусственной схеме. Отдельные романы трилогии названы именами богинь — Дианы, Минервы, Венеры, соответственно трем этапам, по которым автор проводит свою героиню, трем ее воплощениям. Сначала она борец за свободу народа, затем, когда восстание терпит поражение, она, потеряв веру и в народ и в возможность борьбы вообще, отдает себя служению красоте, жизни в искусстве и, наконец разочаровавшись и в этом, следуя голосу крови, становится жрицей любви.

Вспомним, что гетевский Фауст в своем стремлении к познанию истины и смысла жизни проходит тот же путь, но в обратной последовательности и находит счастье в том, чтобы бороться за счастье и свободу народа. И то, что Манн старается представить как восхождение по ступеням совершенствования духа, является по существу нисхождением от высших форм бытия к низшим, от борьбы за счастье для всех к эгоистическим поискам счастья для себя, от гуманизма (в данном случае значительно сниженного честолюбием) к предельному индивидуализму и в конечном счете от расцвета личности к ее физическому и моральному распаду. Поэтому трудно согласиться с последними, завершающими трилогию словами автора о том, что Виоланта, умирающая от истощения, покидает мир, озаренная сознанием того, что она изведала настоящую жизнь, и с радостью приемлет и предсмертные страдания и даже смерть. «В ней нет ничего чуждого. Она — часть моей жизни, которую я люблю. Она — ее последний жест, и я хотела бы, чтобы он был самым счастливым», — говорит Виоланта.

В начале первой книги могло еще казаться, что герцогиня Асси пройдет через трилогию как положительная героиня, восполнив тот пробел, который мы так ощущаем в предыдущем романе. Однако логика ее пути, хотел того Манн или не хотел, неизбежно ведет к тому, что все ее высокие качества, подкупившие было читателя, дойдя до крайности, превращаются в свою противоположность: свободолюбие — в анархию, независимость характера — в эгоцентризм, сила воли — в волюнтаризм, отвращение к буржуазной морали — в отказ от всякой морали, преклонение перед красотой — в самодовлеющее эстетство, естественное желание любви — в эротику, в бешеную вакханалию плоти. Одним словом, герцогиня Асси оказывается по ту сторону добра и зла вместе со многими ницшеанствующими героями декадентской литературы.

С другой стороны, обретенная героиней независимость и гармония являются в конечном счете не чем иным, как самообманом, романтической иллюзией, не выдерживающей проверки жизнью. Чтобы подчеркнуть возвышение Виоланты над действительностью, автор развертывает действие на условном, предельно романтизированном фоне, сначала в Далмации, потом в Италии, превращенной в фантасмагорию, в сплошной импрессионистический пейзаж, в котором все наглядное и зримое растворено в ослепительных солнечных бликах, пряных благоуханиях, таинственных звуках. Нежизненный, идеалистический замысел, пассивно-эпикурейское отношение к действительности находят себе формы выражения в импрессионизме, с характерной для него подменой действительности субъективными ощущениями, утонченным колоризмом и беспредметной декоративностью.

Однако в романе сильны и реалистические элементы. Особенно в обрисовке действующих лиц, которыми он окружает герцогиню Асси, Манн остается писателем острого критического зрения и беспощадной ненависти к общественному злу. В их массе выделяются три сатирические фигуры — банкир Рущук, католический священник Тамбурини и «народный трибун», псевдореволюционер Павец. Они сопутствуют героине до самого ее смертного одра как ее злые гении, как мрачные призраки из той «страны тунеядства», от которой она так хотела спастись в мире искусства и любви, все время как бы напоминая ей о том, что жизнь сильнее романтических грез и уйти от нее невозможно. О том, что сам писатель, при всей его убежденности, что красота и любовь являются высшими ценностями, сомневается в возможности одолеть железные законы бытия средствами так называемого «чистого» искусства, говорит его двойственное, а подчас и иронически презрительное отношение ко многим «жрецам красоты», с которыми сталкивается его героиня. Манн рисует их такими, какими видел в Мюнхене, столице артистической богемы: это люди психически изломанные, физически немощные, жалкие в своих потугах на гениальность, ищущие творческих импульсов в лихорадочном экстазе, потерявшие веру в себя, обреченные творческой или физической смерти. Они снижают и образ главной героини, как бы автор ни старался поддержать ее величие, так как вносят в создаваемое ею царство красоты и любви не свет и жизнь, а мрак могилы и смрад разложения. Именно этот момент — критика буржуазного общества и декадентства, — заслоненный в трилогии ее главной, философской, темой, становится ведущим в следующем романе Генриха Манна — «Погоня за любовью» (1904).

В этом романе основной конфликт «Богинь» — разрыв между идеалом и действительностью — усложняется новым, неизменно волновавшим писателя конфликтом между мыслью и делом, духом и действием, между людьми активной жизни и людьми, живущими в мире мечты. Манн стремится показать, что в самом буржуазном обществе, отмеченном печатью духовного оскудения, но прочно утвердившемся на земле, рождаются люди, восстающие против своей среды, против царящих в ней зла и несправедливости. Он противопоставляет два типа буржуа, резко отличающихся друг от друга. С одной стороны, владелец угольной фирмы старик Панир, энергичный и расчетливый делец, жестокий хищник, дряхлый телом, но жадный к наслаждениям сластолюбец, считающий себя по праву богача собственником каждой женщины. С другой стороны — молодой миллионер Клод Марейн; сначала это характерный представитель декадентской богемы, позер, бравирующий своим презрением к торгашеской морали буржуазии, отрешившийся от всяких иллюзий индивидуалист и бездумный эпикуреец, а в дальнейшем он, по замыслу автора, превращается в мыслящего бунтаря против общества Паниров, в искателя истины и сострадающего бедным филантропа.

Стремление Манна поднять своего героя, соединив в нем протест против собственности и привилегий господствующего класса с мечтой о восстановленной правде и порывом к активному вмешательству в жизнь, оказывается несостоятельным по той причине, что сам автор еще далек от правильного понимания сущности общественных отношений, природы капиталистической собственности и путей ее уничтожения. Отсюда и те наивные при всей их эксцентричности формы, в которые выливается деятельность Клода-реформатора: отказ от ведения своих дел, бессмысленное расточительство, обращение к филантропии, прожектерство, а в результате — крах всех идеалов, отчаяние и возвращение в лоно богемы, к безумным и губительным наслаждениям болезненным искусством и извращенной любовью.

Поставленный в романе конфликт не нашел в нем положительного разрешения. Один из героев — Панир — остается человеком действия без мысли, без идеала, другой — Клод — человеком мысли, идеала, не воплотившегося в реальное дело. Они, которых, казалось, разделяла пропасть, встречаются снова, если не на арене Грязной капиталистической практики, то на арене грязных наслаждений.

Оба действующих лица, поскольку они причастны к миру искусства как особые его потребители, как снобы и лакомки, помогают Манну нарисовать живую, многогранную, сознательно заостренную, обличительную картину декадентства в искусстве, в жизни, в быту, показать те на первый взгляд незримые нити, которые связывают мнимо независимых «творцов красоты» с их настоящими хозяевами и диктаторами — капиталистами.

Роман «Погоня за любовью» возвращает нас к тематике «Земли обетованной», к ее сатирическому пафосу, но его реализм заметно ослабляется не преодоленным до конца влиянием модернистской литературы, которое сказывается и в импрессионистической окраске стиля, и в изощренности образов, и в чрезмерно откровенных эротических сценах, которые воспринимаются подчас не столько как средство разоблачения, сколько как дань одному из самых модных и нездоровых пристрастий литературы упадка.

Одним из вершинных произведений Манна, стяжавших ему славу большого мастера реалистической прозы, является роман «Учитель Гнус, или Конец одного тирана» (1905). Связанный общей антибуржуазной темой с предшествующими ему сатирическими романами, он, однако, выгодно отличается от них жизненной конкретностью замысла, психологической глубиной характеров, строго очерченной композицией, зрелой простотой, ясностью стиля и яркостью речевых характеристик.

Особо следует отметить, что в этом романе писатель отходит от своего прежнего принципа — не вмешиваться в ход повествования своими личными оценками и суждениями. Отношение автора к его героям и их поведению выражается не только в тоне изложения, то иронически колком, то гневно серьезном, то взволнованно раздумчивом, но и в том, что он открыто называет вещи их именами. Ограничив себя на этот раз сравнительно узким социальным фоном, замкнутым рамками одного провинциального города, и небольшим количеством персонажей, Манн сосредоточил свои усилия на обрисовке главного героя и создал один из тех внутренне завершенных, типических образов большой емкости, которые навсегда входят в историю литературы и в житейский обиход.

Образ учителя Гнуса, при всей его карикатурности, глубоко правдив и убедителен, потому что он извлечен из самой гущи немецкой действительности и несет на себе печать и своего времени и окружающей социальной среды. Он является живым воплощением того ублюдочного и зловещего строя, который еще Маркс охарактеризовал, как «…обшитый парламентскими формами, смешанный с феодальными придатками, уже находящийся под влиянием буржуазии, бюрократически сколоченный, полицейски охраняемый, военный деспотизм…»[2] Гнус — маленький, но опасный тиран, держащий в страхе и трепете не только вверенных его власти детей, но и взрослых обитателей города, моральный выродок, самовольно взявший на себя миссию жандарма, охраняющего закон, порядок и нравственность, взбесившийся мещанин, одержимый маниакальной ненавистью к людям, к свободе, ко всякой творческой мысли, к красоте, мелкотравчатый бес, трусливый и жестокий, который, по словам автора, «притаившись в темном углу, смотрит на прекрасный мир и, словно держа бомбу за пазухой, тешится мыслью о его гибели».

Образом и судьбою Гнуса Манн разоблачает тайну буржуазно-индивидуалистического сознания, которая состоит в том, что обратной стороной официальной буржуазной морали, с ее благопристойностью, умеренностью, законопослушностью является разнузданный эгоизм, разврат, анархия и всеотравляющий дух алчности и стяжания. В зависимости от обстоятельств эта двуликая мораль собственника открывает миру то свое мнимое, то свое настоящее лицо.

Человек пустой, одинокой и озлобленной души, Гнус объявляет войну на уничтожение всем «крамольникам» и нарушителям нравственности, причем в каждой, даже невинной шалости ребенка ему мерещится неповиновение государственной власти и призыв к революции. Когда ему случалось отправить одного из мальчиков в «каталажку», он чувствовал себя самодержцем, сославшим на каторгу кучку мятежников, — то есть ощущал всю полноту власти и одновременно содрогался при мысли о том, что подкапываются под его престол. Характерно в нем и то, что он твердо убежден, будто делает большое общеполезное дело. Вдохновленный сознанием того, что за его спиной стоит весь «священный» правопорядок империи, он не склоняет головы даже перед столпами города, облеченными властью и высокими чинами.

Однако, несмотря на все это, переворот в психологии и судьбе Гнуса, его перевоплощение из духовного пастыря в содержателя игорного притона, в мошенника, совратившего целый город, не кажется нам ни неожиданным, ни парадоксальным. Бальзаковский Вотрен, превратившийся из гонимого полицией каторжника в полицейского сановника, и Гнус, превратившийся из стража добродетели и закона в анархиста, в возмутителя общественного спокойствия и сеятеля разврата, — два явления, которые, при всей кажущейся их условности, вполне закономерны, так как корнями своими уходят в образ жизни человека буржуазного общества, в аморализм его морали. Вот что говорит Гнус после своего «грехопадения»: «Мне… хорошо известно, что так называемая нравственность в большинстве случаев связана с глупостью… В нравственности заинтересованы лишь те люди, которые, сами не обладая ею, подчиняют себе людей, попавшихся в ее сети… Я сам… придерживался этих нравственных традиций филистерства. Не потому, что я высоко их ставил или считал себя неразрывно с ними связанным, но потому, что… у меня не было повода порвать с ними».

И в самом деле, подобно тому как он не должен был насиловать свою волю, будучи школьным тираном, он не должен был внутренне перестраиваться и принуждать себя делать зло в качестве растлителя нравов. В одном и другом случае Гнус остается самим собой.

Сопоставление «Учителя Гнуса» с одновременно написанной Манном новеллой «Pippo Spano» показывает, с каким успехом шел писатель к преодолению своей веры в индивидуалистическую «свободную», бунтующую личность типа герцогини Асси, как в суверенное начало, стоящее над жизнью, над историей. Есть внутренняя связь между воинствующим мракобесом Гнусом и героем этой новеллы поэтом Марио Мальвольто, который, возомнив себя жестоким кондотьером от искусства, стремится превратить все, что составляет основу жизни — природу, любовь, человеческие страдания, даже смерть близких ему людей, даже собственную скорбь, — в предмет поэтической игры, в материал для образов и словосочетаний. Индивидуализм, в какую бы тогу он ни рядился, одинаково отвратителен, потому что в конечном счете возвращает человека к тому, над чем он старался возвыситься: к первоисточнику всякого индивидуализма, к джунглям буржуазного общества с его законом «человек человеку волк».

Манн не мог не понять, что его сочувствие этой ушедшей от повседневных нужд и волнений «избранной личности» противоречит самой основе его мировоззрения — гуманизму и демократизму. Рост революционного рабочего движения в самой Германии в начале века и отзвуки первой революции в России не могли миновать Манна, чуткого и вдумчивого писателя.

В 1910 году Манн писал: Оглядываясь назад на созданные мною романы, я вижу ясно, какой дорогой я шел. Она вела от апофеоза индивидуализма к преклонению перед демократией. В «Герцогине Асси» я создал храм в честь трех богинь, в честь триединой — свободной, прекрасной и наслаждающейся личности. «Маленький город» я воздвиг, напротив, во имя народа, во имя человечества.

«Маленький город» (1909) — роман новый, необычный для Манна. Это — веселая сатира, политический памфлет в форме озорной буффонады. Стремление вмешаться в насущные вопросы политической жизни, выразить свое отношение к борющимся силам современности подсказало Манну эту своеобразную художественную форму, в которой плодотворно скрестились влияния и Свифта, и Вольтера, и Флобера, и старинного жанра ироикомической эпопеи. Манн проделывает смелый, блестяще удавшийся эксперимент: политический конфликт, разыгрывающийся на общеевропейской арене — борьбу между силами буржуазного либерализма и силами реакции, — он переносит в провинциальный итальянский городок и показывает ее так, что все, представляющееся ее участникам грандиозным и трагически возвышенным, оказывается смешным фарсом, жалкой мышиной возней обывателей, разыгрывающих роли вершителей судеб человечества и истории.

Вокруг приехавшей в городок оперной труппы, взбудоражившей и развязавшей скрытые до того вожделения и страсти обитателей этого стоячего болота, разгорается смешная в своей мнимой серьезности война между двумя крайними партиями: либеральной и клерикально-реакционной. Вопрос о том, пригласить ли на гастроли артистов — разделивший город на два лагеря, — переплетается с давним спором между церковью и поборниками прогресса по поводу некогда завоеванного городом ведра, ничтожного трофея, превратившегося в эмблему славы и чести обывателей. Ведро хранится в здании колокольни, и священник дон Таддео, вожак клерикальной партии, разгневанный приездом труппы, закрыл к нему всякий доступ. Вот комическая тирада адвоката Белотти, возглавляющего либеральную партию «третьего сословия», в защиту прав города на «священное», завоеванное кровью ведро: «Ведро, как вы говорите, висит на колокольне? Хорошо, но заметьте, висит. Земли оно не касается, а веревка, к которой оно привязано, принадлежит городу… Стало быть, ни сверху, ни снизу, ни с какой-либо стороны ведро не соприкасается с церковными владениями. Уж не хотите ли вы сказать, что окружающий его воздух принадлежит церкви?»

В романе огромное количество персонажей, но, несмотря на это, он остается «романом без героя» в том смысле, что в нем нет ни одного лица, которое чем-нибудь, своими пороками или добродетелями, выделялось бы в этом столпотворении масок, представляющих пестрое общество города. Больше других остаются в памяти фигуры дирижеров этой кукольной комедии — либеральничающего пустомели, фанфарона и развратника адвоката Белотти и мрачного фанатика, преступника и тайного блудодея, таящего в себе все черты будущего фашиста, попа дона Таддео, которых автор держит все время на первом плане, направляя на них весь огонь своего сатирического смеха. Они обрисованы так, что не остается никаких сомнений в том, как относится Манн к представляемым ими партиям: он говорит им решительно и безоговорочно «нет», потому что обе они враждебны и чужды демократическим массам, в которых и либералы и реакционеры видят только оружие для осуществления своих корыстных, эгоистических целей. Недаром Манн заканчивает эту вселенскую междоусобицу тем, что обе партии примиряются и их главари, раскаявшись во всех великих и малых прегрешениях, как истинные христиане, заключают друг друга в объятья.

Подлинным героем романа мог бы стать народ, судя по тому, с какой любовью о нем говорит автор. Впервые в этом романе он сказал свое слово о народе как о социальной силе, способной преобразовать общество, как о носителе высоких нравственных качеств — классовой солидарности, мужества, свободолюбия, готовности жертвовать собою ради общего блага. Но народ выступает в романе не в конкретно-образном воплощении, а как собирательное лицо, как безликая сила, скрытая где-то в глубине кулис, художественно не объективизированная, а поэтому с трудом различимая. Тем не менее заявление Манна о том, что он воздвиг «Маленький город» «во имя народа, во имя человечества», говорит не только о благородстве его субъективных намерений, но и об общем идейном звучании книги.

С этой точки зрения характерна драма Манна о французской революции XVIII века — «Мадам Легро» (1913) — единственная, по признанию автора, из его пьес, к которой он относился с такой же серьезностью, как и к своим романам. Правда, тему революции Манн раскрывает здесь не в социально-историческом, а в психологическом плане. Он не пытается разобраться в сложных вопросах классовой борьбы. Он сосредоточил свое внимание на показе революции как великого стихийного акта справедливости, как взрыва народного гнева, в котором раскрываются лучшие силы человеческого духа, проявляются дремавшие в нем любовь к людям и ненависть к их поработителям. Так вопли невинного узника, томящегося в стенах Бастилии, пробуждают к новой, большой жизни чистое сердце простой парижской труженицы, модистки Легро, превращают ее в страстного трибуна, народного заступника, вдохновителя и вождя революционного восстания. Но вот закончилась победоносная буря революции, и мадам Легро снова возвращается к своему скромному ремеслу, в свою тихую и неприметную жизнь модистки.

«Маленький город» явился внушительным предвестьем того, что Генрих Манн нашел, наконец, выход из круга бытовых и эстетических тем и решил обратиться к большим политическим проблемам современности. Об этом же говорят и публицистические работы писателя «Дух и действие» и «Вольтер — Гете», написанные им почти одновременно с романом и опубликованные в первых номерах нового журнала «Акцион» — органе левой радикальной немецкой интеллигенции. Высокие традиции общественной борьбы и передовой литературы Франции, о которых Манн отзывается с большим сочувствием, учат, что выше всего для писателя — его долг перед народом и что вопрос о судьбе народа решается не в келейных спорах об искусстве и роли художника, а на широком поле социальных и политических битв. «Литература и политика, — пишет он, — имеют одну и ту же тему, одну и ту же цель: они взаимно проникают друг друга». Он смело выражает свою веру в скорую гибель отжившего и приговоренного историей государственного строя кайзеровской Германии, последний удар которому призван нанести революционный народ, воодушевленный и поддержанный в его правом деле людьми духа, честными носителями идей свободы и прогресса.

Слова Манна не остались только декларацией. Они нашли могучее подтверждение в его новом романе «Верноподданный», великолепном произведении первого, довоенного периода творчества писателя.

Роман, над которым он работал с 1912 по 1914 год, был задуман как первая часть трилогии под названием «Империя», в которую вошли, кроме «Верноподданного» — романа о буржуазии, «Бедные» — роман о пролетариате (1917) и «Голова» — роман о правящей верхушке (1925).

И название и построение трилогии раскрывает обширный, по примеру Бальзака и Золя, замысел Манна — дать полную, обобщающую картину империи Вильгельма II, показать жизнь и борьбу ее основных социальных сил. При этом — что особенно важно — впервые в круг творческих интересов писателя входит главное противоречие эпохи империализма — классовая борьба пролетариата и буржуазии.

«Верноподданный» был закончен накануне первой мировой войны, но по цензурным условиям мог выйти в свет только после революции 1918 года.

В «Верноподданном» Манн возвращается к тому периоду жизни германского народа, который изображен им в «Земле обетованной», к девяностым годам прошлого века, когда империалистическая реакция осуществляла широкое внутреннее и внешнее наступление. Но сравнение двух романов показывает, какой огромный шаг по пути углубления критического реализма сделал за это время Манн. Он написал произведение, которое является одним из крупнейших достижений немецкой реалистической литературы, создал галерею разнообразных характеров, с Дидерихом Геслингом во главе, в которых с неповторимой силой и полнотой аккумулированы самые существенные черты основных классов немецкого общества, так что в представлении современного читателя исчезает расстояние между «второй» империей и «третьей» и приговор писателя империалистической системе Вильгельма воспринимается как приговор вырастающей из нее гитлеровской системе.

В центре романа образ Дидериха Геслинга — среднего немецкого буржуа с типической для людей этой категории биографией: гимназия, столичный университет, диплом доктора прав, наследство, женитьба по расчету — и вот он собственник, хозяин маленькой бумажной фабрики, Казалось бы, ничего необычайного, фантастического не должно быть ни в его характере, ни в моральном облике, ни в поведении. Однако писатель сумел соединить в нем типические черты всей немецкой буржуазии и показать своего героя в таком ракурсе, что он является нам как духовный урод, как живое и страшное воплощение уродливой общественной системы.

Психология Геслинга формировалась на почве разбойничьего юнкерско-буржуазного империализма. Решающими обстоятельствами при этом были, как отмечает автор, дух человеконенавистнического национализма, корпорации и прусского солдафонства. Они «воспитали его и сделали пригодным для жизни».

Название романа фиксирует одну черту в характере Геслинга: верноподданничество, но это как раз та черта, которая в немецком мещанстве имеет вековую давность. Жалкое и приниженное, не знавшее в своей истории ни одной яркой страницы, ни одной победы, оно впитало в себя лакейское подобострастие перед дворянством и монархией и страх перед революцией. Верноподданничество стало его натурой, а сентиментальная мечтательность — нормальным состоянием. Империя Бисмарка получила из рук старой монархии такого ручного, покорного, «низведенного до уровня тли» бюргера, какой ей и был нужен для осуществления своих планов. Империализм, враждебный духу творчества и теоретического исследования, направил немецкого мещанина по пути наживы и стяжания. Дипломированный варвар Геслинг хвастливо заявляет: «Теперь германский народ, слава богу, уже не народ мыслителей и поэтов, теперь он ставит перед собой практические цели, диктуемые духом времени».

Верноподданный Геслинг — прежде всего фабрикант, капиталист, эксплуататор. Диплом доктора права нужен ему лишь для солидности, для веса в обществе. Его творческая мысль способна только на то, чтобы выпустить клозетную бумагу «Мировая держава» с напечатанными на ней «изречениями» кайзера. Как только он вступил во владение фабрикой, он поспешил продать своего Шиллера. Он больше не нуждается ни в поэзии, ни в философии. Высшая «поэзия» для него — слепое, рабское, невопрошающее повиновение своему божеству — кайзеру. Высшая «философия» — в достижении богатства и власти. Такова подлинная основа и его неистового пруссаческого национализма и его зоологической ненависти к людям и культуре — основа, которую шаг за шагом разоблачает Генрих Манн.

Служение Вильгельму связано для Геслинга с самоуничижением, с полным и добровольным отказом от собственной индивидуальности и растворением «в великом целом». Самое отвратительное в нем то, что его холопство искренно и даже по-своему вдохновенно. Очевидно, к таким, как он, относятся иронические слова Манна: «Добровольное рабство — это и есть свобода».

С другой стороны, борьба за богатство и власть неизбежно приводит Геслинга к волчьему индивидуализму и бешеному человеконенавистничеству. Вся политическая программа Геслинга состоит из нескольких затасканных формул о «всеобъемлющем империализме», об избранничестве немцев, о вредности образования, «устарелых понятий мещанского демократизма и гуманизма». Винный погребок — его форум. С кружкой пива в руке, в кругу тупоголовых собутыльников из «Новой Тевтонии» или Общества воинов решает Геслинг судьбы своего города и всей империи.

Геслинг — раб и тиран одновременно; и то и другое по глубокому внутреннему призванию. Как раб он труслив, жуликоват, мерзок и временами смешон. Как тиран — жесток, нагл, циничен и опасен. Отсутствие малейшего таланта он возмещает бахвальством и самой низменной ложью и фарисейством. Он глуп, но той мизерной доли ума, которая отпущена ему природой, вполне ему хватает, чтобы в качестве важной персоны в этом царстве посредственностей двигаться от успеха к успеху, держать в страхе всех окружающих и даже предугадывать заклинания «коронованного дурака», как уже тогда называли Вильгельма II, внешности которого он с таким усердием старается подражать. Причина всесилия Геслинга в том, что он открыл тайну преуспеяния: «Нужно быть негодяем».

В отличие от своего предшественника, учителя Гнуса, Геслинг хорошо разбирается в классовых и политических различиях людей и знает, кого и за что он ненавидит. Самым опасным врагом «отечества и божественного порядка» он считает рабочий класс. «Из пушек бы по ним палить!» — говорит он о рабочих — участниках голодной демонстрации. Он ненавидит социал-демократов, либералов, — всех думающих и действующих иначе, чем он.

Кайзеровский холоп и тевтонствующий болван Геслинг является прямым предшественником немецких фашистов. Все в нем, от простого жеста до самых сложных подлостей, прикрываемых шовинистической демагогией, предвещает появление головорезов гитлеровской выучки, Через четверть века после написания романа Генрих Манн говорил в обращении к своим советским читателям: «Роман изображает предшествующую стадию развития того типа, который затем достиг власти. И лишь захват и использование власти позволили этому типу раскрыть полностью свою отвратительную сущность. Над «верноподданным» можно смеяться; наци, конечно, смешон тоже, но он совершил слишком много преступлений, в которых нет места комизму».

Действительно, фигура Реслинга время от времени поворачивается к нам и своими смешными сторонами. Мы смеемся, когда он в избытке холопского усердия падает в лужу у ног своего обожаемого монарха или носится за ним как одержимый по всей Италии, забыв о первоначальной цели своего путешествия; смеемся, когда он в смертельном страхе ищет спасения от собаки Вулькова или когда во время своей патетической речи при открытии памятника на виду у всех присутствующих прячется от грозы под трибуной.

Однако комическое в романе, в основном мрачном и по тону и по материалу, лишено благодушия и веселости и не смягчает сатирической остроты произведения. В каждом юморе, — как писал Чернышевский, — и смех и горе. В юморе Генриха Манна больше горя, чем смеха. Писатель ненавидит страстно, обвиняет гневно и непримиримо, и если Геслинг вызывает в читателе чувство ненависти и отвращения, то это только означает, что автор достиг цели. Резкая контрастность в характере и поведении Геслинга превращает его образ в гротеск и является отражением морального и психологического распада буржуазной личности в эпоху загнивающего капитализма. Геслинг и люди его круга воспринимаются как грозное предостережение писателя-гуманиста своему народу.

Геслинг не одинок. Это не старомодный театральный злодей, ворвавшийся в мир патриархальной добродетели, чтобы внести в него смятение и разлад. Достаточно вспомнить, что местный пастор, член националистического Общества воинов, проповедует шовинизм и необходимость решительной борьбы с свободомыслием; что учитель гимназии, дегенерат и пропойца, воспитывает учеников на рассказах о зверствах немецких солдат во время Франко-прусской войны.

И маленький Нециг не похож на тихие городки старой немецкой провинции из сентиментальных мещанских романов. Нециг — это германская империя в миниатюре, а Геслинг — двойник Вильгельма, ничтожество, возглавляющее в городе «партию кайзера». Весь город вовлечен в водоворот конкуренции, ажиотажа и борьбы, все в меру своих способностей обманывают друг друга, и над всем стоит смрадный дух гниения и смерти.

Не только фашисты нашли в романе свой прообраз, но и те, кто своей предательской политикой проложил им дорогу к власти. В 1937 году Манн писал: «Внутренняя сдача произошла задолго до ее внешнего проявления, Гитлер мог прийти и раньше: социал-демократы его ждали и не собирались по-настоящему защищать республику».

Одним из таких социал-демократов является в романе Наполеон Фишер. Во взаимоотношениях Геслинга и Фишера действуют, «с одной стороны, энергичный представитель буржуазии, а с другой — целеустремленный рабочий» — ренегат своего класса. Фишер — один из тех рабочих, которые пришли на фабрику из мещанской среды и считали себя временными и вынужденными спутниками пролетариата. Он бесконечно далек от подлинно революционных интересов рабочих масс, от их нужд и страданий. Его деятельность в качестве «рабочего вождя» является сугубо эгоистической, своекорыстной. Фишер и Геслинг идут разными дорогами, но к одной цели — к обогащению и власти. Вот почему предвыборная сделка между ними, несмотря на их взаимную вражду вначале, не кажется нам ни неожиданной, ни случайной. «Одна тайна влечет за собой другую. Теперь Дидерих и его рабочий связаны друг с другом не только на фабрике, но и в политике».

Обличая националистов и их пособников, Манн остается последовательным до конца. Краски его мрачны, но они раскалены на огне благородного негодования, рисунок его резок и груб, но точен. Его «обвиняю» звучит страстно и безоговорочно.

Сатира Манна становится мягче и спокойнее, подчас даже приобретает оттенок элегической грусти, когда он переходит к изображению представителей либеральной партии, особенно ее главной опоры и вдохновителя — старика Бука. Манн далеко не сочувствует либералам, но и не настолько их ненавидит, чтобы мерить одной мерою с их пособниками и одновременно врагами — националистами. Манновские либералы — это люди расплывчатых убеждений, сентиментальные филантропы и крохоборствующие «целители» общественных пороков, болтливые и самодовольные филистеры и робкие, незлобивые фрондеры, которые, в сознании прочности своего мещанского бытия, предпочитают худой мир доброй ссоре. К числу их, например, принадлежит молодой Бук — краснобай и повеса. Он никак не может определить свое место в жизни и, как маятник, качается «между Лассалем и Бисмарком», между желанием стать генералом и «вождем» рабочих. В конце концов он избирает профессию актера, благо на сцене можно быть кем угодно, но только не самим собой.

Особое место в романе занимает образ «старого испытанного либерала», «подвижника 1848 года» — старика Бука. Сочувствие автора к нему несомненно. Оно пробивается сквозь свободную от авторских оценок ткань произведения. В образе старого либерала чувствуется скорбь писателя по поводу поражения германской революции XIX века, которая при ином исходе могла бы открыть немецкому народу более счастливые пути.

Старый Бук показан Манном как единственный хранитель идеалов революционной эпохи. От других либералов он отличается честностью и презрением к компромиссу с существующим режимом. Свое назначение он видит в том, чтобы служить народу, причем народ для него — все классы общества, кроме тиранов.

Бук — не идеализированная схема, не отвлеченное олицетворение духа революции, а живое и реальное лицо, весьма характерное для своей эпохи. Он, при всех его достоинствах, только маленький Дон-Кихот, декламирующий о свободе, справедливости и любви, впавший в старческую наивность мечтатель и фантазер, а не борец и революционер. Он ворчит и резонерствует там, где нужно ненавидеть и действовать. Асессор Ядассон правильно характеризует робкую оппозицию Бука как «сентиментальный бунт». Он не опасен для империалистов, но вреден для дела борьбы с ними. В своей либеральной близорукости он не разгадал врага даже в Геслинге и предлагает ему свою поддержку при выборах в магистрат. Столовая для бедных и сиротский приют — предел его стремлений как общественного деятеля и «народного печальника». В изображении Манна старый Бук более смешон, чем трагичен, хотя автор и показывает его историческую обреченность.

Смерть старого либерала описана с лирической взволнованностью и имеет глубоко символический смысл. Старик умирает, окруженный сыновьями и дочерьми. В последнюю минуту на пороге появляется ликующий Дидерих. Он возвращается с открытия памятника Вильгельму I и полон самых радужных надежд на будущее. Старик испугался, «точно увидел кого-то чужого, внушавшего ему страх: испугался и стал задыхаться».

Смерть старого Бука — это смерть немецкого буржуазного либерализма XIX века, освободившего без борьбы и сопротивления место для самых темных и разрушительных сил империалистической реакции. Умер Бук, остался Геслинг — вот что хотел сказать Манн.

Огромной заслугой Манна является то, что он первый после Гейне и Веерта поднял обойденную немецкой литературой нового времени тему пруссачества и тем самым придал своему реализму исключительную политическую злободневность. Но соединить сатирическое разоблачение капитализма с оптимистическим провидением будущего писатель был еще не в силах. О пролетариате можно сказать, что он только присутствует в романе, ибо показан он не как борющийся класс, вооруженный сознанием своих конечных политических задач, а как безликая страдающая масса, молча несущая свое иго.

С другой стороны, Манн искренно желал гибели существующего строя и предчувствовал ее близость. В то время, когда дописывались последние страницы романа, над Германией сгущались тучи войны. Свое желание катастрофы и предчувствие ее Манн выразил в великолепной, полной символического значения картине грозы, которую он приурочил к открытию памятника Вильгельму I. В негодовании своем автор обрушивает на головы врагов стихии природы. Когда-то Дидерих в своем верноподданническом рвении попал в лужу. Теперь в луже оказались все — господин и холоп, изысканнейший офицер и пробудившийся от спячки бюргер, избранные столпы общества, сокровища идеализма, гусары, драгуны, обоз — одним словом, весь «божественный порядок» империи.

В течение многих лет возвышался «Верноподданный» — этот сатирический памятник вильгельмовской монархии — над немецкой повествовательной литературой, самые радикальные представители которой не осмеливались в то время критиковать отечественный империализм и его опору — реакционное пруссачество. Имперская цензура не пропустила роман, социал-реформистская и либеральная критика либо упрекала автора в намеренном сгущении красок, либо в лучшем случае видела в «Верноподданном» исторический роман, рисующий прошлое Германии и поэтому не имеющий никакого отношения к «благословенной» Веймарской республике.

В 1917 году, в самый разгар мировой войны, Генрих Манн закончил вторую часть трилогии «Империя» — роман «Бедные».

В этом произведении, действие которого происходит в годы, непосредственно предшествовавшие войне, мы снова встречаемся с главными героями «Верноподданного», однако центром романа становится новая не только для Манна, но и для всей немецкой литературы тема — политическая борьба рабочего класса. Самый факт обращения писателя к этому вопросу всемирно-исторического значения говорит о том, что в сознании Манна произошел серьезный сдвиг в сторону более глубокого понимания социальной действительности. Само собой разумеется, что особую роль сыграли здесь события мировой войны, явившиеся большим испытанием для многих представителей гуманистической интеллигенции Запада.

Деятельность Манна во время войны можно назвать образцом гражданского мужества и патриотического служения родине. С самого начала войны он нашел в себе достаточно силы активно противостоять мутному потоку официальной пропаганды шовинизма, милитаризма, маниакальной идеи «всемирного владычества» немцев. В противовес многим немецким писателям, которые, как его брат Томас Манн, как Гергард Гауптман, оказались в русле этого потока, или тем, которые, растерявшись перед лицом грозных и непонятных им событий, объявили себя стоящими «над схваткой», «вне политики» и искали спокойного убежища в вечных ценностях человеческого духа, — Генрих Манн в своих статьях, печатавшихся в «Акцион» и других прогрессивных изданиях, разоблачает антинародный характер кровавой бойни и подспудные цели развязавших ее реакционных сил, предвещает военное поражение и развал германской государственной машины и неотвратимое торжество республики, демократии. Он призывает друзей свободы и прогресса бороться против империалистической войны, за мир во всем мире.

Очерки и статьи Манна этих лет, как и последующих, являются углубленным продолжением его деятельности романиста, но в иных формах, способных более оперативно и быстро откликаться на требования момента. Вместе с тем, вынашивая план своего нового романа о пролетариате, Манн ищет опоры и вдохновения в творческой деятельности великих писателей Франции, к которым он сохранил любовь и верность до конца своих дней. Он пишет очерк «Золя» (1915), в котором, правда, не без известной доли идеализации, рисует образ французского реалиста как пример писателя-революционера, великого труженика пера, всегда готового бороться за счастье и свободу народа. Манн ясно себе представляет, что наступило такое время, когда литература должна идти навстречу политике и взять на себя миссию пробуждать народ к активной борьбе за свои неотъемлемые права, а для этого она должна прежде всего обратиться лицом к новому герою, к положительному герою, взятому из самой гущи революционных народных масс.

Однако за всеми этими благородными побуждениями и намерениями Генриха Манна еще не стояла до конца продуманная, теоретически осмысленная, всеобъемлющая революционная программа. Сознание писателя еще не было подготовлено к тому, чтобы отказаться от иллюзий просветительского гуманизма, от веры в преобразующую силу мысли, знания, разума, воплощенных в свободной, волевой, деятельной личности, от всех честных заблуждений, которые отдаляли Манна от идеологии буржуазного либерализма, но не давали ему подойти вплотную к идеологии пролетарской демократии, сформировавшейся в коммунистическую партию в 1918–1919 годах, в период подъема революционного рабочего движения в Германии.

Казалось бы, что и тема «Бедных» и созревшее реалистическое мастерство Манна обещали этому роману особо выдающееся место в творчестве писателя. Все это было бы так, если бы общая идейная концепция Манна на каждом шагу не вступала в спор и с его темой и с его реалистическим методом.

«Бедные» — социальный публицистический роман. Таким его делает открытая политическая страстность автора, прямо выраженное сочувствие рабочему классу и осуждение его поработителей, стремление подчеркнуть глубокий исторический смысл и значение изображаемого. То, что Манн поставил друг перед другом как непримиримых врагов капиталиста Дидериха Геслинга и его рабочих в образе главного, положительного героя Карла Бальриха, позволило ему широко показать непосильный труд и бедственное положение фабричных пролетариев, назревание классового гнева в их сердцах, его закономерное перерастание в готовность к революционному действию, рассматриваемому как акт высшей справедливости. Вместе с тем Манн решительно отмежевывается от буржуазного натурализма с его тенденцией изображать рабочего человека как дикое и озлобленное существо. В его восприятии, свободном от предубеждения, рабочие являются носителями высоких нравственных свойств — сознания собственных достоинств, неподкупной совести, здорового, жадного к знаниям ума, чувства классовой солидарности, что неизмеримо возвышает их над эксплуататорами-кровососами типа Геслинга или предателями интересов народа типа Фишера. Манн широкой кистью набрасывает картину забастовки рабочих и ее жестокого подавления Геслингом, последовательно проводя мысль о необходимости единства пролетарского движения и борьбы против реформистских элементов в нем.

Однако все это, вопреки стараниям автора, не поднимает роман до высоты революционно-героической эпопеи, а его героев-рабочих не делает настоящими пролетарскими революционерами, потому что строится произведение на случайной, совсем не типической, а поэтому очень зыбкой фабуле, выбор которой можно объяснить только отдаленностью писателя от живой практики политической борьбы пролетариата и незнанием ее теоретических основ. Состоит эта фабула в том, что молодой рабочий Карл Бальрих случайно узнает, что дед его сорок лет тому назад дал отцу Геслинга четыреста талеров, которые положили основание бумажной фабрике последнего и в конечном счете богатству его сына, ныне главного директора целого комбината, тайного коммерции советника всемогущественного Дидериха Геслинга. И так как деньги не были возвращены, а у заимодавца сохранилось частное, не имеющее силы векселя письмо, из которого видно, что деньги были действительно взяты старым Геслингом, то Бальрих решил на этом основании законным путем завладеть состоянием его наследника. Для этого он, забыв обо всем на свете, с большим упорством изучает латынь, овладевает юриспруденцией, поглощает множество книг. Он готовит себя к решительной схватке с неизмеримо более сильным врагом, который, как он открыто заявляет, держит в своих руках и власть, и армию, и закон, и суд. Правда, этой идее Бальриха автор старается придать характер всеобщности, заставляя его повторять, что, законным путем отнимая у Геслинга неправедно нажитые капиталы, он тем самым борется за дело всего рабочего класса, но это не спасает роман от очень существенных недостатков, прежде всего от наивности самого фабульного построения, схематической упрощенности и внутренней бедности образов рабочих.

Оправдывая борьбу пролетариата как метод разрешения социальных противоречий, Манн впервые поднимает в этом романе вопрос о месте интеллигенции в борьбе между трудом и капиталом и дает на него недвусмысленный ответ: в условиях все обостряющихся общественных противоречий сама жизнь неумолимо ставит тех людей мысли, которые хотели бы занять промежуточное место между борющимися сторонами, перед необходимостью сделать выбор и заявить, кто их враг, а кто союзник и Друг, и соответственно этому действовать. С едкой иронией рисует Манн образ профессора Клинкорума, который, решив уйти на покой и отдалиться от шума жизни, построил себе домик в районе фабрики Геслинга. Но возводимые капиталистом новые строения, в частности общежития для рабочих, все более теснят старого мечтателя, угрожая совсем оставить его без крова. Страх за свою маленькую собственность и за свой покой вызывает в нем пассивный протест против насильников и заставляет присоединиться к Бальриху, с которым он разделяет его наивную веру в то, что знания могут стать решающим оружием в классовой борьбе. Но стоило Геслингу подняться во весь свой рост и, мобилизовав все силы, двинуться навстречу врагам, как Клинкорум поспешил переоценить обстановку и вернуться в лоно собственников, покорный и готовый на все. С другой стороны, сын адвоката Бука Ганс, даровитый и одухотворенный юноша, друг и учитель Бальриха, превращается в революционера и друга всех угнетенных и самоотверженно участвует в столкновении с войсками, вызванными Геслингом для подавления забастовки. Образом Ганса Бука Манн подкрепляет свою собственную позицию, основанную на вере в возможность и необходимость союза передовой интеллигенции и народа, единства духа и действия, которую он определяет так: «Горе насильнику, если против него вместе с мускульной силой встанет непобедимая сила разума».

Финал романа — торжество Геслинга и возвращение Бальриха, усталого и надломленного неравной борьбой, на фабрику, чтобы снова есть «хлеб Геслинга», покупаемый ценою изнурительного труда, — не заглушает оптимистического звучания романа, не обескрыливает ни автора, ни его героя. Последние слова Бальриха, отправляющегося по мобилизации на фронт: «Когда я вернусь, жизнь станет лучше…» — открывают завесу будущего, предвещают продолжение борьбы до победы.

Веймарскую республику, возникшую после ноябрьской буржуазной революции 1918 года, Генрих Манн горячо приветствовал, так как связывал с ней свои давние надежды на улучшение положения народа, на радикальные общественные преобразования в стране, которые, как ему казалось, способно осуществить только демократическое правительство, состоящее из народных избранников. В сознании Манна, не избежавшего влияния реформистских теорий, в эту пору самым наивным образом складывалось представление о буржуазной республике как о той естественной государственной форме, которая, минуя социалистическую революцию, проложит мирные пути к созданию социалистического общества. Свое пацифистское отвращение к империалистической войне он переносил и на войну гражданскую, от которой решительно предостерегал немецкий народ. В либеральных заблуждениях Манна кроется причина и того, что он долго не мог понять всемирно-исторического значения социалистической революции в России.

Но жизнь и на этот раз оказалась сильнее всяких утопических иллюзий и вскоре открыла писателю глаза на истинное положение вещей. Как и многие прогрессивно настроенные немецкие интеллигенты, Манн стоял в недоумении и нерешительности перед двумя историческими факторами того времени: перед Веймарской буржуазной республикой, где по-прежнему оставались у власти и вершили свои антинародные дела ненавистные ему наживалы от промышленности и биржи, и Советским Союзом, где народ стал хозяином своей жизни и творцом своего будущего. Вести о первой стране социализма, пробиваясь сквозь густую сеть лжи и клеветы, доходили до Генриха Манна. Впервые во весь голос он сказал свое веское слово о молодой советской республике, о ее создателе и вожде В. И. Ленине в статье «Ответ в Россию», опубликованной в 1924 году. «В жизни Ленина, — писал он, — необходимым образом сочетались преданность огромному делу с неумолимостью к тому, что мешало этому делу. Я считаю, что для того, чтобы оставаться верным своему делу, надо быть неумолимым. Признать эту мысль стало для меня легче, когда я увидел, что дело Ленина претворялось в жизнь в соответствии с насущными потребностями людей. Он любил людей, как свое дело, и в этом его величие». Отныне жизнь советского народа, его борьба за построение нового общества все больше привлекают внимание Манна, а в связи с этим все решительнее становится его критика Веймарской республики, обманувшей надежды и чаяния немецкого народа.

С 1918 по 1925 год, в период больших перемен в немецкой истории, Генрих Манн работал над последней частью трилогии «Империя» — романом «Голова». Он начал его в последние дни существования монархии и заканчивал в годы, когда германский капитализм под защитой буржуазно-демократического правительства и при прямой поддержке со стороны американских и английских монополий приступал к широкой подготовке новой войны, открытыми глашатаями которой явились многочисленные фашистские группировки с их оголтелой пропагандой расизма, милитаризма и крестового похода против Советского Союза, а ядром будущей реваншистской армии — гитлеровские штурмовые отряды.

По своей основной тенденции «Голова» — исторический роман, широкая и правдивая панорама общественной и частной жизни вильгельмовской империи от начала века до конца мировой войны. Он остается таковым, несмотря на ряд очевидных слабостей, обусловленных незавершенностью политических и художественных воззрений писателя, несмотря на то что жизнь народа остается в нем отдаленным фоном. Зачастую, особенно в первых частях, Манн нарушает столь важное для произведения этого жанра подчинение частного, романического плана плану историческому, ведущему, а самое повествование, требующее эпической стройности и ясности, отягощено идущей от экспрессионистической литературы нарочитой усложненностью сюжетных перипетий, психологии и поведения героев и наконец искусственной взвинченностью и изощренностью самой манеры письма.

В романе «Голова» соединились две равно значительные темы — это книга о главарях монархического правительства и о судьбах буржуазной интеллигенции в связи с судьбою империи. Но, обращаясь к прошлому, Генрих Манн не отрывался от современности. С высоты нового исторического периода он мог глубже проникнуть в тайны глухой подземной работы того антинародного заговора реакционных сил империи, которые развязали мировую войну, привели Германию к поражению, к национальной катастрофе.

В романе широко раскрыты взаимоотношения юнкерской аристократии, отчаянно цепляющейся за свое господствующее положение в правительственной клике, и крупной буржуазии, фактически властвующей в силу своего экономического превосходства, и их сближение на основе пангерманской идеи мирового владычества; показана зловещая роль военщины во главе с генеральным штабом в деле разжигания военной истерии и темные происки дипломатии; разоблачено позорное поведение трусливого и беспомощного рейхстага, превратившегося в орудие обмана народных масс, предательская политика правых социал-демократов, идущих на поводу у монополий, межеумочное положение интеллигенции, приносящей в жертву своему честолюбию высокие идеалы гуманизма и демократизма. Смелый и точный анализ всего этого сложного и запутанного механизма классовых отношений и связанных с ними событий придает роману большой исторический размах и идейную мощь.

Создавая свой роман в течение семи лет, писатель видел перед собой современную ему Германию и с большой тревогой думал о ее будущем, о той новой трагедии, которую готовят немецкому народу ожившие под крылом Веймарской республики черные силы реакции — монополисты, военщина, фашиствующие политиканы. Все это сказалось и в мрачном настроении романа, в возрастающей остроте и силе его обличения, в своеобразии его композиции, в явственной перекличке изображаемых событий с современным положением в стране.

Составляющая сюжетную основу романа история двух друзей, двух интеллигентов, Терра и Мангольфа, из которых, по определению автора, один — независимый, другой — склонен к низменной приспособляемости, постепенно входит в поток общественно-политических событий, сплетается с судьбами «больших» людей, стоящих за этими событиями, перерастает из истории нравов в историю империи. С большим драматизмом показывает Манн приближение катастрофы. Она надвигается с неотвратимостью горного обвала, сквозь шум которого мы слышим обращенный ко всем друзьям человечества гневно-пророческий голос писателя — патриота и гуманиста.

Вместе со всей империей устремляются к роковой развязке два немецких буржуазных интеллигента. Они начали жизнь как друзья, прошли ее разными путями как друзья-враги, но пришли к одному примирившему их концу — к банкротству и самоубийству. Один — Терра — погибает оттого, что его независимость оказалась миражем, а миротворческие планы, в которых было больше доброй воли, чем идейной ясности, рухнули вместе с завоеванной им карьерой; другой — Мангольф — уходит из жизни потому, что, следуя подлому правилу «служить, притворяться, угождать», он принял личину ярого приверженца завоевательной политики кайзера и становится благодаря этому рейхсканцлером, но в тот момент, когда империя подошла к своей последней черте и ей нужен был уже не лекарь, а гробовщик.

Особенно сложен и неуловим в своей изменчивости образ Терра — бунтаря, притязающего на роль народного защитника и трибуна. Очевидно, чувствуя это, автор в конце романа заставляет Терра раскрыть свое лицо. Он говорит: «Я вел жизнь каторжника, жизнь беглого преступника, который скрывает свой позор. Позором своим я был обязан лучшему во мне, моему человеческому достоинству. Благо тому, у кого его нет! Чтобы добиваться своего, я должен был лгать. Помогать в делах сильным мира, чтобы втайне подкапываться под них. Разыгрывать им на посмешище человечность, ибо там, где я живу, нет ничего смешнее, как поступать человечно. Так сам начинаешь заниматься делами, богатеешь и можешь разоблачать богачей. Я стал всем, чтобы только разоблачить их. А теперь заблудился на окольных путях. Целая жизнь лжи и обмана!»

Так в одном ряду оказывается анархо-индивидуалистское бунтарство Терра и холопская философия приспособления Мангольфа. Оба друга, при всем различии их способа жизни, — впавшие в аморализм индивидуалисты, плоть от плоти того общества, принципом которого является отсутствие всяких принципов, общества, в котором они всю жизнь искали свое место, в лжи и самообмане растратили свои дарования и энергию и обрели только пустоту и трагическое сознание своей бесполезности.

Однако, несмотря на то что Терра и Мангольф даны в романе крупным планом, раскрываемая в этих образах проблема оказалась отодвинутой на второе место более актуальными вопросами, связанными с горестными раздумьями Манна о Веймарской республике, о ее антинародной империалистической сущности, которую не могла скрыть от писателя никакая псевдодемократическая фразеология ее правителей и теоретиков. Вспоминая в 1943 году об этой поре, Манн писал: «Республика, последовавшая затем, была насквозь лжива: в этом настоящая причина ее краха. Она никогда не считалась с обстоятельствами, возникшими в результате прошедшей войны… С самого начала я считал, что всякая борьба за настоящую демократическую республику обречена на неудачу. Как публицист я сделал все, что было в моих силах. Но разве это чему-нибудь помогло? Легин, возглавлявший профсоюзы, вступил в соглашение с промышленниками. Уже Эберт связался с генералитетом. Я предостерегал до последней минуты, даже и министров лично. Власть осталась в тех же руках: у промышленников и юнкеров».

В этих словах слышится отзвук того душевного смятения, которое переживал Манн в середине 20-х годов, — того трагического разлада между желанием всеми доступными ему средствами бороться за подлинно свободную, демократическую Германию и предвидением неизбежности надвигающейся катастрофы, которое мы ощущаем в произведениях писателя этих лет.

Сознание того, что власть по-прежнему в руках у капиталистов и юнкеров, управляло пером Манна, когда он, завершая свой роман «Голова», вводил в него все больше таких сцен, как, например, заседание рейхстага, совещание генерального штаба совместно с промышленниками, сцен настолько политически сконденсированных и логически обнаженных, что в них почти исчезает грань между художественным и публицистическим словом. О том же думал Манн, когда в 1923 году писал самую острую и в то же время самую мрачную из своих новелл — «Кобес». Взяв прообразом одного из крупнейших немецких монополистов промышленности и прессы Гуго Стиннеса, Манн вывел в этой новелле нового Молоха, все-устрашающее божество, наделенное сверхчеловеческой силой и властью, способностью повергать к своим ногам все классы, присваивать себе все духовные и материальные ценности, созданные чужими руками и умом.

Но за Кобесами, могущество которых казалось Манну едва ли не роковым, он видел и другое: оживление и консолидацию демократических сил, открытые выступления рабочего класса против капиталистов и их фашистских пособников, и это служило ему не только противоядием от разочарования и пессимизма, но и могучим стимулом духовной деятельности, нового порыва к борьбе. Именно в это время, в середине 20-х годов, под влиянием обостряющихся классовых противоречий Манн раскрывается как художник, общественный деятель и как публицист, в полной мере выразивший себя в статьях и очерках, вошедших в сборники «Семь лет» (1928) и «Дух и действие» (1931).

Круг тем этих книг широк и разнообразен: они охватывают всю общественно-политическую жизнь Германии тех лет. Но при всем этом писатель неизменно обращается к некоторым особенно злободневным проблемам, которые требовали незамедлительного разрешения. Среди них первое место занимает вопрос о войне и мире. Генрих Манн неустанно напоминает немцам о трагедии первой мировой войны, призывает народ к борьбе за прочный мир, твердо веря, что войну можно предотвратить только сплоченными усилиями масс, только единством действий всего народа. «Война, — пишет он, — со всеми ее жертвами в те бесконечные годы могла бы не разразиться, если бы мы ее не допустили. Ее подготовка и ее начало зависят исключительно от воли людей». Он снова и снова повторяет мысль, которую высказал еще в 1924 году в своем обращении к избирателям рейхстага: «Самое главное — мир. Может ли хоть один человек, желающий добра себе и своим детям, голосовать за те партии, которые изменяют делу мира?.. Голосуйте за мир, за будущее!» Он яснее многих своих современников видел страшную опасность, которая таится в фашизме с его пропагандой новой войны, и настойчиво говорил о необходимости быть бдительными и сплотиться перед лицом этой опасности. Гневные слова обличения обрушивает он на реакционных правителей республики, проводящих антинародную политику, развязавших руки магнатам промышленности, поощряющих черные дела фашистских организаций.

Школой жизни называет Манн литературу и напоминает писателям об их долге перед народом. «Эта школа должна быть школой мира. Воля народа к миру должна найти в ней свой отклик». Он видит один путь к возрождению литературы — сближение с жизнью, и в качестве вдохновляющих примеров снова называет имена Золя и автора драмы «Ткачи» Гергарда Гауптмана.

Обращаясь к немецкому народу и лучшим представителям интеллигенции, Генрих Манн с чувством глубокого уважения говорит о создателе советского государства В. И. Ленине, называя его «величайшим средоточием революционной мысли», человеком, в котором дух и действие слились нерасторжимо.

Генрих Манн стал антифашистским писателем задолго до прихода фашистов к власти, и в этом смысле о нем можно говорить как об учителе и соратнике большой группы демократических и революционных писателей младшего поколения. Вспомним, что в 1927 году вышел роман писателя-демократа Арнольда Цвейга «Спор об унтере Грише» — смелое, сурово обличительное произведение, направленное против империалистической войны и свободное от пацифистского страха перед войной вообще. К этому же времени относится расцвет творчества поэтов-коммунистов Иоганнеса Бехера и Эриха Вайнерта, разных по характеру таланта, но единых в своем успешном стремлении обновить немецкую поэзию, сделать ее боевым оружием пропаганды социалистических идей и воспитания народа в духе интернационализма.

В строй революционной литературы входят: Людвиг Ренн — автор романов «Война» и «После войны», талантливый драматург Фридрих Вольф, видный журналист Эгон-Эрвин Киш, Анна Зегерс, опубликовавшая в 1928 году свое первое крупное произведение «Восстание рыбаков», и ряд других писателей.

С одной стороны, рост Коммунистической партии Германии, единственной партии, возглавившей борьбу против фашизма и империализма, с другой — успехи строительства социализма в Советском Союзе, знакомство широких кругов зарубежных читателей, в первую очередь немецких, с советской литературой — таковы те факторы, которые оказали решающее влияние на развитие немецкой прогрессивной и революционной литературы последних лет Веймарской республики. Свидетельством идейно-художественного созревания и организационного сплочения этой литературы явилось создание в 1928 году Союза пролетарско-революционных писателей Германии, с первого дня своего существования проявившего себя верным союзником рабочего класса и его коммунистического авангарда.

В романе «Голова» Генрих Манн подвел итог большому, ушедшему в прошлое периоду немецкой истории для того, чтобы снова вернуться к современности. С одинаковой страстностью отдавая свое время публицистике и художественному творчеству, он создает до 1933 года несколько романов и сборников новелл. Среди романов особый интерес представляют «Большое дело» (1930) и «Серьезная жизнь» (1932).

«Большое дело» — социальная сатира, облеченная в форму авантюрного романа, искусно усложненное действие которого строится на ложной интриге, на недоразумении. Старший инженер Бирк при постройке моста попал под железную балку и оказался в больнице. Опасаясь за свою жизнь, он передал семье для реализации изобретенное им новое взрывчатое вещество. Но семья не сумела сохранить тайну изобретения, и достаточно было одних смутных слухов, чтобы вокруг него начался дикий ажиотаж всевозможных дельцов и авантюристов, охотников разбогатеть за счет человека, который лежит на смертном одре и не способен постоять за себя. Стремление любыми средствами овладеть «большим делом» обнажило хищнические инстинкты людей, среди которых мы видим «респектабельных» представителей республиканской знати — бывшего рейхсканцлера, ныне крупного промышленника, депутатов рейхстага, директоров концернов, вместе с их женами и любовницами, выступающими в этой комедии в роли ее режиссеров. На самом же деле никакого «большого дела» не существует, новая бомба не изобретена, и весь этот ажиотаж оказывается напрасным.

«Много шума из ничего» — так можно было бы назвать этот роман, но он не стал юмористическим произведением, потому что ложная интрига, на которой он строится, хотя и придает ему внешнюю занимательность, привлечена автором не для того, чтобы позабавить и посмешить читателя, а для осуществления более серьезной художественной задачи — показать, что за демократическим фасадом республики, под шум высокопарных речей ее правителей, копошатся темные силы империализма, готовые ради умножения своих прибылей разжечь пламя новой агрессивной войны. Остроту обличения усиливает характерный для всех произведений Манна этого периода суровый, подчас пессимистически-мрачный тон повествования, с которым естественным образом уживается едкая манновская ирония.

В этой же тональности написан роман «Серьезная жизнь». Он посвящен изображению судеб молодежи, юношей и девушек города и деревни, которые вступили в жизнь в то время, когда страна переживала тяжелый экономический кризис и инфляцию, принесшие трудящимся безработицу, нужду и голод.

Впервые после «Бедных» Манн снова пишет о людях труда, но на этот раз уже о сельскохозяйственных рабочих. Серьезная жизнь — это прежде всего жизнь главной героини романа Марии Ленинг, родившейся в ветхой хибарке на берегу Балтики в многодетной, вечно голодной семье батраков. Первая истина, которую она еще ребенком усвоила в общении с другими детьми, — это то, что они, Ленинги, беднее всех и ниже всех. А на таких судьба обрушивает все свои удары. В годы детства она познала столько горя и страданий, что их хватило бы с излишком на целую жизнь. Хибарку, в которой они жили, брошенные на произвол судьбы, снесло море, отец утонул, мать надорвалась на работе, братья и сестры погибали, никем не оплакиваемые, разбредались по свету, не оставляя после себя и следов. Все это предрешило ее удел: потогонный труд за кусок хлеба, труд на чужой земле, в чужой швейной мастерской, среди чужих равнодушных людей, в чужом жестоком городе. Она любит сына рыбака Минго Мартена, но непрочность их положения и полное отсутствие каких-либо видов на будущее разделяет их, отравляет их счастье. Огромным напряжением сил отвоевывает эта страдалица свое право на любовь, на маленькие человеческие радости.

Судьба Марии Ленинг раскрывается в первых главах романа как явление социально типическое: она — одна из той массы бесчисленных тружениц, которые своими руками создают все блага страны, а сами обречены капиталистическим строем на нищету и муки, на медленное умирание от непосильного труда и голода. Образ Марии овеян суровой правдой жизни, но если эту правду не ослабляют ни сентиментально-филантропическая жалость к маленькому человеку, ни иллюзии о возможности счастья в рамках буржуазного общества, потому что и то и другое чуждо Манну, то это делает авантюрно-криминалистическая фабула с традиционным вездесущим и всевидящим комиссаром уголовной полиции, которого писатель вводит в роман в качестве стража справедливости. Он делает свою героиню жертвой злодейских происков двух авантюристов, двух молодых, но опытных преступников — брата и сестры Майер. Роман открывает нам еще одну сторону немецкой действительности — растленность, цинизм, беспринципность буржуазной молодежи, увлеченной царящей среди правящих классов жаждой богатства, роскоши, наслаждений. Но цельность и эпическая полнота образа Марии, обобщающий смысл ее жизненной судьбы оказываются непоправимо нарушенными и умаленными обилием необычайных приключений, из которых сплетен криминалистический сюжет романа.

Роман «Серьезная жизнь» — последнее произведение Манна второго периода его творческой деятельности.

В 1933 году, когда фашисты захватили власть, Генрих Манн вынужден был покинуть родину. Фашистские заправилы лишили писателя-патриота германского подданства, озверелые гитлеровские молодчики жгли его книги на площадях немецких городов. Писателю шел в это время шестьдесят второй год. Однако, невзирая на переживаемую им скорбь, он не смотрел на свое изгнание, как на проклятие судьбы. Как писатель и человек он видел себя призванным именно здесь, на чужбине, к высокой миссии вдохновлять и вести за собой всех друзей мира, свободы и демократии, в первую очередь трудящихся Германии, на борьбу против варварства, мракобесия и тирании нацизма. Отныне он до последнего дня не складывал оружия.

Огромная, неутомимая, признанная всем миром антифашистская деятельность Манна до второй мировой войны запечатлена в его пламенных публицистических работах «Ненависть» (1933) «Настанет день» (1936), «Мужество» (1939), в двух его романах о Генрихе IV, в его многочисленных выступлениях на собраниях рабочих и интеллигенции, в его страстных призывах к созданию германского народного фронта и объединению всех честных людей в международное антифашистское движение под знаменем социализма и демократии. Манн посвящает свои самые задушевные страницы прославлению людей, в которых он впервые увидел истинных героев, борцов за свободу немецкого народа — вождя Коммунистической партии Германии Эрнста Тельмана, коммунистов Эдгара Андре, Рудольфа Клауса. В эмиграции он сближается с немецкими коммунистами, становится большим, неизменно верным другом Советского Союза, в котором видит оплот всех прогрессивных сил человечества, пример для всех народов земного шара. «Велик образ СССР, — пишет он. — Одна лишь Октябрьская революция установила как принцип, что человек может и должен добиваться своего счастья пусть даже ценой тяжелой борьбы… Пусть знает Советский Союз, какой гуманистический пример дал он миру. Где бы на земле ни боролись люди за свободу, за право самим строить свое счастье, — всегда с ними рядом стоит великий образ Советского Союза».

Генрих Манн становится «совестью всех честных немцев», «рупором всех тех, кто искренно и честно привержен делу мира», как справедливо сказал о нем Иоганнес Бехер.

Фашистская опасность, нависшая над свободой и культурой человечества, всколыхнула все духовное существо Манна, подняла его над самим собой, над миром тех идей, которые питали его мужество мыслителя и художника в течение более трети века, заставила его обозреть горизонты мировой истории, ее истоки и ее будущее. В то же время в борьбе против фашизма, в стремлении вместе с народом к единой правде нашел Генрих Манн мощный источник социального оптимизма и творческого вдохновения, опору своим новым художественным замыслам.

Два исторических романа — «Юные годы Генриха IV» (1935) и «Зрелые годы Генриха IV» (1937) знаменуют большой идейный подъем и творческий расцвет писателя.

Обращение Манна, писателя современной темы, в годы фашистской диктатуры, к историческому прошлому имело свои глубокие причины. Романы о короле-гуманисте, любимом герое французского народа, наряду с историческими произведениями Л. Фейхтвангера, А. Цвейга, Б. Франка и других демократических писателей, являются достойным откликом Манна на неотложное требование времени мобилизовать на борьбу с нацистским мракобесием все самое гуманное, героическое, народное в истории и культуре прошлого, все то, что фашистские «теоретики» старались унизить и очернить, чтобы «духовно обезоружить народы мира, заставить их забыть свои культурные традиции, утерять веру в свои силы…» Волевая героическая личность, отдавшая всю свою жизнь борьбе за народное благо, должна была служить вдохновляющим примером для современников, оказавшихся перед лицом сильного и злобного врага. Вместе с тем обращение к одной из самых ярких и драматических страниц французской истории, к эпохе Реформации и религиозных войн второй половины XVI века, помогло писателю осмыслить некоторые существенные закономерности исторического развития и вникнуть в глубины классовой борьбы его времени. Наконец, после целой галереи созданных им человеческих чудовищ, воплощающих уродства капитализма, Манн впервые в этих романах с огромным успехом вылепил образ полнокровного положительного героя, образ человека-борца, выпестованного народом, носителя духовной красоты, воли к правде и добру.

Одним из существеннейших явлений в истории Франции XVI века было широкое движение за реформу церкви, вылившееся в длительные религиозные войны между сторонниками католической церкви — духовной опоры феодализма — и сторонниками протестантизма, гугенотами, вербовавшими свои армии в массах трудового народа и отчасти среди наиболее смелой буржуазии, недовольной старыми порядками. «Чувства массы, — писал Энгельс, — вскормлены были исключительно религиозной пищей; поэтому, чтобы вызвать бурное движение, ее собственные интересы должны были представляться ей в религиозной одежде»[3] С середины XVI века к протестантскому движению примыкают многие феодалы, особенно из наиболее консервативных южных областей страны, готовые любыми путями, даже ценой союза с буржуазией и поддержки религиозных требований народа, отстоять свой феодальный суверенитет от посягательств централизованной монархической власти.

Образ Генриха, короля гугенотов, воспетого в песнях и легендах французского народа, прославленного многими писателями, композиторами, художниками, как образец мудрого и гуманного правителя, врага несправедливости и друга простого народа, пленил воображение Манна не только сам по себе, но вместе со временем, его породившим, — с эпохой Возрождения, полной грандиозных переворотов во всех сферах жизни, когда жили великие общественные и культурные деятели, которых Энгельс назвал титанами «по силе мысли, страстности и характеру, по многосторонности и учености» [4].

Несомненно, образ Генриха IV, каким мы его видим в дилогии Манна, во многом не совпадает с действительным обликом исторического Генриха, сначала короля Наварры, а затем Франции, Собиратель французского государства, один из основателей абсолютной монархии, много сделавший для того, чтобы преодолеть социально-экономический кризис в стране, склонный даже к тому, чтобы в этих целях поддерживать буржуазию и укреплять ремесло и крестьянское хозяйство, он был умным и осмотрительным правителем, подавлял крестьянское недовольство и в то же время вел крупную политическую игру со всеми классами общества, но всегда в интересах только своего класса — дворянства.

Однако сознательная идеализация Генриха IV в данном случае находит оправдание не только в том, что Манн писал не трактат по истории, а роман, что давало ему право и на творческий вымысел, в пределах исторической реальности, и на соответствующий его цели отбор материала. Такой подход к герою оправдывается еще и тем, что писатель задумал сосредоточить в нем лучшие стороны гуманистической идеологии Возрождения, мечты великих людей гуманизма о разностороннем, гармонически развитом, духовно и физически прекрасном деятельном человеке, о достойном его свободном и счастливом общественном строе, о равенстве и дружбе стран и народов. Отсюда монументальное величие и духовное богатство главного героя и обширнейший размах дилогии в целом, превратившейся из художественной биографии французского короля в огромную реалистическую эпопею общественной жизни Франции эпохи перехода от феодализма к капитализму, в правдивую в основном летопись исторических событий той поры.

Следует сказать, что, хотя организованная борьба крестьянства и городского плебса против католической церкви и власти феодалов не нашла в романах прямого отражения, но народ постоянно напоминает о себе не как зритель, а как действующее лицо исторической драмы, и сочувствие автора всецело принадлежит тем, с кем внутренними нерасторжимыми узами связан Генрих IV. С другой стороны, понимая и подчеркивая исторически прогрессивную роль протестантского движения, писатель в своем отношении к двум враждующим партиям — дворянам-католикам и дворянам-гугенотам — остается на той позиции, которую занимали многие гуманисты той эпохи, как, например, Рабле и Монтень, — он одинаково не приемлет фанатизма и жестокости тех и других, неизменно подчеркивает своекорыстный характер их действительных интересов, которые они прикрывают религиозными лозунгами и лицемерными речами об истинной вере. Такое отношение к гугенотам и католикам характерно и для народа и для его короля Генриха. «Друг мой, — говорит писатель устами одного из своих героев-гугенотов, — если бы в эту минуту сюда явился Иисус, с которой из двух партий он бы сел за стол? Он бы не мог этого решить, ибо одни жаждут зла, как и другие, и в сердцах не осталось даже искорки любви — ни у нас, ни у них».

Поднимая своего героя над обеими партиями, Манн выковывает обаятельный образ человека гуманного, благородного, жизнерадостного, одинаково отважного в бою и в любви, простого и великого, земного и идеального, человека, который проливает кровь, но только во имя правды, который идет по грязи, но остается чистым, одерживает победы, но сохраняет скромность, терпит поражение, но не бросает оружия. Человека всегда доброго и чуткого к людям, а главное, ощущающего себя внутренне, без принуждения близким народу и обязанным ему служить до последнего вздоха, — одним словом, образ человека, призванного быть вождем масс, и вождя, которому ничто человеческое не чуждо.

Программа Генриха в ее завершенном виде представляет собой одну из тех грандиозных и благородных утопий, на которые была так щедра гуманистическая мысль Возрождения. Она растет вместе с ним, вместе с его верой в себя, в свое историческое предназначение и в конце концов становится всеобъемлющей — от мечты о мирной расцветающей Франции до мечты о вечном мире в Европе, о братском союзе пятнадцати стран, независимо от их государственного устройства и вероисповедания, о свободе наций, о счастье человечества, о торжестве разума. Генрих гуманист, но его гуманизм действенный, основанный на убеждении, что сломить сопротивление врагов мира и свободы можно только силой меча. Он не одинок в своей борьбе, вокруг него друзья, цвет гуманистической молодежи, такие, как поэт и воин Агриппа д’Обинье, главноуправляющий финансами Рони и многие другие, готовые грудью постоять за его дело. Но врагов еще больше, их неисчислимое множество. Они среди гугенотов, которые вчера были его единоверцами, и среди католиков, чью веру он принял во имя счастья и мира своей Франции, своего народа. Общее название его врагам — феодализм, несовместимый с гуманизмом, объявивший ему смертельный бой. Он может принимать тысячи личин — Екатерины Медичи, герцога Гиза, папского легата, испанского посла, матери его детей королевы Марии, — но он един в своей жестокости, в своей вражде ко всему истинно человеческому.

В первой книге дилогии, рассказывающей о духовном формировании Генриха, все призвано поддерживать величие, внутреннюю гармонию и оптимизм героя: стройная композиция, спокойная, простая, эпически плавная, без нервического напряжения речь, обилие света и тепла, создающие настроение бодрости, которое не в силах омрачить даже суровые картины религиозных междоусобиц, кровавых битв и народных бедствий.

Вторая часть — трагическая, причем переломным моментом являются описанные в первом романе события Варфоломеевской ночи, после которой Генрих понял, что гуманизм, составляющий его сущность и его силу, таил в себе и то, что мешало ему как государственному деятелю видеть истинное лицо своих врагов, делало его доверчивым и добрым там, где следовало быть непримиримым и решительным.

С поразительным мастерством и истинно эпической полнотой показывает писатель во втором романе, как все теснее сжимается кольцо врагов вокруг стареющего короля-мечтателя и народного печальника, как по частям рушатся созданные им прекрасные, но не осуществимые для его времени планы обновления мира, как неумолимо приближается катастрофа. В соответствии с исторической правдой показывает Манн, что гибель Генриха от ножа убийцы, направленного иезуитами, — это не только конец жизни одного большого гуманиста, которого звали Генрихом IV, но и конец великой гуманистической эпохи, завещавшей человечеству вместе с бессмертными творениями духа не угасающую ненависть ко всем и всяческим врагам свободы, мира, культуры.

Стремление писателя возможно сильнее выразить трагизм судьбы Генриха, нарастающее в его душе противоречие между волей к действию и сознанием его бесплодности и вытекающее отсюда смятение чувств и мыслей определило те изменения, которые мы наблюдаем в стиле второго романа. Внутренний монолог, занимающий как художественный прием столь значительное место в обоих произведениях, становится здесь все более психологически сложным и мрачным, речь теряет по временам свою эпическую размеренность и простоту, все чаще появляются предваряющие события предзнаменования, некоторые главы, как, например, глава «Черная курица», написаны в духе гофмановских фантасмагорий и плохо вяжутся с общей реалистической направленностью повествования. Однако основа романа остается незыблемо реалистической и не дает ему выйти из исторического русла.

Отступая от исторической правды в отдельных, не имеющих решающего значения частностях, Генрих Манн остается верен ведущим тенденциям истории, ее объективным закономерностям. В его романе отражена, говоря словами Пушкина, «судьба человеческая, судьба народная». С этой точки зрения об обоих романах можно говорить как о великолепных художественных документах, в которых органически сочетаются высокое мастерство и большая познавательная глубина.

В то же время Генрих Манн сознательно обращался своими романами к современникам, ибо не отдыха для души, а поучительного материала искал он в отдаленной эпохе кровавых религиозных войн; поэтому жизнеописание великого французского короля, свободное от искусственных исторических параллелей и навязчивого модернизирования, характерных для многих исторических романов западной литературы, самой внутренней логикой своей оказалось направленным против фашистской реакции, объявившей смертельную войну свободе и цивилизации. Разве не к себе самому, усвоившему в годину великих народных бедствий смысл истинного, революционного гуманизма, не к немецкому народу, не ко всем людям доброй воли адресует писатель следующие слова своего любимого героя: «Гуманистом надо быть непримиримым и поднимать оружие всякий раз, когда враждебные силы хотят воспрепятствовать назначению человека». Или его же слова, завершающие роман, слова, зовущие к мужеству и активным действиям: «Счастье существует, изобилие и довольство у вас под рукой. И целые народы кинжалом не сразишь. Не бойтесь убийц, которых подсылают к вам… Действуйте умнее меня, я слишком долго выжидал. Революции не совершаются в назначенный час, вот почему надо доводить их до конца, пусть с помощью силы. Я же колебался как из человеческой слабости, так и потому, что видел вас уже сверху, сыны человеческие, мои друзья».

Около десяти лет отдал Манн своим романам о Генрихе IV, которые он справедливо оценил как самые зрелые произведения поздней поры своего творчества. Вместе с тем в первые годы после прихода фашистов к власти, когда Генрих Манн, живя во Франции, завершал этот свой заветный замысел, особый вес и значение приобретала его публицистическая деятельность, многочисленные антифашистские статьи, которые делали его одним из самых вдохновенных и влиятельных участников находившегося в изгнании немецкого народного фронта. «Недавно в Париже, — говорил Манн в 1937 году, — Вильгельм Пик сказал мне, что Димитров высоко ценит мою работу. Это наполняет меня гордостью больше, чем удавшийся роман. Книга — создание одного, политическое же воздействие говорит о контакте с массами».

Статьи, памфлеты, воззвания Манна, обращенные к немецкому народу, напечатанные на папиросной бумаге, в виде чайной обертки или замаскированные обложками нацистских изданий, проникали в великую тюрьму, как тогда называли «третий рейх», переходили из рук в руки, зажигали сердца людей, звали на борьбу с фашизмом.

В статьях, составляющих первый антифашистский сборник Манна «Ненависть», писатель еще сводит счеты с Веймарской республикой, с ее правителями, которые вскормили и спустили с цепи фашистского зверя, разоблачает духовное убожество гитлеровской клики и ее приказчиков. Оружие, которым борется здесь Манн, — это по-прежнему дух, разум, совесть. И название книги подчеркивает то чувство, на котором национал-социалисты пытаются построить свой «новый порядок» — ненависть ко всему человеческому.

С каждым днем в статьях Манна усиливается политическая струя. В книгах «Настанет день» (1936) и «Мужество» (1939) — перед нами политический борец, убежденный в том, что оружие критики и критика оружием неотделимы друг от друга, что: «За свободу борются словом и мечом. Но удару мечом предшествует рана, нанесенная словом». Он открыто говорит теперь о своей солидарности с рабочим классом, с его коммунистической партией, потому что грядущее человеческое общество должно быть и будет социалистическим обществом, завоеванным в бою. Пример тому — расцветающий и крепнущий Советский Союз. Только в социализме видит Манн единственную основу для развития культуры, для торжества гуманности и свободы. С большой определенностью и решительностью говорит он о необходимости во имя будущего быть непримиримым к врагам социалистического государства, созданного народами России.

Статьи его полны горячих призывов к объединению всех честных людей в борьбе против фашизма, против всех и всяческих поджигателей войны и сеятелей раздоров, за мир во всем мире и братство народов. С удивительной прозорливостью раскрывает он истинный смысл демагогических разглагольствований нацистских главарей о мире, их агрессивные цели, гневно разоблачает предательства империалистических держав, участников мюнхенской сделки, отдавших в кровавые руки Гитлера Австрию и Чехословакию, чтобы укрепить мощь фашистской военной машины и направить ее против Советского Союза. Достойный пример прочной и последовательной политики мира он видит в политике Советского правительства, для которого заботы о счастье народа, о мирном созидательном труде превыше всего.

В августе 1940 года, когда фашистские войска вошли в Париж, Генрих Манн покинул Францию, давшую ему убежище в первые семь лет изгнания. Из Испании он переехал в Лиссабон, а оттуда в Соединенные Штаты Америки, в Калифорнию.

Вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз не было для Манна неожиданностью. С первого дня войны, будучи всей душою с советским народом, он пристально следит за ходом военных действий, никогда, даже в дни страшной опасности, угрожавшей нашей стране, не теряя веры в победу правого дела. В декабре 1941 года он писал в письме к советским писателям: «Никогда Советский Союз не станет жертвой какого-то Гитлера и его наемников. С первого же дня войны я знал и утверждал, каков будет ее исход: вторгшиеся войска будут опрокинуты и отброшены, и Красная Армия начнет наступление против Германии… Я безгранично восхищен выносливостью советского народа, его мужеством, твердой решимостью, его преданностью тому делу, которое стоит того, чтобы за него умереть и жить».

В предвидении победы советского оружия Генрих Манн не переставал думать о будущих судьбах своей родины, которую он мечтал увидеть свободной, счастливой, единой демократической страной. В ряде статей этого периода он дает глубоко продуманную развернутую программу демократического обновления Германии на основе единства рабочего класса со всеми трудящимися страны.

В 1944 году в Берлине была опубликована книга Манна «Обзор века», над которой он работал в последние годы войны. «Обзор века» — мемуарно-публицистическое произведение, обширная летопись целой исторической эпохи и одновременно духовная исповедь писателя, итог его многолетней общественно-политической и литературной деятельности. Восстанавливая шаг за шагом события общественной и культурной жизни Германии своего времени, знаменательные встречи и связи с выдающимися людьми эпохи, Манн с особой теплотой говорит о Франции, о ее народе, ее великих исторических и культурных традициях, так ощутимо повлиявших на формирование его собственного мировоззрения и таланта. Овеянная грустью воспоминаний, книга эта приобретает иное, бодрое и радостное звучание в тех главах, которые автор посвящает Советскому Союзу. Они проникнуты преклонением перед русской культурой и литературой, горячей симпатией к Великой Октябрьской социалистической революции и принципам советской демократии, к советскому народу, совершающему невиданные подвиги в небывалой войне.

«Дни становятся короче» — слова эти, закрывающие книгу, звучат по-человечески грустно, но не безнадежно. В своей честно и плодотворно прожитой жизни писатель справедливо видел залог своего признания — и не только немецким народом, любящим сыном которого он был. Свою автобиографию, написанную в это же время, он заканчивает словами: «Советский Союз я люблю и глубоко его ощущаю. Он близок мне и я ему. В Советском Союзе меня читают массы, и я смотрю на них как на потомство, в памяти которого я буду жить».

Данью благодарности чешскому народу, предоставившему Генриху Манну убежище и права гражданства в первые дни изгнания, был его сатирический роман «Лидице» (1943), в котором он в диалогизированной, близкой к киносценарию форме повествует о трагедии чешской деревни, уничтоженной карателями гитлеровского наместника Гейдриха.

Последние годы жизни писателя были омрачены тяжелой душевной драмой. Он жил в США, один, больной, без семьи, без средств к существованию, вдали от родины, от своего народа, да к тому же — и это особенно угнетало его — во враждебном окружении. Но Генрих Манн продолжал работать над своими последними романами «Дыхание» и «Прием в свете», ожидая дня встречи с родной страной.

После разгрома гитлеровского государства Генрих Манн стал в ряды борцов за единство и демократизацию Германии; он от всего сердца приветствовал провозглашение Германской Демократической Республики, знаменующее поворотный момент в истории Европы. Он ведет дружескую переписку с руководителями Социалистической единой партии Германии, с писателями И. Бехером и А. Цвейгом. В письме к Бехеру от 27 апреля 1948 года он выражает большую радость по поводу поздравления, полученного им в связи с семидесятисемилетием от «наших друзей Пика и Гротеволя». «Как хорошо, — замечает он в письме, — в конечном счете знать, что мы пользуемся надежным уважением тех, чье признание нам особенно дорого».

Правительство и общественность Германской Демократической Республики высоко оценили заслуги Генриха Манна перед немецким народом: он был удостоен Национальной Премии первой степени, избран президентом Академии искусств. Со дня на день готовился писатель возвратиться на родину, чтобы принять посильное для его возраста участие в строительстве новой Германии.

Генрих Манн скончался 12 марта 1950 года в Санта-Моника (Калифорния) в возрасте семидесяти девяти лет.

Могучий лагерь мира, демократии и социализма, отстаивающий счастливое будущее человечества, с полным правом считал и сейчас считает Генриха Манна своим соратником и учителем и гордится им вместе с немецким народом, духовное богатство и славу которого он умножил своей замечательной деятельностью писателя и борца.

И. Миримский

НОВЕЛЛЫ{1}

ПОХИЩЕННЫЙ ДОКУМЕНТ{2}

Многоуважаемый господин редактор!

толь неожиданная и прискорбная для всех нас кончина тайного советника Глюмкова, служившего докладчиком в министерстве внутренних дел, до сих пор дает пищу всевозможным толкам. Мы, разумеется, понимаем, что несколько странное поведение покойного в последние дни его жизни не могло не посеять подозрений в широкой публике, которая усматривала в этом связь со столь нашумевшим тогда случаем пропажи в министерстве секретного документа. Между тем, как Вам известно, истинный виновник преступления найден, причем это вовсе не то лицо, невольным пособником которого, в силу прискорбного заблуждения, считал себя наш родственник. Но, как говорится: «Semper aliquid haeret». Было бы болото, а черти будут.

Желая очистить память господина Глюмкова, этого во всех отношениях безупречного чиновника, от незаслуженных подозрений, мы, его близкие, почли за должное передать Вам для обнародования его дневник, позволяющий судить о подлинном отношении господина Глюмкова к этому делу.

Мы охотно предоставляем Вам право изменить по вашему усмотрению упомянутые в дневнике имена, если появление их в печати покажется вам неудобным.

От имени семейства тайного советника Глюмкова примите уверения в совершеннейшем почтении

Ваш покорнейший слуга

Альберт Глюмков

преподаватель гимназии.

Четверг, 2

На сей-то раз я действительно обойден. Несмотря на то что новый законопроект о крамоле{3} разработан главным образом при моем участии, честь защищать его в рейхстаге в качестве заместителя министра предоставлена не мне, а тайному советнику фон Эвальду. Что касается самого законопроекта, то я нисколько не сомневаюсь, что, как бы мы ни обрабатывали общественное мнение, он и на этот раз осужден на провал. У этих красных завелось слишком много тайных единомышленников в рейхстаге.

Наш законопроект восстановит против себя всё и всех, кто хоть в какой-то мере настроен «социально». Так что защищать его — самое неблагодарное дело. Но зато у начальства ты на виду. Чем безнадежнее дело, которое ты отстаиваешь, тем очевиднее твоя преданность. Как бы то ни было, это для меня тяжелое оскорбление, после которого только и остается что уйти в отставку. Но это невозможно, и по весьма простой причине — трудно даже вообразить, как приняла бы такое известие моя драгоценная супруга. Но лучше ли попытаться подложить свинью Эвальду? Ведь в сущности он совершеннейший нуль и импонирует его превосходительству только своей представительной внешностью.

На ближайшем заседании совета министров в законопроект будут вноситься поправки, его придется редактировать. Под каким-нибудь благовидным предлогом я предоставлю Эвальда самому себе, и, разумеется, он спасует.

Суббота, 4

Опять похищен секретный документ. В министерстве творится что-то невообразимое. Я так и вижу этого беднягу Бруммера, директора канцелярии, как он трясется под взглядом министра. Его превосходительство господин министр, всегда столь добродушный, был на этот раз просто неузнаваем. Да и то сказать, шутки плохи, когда даже потайные карманы наших портфелей уже не могут считаться в безопасности от пособников красных. Тогда уж лучше попросту слить канцелярии министерства с редакцией «Форвертса»{4}, это по крайней мере существенно облегчило бы наш бюджет.

Как охотно сбежал бы я от тягостной сцены между его превосходительством и Бруммером! Но попробуй сбеги, когда вокруг, словно на каком-то страшном смотру, выстроилось десятка два чиновников. Я все еще никак не приду в себя от этого зрелища! Бедняге Бруммеру обеспечены тихие радости отставки. И, как знать, не благоразумнее ли, вернее сказать — не дальновиднее ли было бы теперь же последовать его примеру, чем дожидаться подобного же предлога, который может представиться со дня на день. Но нет! Впереди совет министров; он не дешево обойдется Эвальду. И тогда посмотрим.

Среда, 8

Скверно. Все эти дни после истории с Бруммером я не могу оправиться от лихорадочного возбуждения, меня все время томит предчувствие беды. Что за вздор! Словно и без того мало неприятностей. Да и Бессгард меня смущает. Всякий раз, как выслушиваю его донесения, я делаюсь сам не свой. Этот человек вынес из своих прежних занятий — он, кажется, был биржевым маклером и распространял ваксу какой-то марки — простодушную уверенность в том, что товар у него самый добротный. Он служит у нас агентом-провокатором, а держится, как старый честный матрос. Стоит послушать, как он потешно сокрушается по случаю предательства какого-нибудь завербованного им для нас провокатора из числа красных: тот, видите ли, чуть не выдал его так называемым «товарищам» — едва-едва удалось его обезвредить.

Вечно он рассказывает истории, уместные разве лишь в полицейском участке, а отнюдь не в наших кабинетах. При этом он еще кричит во весь голос. Ну, как тут быть! Из моего кабинета его крик был бы слышен в приемной. Пришлось перейти в кабинет Эвальда (он куда-то уехал), где можно говорить вполне свободно. Однако сидеть с Бессгардом наедине — тоже дело не из приятных. С таким человеком легко себя скомпрометировать. В самом деле, субъект, который рад выдавать нам этих «товарищей», разве не способен поступить наоборот и выдать нас тем же «товарищам»? Ибо в наше время нет такого человека, который был бы вне всяких подозрений, за исключением, разумеется, его превосходительства, занимающего слишком высокий пост, а поэтому приходится соблюдать крайнюю осторожность. К тому же у этого субъекта препротивная манера подмигивать вам во время беседы, будто вы его сообщник в каком-то грязном деле.

К счастью, завтра он уезжает в провинцию, в длительную командировку для подготовки общественного мнения в пользу наших планов. Хоть немного отдохнуть от него!

Суббота, 11

Плохо мое дело. Эвальду повезло, как, впрочем, везет всем этим представительным олухам. Он избежал-таки скандала. Законопроект был принят на совете министров без всяких поправок. А когда сегодня я сделал попытку, очень осторожно и без надежды на успех, позондировать почву, его превосходительство весьма недвусмысленно заметил: «Милейший Глюмков, вы слишком честолюбивы. В известной мере каждый из нас должен быть честолюбив, но вы… вы слишком честолюбивы». При последних словах он многозначительно прищурился и несколько раз покачнулся на носках, словно всем видом желая сказать: «Вы слишком назойливы». Впрочем, как уже замечено, я ничего другого и не ожидал. Эвальд прочно сидит в седле. У его превосходительства есть свои слабости, а у Эвальда жена красавица… Однако я неосторожен. Уже больше недели меня все время слегка лихорадит.

Понедельник, 13

Вот она беда, которую я все время ждал. Говорите после этого, что предчувствий не существует! Я не нахожу слов, чтобы передать весь ужас моего положения. При одном лишь упоминании о том, как Хайдштеттен подлетел ко мне с «Форвертсом» в руках, мне становится дурно. Не прочтя еще ни слова, я уже понял все. Это мог быть лишь он — опаснейший из документов, какие только имеются в наших стенах. В нем собраны все сведения, доставляемые в полицей-президиум различными агентами, которые никогда друг друга и в глаза не видали. В нем содержится также полный список всех наших «анархистов» с указанием того, кто сколько получает, и названы размеры субсидий, выплачиваемых министерством различным листкам, которые нападают на старого деспота «Форвертса», так сказать, в его же собственном лагере. Словом, это своего рода парад всех темных сил, выставленных нами против красных. Документ заключает в себе также детально разработанный план подготовляемого нами путча на Линиенштрассе, который должен придать убедительность новому законопроекту. Так что теперь новый закон можно считать похороненным. Министру нанесен удар, от которого он вряд ли оправится к открытию рейхстага. Он уже не беснуется, как в прошлый раз, — по сравнению с тем, что случилось сейчас, это была детская игра, — а ходит позеленевший, с поджатыми губами, глядя на каждого чиновника, как на своего личного врага. По всему министерству, сдается мне, так и несет мертвечиной.

В тот же день, позднее

Оказывается, все уже давно известно, а я только сейчас узнал об этом! Документ, который найден в целости и сохранности на своем месте — вор проявил себя ловким фотографом, — хранился до похищения в кабинете Эвальда. Министр до последней минуты пытался спасти своего любимца, чем и объясняется запоздалая огласка. Эвальд теперь погибший человек; он навеки и безнадежно повержен в прах. Но значит ли это, что я могу торжествовать победу! Ведь если злосчастный документ напечатан сегодня, следовательно, хищение совершено по крайней мере позавчера, то есть в отсутствие Эвальда. А я… я провел на днях целых полчаса в его проклятом кабинете! Да еще наедине с Беесгардом. Правда, мы вошли из коридора, и нас вряд ли кто заметил. А что, если все-таки заметили? У каждого человека найдутся враги, которые не упустят случая сделать ему пакость.

Еще позднее

Я так расстроен, что не мог продолжать. А сейчас просмотрел написанное и понял: все это вздор. Ну кому в самом деле придет в голову заподозрить меня, тайного советника Глюмкова, в сообщничестве с этой сворой, с заклятыми врагами церкви и трона, с врагами нашего государства и общества! Да во всем министерстве не найдется человека более безупречного в исполнении своих обязанностей, не говоря уже о моих заслугах. Только теперь, в свете последних событий, я окончательно понял, как правильна раз навсегда занятая мною позиция: никаких «течений» и «социальных веяний», ставших ныне модной болезнью, никаких колебаний ни вправо, ни влево. Нет! Что касается меня, то я всегда дожидался указаний свыше и никогда не льстился на приманки того предосудительного тщеславия, которое громко именуется «мыслящей личностью» и только компрометирует вас в глазах начальства в качестве неблагонадежного элемента. Как чиновник, я действительно честолюбив, как человек — ни на йоту. Каждого, кто вздумал бы заподозрить меня в чем-нибудь подобном, сочли бы за безумца. А впрочем… откуда эта самоуверенность? Говорят, сам министр сказал, что он теперь не верит даже себе самому. Так смею ли я верить себе?

Ах! К чему все эти бесполезные вопросы!

Опять придется глотать хинин. По вечерам у меня заметно повышается температура.

Вторник, 14

Ужасный сон. Я проснулся в холодном поту. Я снова пережил этой ночью всю сцену в кабинете Эвальда. Бессгард опять рассказывал мне о своих проделках с таким видом, словно он вот-вот похлопает меня по плечу. И то и дело подмигивал, будто скрепляя этим наш с ним союз. Потом я достал и отдал ему тот документ, место хранения которого мне сейчас точно известно. Было ли оно мне известно вчера? Не знаю. Но сегодня, как я уже сказал, оно мне известно, и тогда, я уверен, тоже было известно… Однако ж я говорю все это так, словно бы во сне повторилось происшедшее со мной в действительности.

Вечером, того же дня

Я весь день не выходил из дому, и хорошо сделал. У меня была такая слабость и я чувствовал себя таким разбитым, что не мог ни двигаться, ни соображать. Так что отдых был полным. Очевидно, сегодня наступил кризис недомогания, овладевшего мной после этой прискорбной истории с документом.

Среда, 15

Во всяком случае, кризис миновал. Я как следует выспался, голова совершенно свежая, и я уже нисколько не сомневаюсь, что этот мой так называемый сон был и не сном вовсе, а ясным воспоминанием о действительно происшедшем со мной случае. Итак: документ похитил я. И я не вижу в этом ничего удивительного. В самом деле, разве я не был живейшим образом заинтересован в провале фон Эвальда? К чему скрывать? Честолюбие в конце концов не такой уж низменный мотив. Причем мысль о похищении, должно быть, зародилась у меня давно; вероятно, мне внушили ее многие ранее известные случаи пропажи документов. Но почему же я забыл, как все происходило? Возможно, я был тогда слишком возбужден, а может быть, действовал в состоянии самовнушения! Но если так, значит случай этот относится к области медицины и не мне в нем разбираться… Странно, конечно, что я с такой легкостью обхожу важнейший вопрос о моей вине. Но ведь тут самое главное, как говорится, спрятать концы в воду. Раз я поставлен перед совершившимся фактом, то надо сделать все соответствующие выводы. Надо соблюдать осторожность и видимость спокойствия. У меня нет никаких оснований терять голову. Ведь, кроме меня и Бессгарда, никто не знает ничего определенного. Заподозрить меня в краже документа было бы равносильно тягчайшему оскорблению. А кому, спрашивается, это нужно? Мой долг — спасти честь своего старопрусского чиновничьего рода, которая пребудет вовеки незапятнанной. Да и жена — воображаю, как отнеслась бы она к вести о том, что ее муж, тайный советник Глюмков, совершил кражу. Какой вздор! А правительство? Ведь оно кровно заинтересовано в том, чтобы случай с документом не получил огласки или чтобы по крайней мере похитителем не оказался кто-либо из высокопоставленных лиц. Это только довершило бы скандал. И как человек и как чиновник, я обязан действовать сообразно своему долгу.

Вечером, того же дня

Сегодня министр так на меня смотрел, что я окончательно потерял голову. В глазах его было столько холодной настороженности! Больше, пожалуй, чем у меня самого. Неужели он что-то знает! Вздор! Да чего же, собственно, мне его бояться? Разве только в предвидении своего близкого конца он замышляет из мести правительственный переворот… А может быть, он хочет оказать последнюю услугу госпоже фон Эвальд и, чтобы спасти ее мужа, задумал оклеветать меня? Жалею, что не пошел вчера в министерство. Там, видно, возникла за это время какая-то новая версия. Но при моей боязни расспрашивать я ничего не могу узнать. Да, сохранить эту страшную тайну будет гораздо труднее, чем я предполагал. Тем более что я не привык лицемерить и за всю жизнь ни разу не позволил себе и мысли, которую не мог бы тут же, открыто высказать высшему начальству. Это непривычное состояние ужасно на меня действует, и у меня снова поднялась температура.

Четверг, 16 днем

Скверная ночь! Когда я проснулся, у меня было ощущение, будто я во сне громко спорил с Бессгардом. Несмотря на страшную слабость, я все же пошел в министерство; меня непрестанно терзает мысль, что там в мое отсутствие идут всякие толки на эту тему. Но, опасаясь выдать себя, я очень скоро ушел. Кое о чем они уже догадываются, это бесспорно: повсюду при моем появлении начиналось шушуканье и до меня явственно доносилось мое имя, произнесенное громким шепотом. Гайдштеттен тоже, конечно, слышал. С ним все очень сдержанны, потому что он считается моим другом. Когда я спросил, чего, собственно, им от меня надо, он как будто не понял. В другой же раз сказал: «Помните, мы говорили о галлюцинациях. Поверите ли, даже со мной было нечто подобное, и не далее как этой ночью. Да ничего удивительного! После всех этих треволнений с самым здоровым человеком может случиться. Нервы совсем развинтились. Подумать только, что нам приходится переживать!..»

Он как-то особенно подчеркнул слово «нам» и пристально посмотрел на меня.

Министр не показывается. А может быть, наоборот, я сам избегаю встреч с ним.

Вечером того же дня

Дела мои обстоят много хуже, чем я думал. Жена что-то подозревает. За обедом она была очень молчалива и в то же время все пыталась заставить меня разговориться. Очевидно, недомогание кажется ей недостаточной причиной моей подавленности. А когда после обеда зашли знакомые, она поспешила под каким-то предлогом услать меня из гостиной. И как это я сразу не подумал, что перед ней я бессилен! Кто угодно, только не жена! От нее у меня не может быть тайн. Я привык ей рассказывать все, о чем бы она ни спросила, и твердо знаю, что, рано или поздно, может быть через неделю, а может быть, даже завтра, я все равно ей проговорюсь. И после этого продолжать, как ни в чем не бывало, совместную жизнь? Нет. Это невозможно! Она не должна знать ничего определенного. Да, положение невыносимое. Значит, я должен куда-то деться, должен… трудно выговорить… я должен убраться из жизни.

В этот же день, позднее

Мысль о смерти явилась так внезапно, что при всей безысходности моего положения я никак не могу освоиться с ней. Я целый час расхаживал из угла в угол, и, чувствую, лихорадка усиливается. Этого еще не хватало! Ведь сколько нужно сил, чтобы держать себя в руках и хранить в душе страшную тайну, а тут вдруг найдет на тебя такое, что ты, сам того не зная, одним каким-нибудь словом снимешь себе голову с плеч. Мы, то есть Гайдштеттен, Шельский и я, помнится, часто рассказывали друг другу такие случаи за бутылкой вина. Гайдштеттен уверял, будто скандал между полковником фон Капманом и асессором Гольбеном был вызван болезнью фрау Капман. Она будто бы проговорилась в бреду о своей связи с Гольбеном. А Шельский, у которого есть знакомые среди биржевиков, рассказал об одной крупнейшей за последнее время биржевой операции советника коммерции Бертгейма. Оказывается, любовница Бертгейма, фрау фон Панкус, выдала ему тайну своего мужа, сорвавшуюся у него с языка в бреду.

Над такими историями хорошо смеяться, сидя у Гута за бутылкой красного вина. Но теперь они внушают мне ужас. Я весь дрожу от невероятного напряжения и в то же время так ослаб, что не чувствую под собой ног. Если б я поднялся сейчас со стула, то непременно упал бы. Я серьезно заболеваю и, значит, попаду в руки посторонних людей — врача, санитара — и все им выболтаю. Нет, нет! Страшно подумать! Вся моя честь, вся гордость и чувство долга восстают против этого. А фамильные традиции! Пять поколений добропорядочных чиновников, — я знаю, чем я им обязан и чем обязан своей жене. Мертвого меня пощадят, и она получит пенсию. Да и правительству меньше позора. Установив имя виновника и удовлетворившись тем, что его уже нет в живых, оно избегнет публичного скандала. Таким образом, я во всех отношениях исполню свой долг честного человека и гражданина. И не надо себя обманывать. Обманывать себя, конечно, свойственно людям, но человеку, перед которым лежит на столе заряженный револьвер, это уже ни к чему. Я знаю, жизнь утратила для меня отныне всю свою прелесть. Только что, вспоминая наши дружеские беседы втроем за бутылкой вина, я понял, что прошлого не вернешь. Теперь я никому больше не верю. Для меня навсегда утрачены скромные радости, которые так скрашивают нашу жизнь. А следовательно, то, что я намерен сделать, я сделаю столько же и ради самого себя.

Еще позднее

Но ведь могу же я немного повременить с этим. Температура после моей исповеди как будто упала. Хоть бы Бессгард вернулся из Бреславля! Я узнал бы по крайней мере, все ли меры он принял, чтобы никто ничего не проведал. Но он приедет только 22-го, а до тех пор я могу проболтаться и все погубить.

Пятница, 17

Итак, решено. Когда я сегодня проснулся — было уже не рано, так что жена и прислуга, наверное, слышали, — в ушах у меня еще отдавался мой собственный крик.

«Документ украл я!» — кричал я насмешливо ухмылявшимся людям, среди которых были Эвальд, его превосходительство, Гайдштеттен и Бессгард. Видно, не остается ничего иного, как бежать от самого себя.

Не уничтожить ли эти записки? Нет, лучше уберу их в такое место, где их найдет только жена. И хотя я уверен, они не откроют ей ничего нового, все же моя чистосердечная исповедь убедит ее, что я поступил как должно, и ей будет не так горько вспоминать обо мне.

ФУЛЬВИЯ{5}

ыл поздний вечер. Раминга своими пухлыми, выпачканными сажей пальчиками поправила два тощих поленца в камине. Джоконда, перебрав все нехитрые новости, молча сидела у ног зевавшей маркизы Грими. Маркиза Кватрокки не отрывала глаз от огня. Все молчали, над крышами в ночной тьме разносился взволнованный звон одинокого колокола. Вдруг старая Фульвия сказала:

— Вы, молодежь, только и говорите, что о любви, как будто любовь — самое важное в жизни человека. А я знаю женщин, которые отвергли это чувство и отдали свое сердце более высоким идеалам.

— О, — удивилась маркиза Грими. Она жила в разводе с мужем и стойко переносила свое горе, упорно отклоняя малейшее проявление участия. — Высокие идеалы — говорите вы?

— Маме легко рассуждать, — с деланной веселостью воскликнули Раминга и Джоконда. — Ведь у нее был папа. Мы на ее месте, пожалуй, так же снисходительно говорили бы о любви.

— Ваш отец — один из освободителей родины, — заметила маркиза Грими. — В те времена еще встречались рыцари, настоящие мужчины.

И она вздохнула. Маркиза Кватрокки воскликнула:

— Любовь и свобода!

— Свобода была нам дороже всего, — сказала Фульвия. — Иначе разве мы сейчас сидели бы здесь?

И она умолкла, вслушиваясь в ночную тишину. Над Римом плыли звуки одинокого колокола.

— Разве мы, я и мой муж, покинули бы Феррару и всех наших близких? Мы не поднялись бы против немцев и не отдали бы родине все свое состояние. Клавдио не потерял бы руку и здоровье, а я свой покой. О, для многих жертвы во имя свободы были лишь удачной ставкой в игре, и она принесла им огромные барыши. Не то было у нас. Клавдио пошел сражаться простым солдатом, он, адвокат. На поле боя добыл он все свои чины. Помню, в Венеции, на площади Святого Марка, сам полковник Кальви поздравил его со званием капитана. Бедняга, немцы повесили его потом в Мантуе.

Сколько горя, сколько трудностей, сколько крови видели мы с сорок восьмого по семидесятый год! Правительство посылало нас в альпийские деревушки; мы погибали там от холода. В Чезене и Форли мы должны были обеспечить порядок и безопасность — а ведь за время долгого господства попов эти города просто одичали. Когда Клавдио вечерами уходил, я дрожала от страха в постели; каждое утро жители находили у порога трупы убитых близких. Потом Клавдио послали супрефектом в Комаккио. Кругом одни болота да угри, которыми промышляли местные рыбаки, — вот и все, что мне запомнилось в этом городе. Затем мы жили в Пезаро. Там общество городских дам наполовину состояло из служанок и балерин, и все они теперь щеголяли в деревянной обуви… Но вот Клавдио был назначен префектом в Парму. Мы жили во дворце Марии-Луизы, давали обеды и балы, в каждом театре города нам была предоставлена ложа. В просторных залах, отделанных позолотой, было очень холодно. Но зато я, Фульвия Галанти, танцевала с королем Виктором-Эммануилом.

Четыре женщины молча смотрели на Фульвию. Они видели на ее лице отблески былого величия. Она сидела в противоположном конце пыльной залы, вдали от камина, высокомерно отказываясь от его тепла, только ночью, когда все засыпали, разрешала она себе погреть скрюченные руки над тлеющими угольями. Совсем одна сидела она за длинным столом, худая, неподвижная, как идол, увешанная золотыми украшениями, и белые завитые локоны обрамляли ее продолговатое бледное лицо.

— Но когда Клавдио заставили уйти на пенсию, что нам тогда оставалось в жизни! Он хотел умереть в Риме, в Риме он и умер. И я тоже умру здесь. Это все, что дала нам свобода. И этого достаточно.

— У тебя была еще и любовь, — упрямо сказала Раминга и разрешила собачке лизнуть себя в лицо.

— Если бы я могла выйти замуж за Лино, — вздохнула Джоконда. — Но мы слишком бедны, ведь нас принесли в жертву свободе; а нам она ничего не дала. Другое дело ты, мама! У тебя было в жизни все, чего ты могла пожелать.

— Вы в этом уверены, девочки? Правда, я была счастлива с вашим отцом. И все же Оресте был очень красив.

Ее глаза сузились, резче обозначились морщины, белой маской выступило из полутьмы искаженное гримасой смеха лицо.

— Оресте, кто это? — спросила маркиза Грими.

— Оресте Гатти, племянник кардинала, папского легата. У него были голубые глаза. В детстве мы играли с ним в архиепископском саду. Я часто бывала там во дворце на приемах. Нам подавали подслащенную воду или просто воду, зимой она была теплой, а летом — холодной, как лед. В залах звучало эхо. Старая графиня — не помню, как ее звали, — все время перебрасывала из руки в руку серебряный шар с горячей водой. Мне было шестнадцать лет, когда Оресте, приехав из Рима на каникулы, начал ухаживать за мной. В городском саду он раз двадцать медленно проходил мимо меня и кланялся даже моей служанке. Вечерами он приводил друзей к моему балкону, они пели и играли для меня. У него был чудесный голос, я и сейчас его слышу.

Однажды вечером я возвращалась с прогулки. По улицам города двигались толпы возбужденных людей.

Был час, когда запирали ворота гетто, они выходили на городскую площадь. Вдруг я увидела какого-то юношу. Он взобрался на фонарь у ворот и стоял там, размахивая топором. Еще какие-то люди карабкались на стену, в ворота летели камни и доски. Они хотели, чтобы евреев выпустили из гетто. Мне объяснили, что это делается во имя свободы. В те минуты во мне родилось великое чувство, оно и сейчас свежо в моем сердце, воплощенное в образе юноши, который первым занес топор над воротами гетто. Это был, девочки, ваш отец.

Он не был красив, скорее хил и тщедушен. Право, это какое-то чудо, что мне удалось сохранить его жизнь до семидесяти лет. На следующий день в городском саду я снова увидела его и поклонилась ему, хотя наши родители не были знакомы. Потом я заставила отца пойти к его родным. Теперь и Клавдио начал ухаживать за мной, но главным образом он говорил мне о свободе — да, о том, что стране нужна свобода, — а также о Риме. Он был так красноречив и так выразительно жестикулировал, что я понимала каждое слово и сочувствовала ему. Его бы арестовали, если бы нашли книги, над которыми он засиживался до глубокой ночи. Работая, он все время пил горячий кофе, а потом — ледяную воду, поэтому у него позже выпали все зубы, даже совсем целые и здоровые.

Тем временем Оресте сделал мне предложение через мою служанку, он то и дело передавал мне записки, и вот однажды я написала ему, что выйду замуж только за друга свободы, который свергнет в Италии власть церкви. Оресте сказал мне, что такое письмо может погубить меня, и разорвал его у меня на глазах. Я заклинала его возлюбить свободу. Он ответил, что с Клавдио Галанти ему пришлось столкнуться еще в Риме. Из всех студентов Клавдио слыл самым отчаянным радикалом, ему, Оресте, ничего не стоит избавиться от него.

— Ты трус! — вскричала я.

Он нахмурился.

— Я его не боюсь, пусть идет своей дорогой. Но и я пойду своей.

— О, верь, Оресте, в это великое дело, в свободу! Не отделяй себя от нас, от своей родины, древней гордой родины, страдающей под пятой чужеземцев и священников.

— Я граф Оресте Гатти, племянник папского легата. Мое место с властителями страны, какое мне дело до этих смутьянов! Ваша свобода — выдумка честолюбивых плебеев.

— О, ты… ты никогда бы не осмелился взломать ворота гетто!

Он погнался за мной, мы смеялись и шутили, убегая друг от друга. И сейчас еще помню это странное чувство, когда он настиг меня у кустов камелий, усыпанных красными цветами. У меня закружилась голова. Рядом была статуя, из ее подножья вытекала струя воды. Обрамленное короткими белокурыми локонами, лицо его было спокойно, на шее из-под бархатного плаща выбивался кружевной воротник. В эту минуту я почувствовала, что он граф Оресте Гатти, племянник папского легата.

Мы медленно шли по аллее подстриженных деревьев, которая вела к самому дворцу. Там бил фонтан. Фигуры, украшавшие это сложное сооружение, приводились в движение водой: крестьянин на ослике ехал по краю водоема, выше несколько человечков перебрасывались тяжелым шаром.

Вдруг Оресте вскочил на ослика и просунул голову между фигурами, играющими в мяч. Я закричала, и он, смеясь, отпрянул. Еще мгновенье, и тяжелый шар размозжил бы ему голову.

У входа во дворец нас встретил слуга. Он сказал юноше, что дядя приказал ему не выходить из своей комнаты до следующего вечера. Кардинал видел, как Оресте подставил голову под шар, и был взбешен.

В ту ночь я долго стояла у окна своей спальни; огорченная, что Оресте не придет и не будет петь мне, я то и дело поглядывала на его балкон. Мой дом выходил окнами в сад, за которым был дворец и там комната Оресте. Взошла луна, я увидела его. Он вышел на балкон и издали поклонился мне. Украдкой мы вынули носовые платки, и они затрепетали в воздухе, в лунном свете они казались струйками серебра. Я слышала шаги часового под дворцовыми окнами.

Внезапно Оресте перекинул ноги через кованую решетку балкона, ухватился за изогнутые прутья и начал раскачиваться. Часовой в это время подходил к противоположному концу длинной садовой ограды. Оресте огляделся: в трех метрах от него, почти на уровне второго этажа, белела стена. Он раскачивался все сильнее, в ужасе я зажала рот платком. Тут он оторвался и перелетел через ограду. Я упала. Когда я очнулась, он уже бежал по рыхлой земле соседнего сада. Вот он нашел калитку, исчез в темном переулке, пробежал по улице к моему дому. Как удалось мне незамеченной спуститься по лестнице и бесшумно отодвинуть дверной засов, я не понимаю и сегодня. Я вся дрожала и себя не помнила от страха. Мы забились в уголок у самой двери и несколько минут простояли там, не говоря ни слова.

Вскоре я вышла замуж за Клавдио. Года через два после штурма гетто, двенадцатого мая тысяча восемьсот сорок восьмого года, мы восстали против немцев. Муж мой записался в полк волонтеров, и я, конечно, последовала за ним. На нашей стороне был сам папа, потому что брат его участвовал в заговоре и был арестован. Сам папа благословил наши знамена. Немцы били нас повсюду: в Виченце, у Корнуды, в Венеции. В Виченце мы ждали, что они ворвутся в город, и стояли у окон домов, держа наготове наше оружие: булыжники и горячее масло.

Бедняги, мы хотели сжечь, уничтожить их! Но враг предпочел обстрелять нас с гор. Не удивляйтесь, мы были так неопытны! В Венеции немцы держали нас в осаде, мы питались ослиным мясом, да и оно было в диковину и бог весть сколько стоило. Наша уверенность и энтузиазм не оскудевали. Я носила трехцветный шарф, — вот он лежит в стеклянной шкатулке. Мой дом заполонили раненые, я ухаживала за ними. Мужу прострелили щеку, пуля срезала его левый ус. Никогда потом этот ус не был таким густым, как правый.

Вернувшись в Феррару, мы узнали, что папа давно уже сдался на милость немцев. Брата его выпустили на волю, и папа был в дружбе с нашими врагами. Теперь мы были изменниками, мы, которые вступили в бой с его благословения.

Клавдио хотел заняться адвокатурой, ему запретили это. Со дня на день он ждал ареста и удивлялся, что за ним не приходят. Большинство его друзей уже было арестовано по приказу триумвирата. Одним из трех папских палачей был Оресте Гатти.

Но вот и к нам пришли с обыском. Если б у нас нашли оружие, мы бы погибли. Но оно было надежно спрятано в кухонном шкафу, искусно вделанном в стену. При обыске нашли бумаги, и Клавдио предложили их подписать. Он отказался. И когда сам Оресте Гатти вызвал его к себе, он снова отказался.

Я очень боялась за мужа и решила поговорить с легатом. Ведь он так ласково шутил со мной, когда я была еще девочкой. В приемной меня встретили настороженные взгляды. На мне было старое платье, — ведь Клавдио ничего не зарабатывал. К тому же дорога вела через гетто, и жирная грязь облепила мои башмаки. Меня вызвали первой из посетителей, провели в кабинет и оставили там одну. Дверь отворилась, и в комнату вошел Оресте.

— Как ты загорела, — сказал он. — Ты стала еще красивее.

Как в старые времена, он хотел обнять меня, и его рука коснулась моего плеча.

— Эти плечи покрывал трехцветный шарф, — сказала я и отошла от него.

Он нахмурился.

— Скоро ты будешь свободна, твоему мужу недолго осталось жить.

— Я знаю, — сказала я, — что кое-кто из наших подписал обвинение и был повешен. Но Клавдио ничего не подпишет.

— Их бы все равно повесили.

— Ты мог бы выдать моего мужа еще тогда, когда он студентом призывал к свободе. Незачем было так долго пестовать свою трусость.

Он оставался спокоен.

— Я знаю, ты будешь моей, — сказал он. — Я ничего не требую, ты сама придешь ко мне.

Внезапно он опомнился.

— Твой муж должен бежать. Не в моей власти спасти его. Пусть сегодня же вечером в семь часов выедет из городских ворот в одежде крестьянина.

Я отправилась домой. Пришел Клавдио, друзья советовали ему бежать. Он переоделся в платье крестьянина, продававшего нам овощи, и ушел.

Я осталась в городе, Клавдио не хотел брать меня с собой в такой рискованный путь. Да меня и не выпустили бы из города, я знала это. Я была совсем одна в нашем доме, мне нечего было есть самой, где уж тут держать служанку. И к какому бы окну я ни подходила, повсюду я видела перед собой шпионов. Они никого ко мне не пропускали.

Но однажды вечером заскрипели ворота. Я выглянула в дверь. Внизу, в сенях, было совсем темно. И в темноте ко мне приближались уверенные шаги. Я не заперла дверей моей комнаты, все было бесполезно, я понимала это. Лихорадочный страх охватил меня — страх не перед тем, кто сейчас поднимался по лестнице, нет, не перед ним. Было жарко, я была в очень открытом платье. Все пугало меня: и эта неприкрытая грудь и сердце, так трепетавшее в ней. Я металась по комнате, и тут я взяла свой трехцветный шарф и накинула на обнаженную грудь. Так стояла я и ждала.

Он вошел, и кривая улыбка тронула его губы.

— К чему это все, ты ведь прекрасно знаешь, что ты моя — и какой-то раскрашенной тряпкой хочешь спастись от меня и себя! Как ты наивна!

Но я уже обрела мужество. Позади меня, на столе, вспыхивали, дрожа, язычки зажженной лампы; ему были видны только неясные очертания моего лица. Я же видела, до чего он бледен. Длинные тени плясали на стенах вокруг нас.

Он сказал:

— И так было всегда. Ты всегда прикрывалась свободой, как этим платком, потому что не хотела отдать мне свою красоту. А ведь ты любишь меня, ты с давних пор любишь меня! Ведь правда, ты плакала в ту ночь, когда я прыгнул с балкона?

— Да, правда, — ответила я. — И я любила бы тебя! Но было нечто большее, что я узнала и была не вправе забыть. Это был тот, кто, забравшись на фонарь перед воротами гетто, занес над ними свой топор.

— Вечно ты носишься со своей совестью! — воскликнул он. — Подумай, ведь мы одни в этом доме, ни одна душа сюда не заглянет. Тот, другой, далеко, он исчез, кто знает, где он? Что еще существует в мире, кроме нас с тобой? И свобода умерла, этот призрак. Мы совсем одни: теперь ты найдешь в себе мужество для любви. А если нет, у меня хватит его на двоих.

Он обнял меня, но я почувствовала, как дрожат его руки. Я оттолкнула его, выбежала из комнаты, бросилась вниз по лестнице. Он не отставал от меня ни на шаг. Внизу, в одной из темных комнат, он снова схватил меня; мы падали, торопливо поднимались, спотыкаясь, бежали дальше. Иногда нас разделяла мебель, на которую мы наталкивались в темноте, и он ее опрокидывал. И снова у самого моего лица раздавался его шепот: «Ты любишь меня!» С трудом я выдавливала: «Нет!»

Наконец мы, сами того не замечая, очутились в саду. Была безлунная ночь. Молча, не дыша, пробирались мы сквозь темные кусты. В беседке, в густой темноте, он настиг меня и бросил на скамью. Его рука легла на мою обнаженную грудь, трехцветный шарф давно был потерян где-то в неосвещенном доме. Мы знали оба, что смотрим друг другу в глаза, но не различали в темноте даже лиц. Я чувствовала, как колотится его сердце, а он ощущал биение моего. Над нами шелохнулся лист. Мне почудились крадущиеся шаги за садовой оградой. Нас стерегли. Дом, и сад, и город, темные и безмолвные, казались заколдованными. Во всем мире существовали только наши бьющиеся сердца. Снова меня охватил страх, такой страх, какого я еще никогда не испытывала. Где-то зазвонили к заутрене, настойчиво звучали взволнованные удары одинокого колокола. Представьте, мне сейчас показалось, что я снова слышу его.

Старая Фульвия прислушалась. Ночь молчала над крышами Рима.

— Как живы мои воспоминания, — пробормотала она. — Там, в беседке, я сказала печально:

— Слушай, Оресте, все это так странно, у меня кружится голова, как в тот день, среди камелий, в саду кардинала. И тогда ты тоже долго гнался за мной, но мы тогда были лучше.

— В этом виновата ты, — возразил он, а я продолжала, не слушая его:

— Мы были так молоды, и в сердцах наших зрели мечты, как плоды в вашем саду. Помнишь: рауты, кругом взрослые, и наши разговоры, понятные только нам?

— А в городском саду, — добавил он, — мы встречались и смотрели в глаза друг другу; я отсчитывал шаги: пять, десять, двадцать. Тут ты поворачивалась, и я опять шел тебе навстречу, едва касаясь земли, будто по воздуху.

Мы помолчали. А затем он сказал сурово:

— И вот, наконец, мы одни с тобой. Ты можешь стать моей. Ведь ты хотела этого? Разве не судьба привела нас сюда?

Внезапно он выпустил меня и отошел, так что листва скрыла его, и даже тени его не было видно. Я прошептала:

— О, почему меня не убили в Виченце… Ты не знаешь, Оресте, какое это блаженство умереть за великое дело, за свободу!

— Напрасно ты так думаешь. Я понял это с тех пор, как узнал, что ты подвергаешься такой опасности. И я мечтал быть рядом с тобой в осажденном городе, под неприятельским огнем. Скажи мне, Фульвия, ты когда-нибудь думала, что одна и та же пуля могла бы сразить нас обоих?

— Да, если бы ты вместе со мной боролся за свободу… Вот этими руками выворачивала я камни из мостовой, чтобы швырять их из окон на врагов. Почему ты не был рядом, не помогал мне?

— Ты и за ранеными ухаживала. Если бы я погибал от смертельной раны, только твои губы могли бы облегчить мои страдания.

Помолчав, я тихо сказала:

— Будут еще бои.

Он вскочил:

— Что ж, я готов! Я тоже родился на этой земле и хочу бороться за ее свободу!

— Когда ты уходишь?

— Сейчас же, этой ночью.

Я испугалась, я закричала:

— Нет, ты не покинешь меня! И Клавдио тоже исчез. Неужели же я навсегда останусь в этом доме, откуда ушло все живое? Где я, кажется, никогда не дождусь рассвета? Оресте!

Я соскользнула со скамьи, упала к его ногам, обняла его колени. Все благоразумие мое исчезло, я металась, как раненое животное.

— Возьми меня с собой, — молила я. — Возьми меня лучше с собой! Только не уходи! Не покидай меня!

С братской нежностью помог он мне подняться.

— Мы вместе уйдем отсюда. Я отвезу тебя в Турин. Ты будешь там в безопасности.

По небу разлилась серая мгла. Мы уже различали лица друг друга. Молча дождались мы, пока нам стали видны и глаза. Какая буря бушевала в них ночью! Об этом можно было только догадываться: сейчас в них было какое-то нездешнее спокойствие.

Оресте распространил по городу слух, что отвозит меня в свой загородный дворец. Мы бежали, благополучно перешли границу и добрались до Турина. Там мы нашли Клавдио. Он все еще страдал от ран; к этому присоединилась болезнь, я вынуждена была остаться и ухаживать за ним. Оресте уехал один. Он пал за свободу под Варезе.

Немного погодя маркиза Грими, вздохнув, произнесла:

— Но ведь он за вас умер, за вас!

— Да, мама, — откликнулась Раминга и разрешила собачке лизнуть себя прямо в лицо. — Много хорошего было в твоей жизни. Он действительно умер за тебя!

— Молчите! — властно сказала Фульвия. — Он пал за свободу.

ОТРЕЧЕНИЕ{6}

сем хотелось играть в футбол, и только Феликс настаивал на том, чтобы бежать наперегонки.

— Кто здесь главный? — закричал он, покраснев и весь дрожа, и метнул такой взгляд, что тот, на кого он упал, поторопился смешаться с кучкой друзей.

— Кто здесь главный? — были первые слова, с которыми он, только поступив в школу, обратился к ним.

Все оторопело переглянулись. Какой-то долговязый олух, смерив тщедушного подростка, попробовал было хихикнуть, но Феликс неожиданно схватил его за шиворот и согнул в три погибели.

— А больше ты ничего не можешь? — прохрипел укрощенный, чуть ли не касаясь носом земли.

— А ну наперегонки! Тогда увидим.

— Валяй, беги! — закричало большинство.

— Ну, кто еще против? — спросил Феликс, гордо выпрямляясь и отставив одну ногу.

— Мне все равно, — лениво сказал толстый Ганс Бут.

Другие поддержали:

— Нам тоже.

Началась толкотня, и кое-кто перешел к Феликсу. Тем, кто выстроился за его противником, стало страшно — такой ненавистью загорелись его глаза.

— Я запомню каждого! — презрительно крикнул он.

Еще двое перешли к нему, потом еще двое. Бут с независимым видом крутился подле тех и других, но, получив оплеуху от Феликса, поспешил к нему присоединиться.

Феликс шутя одержал победу. Ветер, несущийся ему навстречу, казалось, звенел в ушах бодрящей мелодией; и когда Феликс вернулся, опьяненный быстротой, от которой кровь стремительнее бежала по жилам, он уже твердо верил в свои грядущие победы. Пожав плечами, он рассмеялся в лицо противнику, обещавшему посчитаться с ним на футбольном поле.

Однако в следующий раз, когда он поколотил кого-то, кто отказался выполнить его приказ, ему просто повезло, и он знал это. Он уже начал сдавать, но в последнюю минуту вырвался и дал противнику ногой в живот так, что тот свалился. И хотя враг лежал поверженный, Феликс, глядя на него сверху вниз, все еще ощущал головокружение от той неверной минуты, когда его слава и власть висели на волоске. Глубокий вздох облегчения и торжества… но кто-то буркнул: удар в живот не считается. Да-да, отозвались другие, он просто струсил. И снова надо было бороться против толпы и добиваться ее признания.

Для большинства, правда, достаточно было грубого окрика. С двумя-тремя — Феликс знал это — ему еще предстоит помериться силой; остальные покорились. Порой он сам удивлялся — конечно, не в школе, где задача главенствовать постоянно держала его в напряжении, а дома, — удивлялся тому, что они повинуются. Они же сильнее! Любой из них сильнее! Толстяку Гансу Буту, казалось, и в голову не приходило, что у него есть мускулы! И он тоже был этакой бесформенной глыбой, из которой можно было лепить что угодно. Феликс был одинок; дух его беспокойно кружил над этой мелюзгой, а руки возбужденно лепили какие-то образины и отталкивали их прочь.

Он придумывал для них удивительные прозвища и почти всех наделил ими, а когда новый учитель стал спрашивать, как их зовут, каждый должен был назваться своим прозвищем: Бифштекс, Гад, Макака. Вот встал одетый в английский костюмчик Веек и отрекомендовался Бифштексом; сын бургомистра Граупеля обозвал себя Гадом, потому что так приказал ему Феликс. Сам Феликс ходил в перелицованной курточке. С тех пор как во время их странствий погиб отец, — Феликс мог лишь догадываться, при каких обстоятельствах, — они с матерью ютились в трех жалких комнатках в этом городе, где он делал что хотел.

Но если он награждал товарищей презрительными кличками, то для учителей находил и вовсе немыслимые. Их стыдно было произнести вслух. Зато учителя чистописания, над которым кто только не измывался, он заставил уважать. Запугиванием и насмешками он ввел моду не готовиться к урокам математики. Но когда учитель, которому, видно, кто-то донес, заявил классу, что к лености их может склонять только совершеннейший тупица, Феликс за неделю добился высшей отметки и хвастал, что это ему нипочем. На самом деле это стоило ему неимоверных усилий и все в нем кипело. Учителю, который пытался завоевать его хорошими отметками, он отвечал усердием, но оставался неприступным.

Он настоял, чтобы к следующему уроку накалили железную линейку. Дело происходило за гимнастическим залом. Желая доказать сомневающимся, что учитель, увлеченный объяснением урока, схватится всей рукой за линейку, Феликс и сам взял ее в руки и сразу же отскочил. Все рассмеялись.

— Не рой другому яму, — сказал кто-то. — Сам-то не можешь выдержать!

Глаза Феликса, обегая круг товарищей, потемнели. Когда раскаленную линейку, придерживая щепками, внесли в класс, он молча шел сзади.

Все сидели за партами. Послышались шаги учителя, но тут Феликс взял линейку с кафедры и сунул ее себе за расстегнутый ворот. Шепот пробежал по классу. Что с ними такое, и почему никто не слушает? — спросил учитель. Феликс сам вызвался к доске и отвечал урок побледневшими губами. Потом, когда он уже сидел на месте и судорожно и одиноко улыбался, в его помутившемся от боли сознании мелькало, что все они, кого он не удостоил и взгляда, покорные, с восхищением и ужасом смотрят на него из-за раздвинутых пальцев, а он выше их всех и безгранично их презирает.

— Огонь не для вас, — заявил он, придя через три дня в школу, — а вода, пожалуй!

И он открыл кран.

— Бут! Ступай под душ!

Бут лениво подставил голову, — Веек, Граупель!

Они подходили. Один за другим с лакейской угодливостью подставляли они голову под струю, глупо улыбаясь: ведь каждый предыдущий делал это; к тому же это могла быть и шутка, — ведь Феликс восставал против благоразумия и приличий.

Когда классный наставник, рассерженный тем, что со всех вихров капает, начал безуспешно допытываться, кто зачинщик, поднялся Феликс.

— Это я их крестил, — хладнокровно пояснил он и получил шесть часов карцера.

Он поднялся и тогда, когда кто-то запел «кукареку» и не захотел сознаться. А между тем кричал не он. В следующий раз его записали в классный журнал за то, что он открыл грамматику ученику, который стоял сзади и отвечал урок. Раз он их тиранил, то считал себя ответственным за их провинности и их благополучие. Он терпел подле себя только рабов; но там, где командовали другие, ревниво оберегал их достоинство.

Сынок крупного помещика, недавно поступивший в школу, попробовал было задаваться. Феликс подошел в ту минуту, когда тот, стоя в кружке любопытных, объявил свою руку радиусом и внезапным круговым движением смазал их всех по физиономии.

— Что за негодяй надавал вам пощечин? — закричал Феликс распалившись.

— Поберегись, дружок! — сказал молодой граф, оглядывая его сверху донизу.

Феликс вне себя замахал руками.

— Можешь говорить так со своим скотником, а не со мной, не со… — Он не мог продолжать.

— Верно, по взбучке соскучился? — спросил его враг.

Круг разомкнулся и отступил.

— А ты? — подскочил Феликс и вдруг, овладев собой, сунул руки в карманы. — Взбучка от меня — слишком много чести, лучше я прикажу тебя поколотить! — И к остальным: — Всыпьте ему как следует. Ну? Ведь он оскорбил вас. Или вам это все равно? Так он и меня оскорбил. А вы меня знаете. Ну?!

Под действием его слов, его взглядов они засуетились. Озираясь друг на друга, ища спасения в круговой поруке, они все разом бросились на оскорбителя своего господина. Тот упал. Успех придал им силы. Феликс, прислонясь к стене, наблюдал эту сцену.

— Довольно! Он уже в крови! А теперь помиритесь!

Ошеломленный новичок был принят в компанию и стал вместе со всеми учиться смирению.

Феликс неустанно муштровал их. Тот, кому он крикнет: «Прощай!» — должен был бежать со всех ног; а на вопрос: «Как поживаешь?» — следовало отвечать: «Так себе», на что Феликс, скривив губы, ронял: «Оно и видно».

Одному мальчику он приказал, как стемнеет, пойти в город, всю дорогу молчать и у определенного дома остановиться за нуждой. Страх, что любое ослушание каким-то чудом станет известным Феликсу, держал их в узде, и чем больше его приказы противоречили здравому смыслу, тем неукоснительнее они выполнялись. Молодой граф дошел до того, что ровно в четыре часа один в своей комнате принимался размахивать палкой и тридцать раз подряд кричал «ура». И на каждое «ура» его товарищ, стоявший перед домом, должен был орать: «Болван!»

Толстяку Гансу Буту было приказано забираться на большой перемене в пустой класс, ложиться на пол и, закрыв глаза, покорно ждать, пока Феликс не «отпустит ему грехи». Феликс поднимался по лестнице, окруженный четырьмя телохранителями, которые оставались за дверью, и на то, что там происходило, смотреть не дерзали. Трижды обходил Феликс вокруг растянувшегося на полу Бута, — в большом классе не слышно было и дыхания, — и с размаху садился верхом на живот своей жертвы. После этого Бут мог подняться.

Когда Феликс чувствовал, как дрожит и растекается под ним жирное тело Бута, он испытывал неодолимое желание прилечь отдохнуть. Ему казалось, что грехи Бута действительно проникают в его собственную плоть; животная апатия толстяка искушала его; возникала общность, которая ему самому была противна.

Бут родился в семье огородника, от него исходил мирный запах снятых с грядки овощей; Феликса тянуло к этому запаху, как к яду, который обещает запретное блаженство. Сопенье Бута манило его, и достаточно ему было, увлекшись какой-то целью, каким-то делом, приблизиться к Буту, как это оказывало на него магическое действие. Бут стоял, привалившись к освещенной солнцем стене, и Феликс невольно останавливался: исходившие от Бута испарения обволакивали его. Он тряс — и ему все было мало — эту безвольную голову, застывающую в том положении, в каком ее оставили; поднимал эти вялые руки и, отпустив, следил, как они падали; погружался, изнемогая от отвращения, в Бута, как в тепловатую бездну. Свирепый пинок — и Феликс, сделав над собой усилие, вновь всплывал на поверхность.

Сон его стал беспокойным; иногда он просыпался со слезами горького желания и, потрясенный, со стыдом вспоминал, что во сне ощупывал тело Бута. И тогда с презрением и завистью он размышлял о том, что хорошо бы перевоплотиться вот в такое существо, не волнуемое ни честолюбием, ни чувством ответственности, ни тяжестью им же самим созданных себе забот или странностей, в которых нельзя никому признаться. Если бы его жертвы могли хоть одним глазком взглянуть на то, что скрывал их повелитель! Знали бы они, что он каждый раз мучительно ждет ответа на урочный оклик «как поживаешь?» Что ни за что, даже во время занятий не потерпел бы он молчанья вместо этого гнусного «так себе» и, подчиняясь какому-то внутреннему принуждению, не побоялся бы перебить учителя, чтобы получить причитающуюся ему дань. Что он считал шаги каждого, кому приказал явиться, и делал суеверные выводы в зависимости от их числа. Что он — и это было сильнее его — в страхе и спешке оглядывал каждого, кому своим «прощай» предназначал немедленно исчезнуть, — оглядывал со всех сторон, а потом еще раз спереди и слева, как будто хотел навсегда запомнить, и что после этого для него наступали мучительные часы.

Как легко было тем, кто отдался его воле и его власти и спокойно спал. Но стоило ли мечтать о таком обыденном, тупом существовании? Ах, порой было бы истинным благодеянием иметь кого-нибудь, кто повелевал бы тобой и снимал с тебя все заботы. Феликс поднимался среди ночи, подходил со свечой к зеркалу и выполнял приказы своего визави: «Высунь язык! Приложи ко лбу два пальца!»

«Что за чепуха! Ведь это же опять я сам!» И он с досадой отворачивался от своего отражения.

А потом он мстил тем, кому было так легко, испытывая их долготерпение.

— Рунге, плюнь Буту в лицо! А теперь Бут — Вееку. А Веек — Граупелю. — И так далее.

И они подчинялись! Это было как в сказке.

— Кто плюнет другому в нос, будет моим телохранителем!

А про себя он думал: «Неужто они не понимают, что делают? Они в восторге! Почему они вынуждают меня так страстно презирать их? И вот я одинок. В меня никто не плюет, — им это и в голову не приходит. А мне так хочется! Я знаю, что нельзя, но мне ужасно хочется…»

Он вытащил Бута из свалки и с возбужденным лицом зашептал ему что-то на ухо. Бут в испуге взглянул на него.

— Ну же! — прошептал Феликс, и так как Бут стоял в нерешительности, он занес руку — Или — или!

Бут тяжело отступил назад и на глазах у всех плюнул Феликсу прямо в лоб.

Настало тягостное молчание. Феликс беззаботно засмеялся.

— Теперь давай играть по-новому. Я буду выполнять все, что скажет Бут.

Толпа взглянула на Бута и издала радостный крик облегчения.

— Ну, Бут? Скажи что-нибудь! Что ты мне велишь делать? Не знаешь? Ну скомандуй хоть — направо!

Бут растерянно молчал, и вся толпа присмирела.

— Может, проскакать на одной ножке? Неужели у тебя совсем нет фантазии? Прикажи мне хоть то же, что я тебе приказывал.

Бут недоверчиво отважился:

— Подними руку! Опусти!

Феликс повиновался; а больше Бут ничего не мог придумать.

Но на каждой перемене Феликс возвращался к новой игре. Он подсказывал Буту, что он должен делать.

— Ты можешь требовать от меня все, что я требовал от тебя. Слышишь: все… Ну, что тебе полагалось делать в это время?

— Получать отпущение грехов, — ответил Бут и хотел уже идти.

— Нет, я!

Феликс поднялся в класс и, закрыв глаза, лег на пол:

— А что дальше, Бут?

Кто подталкивал Бута, а кто удерживал.

— Ну, дальше, Бут!

Бут вошел спотыкаясь. Обошел вокруг Феликса один раз, другой и третий.

— А что теперь, Бут?

Все затаили дыхание. Поднеся палец к губам, Бут таращил глаза на Феликса.

— Нет, не пойдет! — сказал он и отвернулся.

— Ты должен, Бут!

— Не заставляй его! — закричала с негодованием толпа. И сколько бы Феликс ни требовал, он встречал все то же тупое сопротивление. Тогда он изобрел другое средство сделать Бута своим господином.

— Бут, куда ведет дорога? Прямо или вокруг дерева?

Бут нерешительно отвечал, Феликс выполнял предписание, и все одобрительно смеялись.

Пришло время школьных экскурсий.

— Бут, куда ведет дорога? По мосту или через ручей?

И Бут, собравшись с духом, кричал:

— Через ручей!

Феликс прыгал вниз, даже не сняв башмаков.

Пока звенел звонок, он успевал быстро спросить:

— Бут, куда ведет дорога?

— На лестницу! — отзывался Бут.

«Если бы он сказал — домой, — думал Феликс, — я должен был бы подчиниться. У меня не было бы выхода».

Еще одна возможность манила его и пугала.

— Дорога может проходить и под партами, — пояснил он как-то и на следующем уроке спросил:

— Бут, куда ведет дорога?

— Под парты, — ответил Бут и закрыл глаза от страха. Когда он открыл их, Феликса уже не было.

— Зачем он туда полез? — удивился учитель.

Весь красный, с блуждающим взором, выбрался Феликс из-под последней парты. О, это дикое самоистязание, это самоотвержение, с которым он отдавался новой игре! Ощущение было более полным, чем когда они по его приказанию колотили друг друга. С затаенной сладострастной гордостью видел он, как их испытующие взоры загораются злорадством.

До сих пор у Феликса не было друзей, вне школы он ни с кем не встречался. Теперь он был неразлучен с Бутом, приносил ему уже выполненные уроки, просиживал у него часами и выжидательно смотрел на него.

— Бут, куда ведет дорога?

— В угол… По лестнице семь раз вверх и вниз… В собачью конуру. — На этом фантазия Бута обычно истощалась. Но неожиданно он напал на мысль извлечь из всего этого практическую пользу: — В булочную, за яблочным пирожным.

И он повторял это все время, пока мать не перестала давать Феликсу деньги.

— Бут, куда ведет дорога?

— В болото!

И Феликс выбегал за калитку, пробирался сквозь кустарник, прислушивался, краснея и бледнея, к лесным шорохам и звукам и с облегчением, как будто ему даровали жизнь, вздыхал, заслышав кваканье болотных лягушек.

В школе Бут теперь хвалился своей властью над тем, кто был грозой для всех. Но получал за это только тумаки. Феликс хотел было обратить это в шутку, по сразу же устыдился своего притворства и объявил:

— Бут — мой друг, какое вам дело?

На него поглядывали с неодобрением и страхом; шушукались по углам; порой его настигали дерзкие взоры; какой-то карапуз, подлетев, спросил невинно:

— Что, Бут разве сильнее тебя?

И Феликс, покраснев, опустил голову. Все молчали.

Полное счастье, о котором мечтал Феликс, должны были принести летние каникулы, когда они с Бутом останутся одни. Он добился от матери, чтобы она оплатила пребывание на Уклейзее также и сына садовника. Крестьянский дом стоял наполовину в воде. Мальчики удили рыбу прямо из окна. На темной от лесистых берегов воде качалась их неуклюжая лодка. Феликс швырял палки в воду — это были торпеды — и докладывал Буту, своему капитану, об одержанной победе. Буту нравилось гордо подавать команду. Но когда Феликс отобрал у него одну из палок, которую сам же достал из воды, и стал уверять, что это акула и что он спас своего капитана, проткнув ей пасть и брюхо, Бут отказался играть, заявив, что все это чепуха, и растянулся на дне лодки.

— Бут, куда ведет дорога?

— В воду, лодку тащить.

Феликс поплыл и потащил на буксире лодку. Он утомился.

— Бут, куда ведет дорога?

Бут лежал, закинув руки под голову, моргал, сопел, наслаждался. В полусне вспоминал он время, когда был на побегушках у Феликса, трясся перед ним и ждал отпущения грехов.

— Дальше, — буркнул он.

Через некоторое время Феликс должен был признаться:

— Я не могу больше. Куда ведет дорога?

Бут придумал что-то новое.

— К… — Но он одумался и добродушно крикнул — В лодку.

— Что ты хотел сказать, Бут?

Феликс никак не мог успокоиться. И Бут наслаждался его волнением. Ночью его растолкали. Феликс в одной рубашке стоял перед его кроватью.

— Бут, куда ведет дорога?

— Черт подери, ты мне надоел. К рыбам, на дно! — Но в следующее мгновение он закричал: — Нет! Не к рыбам! В постель!

Феликс нерешительно спустился с подоконника.

— Но ты же сказал…

— Это я нарочно. Чтобы ты не приставал.

— Но ты все-таки сказал это.

Утром первыми его словами после беспокойного сна, и так неустанно, день за днем, было:

— Так дорога, правда, не ведет к рыбам, на дно?

— Ну да, — отвечал иной раз Бут, но тут же останавливал Феликса.

Занятия в школе возобновились. Феликс явился бледный, осунувшийся, с застывшим взглядом. Его не трогало ни то, что творилось кругом, ни то, что рассказывал школьникам Бут, ни их хихиканье, когда он появлялся. Время от времени кто-нибудь подходил к нему, толкал его плечом, и, отрекшись таким образом от бывшего властелина, с кислой и строгой физиономией шел дальше. Опустив глаза, Феликс ходил по пятам за Бутом и все что-то шептал. Бут, как и другие, толкал его плечом.

— Не знаю, — говорил он, а Феликс с мукой в голосе бормотал:

— Но ты же сказал…

Однажды утром он не явился. Только на второй день обнаружил Бут среди своих тетрадей записку, в которой Феликс писал: «Дорога все-таки вела на дно, к рыбам».

ТИРАН{7}

ерцог сидит, подперев голову рукой. В низкую дверь, скрытую деревянной панелью, осторожно стучат. Он вздрагивает. Приложив руку к сердцу:

— Уже?.. Как глупо, что я так взволнован! Ведь этот страх вызван только тем, что она красива… Будет ли она до этого моей?.. Разве я ее не достоин? Значит, она будет моей.

Опустив голову, он ходит взад и вперед, останавливается перед большим зеркалом и пристально, не отрываясь, смотрит в него.

— Почему я позвал ее до этого?.. Что меня вынуждает? Разве приказ, который я отдам через полчаса, не может быть дан сейчас? Или я должен сперва доказать себе, что не боюсь ее?

Тяжело дыша, он подбегает к столу, достает из ящика кинжал и прячет в карман мундира. Идет к двери. Останавливаясь:

— Женщина!

И, вытащив кинжал, снова кладет в ящик стола.

— В сущности я боюсь ее только потому, что она красива!

Размышляя:

— Вот оно самое ужасное: страстно желать ее и, обладая, неотступно думать, какой она будет — потом. Ибо потом она будет такой же, как и все остальные, какими стали все те, к кому я прикоснулся…

Выпрямившись, со злобной улыбкой:

— Которые прикоснулись ко мне!

Снова стучат, еще тише, чем раньше. Он открывает дверь и говорит:

— Вы привели даму? Просите ее войти.

Голос старухи:

— Сюда, синьора, его высочество зовет вас!

Он отступает назад. Резко:

— Я жду.

Голос старухи:

— Где же вы, синьора? Что это вам вздумалось заставлять ждать его высочество господина герцога! Где это вы там прячетесь в тени деревянных идолов?

Грохот. Крик.

Голос старухи:

— Синьора Раминга! Что с вами?

Раминга Гвидати вбегает в комнату. Она в пышном темном шелковом платье, черное кружево, покрывающее волосы, связано под грудью крепким узлом.

Герцог:

— Итак, вы пришли, прекрасная Раминга. Я не думал, однако, что вы будете так бледны…

Тише, с ударением:

— …едва войдя сюда.

Раминга:

— Ваше высочество, это меч упал.

— Меч?

— Совсем подле меня. Он скользнул вдоль тела и задел мне грудь и руку.

— Вы бредите!

— Зачем вы приказали сводне вести меня через эти темные развалины театра? Мне сразу стало жутко: в воздухе пахло гнилью. Деревянные статуи на галереях дрожали, когда я проходила, словно хотели кинуться на меня. Одна уронила свой меч: может быть, она бросила его в меня?

— Поистине, вы говорите так, будто заслуживаете удара мечом.

Она овладевает собой.

— Я не понимаю вас, ваше высочество. Разве вам не известна дурная примета: если между двумя любящими падает оружие, один из них неизбежно умрет. Вы дали мне понять, что любите меня. И мне…

С хорошо разыгранным смущением.

— …вы не безразличны.

Он молчит.

— Поймите же, что я испугалась за вас!

Герцог, все еще в замешательстве:

— Какое отношение имеете вы к оружью, синьора?

Поднимает голову, окидывает ее подозрительным взглядом.

— Уж не боитесь ли вы и за себя?

Молчание.

Он, мягче:

— Если эта любовь принесет одному из нас гибель, может быть, мне лучше отказаться от вас?.. Ступайте! Вы свободны.

С детской улыбкой, почти умоляюще:

— Ничего не случилось. Я забуду. Более того, я буду благодарен вам за вашу заботу, буду чтить вас, синьора!

Она, с презрением:

— И это говорит мужчина?

Он, резко меняя тон, с подчеркнутой галантностью:

— Вы правы. Могу ли я отказаться от той, которую так давно боготворю! Вы боитесь, что ваша любовь угрожает моей жизни, но разве это не делает вас еще прекраснее? Синьора, мне нравятся большие, сильные женщины. Такой, как вы, я представляю себе Юдифь… Рука ваша немного в пыли от задевшего вас меча. Позвольте, я сниму эту пыль поцелуем.

В то время как он стоит склонившись, она поднимает правую руку к кружеву на груди, колеблется и опускает ее.

— Как вы молоды, ваше высочество! Правда, я знала, сколько вам лет, но думала, что выглядите вы, конечно, старше. А на деле вы кажетесь моложе своих лет… Ваши деяния… должны были вас преждевременно состарить, ужель случилось обратное? Я вижу чистого семнадцатилетнего юношу. Ребенка. И этого ребенка мне придется…

— Что придется, синьора?

Она вздрагивает.

— Любить… Как вы ослепительны, ваше высочество! Большие отвороты мундира заливают пурпуром вашу грудь, словно…

— Словно у палача?

— О нет! Как у князя! Можно подумать, что вы принимаете равного себе по происхождению, а не какую-то неизвестную женщину. Вы хотели понравиться мне? Какая мягкая детская рука… И каким холодом веет от этого василиска на вашем перстне. Рука у вас мягкая, а грудь… Что, без панциря? Под мундиром нет панциря? Значит, это неправда, что вы появляетесь в панцире на аудиенциях, что вы даже спите в панцире?

— И встречаясь с возлюбленной?.. За всеми этими вопросами, синьора, вы, очевидно, позабыли, зачем пришли.

— Могу ли я не тревожиться за того, кто похитил меня, зажег во мне огонь страсти! Когда вы проезжали под моим окном, я видела вас всегда окруженным телохранителями. Их смуглые лица совсем скрывали ваше — белое и такое тонкое. Я едва могла разглядеть, как широки ваши плечи, не глаза мои влекли меня к вам, но душа моя. Грохот вашей кареты преследовал меня бессонными ночами.

— Ваши глаза, синьора Раминга! Почему вы закрываете их вуалью?

— О! Я стыжусь своего признанья! Стыжусь того, что сейчас произнесла, что совершила. Ведь я сама предложила вам себя. Что оставалось мне делать? Робкий, как ребенок, вы уже который месяц, встречая ежедневно мой призывной взгляд, опускаете глаза. Чтобы заставить вас прислать ко мне сводню, я была вынуждена показаться вам, выходя из ванны…

Герцог, стиснув зубы:

— У вас красивая грудь, синьора.

Он подходит к Раминге, хочет коснуться ее и снова опускает руку.

— Вы очень добры, что пришли. Но думали ли вы о том, какой должна быть моя возлюбленная? Вы видите, еще недавно я был отроком. И потом я очень одинок. Мне нужна защитница, почти мать.

— У вас есть мать, но вы изгнали ее.

— Мать, которая любила бы меня. Меня никто не любит!

— Вам ли жаловаться! Вам!

Он нерешительно улыбается.

— Я говорю только, что моей возлюбленной может быть та, что меня предостерегает, бодрствует поочередно со мной. Ведь никакой другой охране я не могу довериться. Та, что вовремя увидит кинжал, спрятанный в складках плаща, и отведет его от моей груди…

С нежной настойчивостью:

— Что вас испугало, синьора?

— Что? Разве то, что вы говорите, не ужасно? Жизнь, которую вы якобы ведете, должна быть хуже смерти! Но вы преувеличиваете. Почему бы вам не доверять своим придворным? В городе слишком хорошо знают, что вы вполне можете на них положиться.

— Моим слугам, этой своре гончих? Я не могу положиться даже на лучшего из них. Каждый очередной заговор может разбудить в них чувство чести, и они покинут меня. На худших — пожалуй, ибо совершенные ими по моей воле злодеяния лишают их возможности вернуться к людям. Правда, не окончательно. Есть деяние, которое могло бы искупить все преступленья, снова примирить их с честными людьми.

— Что им для этого нужно сделать?

— Убить меня.

— Я вижу, ужасы стали для вас забавой! Вы настолько подозрительны, что искали бы яд даже в материнском молоке.

— А кто скажет, что там его нет? Что может быть невиннее яйца, не правда ли? Однако в скорлупе поданного мне на завтрак яйца я обнаружил дырочку, о, крошечную, никто бы не заметил ее, кроме меня, постигшего это дело в совершенстве. И собака, съевшая яйцо, погибла.

Он смеется, потирает руки.

— Так никому еще не удалось убить меня. И кто знает, не удастся ли мне и впредь избежать опасности! Церковь молится за меня, но я не столько надеюсь на нее, сколько на свою проницательность. Я горжусь ею. Жизнь, которая уже не раз могла быть прервана насилием, и все-таки сохранилась, дает большое удовлетворение. Или вы думаете, синьора, что это малое утешение — слышать, как один из твоих телохранителей называет сумму, за которую он берется тебя убить, меж тем как ты стоишь позади, переодетый конюхом? Потому что, как знать, синьора, быть может и скромный продавец напитков, наливающий вам в стакан несколько анисовых капель, не кто иной, как ваш герцог, а актер приезжей труппы, потешивший вас своей остротой, — ваш тиран? Я артист, синьора. Больше, чем вы думаете!

— Никто, услышав этот задорный мальчишеский смех, не поверил бы, что это смех убийцы. То, что вы говорите, ваше высочество, причиняет мне невыразимую боль. Но так ли уж вам хорошо живется, как вы стараетесь представить? Я женщина и смотрю на вас сейчас, как на ребенка. И я не верю, что ваш смех радостен.

Он молча глядит мимо нее куда-то вдаль.

— Так что же вы думаете?

— Что вы заслуживаете состраданья. Что вы, быть может, не знаете всего, что делается вокруг вас, ради вас и вашим именем.

Герцог пытается возразить, но она продолжает:

— Меня только что ввела в заблуждение ваша улыбка: нежная, она словно говорит, что вам не чужда доброта. Идя сюда, я не думала, что вы будете улыбаться.

То сплетая, то разнимая пальцы:

— И я уже не уверена в том, что мне делать.

Герцог смотрит в сторону, взгляд его печален и строг.

— А были уверены? Почему вы добивались встречи со мной, синьора?

— Вам угодно, чтобы я сказала? Что ж, я готова. Как совладать с собой? Страх, который вы распространяете, притягивал меня. То ужасное, что связано с вашим именем, воспламеняло меня. Назовите это нездоровым любопытством, порочной страстью. Или вам этого недостаточно? Вы ведь должны дурно думать о женщинах. Разве вы не презираете тех, кого успели узнать?

— Я не знал еще ни одной.

— Ни одной? А все те, кого считают вашими жертвами?

— Ловко придумано! Раз уж девушка от кого-то забеременела, не лучше ли объявить, что над ней надругался тиран?

— Не грежу ли я? Но ведь не кто иной, как вы, вкравшись в доверие юного Валенте и его друзей, предал их и отдал в руки, палача.

— Я был их другом.

— Им на погибель! Если бы молодые люди покончили с министром Вампа, не посвящая вас в свои намерения, — кто знает, как бы вы отблагодарили их, взойдя на трон!

— Да, кто? Вы не знаете, по, может быть, знаю я. Я был их другом.

Раминга вне себя:

— Не оскорбляйте и сегодня чувства, которое питали к вам эти несчастные! Они были молоды, слишком молоды, иначе не тешились бы надеждой, что потомок целого рода насильников может превратиться в освободителя, не доверились бы принцу, когда нужно было уничтожить приспешника герцога! На ваши заверения в дружбе они ответили бы почтительностью, проникнутой деланным презреньем.

Он, горячо:

— О! Они не сделали бы этого. Мы любили друг друга. Это было лишь однажды, и они были единственные. Джино! В нем я уверен! Когда они должны были умереть, когда мы были раскрыты — духовник выдал нас, — моя мать, взявшая все в свои руки, потому что отец уже потерял рассудок, представила меня шпионом, проникшим в среду заговорщиков и предавшим их. И вот, когда они должны были умереть, он — о! в нем я уверен, — он отверг все гнусное, что ему нашептывали обо мне, он покинул меня без тени подозрения, унес веру в меня с собой в могилу!

Раминга, теряя самообладание:

— Он? Он презирал своего убийцу!

— Неправда!

— Он был потрясен его низостью! Он с радостью пошел на смерть, такое чувство безнадежности и отвращения к жизни внушило ему ваше предательство.

— Это неправда, неправда!

В отчаянии он поднимает руки, словно обороняясь от ее слов.

— Как вы смеете! Откуда вы знаете?

— Откуда? Валенте был моим братом!

Шатаясь, она подходит к креслу. Впивается зубами в руку, сжатую в кулак. Он протягивает к ней свою.

— Вы выдаете себя! Вы ненавидите меня! Уж не станете ли вы отрицать, что ненавидите меня?

Она стоит, тяжело дыша, в полной растерянности. Глаза его становятся печальными, он уже не видит ее и, опершись на спинку стула, закрывает лицо руками.

— Скажи сам, Джино! Скажи, как горячо мы любили друг друга! Ведь все это было! Уничтожить то, что было — невозможно. Среди безвозвратных дней есть и тот, когда мы брели по холмам в Сан-Паоло. Мы присели у фонтана в аббатстве и оглянулись назад.

Он оживляется.

— Лица наши пылали от слов, которые произносили уста. Вся земля — кипарисы, розы, цветущие персиковые деревья, серебристая листва маслин — кружилась перед нами в светлом хороводе. По дорогам стремились люди и стада, сверкающие города приветствовали нас. Какая любовь, о Джино! Мы, мы несли этому миру солнце свободы. Мы были рождены освободителями! Глядя в глаза друг другу, мы видели в них священный, безмолвный трепет. Когда так знаешь друга, это чувство должно сохраниться навеки. Неужели у тебя оно исчезло уже на пороге могилы? Ложь! Разоблачи же эту ложь, Джино!.. А, ты молчишь, ты безмолвствуешь…

Устало:

— Откуда же вы можете знать, синьора, что ваш брат отрекся от меня?

— От него самого, в тюрьме, за день до казни. Вы были у него, а я… нет!

Горячо:

— Меня не пустили! Поверите ли вы теперь, что меня ложно обвинили в измене?

— Если бы вы действительно предали их, неужто вы захотели бы взглянуть в глаза своей жертвы в ее последний день?

— Вы считаете, что я не способен даже открыто признать преступление, которое приписываете мне. Да, я трус! Я оказался трусом, потому что не бежал за границу и не объявил всему миру, что мною воспользовались для преступных целей. Я должен был бы кричать, что злодеи только и думают о том, как сохранить власть насилия и корысти, а меня сделать своим орудием. Они объявили, что я предал друзей и свободу, чтобы навсегда отрезать мне путь к честным людям, сделать своим пленником. Они принесли меня в жертву, обрекли на муки, более ужасные, нежели испытали осужденные на смерть. И это делает мать! Тупая, косная жажда власти двадцати княжеских поколений толкала ее на преступление, церковь грозила божьей карой, если она осмелится дитя свое предпочесть трону!.. Я должен был кричать, но молчал. Я остался на родине, скованный болью, мучимый гнетом окружающего, тяжестью прошлого, и дал свершиться ужасному. Какой же воли к добру требуете вы от человека, предки которого не жалели сил для того, чтобы уничтожать все доброе на земле?.. Но потом…

Он вздрагивает. Торжествуя:

— После смерти отца, придя к власти, я изгнал свою мать. Я ее все-таки изгнал! Теперь-то уж вы мне поверите! Нет? Все еще нет? Что же остается тогда сказать? Неужели же мне так и не найти доступа к человеческой душе? Так, значит, и Джино отрекся от меня?

Раминга в растерянности. Она готова пожалеть о том, что сказала.

— Если вы действительно невиновны, почему же ваша власть стала для людей еще более страшной и невыносимой, чем владычество вашего отца?

— Почем знать? Или вы думаете, что сам я не ужасался пути, по которому обречен идти? А страх при воспоминании о том, кем я был раньше! Я не хочу верить, что есть загробная жизнь: как ужасно было бы снова встретиться с Джино!

Она опускает голову и закрывает лицо руками. Он безостановочно, быстрыми шагами ходит взад и вперед, — Но вот я пришел к власти, и этим все решилось. Я не мог сделать ничего, что не было бы предначертано заранее. Я был заклеймен от рождения. Те чувства, которые годами питали в вас мои предки, вы, люди, обрушили на меня. Тщетно стремился я быть вашим другом. Мое происхождение было для вас равнозначно пороку, который все во мне видели, которого все ждали, требовали от меня. Им казалось, что я слишком долго не решаюсь совершить свое первое злодеяние, и они сами толкнули меня на него. А потом вынудили ко второму и третьему. Они жаждали поскорее увидеть меня запятнанным кровью! Я был ребенком. Надежда задушить во мне, последнем отпрыске, окаянный, отравленный властью род придала им дерзости. Я защищался, как человек, простирающий вперед руку, чтобы не упасть. Потом мост, который вел от меня к вам, рухнул. Гордость одиночества ожесточила меня, и я узнал упоительное ощущение того, кто убивает. Я научился издеваться! Помните, что я проделал с последними заговорщиками, которых никак не удавалось обнаружить? По моему приказанию в дворцовом дворе была снята охрана, и по нему прошла кукла-автомат, одетая в мое платье и в точности похожая на меня. Они стреляли в нее. И выдали себя с головой.

То, что мне всегда удавалось уцелеть и разрушить их планы, было моим оправданьем. Разве жизнь, в жертву которой принесено такое множество других жизней, не должна быть особенно драгоценной? Я подобен фантастическому зверю в пустыне, стоящему на вершине горы. Внизу, подо мной, копошатся и ползут вверх по крутизне двуногие гады, скрываясь в расщелинах, с кинжалами в зубах. Они думают, что я их не вижу. Но ни один не ускользает от моего взгляда. Вот приподнялась чья-то голова: мгновенье — и моя лапа размозжила ее. Как он дерзнул восстать на меня! Но неодолимая сила влечет их вверх. Они должны достигнуть вершины. Гора, пустыня, небо существуют лишь для того, чтобы я мог убивать! Достаточно меня свалить, и мир будет освобожден. Но я не дамся им.

Он останавливается, голос его звучит страстно и торжественно:

— Ибо я угоден богу. И даже больше других! Быть может, все они стремятся лишь к одному: возвеличить меня. Мои чувства благороднее и ближе богу, нежели чувства тех, кто выслеживает меня. Мое дыханье чище. Я величественнее и прекраснее.

Со сдержанной силой:

— И мне тяжелее. Ступайте и не тревожьтесь: вы не знаете, как проводит ночи тот, кто спит закованный в панцирь. Тот, против которого ополчились все, даже сама жизнь, кто существует вопреки самой природе. Тот, кто все взвешивает, кто видит всех насквозь, всеми повелевает, но сам остается непостижимым для всех. Кто судит всех и кого никто не смеет судить, кроме него самого. Но вот приходит усталость, и страстное желание согрешить овладевает мной: отпустить узду, узнать присущую человеку слабость. Жить жизнью, какой живет каждый из вас: жизнью, которая мало чего стоит, никем не принимается всерьез, течет бездумно, наудачу и наконец — плюх — успокаивается в могиле.

Раминга поднимает голову.

Она стремительно подходит к нему, берет его за Руку.

— Отрекитесь от престола! Это будет избавлением для вас и для нас. И даже если бы для нас ничто не изменилось, я вижу теперь только ваше страданье — паше тускнеет перед ним. Я пришла сюда не с тем, чтобы выслушать вашу исповедь. Теперь же все, что я считала кощунственным поношением человечества, встает передо мной, как жалобный лепет заблудившегося ребенка. Если бы я могла вас утешить! Если бы я могла излить на вас ту нежность, без которой вы погибнете! Отрекитесь от престола!

Герцог испытующе смотрит на нее.

— Разве я не мечтал об этом? Ведь это же легче легкого. Стоит лишь закрыть глаза, и становишься другим. Добродушно и тупо бродить в людской толчее, чувствовать дружеское пожатье рук, вдыхать родное человеческое тепло. После всей этой страшной ненависти знать, что тебя любят! Видеть вокруг себе подобных, считать хорошим то, что находил дурным!

— Вы были бы спасены! Отрекитесь от престола! Станьте в наши ряды, они должны разомкнуться для вас. Я буду вашим провозвестником, я докажу, что вы достойны этого, и перед вами откроются человеческие сердца.

— А нужно ли это? Нет, жить не стоит! Ведь существует так много людей, и все — лишь для утверждения одного. Иногда, сидя на лошади, я всматриваюсь в человеческие глаза и думаю: а почему бы не исполниться твоему желанию убить меня? Когда-нибудь и самому смелому приходит конец. Эта страна знала уже много тиранов, нас осталось еще семеро. Но река времени настигает нас. Между вчерашним и завтрашним — наш сегодняшний день подобен жалкому обломку скалы, и мы уцепились за него. Я чувствую, как море истории смыкает надо мной свои волны, а небосвод вечности гнетет меня своей тяжестью.

— Вы не одни! Слышите? Склонитесь на грудь, которую вы назвали прекрасной.

Он делает движение и… снова отступает назад.

— Нет, я не смею, я должен предвидеть… Меня пугает холод груди, на которой я нашел бы забвенье.

— Бедный!

— Скажите мне только: говорят ли обо мне, что я слаб? Шепчут ли, что жестокостью я прикрываю раскаянье? Что в каждом новом злодеянии я ищу оправдания для предыдущего? В глубине души вы, может быть, чувствуете, что я предпочел бы быть милосердным, и поэтому, именно поэтому восстаете против меня?.. Нет?.. Хочу верить! Потому что вы можете обмануться. Я прекрасно знаю: пока у тирана нет совести, он сохраняет полноту власти и ее признают за ним. Его могут ненавидеть, бороться с ним, но никто не станет смотреть на него сверху вниз. Первый из моих предшественников на этом троне был Эрколе, тот Эрколе, который вынужден был самый незначительный из моих городов покорять дом за домом, огнем и мечом, — и как они восхищались им! Красильщики, сапожники, они шли, подобно побежденным титанам, замыкая торжественное шествие, в котором он был Юпитером. Он приказал обвенчать себя со статуей, вырытой из земли. Он был супругом красоты и побеждал великанов, — внушал ужас и был весел. Мой отец походил на него — жестокость сочеталась в нем с взбалмошностью и чудачеством. В вышитом камзоле и напудренном парике он разгуливал с тростью в руке среди уличной толпы и, приказывая повесить кого-нибудь, сопровождал свое распоряжение такими шуточками, что кругом хохотали. Голодным мальчишкам он дарил медную монету, если они соглашались есть навоз. О фантастических пытках, которые он на закате дней, будучи уже безумным, изобретал для вас, вы будете вспоминать дольше, чем о благодеяниях Мессии! Я должен быть таким, как он! Никто не смел посягнуть на него, потому что он сам считал себя недосягаемым. Вы преклоняетесь только перед открытым злодейством. Самое опасное для тирана — это проявить человечность, для которой он, может быть, и рожден. Вы никогда не простили бы мне колебаний. А может быть, вы уже почувствовали их во мне? Это ошибка! Скажите им, синьора! Я никогда не сомневался в могуществе власти. Это неправда, будто она приносит бесчестие, — бесчестие и тому, кто облечен ею, оттого что, унижая себе подобных, он будто бы унижает самого себя. Неправда! Неправда, что я когда-либо жаждал взглянуть в глаза свободного человека, мечтал вернуть к жизни героев древности, увидеть около себя граждан исчезнувших республик. Никто не смеет презирать власть, которую я держу в своих руках. Мне ничего не стоило бы обратить презрение в ужас.

Раминга плачет. Он хватается за голову.

— Кого вы оплакиваете, синьора? Или вы думаете, что я не способен свершить нечто поистине великое, о чем не мог бы помыслить ни один тиран? Неужто я пленник власти! Неужто не мне принадлежит власть, а я ей, отравившей мою кровь еще во чреве матери? Наперекор этой власти я могу пожелать свершить то, о чем самые отчаянные из вас никогда и не мечтали. Я могу решиться стать вашим вождем и выступить вместе с вами против тех шести, против моих собратьев-тиранов.

Улыбка озаряет лицо Раминги. Она подносит к губам воздетые с мольбою руки.

— Народы в слепом восторге бросятся мне навстречу, как вы того желали, синьора! Я увлеку их за собой в своем победоносном шествии. Еще раз подниму я меч Эрколе, и так же, как в его руке, когда он дом за домом покорил маленький город, так и в моей он королевство за королевством спаяет воедино всю эту охваченную пламенным порывом страну. Все вы теперь мои! Все! Так пойте мне гимны и воздвигайте трон! Я же спущусь по его ступеням. Так же, как я открыл бы клетку и выпустил на волю большую прекрасную, редкостную птицу и, улыбаясь, смотрел бы ей вслед, так я дарую вам свободу. Я дарую стране свободу, всей завоеванной и объединенной мною стране, отрекаюсь от престола и ухожу.

Раминга падает перед ним на колени, прижимается лицом к его рукам.

Задыхаясь от счастья:

— Алессандро! Я люблю тебя!

Глядя поверх нее в большое зеркало, он говорит, словно в каком-то пророческом исступлении:

— Я стою на корабле и смотрю на удаляющуюся землю, которой подарил счастье. Слова любви, прощальные рыдания провожают меня. Но вот и они затихают. До меня доносится уже только гул безбрежных просторов. Там, в голубой дали, исчезает земля, величайшим сыном которой я был.

— Да, это ты! О этот час! Разве я не чувствовала его приближенье? Освободитель стоял на пороге, а я не узнала его? Боже! И я хотела убить его. Слышишь, Алессандро, я пришла сюда с кинжалом, и я тоже!

Она вытаскивает из складок кружевной шали кинжал и бросает на пол. Герцог вздрагивает, по лицу его разливается выражение безмолвного ликующего злорадства. Усилием воли он овладевает собой. Ничего не замечая, она рыдает, припав к его рукам.

— Я не знала вас, я родилась на чужбине и выросла в скитаньях. Мой отец был изгнан вашим отцом. Муж мой, тоже изгнанник, ненавидел вас. Сознанье своего бессилия перед вами убило его. Приехав сюда под чужим именем, я застала еще в живых загубленного вами брата. От мужа я унаследовала презрение и ненависть к вам. Жажда свободы была тем единственным богатством, которое мог завещать мне мой бедный старик отец. Ни разу до того, как у меня возник план убить вас, не видела я ни вас, ни вашей улыбки. Меня влекло к вам единственно мое воображение: в этом я не солгала вам. Грохот вашей кареты преследовал меня бессонными ночами, столь пламенным было мое чувство к вам.

— Бедняжка! Так прекрасна, создана для любви, — и одержима ненавистью! Кто отравил вас ею? Наследие мертвеца! Так неужели же взгляды, живые, теплые взгляды, исполненные желания и восторга, которые я бросал вам в окно, ни разу не взволновали вас, не тронули сердце?

— Было ли это возможно, когда вы сами изо дня в день все новыми злодеяниями подавляли те добрые чувства, которые могли проснуться во мне? Но теперь я больше ничему не верю! И брат мой, умирая, напрасно подозревал вас в предательстве! Разве я видела вас злобным? Я увидела вашу улыбку, услышала ваши слова, почувствовала, что вы заслуживаете состраданья, что вы чистый и робкий, что вы способны на великие подвиги и нуждаетесь в любви. Только это правда. Все, что говорили другие, — ложь!

— О, как я нуждаюсь в любви, одинокий и такой еще молодой! Но кто же лгал, бедная моя, хорошая? — Он нежно гладит ее по голове.

— Кастеллари, Габелла, оба Сасси — все родичи, все друзья моего дома, улицы, город.

— Ну, а остроумная идея прикончить меня столь галантным образом, в минуту любовной встречи, — кому принадлежит она?

— Мне самой! Презирайте меня, но поверьте: в моем злодейском плане таилось предначертанье самой судьбы, желавшей, чтобы я встретила и узнала вас! В глубине моего сердца — о! теперь я понимаю себя! — было предопределено, что я приду не с тем, чтобы принести смерть, но напротив — любовь, и что, выйдя из этой двери, я покажу народу не бездыханный труп, а освободителя!

Подняв к нему глаза:

— Ведь вы сейчас же, не правда ли, сейчас же сделаете то, что обещали? Вы вместе со мной тайно покинете дворец. А иначе ваши стражи, которые только называют себя вашими слугами, не пропустят вас. Священный залог свободы, вы будете среди нас неприкосновенны!

— Да, немедленно! Но где же мы найдем ваших?

— Одни ждут в Джезу, другие в моем доме.

— Ждут!

Разражаясь смехом:

— Ага, они ждут? Чего же, интересно знать? Моей головы? Вы намеревались показать им в окно мою голову?

Он отталкивает ее с такой силой, что она падает. С хохотом бросается в кресло. Указывая на нее пальцем, звонким голосом:

— Вот она лежит, как пустая скорлупа! Я выпытал у нее все: то, что она живет под чужим именем — я не знал этого, — и все остальное, что мне уже было известно. Конечно же, я знал и вас и ваших сообщников. Я знал все!

С едкой иронией:

— Ну и наивны же вы, синьора, если вообразили, будто я мог довериться вам до конца, не зная наперед, что вы обречены смерти. Так вот оно, роковое предзнаменование, падение меча! Один из нас должен умереть. Вы испугались, однако вы не знали, насколько ваш страх был основателен!

Она поднялась с пола и, прижимая руки к груди, шаг за шагом, с искаженным от ужаса лицом, пятится к двери. Случайно наступает ногой на кинжал, хватает его, бросается вперед. Он бежит к столу, прячется за него и, обезумев, кричит:

— Стража! Стража!

Одна из дверей открывается, и в ней показываются телохранители.

Герцог, овладев собой:

— Нет, нет! Еще рано.

Дверь снова закрывается.

Он выходит из-за стола и приближается к Раминге, которая презрительно смеется, держа кинжал за спиной.

Он, гневно:

— Неправда! Я не трус! Величайшего уважения заслуживает тот, кто, не будучи храбр от природы, принуждает себя поступать как храбрец! Я допустил трусость лишь в одном, но не вам презирать меня за это: я отказался от вас, когда вы готовы были упасть в мои объятия, потому что знал, что прикажу умертвить вас. Вы не поняли меня, синьора: когда я говорил, что грудь ваша охладеет, меня пугало не то, что вы перестанете меня любить, а другое…

— К чему этот разговор? Ведь вы способны только на ложь и убийство — а меня вы уже убили!

— Я не лгу. Любить вас, обреченную смерти, казалось мне кощунством.

— Это не похоже на вас. Вы не были бы в полной мере тем извергом, тем особенно опасным, в силу обаяния молодости, чудовищем, которое я только что хотела прикончить. Возможно ли, что я уже снова готова верить вам? А комедия, которой вы меня тут прельщали? Недостойная, мастерски разыгранная комедия, в которой вы изобразили себя непонятым страдальцем, чуть ли не героем!

— Вы приписываете мне слишком изощренное мастерство! Не считайте меня хуже, чем я есть на самом деле! Когда я брожу в толпе, переодетый продавцом лимонада, и кто-нибудь обманывает меня на несколько грошей, случается, что меня охватывает непритворное негодование. Но если позади шепчутся двое заговорщиков, я приму к сведению каждое слово. То же самое произошло у меня и с вами, синьора!

Она подходит к нему совсем близко. Не отрываясь, смотрит ему в глаза.

— Вы многого не договариваете. Это была не только искусная игра, это была ваша жизнь, ваши страдания. Это были ваши мечты, вы показали, кем вы могли бы стать… Вы опускаете глаза. Вот она, правда, я дозналась ее: о, не отнимайте ее у меня опять! Ведь это верно, что она открылась мне?

— Возможно. На мгновение мной овладели возбуждение и усталость, и вот это случилось. Обычно мне удается устоять. Не раз бывало, что меня влекло в тюрьму, к человеку, которого я приказал осудить. Как мне хотелось пробраться туда и открыться приговоренному к казни! Пусть он узнает, что хотел убить невинного. Пусть хотя бы один человек узнает меня. Едва забрезжит утро, они выведут его под звуки барабана, и тайна моя умрет вместе с ним. Но мне всегда удавалось устоять: почему же сегодня это оказалось невозможным?

— Судьба! Я должна была найти путь к вашему сердцу, спасти вас!

— Вы ввели меня в соблазн. Я хотел бы пощадить вас, вы так прекрасны. А теперь я принужден убить вас. Почему вы не ушли? Когда упавший меч — дурное предзнаменование — предупредил нас, я вас отпустил. Тогда я еще мог дать вам свободу. Но теперь вы знаете меня, а ни один человек, узнавший меня, не смеет дольше жить.

— Но почему же, если сами вы решите вернуться к жизни? Если перестанете убивать, убивать самого себя, даруете жизнь и нам и себе.

— Моя честь не может допустить такой жертвы. Я не имею права быть слабым.

— Нет, вы не слабы: у вас человеческое сердце! Признайтесь в этом!

— Это было бы преступным легкомыслием. Что осталось бы у меня, если б я сам себя покинул?

— Мы все! Народ! Человечество!

— А кто поверит раскаянию тирана? Разве поверили в его преданность друзья, когда он был еще ребенком и не запятнал себя ничьей кровью?.. Вы видите, синьора, что спасти меня невозможно. Я отверженный, венец славы не позволяет мне унизиться перед людьми… Ах! Уходите! Бегите! Не тревожьте меня взглядом этих больших честных глаз! Не испытывайте дольше своей красотой! А что, если я пожертвую для вас всем? Уважением к себе? Или даже жизнью? Вы добились того, что я жажду пожертвовать собой. В сущности это и есть истинное отречение… И, может быть, сладостно ощутить холод стали, которой ваша рука пронзила бы мое сердце. Вы похожи на Юдифь, о которой я мечтаю в часы самых тяжких страданий.

Кидая жадный взгляд через ее плечо:

— Вы все еще держите за спиной кинжал?

Раминга бросает кинжал на пол. Берет его руки в свои.

— Убить вас! Нет, не могу. Я не могу бежать без вас. Пусть они сами завоевывают свободу; я женщина и не могу отнять последнюю надежду у несчастного, убить того, кто так нуждается в утешении.

— Чего вы хотите? Неужели не все еще сказано?

— Я хочу увести вас далеко-далеко, научить верить в доброту и честность.

— Я знаю, что они не существуют. Я готов допустить, что человеческая доброта существует где-нибудь на других планетах. Эту я знаю слишком хорошо.

— Вы будете наблюдать издалека, какой расцвет принесет людям свобода, какими они станут здоровыми и добрыми, и это исцелит вас.

— Наблюдать?

Он отстраняет ее.

— Бессильно наблюдать? Хорош бы я был! Итак, вы будете свободны и счастливы, а что же это даст мне, для которого власть — источник жизни? Ведь если с помощью власти я ничего не способен достичь и создать, то я могу хотя бы кое-как влачить существование. На большее все вы вместе взятые не способны. А я не верю ни во что другое.

Он поворачивается на каблуках, щелкает пальцами.

— Да и вообще ваша доброта мне скоро прискучит, чертовски прискучит. Не сметь ненавидеть вас, мучить, запирать в тюрьмы, наказывать… Ах, это невозможно.

Отступая назад:

— Тот, кто знает, что такое быть тираном, кто насладился этой игрой с людьми, вкусил это презренье к людям, этот страх перед людьми, — не думайте, что он когда-нибудь добровольно откажется от власти!

Облокотясь на спинку кресла, сгорбившись, он мрачно смотрит вперед из-под нахмуренных бровей.

— Все это слишком ясно. Вы хотите исподволь разделаться со мной. Вы страшитесь шума, который вызвала бы моя смерть. Но стоит мне уйти из города, как моя гибель будет неизбежна.

Рассмеявшись, с мальчишеским задором:

— Ну и глупы же вы, обманщики! Теперь, вы, наконец, у меня в руках. Славная добыча! Сестра Валенте! Конечно, и он был бы вместе с вами. А я считал его своим другом! Пусть же это будет моей последней глупостью. Он был умнее: он сомневался во мне. Надеюсь, что там, в Джезу, еще не окончательно потеряли терпенье. Видите, я снова ускользнул от вас! Эй, стража!

Топая ногами:

— Стража! Стража!

Ворвавшимся телохранителям:

— Взять эту женщину!

Раминга, выйдя из оцепенения:

— Алессандро!

Отвернувшись от нее и топая ногами, он кричит:

— Заставьте ее замолчать!

Один из стражей зажимает ей рот.

— Она предстанет перед нашим тайным судом. О дальнейшем мы распорядимся письменно. Мы не желаем больше видеть эту женщину.

Скрестив руки на груди, он поворачивается спиной к Раминге, в отчаянии смотрящей на него, между тем как ее силой тащат к выходу.

БЕДНАЯ ТОНЬЕТТА{8}

I

тарый Канталупи как следует выпил, всю дорогу он свистел и хлопал в ладоши. А когда шествие поднялось на холм Кольбассо и остановилось перед усадьбой новобрачных, он воскликнул:

— Ну, детки, ложитесь спать! Эту землю обрабатывал мой дед, пусть ее обрабатывает и внук мой!

Он велел дочери принести стакан вина, поцеловал ее и зятя и отправился восвояси. Несколько стариков последовало его примеру, но молодежь требовала еще вина и чтобы все гости, во главе с дудочниками, обошли вокруг дома. Девушки заглядывали в спальню молодых и подталкивали друг друга. Одна бросила на постель цветок, за ней другая, и наконец они стали срывать все, что росло возле дома, и кидать в окно. Молодой супруг подошел к ним и спросил, почему они кричат и смеются, но они ответили: «Да просто так!» — и он вернулся к мужчинам.

Те как раз послали молодую за повой фьяской и теперь смеялись и прохаживались на ее счет. Муж услышал, как Карлино из Монтемурло говорил приятелю:

— Пусть тащит все, что есть! У нее должны водиться денежки, Танкреди щедрый любовник. От него ни одна не уходит с пустыми руками.

Маттео бросился было на Карлино, но вовремя спохватился — ведь тогда все узнают, а сегодня его брачная ночь. Он только впился зубами в свой стиснутый кулак и спрятался за сарай. «Лишь бы они ушли, — думал он, спускаясь вниз по луговине и пошатываясь от боли, — а там уж мы с Тоньеттой сведем счеты».

Задыхаясь от гнева, он бросился на землю и прошептал:

— А может быть, Карлино лжет?

Но потом ему снова показалось, что это правда, и он зарыдал, закрыв лицо руками.

«Значит, пока я все эти долгие годы солдатской службы писал ей такие письма, она путалась с Танкреди!»

Когда Маттео, наконец, возвращался обратно, голова его была опущена на грудь, кулаки сжаты. Но, подойдя к изгороди, он поднял глаза, сразу же отступил назад и схватился за сердце.

Перед образом мадонны в стенной нише стояла на коленях Тоньетта. Тонкий луч месяца, еще прятавшегося в глубине за оливами, освещал ее, дробясь на ее волосах серебряной пылью. А над ней, в фиолетовой звездной бездне, царила такая тишина, точно небо внимало ей одной. Маттео как стоял, так и опустился на колени. Но вот Тоньетта поднялась, она увидела его, и они пошли друг другу навстречу.

— Все давно ушли, — сказала Тоньетта. — Я ждала тебя.

— А ты не вспоминаешь о том, кого здесь нет? — спросил он, подавшись вперед.

Она запрокинула голову.

— Разве ты не со мной, Маттео?

Тогда он вздрогнул и, закрыв глаза, привлек ее к себе. Так обошли они вокруг дома. Откуда-то совсем издалека, вероятно уже где-то у виллы Котанья, еще раз донеслось пение дудок.

— Мы совсем одни! — сказала Тоньетта. — Возможно ли, чтобы так бывало и с другими?

Маттео страстно раскрыл объятья.

— Если бы это было всегда!

— Если бы это было всегда! — повторила Тоньетта.

Разве она знала, о чем он думал? Что завтра, когда он призовет к ответу Танкреди, все, может быть, будет кончено?

— Потому что мы счастливы, — сказала она.

— Да, счастливы! — Он обнял ее.

— Как пахнет, милый! Это из нашей комнаты. О, посмотри, сколько цветов! Вся наша постель в цветах!

— Это девушки! — воскликнул он. — Они насмехались надо мной.

— Почему насмехались? Они хотели нас порадовать. Но цветы нужно убрать из комнаты, не то мы задохнемся.

— А что, если б нам умереть? Может быть, это было бы лучше!

— Почему? Ведь мы так счастливы!

— Счастье недолговечно, Тоньетта! Так счастливы, как в эту ночь, мы, может быть, уже никогда не будем. Могла бы ты умереть со мной?

Прильнув к его груди, она закрыла глаза.

— С тобой я могла бы и умереть, Маттео!

Тогда он глубоко вздохнул и поднял глаза ввысь. У него было такое чувство, словно он достает до самого неба, как вон тот кипарис, своей верхушкой касающийся звезды.

Рука об руку, прижавшись друг к другу, они вошли в дом. Но когда они снова появились в дверях, Маттео тащил ее за собой, а она кричала:

— Сжалься! Ты с ума сошел! — Перед образом мадонны она снова обрела силы и, вырвавшись, пала перед ней на колени. Ее простертые вверх руки судорожно извивались, словно она вила веревку. — О мадонна! — кричала она. — Моя мадонна! Ведь и ты женщина, ты знаешь, что я невинна! Скажи ему, что я невинна!

Он снова бросился на нее.

— Меня обманули! — Он схватился за горло. — Ты и твой отец обманули меня. Пусть берет тебя обратно. Пошла прочь!

Он потащил ее дальше. На склоне холма Тоньетта ухватилась за большой корень, и ее невозможно было оторвать.

— Разве я не жена твоя? — кричала она. — Твоя любящая жена!

В конце концов он ножом обрубил отростки корня и снова поволок ее за собой.

Наступило утро. Ни он, ни она не заметили, что их крики переполошили всю деревню, люди смотрели из окон. У обоих глаза налились кровью, оба были точно слепые.

Старый Канталупи вышел на порог своего дома и, едва расслышав слова зятя, закричал дочери:

— Хорошо же ты меня ославила! А теперь ступай куда знаешь! — И он загородил вход руками. Эти руки были как железо, и Тоньетта, пытавшаяся проскользнуть в дверь, была отброшена назад.

— Клянусь, я невинна! — кричала она, подняв вверх два пальца. — О мадонна, о скажи им, что я невинна!

— Об этом договаривайся с мужем! — возразил ей отец.

Парни, толпившиеся вокруг, перешептывались. Женщины догадались, о чем они говорят, и одна из них громко сказала:

— Граф. Это верно. Еще в то воскресенье видали, как она выходила из его дома.

— Ты лжешь! — Тоньетта кинулась к ней, чтобы схватить за горло. Но девушка оттолкнула ее, вторая отбросила к следующей, и так она перелетала от одной к другой, не переставая кричать: «Вы лжете!» — пока одна из них, маленькая Лоренцина, обняла ее и шепнула:

— Бедняжка Тоньетта!

Тогда Тоньетта перестала бушевать и затихла. Сквозь пальцы, которыми она закрыла лицо, донесся только глубокий вздох. Сгорбившись и то и дело спотыкаясь, она прошла через толпу мужчин и мимо детей, провожавших ее свистом.

Все смотрели ей вслед. Но вот она открыла лицо. Ее босые ноги не тащились больше по пыльной тропе. Тоньетта быстро дошла до околицы и под лучами утреннего солнца накрыла голову юбкой, как делают обычно крестьянки, пускаясь в дальнюю дорогу.

— Видно, далеко собралась, — заметил кто-то.

Мужчины пожимали Маттео руку и жалели его. Он ответил:

— А что мне убиваться, лишь бы я спас свою честь. Меня прокормит и мое ремесло: ведь я сапожник.

Но старый Канталупи сказал:

— Что значит — сапожник? Не для того я отдал тебе усадьбу и дочь, чтобы потом взять то и другое обратно.

Так Маттео один вернулся в Кольбассо. Солнце стояло за холмом и сверкало так ослепительно, что он не узнал свой дом и испугался, точно тот исчез. Заметив, что ветер колеблет траву, он остановился: не слышно ли, как она колышется? Но нет, и этого не слышно.

В доме обе двери стояли настежь и сквозь них зияла пустота. Маттео он напомнил человеческое тело, насквозь пронзенное кинжалом.

Он прислонился к сараю и без сил опустился на землю. И тут, бесцельно глядя в голубую даль, он увидел бредущую по дороге фигурку. Она остановилась у большого черного камня — надгробного памятника Нерону, — пошатнулась и упала, как и сам он у сарая. И вдруг Маттео вскочил и погрозил ей кулаком, потому что и Тоньетта, обернувшись назад, угрожающе подняла руку.

II

Возчик Джоваконе из Кальто рассказал как-то в трактире, что в Риме на пьяцца Монтанара видел Тоньетту. Он хорошо знал ее, уже двадцать лет он возил в город вино ее отца. Тоньетта шла по улице с мужчиной. Это был крестьянин, возможно, что из Сторкио, хотя Джоваконе не был в этом уверен. Встреча произошла уже с месяц назад, по, так как возчик давно не был в деревне, о ней узнали только теперь.

Когда об этом сообщили Маттео, он сказал, что это ложь, а на Бьяджо, сына Гаспаро, который стоял на своем, кинулся с кулаками. Их разняли, все стали уговаривать Маттео: какое ему дело до Тоньетты? Он был бледен и, бросив игру в кости, взял куртку и пошел домой.

На следующее утро к нему пришел его друг Микеле Латтуга. Он приехал на своей телеге из Рима и сказал Маттео, что должен серьезно потолковать с ним. Маттео положил мотыгу, достал из плетеной корзины на спине лошади фьяску и передал ее другу.

Тот охотно приложился к ней.

— Ничто не мешает мне с чистой совестью пить твое вино, — сказал он, — потому что когда в Риме Тоньетта, твоя жена, позвала меня к себе, я, помня о нашей дружбе, отказался. Имей в виду, что не каждый поступает так и что Карлино из Монтемурло…

— Замолчи! — крикнул Маттео, закрыв руками уши. — Я хотел сказать, — поправился он, — что, раз она стала девкой, уже все равно — и ты мог взять ее, как и другие.

Микеле удивился и схватил Маттео за руку.

— Я не хотел огорчать тебя, друг, но, по совести сказать, и я не устоял. Ведь что ни говори, а она красивая женщина.

Маттео вдруг побагровел и стал шарить вокруг себя.

— Ты что? — спросил Микеле.

Рука Маттео попала в свежевспаханную землю. Он вздрогнул, потому что хотел схватить мотыгу. И вдруг засмеялся.

— Мне пришла в голову забавная мысль: а что, если Танкреди снова свидится с ней? Он думал обмануть меня, а вместо того сам остался в дураках и теперь делит ее с кем попало.

— Верно, — ответил Микеле, — возможно, граф уже встретил ее, потому что тоже был в Риме. Я видел, как он сгружал свой сыр на пьяцца Монтанара. Он выехал сегодня в два часа дня и давно уже был бы здесь, если бы, как водится, не напился на вилле Котанья.

Маттео поднялся и показал на дорогу.

— Вот он!

— Того и гляди свалится в канаву, — заметил Микеле. — Сломает он себе шею!

— Это было бы жаль, — сказал Маттео, — мне надо поговорить с ним.

Он сунул руку в карман и пошел по дороге.

— А как же лошадь? — спросил Микеле.

— Никуда она не денется. Пойдем скорее.

Во дворе трактира стояла телега Танкреди, лошадь еще тяжело дышала от бега. Сам он уже вошел в дом и сидел развалясь и вытянув ноги в сапогах, покрытых засохшей грязью. В руке он держал нож, на столе перед ним стояла бутылка вина и лежала большая головка сыра. Танкреди рассказывал трактирщику и двум крестьянам, как ему удалось надуть в городе торговцев. Увидя в дверях Маттео, он насмешливо улыбнулся и расправил двумя пухлыми пальцами закрученные кверху усы. Сквозь грязную светлую бороду, в которой застряли крошки сыра, просвечивали красные оспины.

— Вы из Рима приехали? — сразу спросил Маттео и, держа руки в карманах брюк, подошел к столу.

— Снять шляпу, когда стоишь перед дворянином, — ответил Танкреди.

Он вставил монокль в свой заплывший от жира глаз. Маттео сорвал с себя шляпу и бросил на пол. Угрожающе сдвинув брови, он поклонился и сказал:

— Я больше не забуду этого, ваше сиятельство.

— То-то. А уж я, так и быть, передам тебе привет от жены.

— Вы видели ее?

— Видел! — Танкреди широко раскрыл рот, как будто хотел рассмеяться, но только молча, одного за другим, обвел присутствующих взглядом. Потом расстегнул пояс на животе и небрежно бросил: — Я спал с ней!

Все молчали. Слышно было только, как кто-то заскрипел зубами. Маттео снова поклонился и сказал:

— Вы исполнили мое желание, ваше сиятельство, потому что, когда я прогнал Тоньетту, я хотел послать ее именно к вам.

— Премного обязан, но для дворянина она потеряла цену. Она запросила десять паоли, а я дал ей только четыре.

— Но вы ведь знали ее раньше… Вы-то знали ее до меня, не правда ли?..

— Откуда ты взял?

И Танкреди, запрокинув голову, вылил в рот содержимое стакана. Маттео подался вперед. Его глубоко запавшие глаза впились в лицо этого человека, губы раскрылись, точно его томила жажда.

Танкреди прищелкнул языком.

— Возьми-ка стул, и поговорим о твоей жене! Мне она нравится больше, чем тебе, и когда я в следующий раз буду в Риме, я, пожалуй, останусь ей верен.

Маттео сел и, пока тот говорил, двумя глотками осушил стакан вина, поданный ему трактирщиком.

— А теперь суди сам, насколько она мне нравится, — продолжал Танкреди. — Ведь у меня достаточно служанок и я не нуждаюсь в городских женщинах.

Маттео отставил стакан.

— Вам надо взять Тоньетту к себе в услужение, ваше сиятельство.

— Зачем? В Риме она обходится мне дешевле.

Маттео не шевельнулся.

— Вам надо взять Тоньетту к себе в услужение, ваше сиятельство, — повторил он.

Танкреди хватил кулаком по столу.

— Пусть твоя жена наслаждается своей веселой жизнью. Хоть ты и простой крестьянин, я хочу рассказать тебе о других женщинах, которых знал…

Маттео не мешал ему говорить и все подливал себе вина. Вдруг он поймал себя на том, что сам смеется и рассказывает какие-то истории. Он говорил о своих приключениях на военной службе, выдавал любовные проделки товарищей за свои собственные, приукрашивал и изобретал. Постепенно лица присутствующих исчезли в тумане, и против него сидел еще только Танкреди, который пожимал ему руку и называл своим лучшим другом. Маттео почувствовал, что слезы сдавили ему горло, сердце восторженно забилось. Он превозносил перед Танкреди красоту Тоньетты, но говорил, что собственная честь для него дороже. Потом он спросил, как она была одета и был ли на ней желтый платок? Это его подарок. Где она живет?

— На виа де Мерли, — сказал Танкреди и подробно объяснил, как туда пройти. Он похвалил Тоньетту за приятное обхождение, рассказал и про ее комнату и про макароны, которыми она угостила его.

— Виа де Мерли… — повторил между тем Маттео. — А когда-то она была в Кольбассо; впрочем, одну только ночь.

Не хотите ли посмотреть этот дом? — И, так как Танкреди все пил, он стал торопить его: — Идемте же, ваше сиятельство! Наконец он вспомнил о бочонке старого вина, оставшемся у него после свадьбы, и это возымело действие. Шатаясь, вышли они из трактира. На улице Танкреди приободрился и, покачивая животом, подтянул повыше штаны. Маттео пришлось подсадить его на телегу, а Танкреди затем втащил его за собой. Они ехали как придется и смеялись, когда телега накренялась набок и повисала над канавой.

Дома Маттео хотел снова завести разговор о Тоньетте, но Танкреди стал швырять стульями в стену и закричал, что ни о чем и слышать не хочет, пока не будет подано вино. Маттео принес вина и, опершись кулаками о стол, устремил на пьющего Танкреди взгляд, полный мучительного раздумья и страстной тоски.

— Она любила вас? — спросил он.

— Кто? Твоя жена? Почему бы и нет, я же мужчина, и я дал ей четыре паоли.

— А прежде? До меня?

— В жизни ее не видел, — отозвался Танкреди.

— Как! Не видели?

— Ты все еще думаешь об этой чепухе? Ну, раз твое вино мне понравилось, я уж открою тебе, что твою жену я знал не больше, чем любую девушку в деревне… Что ты вылупил глаза? Тебя обманули? Не ты первый, не ты последний!

Маттео спросил шепотом, — у него перехватило горло:

— Почему вы мне ничего не сказали?

— Не забывай, что говоришь с дворянином. Стану я заниматься сердечными делами какого-то крестьянского парня.

«Значит, все было понапрасну», — хотел сказать Маттео, но вместо этого так заскрежетал зубами, что Танкреди приподнялся со стула. Но он сразу же упал на него снова, и Маттео вынул руку из кармана.

— Ладно, а хоть бы вы и сказали! Ведь она была уже там, на виа де Мерли.

Он заломил руки.

— Бедная Тоньетта! Лучше бы она умерла! Лучше бы и мне не родиться на свет!

Снова очутился он у изгороди.

Напротив, под образом мадонны, стояла она, и вдруг жаркие лучи солнца сменил лунный свет. Сквозь листву олив к Тоньетте тянулся тонкий луч, дробясь на ее волосах серебряной пылью. Она обернулась, и они пошли друг другу навстречу. Маттео раскрыл объятья… Вдруг он споткнулся и упал лицом в траву.

Когда Маттео поднялся, уже стемнело. Голова была тяжела, тело сотрясал озноб. Мозг сверлила одна мысль:

«Что случилось? Боже милосердный, что случилось?»

Он задал корм лошадям и сказал:

— Господи, ты, конечно, не допустил бы, чтобы я ошибся в нашу брачную ночь. Ты не допустил бы этого, если бы она была невинна. Танкреди солгал, потому что он трус.

И вдруг все выпало у него из рук.

«Да, ты желал этого! Она была невинна, и в ту ночь нам обоим надо было умереть, потому что счастье было слишком велико. Для того и лежали цветы на нашей постели».

Он вошел в дом, словно цветы были еще там. Но вместо них на постели лежал Танкреди и храпел. Маттео схватил его и начал трясти.

— Вставайте! Ваша лошадь убежала!

— Пусть бежит! — буркнул Танкреди и повернулся на другой бок.

Маттео задыхался. Он закрыл уши руками, кругом звучали дикие голоса. Глаза его налились кровью: в объятьях Танкреди он увидел Тоньетту. Танкреди навалился на нее. С лихорадочной быстротой Маттео сунул руку в карман… и наконец вонзил нож — какое облегчение! — вонзил еще и еще…

ГРЕТХЕН{9}

I

ыла уже суббота, а фрау Геслинг все еще не сообщила мужу, что в воскресенье должна состояться помолвка Гретхен. За обедом Дидерих пришел, наконец, в благодушное настроение и даже перебросил Гретхен, сидевшей напротив, кусок угря — лакомство, подававшееся ему одному. На беду, угорь был большой и жирный; во время послеобеденного сна Геслинг кряхтел, а проснувшись, потребовал массажа. Фрау Геслинг шепнула Гретхен:

— Теперь его не заставишь раскошелиться тебе на шляпку и пояс. Но деньги мы добудем. — И она многозначительно подмигнула дочери.

Господин Геслинг в шерстяной фуфайке и кальсонах уже возлежал на софе среди подушек. Он предоставил супруге для обработки свой белокурый живот. Покуда она его намолачивала, он то и дело обращал тоскливый взгляд на бронзовые фигуры (в две трети натуральной величины), с невозмутимым спокойствием взиравшие из ниши на него и его страдания: то были кайзер, его супруга и зеккингенский трубач{10}. А когда фрау Геслинг уже прошлась целительными перстами по большей части живота своего Дидериха, не переставая громким голосом утешать страдальца, в комнату на коленях вползла Гретхен в белом платье, настороженно вытянув длинную шею, с выражением страха и насмешки в белесых глазах. Она подобралась к стулу, на котором висели папашины штаны, и проворно запустила в них руку. Что-то звякнуло; фрау Геслинг очень громко сказала:

— Ну, сейчас все у тебя пройдет, и завтра мы отправимся в Гошельроде, так и знай. Господин асессор Клоцше поедет с нами; тебе это ничего не будет стоить, муженек, у меня еще кое-что осталось от хозяйственных денег.

Геслинг что-то пробурчал, но массаж смягчил его сердце.

Вечером в пивной он так пылко ратовал за мировое господство Германии, что, расплачиваясь, забыл проверить содержимое своего кошелька, а в воскресенье, как обычно, попросту не заметил на Гретхен обновок. Зато он проявил свою мужскую волю, наотрез отказавшись идти лесом.

— Этак и за два часа не доберешься до ресторации.

Асессор Клоцше согласился с ним, и они пошли по шоссе: впереди Гретхен и Клоцше. Асессор одобрительно взглянул на небеса; при этом складки на его затылке нависли над воротником.

— День такой, что не придерешься; хотя погоду можно все же назвать жаркой.

— Папа снял пиджак, — сказала Гретхен и, потупившись, добавила — Вы не хотите последовать его примеру?

Клоцше отказался. Ему, лейтенанту запаса, приходилось и не то еще переносить; и он начал долго и обстоятельно распространяться о маневрах. Первые домики деревни уже мелькнули среди деревьев. Гретхен вздохнула. Фрау Геслинг, наблюдавшая за ними, внезапно вскрикнула: какая-то тварь заползла к ней под блузку.

— Ах ты мерзкая букашка! Стойте, стойте, я уже держу ее. Нет, муженек, так ты ее не вытащишь, а только задушишь меня… Что? Не кривляться? Вот это мило! А если она меня укусит? У нас, женщин, не такие крепкие нервы. Но мужчины не желают с этим считаться. Не так ли, господин асессор?

Клоцше поспешил на помощь. Он даже вознамерился расстегнуть один крючок на ее блузке, но фрау Геслинг запротестовала:

— Один тут не поможет. Эта тварь забралась очень глубоко. Придется расстегнуть все. Пройдите с Гретхен немножко вперед, господин асессор. В таком деле я могу прибегнуть только к помощи собственного мужа.

И она с нескрываемым лукавством подмигнула Дидериху. Асессор покраснел; Гретхен упорно не поднимала глаз. Они пошли вперед.

Клоцше не очень уверенным тоном прошелся насчет зловредных насекомых. Вообще же он большой любитель природы, в особенности парусного спорта… Гретхен снова вздохнула. Он прервал свою речь и осведомился, любит ли и она природу. Да? А что больше: горы? Зеленые луга?

— Зеленый горошек, — как в полусне ответила Гретхен.

Она и сама сделалась зеленого цвета и от малокровия была близка к обмороку. Это всегда случалось с ней, когда она скучала: например, за штопкой чулок или в церкви.

— Горошек?

— Да.

Утром Гретхен, получив от папаши свое недельное «жалованье», купила фунт помадок и все их съела. Теперь она мечтала только о жарком с горчицей и зеленым горошком.

Клоцше был удивлен, но в общем доволен ее ответом. Он взглянул на нее и приосанился. Гретхен, опустив глаза долу, произнесла:

— По этим противным дорогам только изнашиваешь подметки, а ведь теперь их стали делать прямо-таки из картона.

Значит, ее смущала не боль, которую ей причиняли мелкие камешки, а только лишний расход. Тут уж умилившийся Клоцше решился:

— Крэтхен!

— Зофус…

Как удивился папаша, когда жених с невестой, рука об руку, предстали перед ним! Мамаша торжествующе улыбалась; опасаться, что муженек устроит скандал лейтенанту запаса, не приходилось. Его всю жизнь грызла совесть, что он не дослужился даже до унтер-офицера.

II

В день обручения Гретхен услышала, как Клоцше жаловался своим друзьям, что ему туго приходится, потом они начали перешептываться, видимо о чем-то непристойном. Сердце ее забилось. За столом ей в каждом слове чудились намеки. Клоцше был молчалив. Только раз вмешался в разглагольствования пастора Циллиха и заявил, что верит в воскресение плоти. Он произнес это голосом осипшего кота и так горделиво, точно похвалялся, что может съесть двадцать порций сосисок с капустой. Все присутствующие одобрительно закивали ему. Гретхен закусила губу и потупила взор.

Время шло, и Гретхен очень удивлялась, что все протекает так благопристойно. Клоцше каждый вечер сумерничал в ее девически скромной комнатке и время от времени произносил:

— Крэтхен!

Она всякий раз отвечала ему, растягивая звуки от избытка чувств:

— Зо-офу-ус!

Но думала при этом большей частью о чем-то своем. Он расспрашивал, чему ее учили в школе. Она попыталась было рассказать, как ей раза два или три удалось посмеяться над учительницей, но по его сконфуженному смеху поняла, что такое неуважение к авторитетам заставило его убояться за свой собственный, и больше эту тему не развивала. Он рассказывал ей, какое дело слушалось утром в суде. Потом они молчали до следующих «Крэтхен» и «Зо-офу-ус».

Однажды он заговорил о небесной благодати. Гретхен, вероятно, в душе не очень-то религиозна, он и сам в ее годы не был ревностным христианином. Но потом, слава богу, сподобился этой радости благодаря господину фон Гаффке, отставному генералу. В наши дни снова нужно веровать, если хочешь преуспеть. Без веры далеко не уедешь. Гретхен тоже со временем приобщится благодати; когда и как — он, конечно, не знает, да это в конце концов и не важно.

— Когда мы предстанем перед престолом всевышнего, он скажет: «Так-то, сын мой! А каким путем ты достиг благодати, это не наше дело».

В передаче господина асессора господь бог говорил отрывисто, по-фельдфебельски. Глаза Клоцше разгорелись. Он подкрутил усы. За дверью, прежде чем позвать их к столу, предусмотрительно кашлянула фрау Геслинг. Гретхен тихонько вздохнула: «И чего тут кашлять?»

Она погрузилась в размышления.

Клоцше тридцать три года, у него мешки под глазами. Что-нибудь у него уже в жизни было.

К тому же она вспомнила, что в наши дни жена должна быть подругой мужа. Нет, дудки, она не позволит Клоцше отмалчиваться!

«Ну, погоди у меня, голубчик», — подумала Гретхен. И тут же певучим голосом спросила, любил ли он других женщин до нее. Клоцше покраснел и отвечал отрицательно.

— Этому я не поверю, — решительно заявила Гретхен.

— Не веришь — не надо.

Он нахмурился, но Гретхен не так-то легко было сбить с толку.

— Нет, Зофус, ты меня не проведешь. Раз я стану твоей женой, то мне нужно знать все, что у тебя было и чего не было.

Не было ничего. Клоцше не в чем было признаваться. Он немедленно платил наличными и уходил. О чем тут рассказывать? Гретхен скривила рот и стала усиленно тереть глаза.

— Может, ты и ребенком уже обзавелся?

Он смотрел на ее слезы, сопел и думал, в чем бы таком ему покаяться. Но не находил ничего подходящего. Фрау Геслинг уже опять кашляла за дверью, Гретхен пробурчала:

— Ну, иди уж, иди! Ешь свои сосиски и пей пиво.

Хотя она сама съедала по девять бутербродов зараз, но его почему-то презирала за обжорство.

Потом они все сидели в гостиной, обставленной в старонемецком стиле, мерцающий свет газовой лампы освещал кайзера, его супругу и зеккингенского трубача. Мамаша шила, папаша оглашал придворные новости; помещенные в газете, жених и невеста ничего не делали. Гретхен в присутствии Клоцше разрешалось не заниматься рукоделием, что доставляло ей чисто моральное удовлетворение: ведь сидеть сложа руки было еще скучнее, чем штопать чулки. Клоцше переваривал пищу и смотрел на нее; а Гретхен, глядя из-под опущенных ресниц, прикидывала, много ли ему еще надо, чтобы нагулять такой живот, как у ее папаши. Интересно, была ли у папы какая-нибудь интрижка до брака? Похоже, что нет. О маме и говорить нечего, — отсталая женщина, решила Гретхен. Поэтому она и папа — он тоже не из бойких — спокойно оставляют ее наедине с Клоцше. Ну, на Клоцше-то, увы, можно положиться… Что, собственно, мама видела в жизни? Одного папу? Это маловато! У мамы слишком покладистый характер, и вот результат: корпит здесь, как старуха, над папиными рубашками. Вот если бы она хоть разок обманула папу… При этом Гретхен, исполненная неясных мечтаний, смерила взглядом живот Клоцше. Она и сама иногда удивлялась, до чего она стала смела и прозорлива, точно она уже не Гретхен Геслинг с Майзенштрассе, которую вся округа помнит еще в короткой юбочке, а какое-то необыкновенное существо из совсем другого мира. Это ощущение, как, впрочем, и все догадки Гретхен, возникало в сумерках ее малокровного мозга наподобие далекой и тусклой звезды. Она стала зевать, не открывая рта, ее знобило, и она то и дело ловила себя на том, что перед глазами у нее начинают мелькать круги, обычно предвещавшие обморок. «Этого еще недоставало», — подумала она и встряхнулась.

Немного погодя папа и Клоцше благополучно отбыли в пивную; вот теперь она все обсудит с мамой. Но что, собственно? Наконец ее осенило:

— Скажи-ка, мама, неужели мне придется штопать Клоцше надеванные носки? Папа вечно подсовывает мне свои, а когда я говорю, что не выношу их запаха, он называет меня бездушной.

III

В разговоре с Эльзой Бауманн Гретхен высказалась определеннее. Объявила, что, если ей придется выйти замуж за Клоцше, она по три раза на дню будет падать в обморок от скуки. Эльза разъяснила ей, что с некоторыми другими дамами Клоцше, возможно, ведет себя побойчее, но Гретхен для него как тихая пристань. Это старая история.

В полукруге лож, где обе подруги дожидались начала «Пожирателя фиалок», пестрели розовые, белые и небесно-голубые блузки. Гимназисты с тоскливым вожделением разглядывали ложи в бинокль, но девушек занимало другое.

— Перебесившись, — поучала Эльза, — они идут к нам. Ясное дело, нам достаются одни объедки. А ими досыта не наешься. Я прекрасно понимаю, с чего рехнулась жена асессора Бауца. Докторша Гарниш, так та сама говорит, что ей не миновать сумасшедшего дома. Ты только подумай, за полгода Гарниш только раз пришел к ней, один-единственный раз. Это возмутительно. Родители посоветовали ей завести себе без лишнего шума любовника.

— Ужасно! — согласилась Гретхен. Сонливость с нее как рукой сняло. Лица обеих девушек пылали гневом. Но, заметив, что на них смотрит присяжный поверенный Бук, они без всяких усилий обрели девственно-чистый облик бутона, распускающегося в тиши. Затем началось представление.

В антракте Гретхен, едва проглотив полурастаявшие конфеты, продолжала:

— Мы отстоим свои права. Мы тоже должны все позволять себе до брака. Потом, пожалуйста, пусть начинается вся эта канитель.

— Не то лучше совсем не выходить замуж, — подхватила Эльза.

Но здесь они разошлись во взглядах. Гретхен подумала: «Ну, милочка моя, это ты говоришь просто потому, что на тебя не нашлось охотника», — вслух же сказала:

— Посмотри, какое шикарное кольцо мне подарил Клоцше. Рубин и семь жемчужин. «Красный цвет — цвет любви», — сказал он мне.

Эльза бросила беглый взгляд на кольцо:

— Да, но если ради этого жертвовать всем счастьем своей жизни…

— Не зарекайся, — прервала ее Гретхен, — ты сделаешь то же самое.

— Я? Нет! Я поеду в Берлин и вступлю там в незаконную связь.

Гретхен рассмеялась, но Эльза стояла на своем. Разве она не забросила рисованье моделей для модных журналов, которому выучилась в женской вечерней школе, только потому, что это противоречило ее убеждениям? Она за платья «реформ» [5] и никогда не пойдет против своих убеждений.

— Ну, положим, — сказала Гретхен.

На них шикали, и ей пришлось сдерживать себя все второе действие.

— Где ты была, когда мы в прошлом сезоне дежурили у дверей театра, поджидая господина Штольценека, и я бросила ему вслед букет цветов? Ты тогда просто струсила.

— Мы были еще девчонками. С тех пор я побывала в Берлине, а ты стала невестой.

Они вздохнули и предались воспоминаниям о поре, когда вместе любили господина Леона Штольценека, подстерегали его, крались за ним и писали ему анонимные письма, в которых всячески поносили его хулителей. У Гретхен имелась его фотография; она купила ее и послала ему с просьбой надписать и возвратить по адресу: «До востребования, Сфинксу». Неужели с тех пор прошел только год? «Боже, какое это было время!» Фотографию она спрятала, как только поняла, что с Клоцше дело выгорит.

— Надо будет ее разыскать. Посмотрим, какую рожу состроит Клоцше, когда я ему покажу ее.

Она фыркнула. Какая-то старушка недовольно обернулась, и Гретхен, приняв добродетельный вид, зашептала:

— Может быть, сказать Клоцше, что у меня была связь с господином Штольценеком?.. Он очарователен! О мой Леон! — закончила она и блаженно зажмурилась. — Разве он сегодня не восхитителен, как всегда? Пожиратель фиалок — душка! А какое благородство манер! Это тебе не Клоцше. Нет, справедливость требует, чтобы и мы себе решительно все позволяли.

— Так оно и будет, — подтвердила Эльза. — После того как ты отдашься любимому человеку, ты должна подойти к жениху и напрямик заявить: «Что сделано, то сделано, я перебесилась, но осталась такой, как была. Теперь, милостивый государь, вы должны исполнить свой долг».

Сердце Гретхен учащенно забилось от такой сумасшедшей перспективы.

— Ты думаешь, это возможно? — спросила она и рассмеялась, как смеются над сказкой, в которой все уж очень хорошо кончается. Но с Клоцше? Впрочем, он не так уж плох! Они вышли в фойе. Здесь шеренгами прогуливались девушки и молодые люди, хихикали, перешептывались, конфузились друг друга. Гретхен сохраняла на лице мечтательное выражение.

— Вчера мама говорила папе, что жена адвоката Фрицше в связи с господином Штольценеком. Ты этому веришь?

— Почему бы и нет? Был же у него роман с фрау Вендегаст.

— А по-моему, мама сказала это потому, что у Фрицше опять новая шляпка, а у нее нет.

Они с трудом протолкались к буфету, все время перешептываясь. Там они пили лимонад и ели безе.

— Говорят, что в театре, — прошептала Эльза, — нет ни одной, с кем бы он не… ты понимаешь?

— Подлые твари, — прошипела Гретхен, обуреваемая ревностью. Неужели всех, всех осчастливил господин Штольценек и только она обойдена! Походка ее стала решительной.

В это время в фойе показался Клоцше. Гретхен — бутон, расцветающий в тиши, — мечтательно ему заулыбалась.

IV

Утром фрау Геслинг пришлось долго расталкивать Гретхен. Наконец та вскочила и в одной рубашке помчалась к почтовому ящику.

— Что такое? Что там может быть для тебя?

Гретхен и сама не знала. Она долго пила кофе, читая запретный роман. Потом заправляла лампу и с еще вымазанными керосином руками понеслась на кухню узнавать, что будет к обеду. Опять бифштекс по-гамбургски и цветная капуста! А Гретхен ждала чего-то необыкновенного.

Собравшись, наконец, уходить, она почувствовала страшное сердцебиение и уже у самой двери остановилась перевести дух. Чего только не сулил сегодняшний день!

В магазинах она позабывала половину того, что ей надо было купить, и по нескольку раз возвращалась, а в час дня, сама не зная как, очутилась у театра, где только что кончилась репетиция.

Господин Штольценек, уже в пальто с меховым воротником, громко смеясь, спускался с лестницы в сопровождении двух дам — Роше и Поппи. Роше хлопала его по плечу. Но Гретхен, не смущаясь, пошла прямо на них, улыбнулась и слегка кивнула Штольценеку. Уже пройдя мимо, она почувствовала, что рот ее все еще кривит улыбка, и потому ничуть не удивилась, услышав смех обеих дам. Они до того смеялись, что обе раскашлялись. Гретхен подумала: «Мне и это безразлично!» — и крадущейся походкой прошла дальше. Вдруг она услышала позади себя его шаги. Ее собственные сразу стали вдвое длинней. Она добежала до бульвара, штурмом взяла городской вал, и все это с открытым ртом и пустыми от ужаса глазами. Навстречу ей шествовал господин Вильмар Бауц, но, вместо того чтобы ответить на его элегантный поклон, она уставилась на него молящим взором.

Шаги актера слышались ближе, еще ближе. Она втянула голову в плечи, так как он окликнул ее, окликнул громким шепотом:

— Барышня, куда же вы?

Точно такое же чувство она испытала однажды в школе, когда из ребячества и желания порисоваться показала учителю нос и вдруг, о ужас! он принял это всерьез, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Куда же деваться? Гретхен еще могла найти спасенье на боковой дорожке, в конце которой, у городского рва с плавающими в нем лебедями, приютился маленький домик для отправления естественных надобностей. Может быть, она успеет незаметно проскользнуть за угол? Нет, он уже шел за ней по дорожке. Она погибла. Вокруг — ни души, только домик и лебеди там внизу, в прохладной и чистой воде. Туда к ним или в домик? Гретхен шагнула к домику, но господин Штольценек произнес за ее спиной:

— Сударыня, это не для дам.

Гретхен отпрянула, вскрикнула и от безысходного отчаяния рассмеялась. Она никогда не видела, чтобы лицо человека выражало столько высокомерия. Хотя она ничего больше не слышала, но губы его двигались с такой быстротой, приоткрывая неподвижный ряд белых зубов, что ей стало дурно. Он слегка приподнял цилиндр и вместе с ней повернул обратно.

— Вероятно, — он сделал многозначительную паузу, наклонился к Гретхен и затем продолжал фразу, сопровождая свои слова столь богатой жестикуляцией, что у нее зарябило в глазах и она зажмурилась, — вероятно, вас потянуло туда, потому что ваш папенька выстроил этот домик. Не так ли?

Гретхен открыла глаза; то, что он знал, кто она, несколько облегчало положение, делало его чуточку менее сомнительным.

— Да, — не без гордости отвечала она, — папа все их строил. Вы знаете, он сначала добился постановления магистрата, а потом сам взял подряд. Папа мастер устраивать такие дела, — закончила Гретхен с видом весьма значительным.

— И вдобавок у него столь прелестная дочка, что для одного человека это, право, даже слишком много.

— Ну, уж это вы пустяки говорите, — не без задора улыбнулась Гретхен. Она вдруг почувствовала себя окрыленной. Что бы теперь ни произошло, она уже не утратит присутствия духа.

— Я говорю серьезно, можете не сомневаться, — настаивал господин Штольценек, но Гретхен — не на такую напал, — вскинув ресницы, отвечала:

— Расскажите кому-нибудь еще.

— Я давно вас заметил. Ведь вы та самая милая барышня, что на днях кивнула мне из окна на Геббель-хенштрассе и уронила пыльную тряпку.

Гретхен закусила губу.

— Ах, нет! Я живу на Майзенштрассе.

Но он, не смущаясь, тем же обольщающим голосом продолжал:

— Как там называется ваша улица, мне безразлично. Я говорю о вас, и сомнениям здесь не место.

Гретхен благодарно засмеялась, — на ресницах ее дрожала слеза. Но он уже не смотрел на нее. Его глаза прыгали с предмета на предмет, рука то и дело дотрагивалась до полей цилиндра, все его тело, обтянутое длиннополым и узким в талии пальто, вихлялось, он хохотал и в то же время успевал кривить рот в скорбную усмешку. Гретхен никогда раньше не замечала, что у него такое узкое лицо и такой приплюснутый нос. Но зато локон, выбившийся из-под цилиндра, был ей хорошо знаком. Его рот, сохраняя трагическое выражение, извивался среди глубоких продольных морщин, как танцор на проволоке. А какие глаза были у господина Штольценека! Его черные ресницы и брови с кричащей резкостью выделялись на бледной жирной коже. Это было прекрасно до боли! Когда он сверху вниз взирал на Гретхен и черные ресницы опускались на его синие, как ночь, глаза, — казалось, это плакучие ивы склоняются над лугами.

Под ивою гномики пляшут… —

вспомнилось Гретхен. Глаза господина Штольценека были, как меланхолический ландшафт. Должно быть, немало тяжелых переживаний выпало на долю этого человека! Смутное желание утешить его пронзило все существо Гретхен. Но он вздохнул раньше, чем успела вздохнуть она.

— Да, вы удачно выбрали себе родителей, барышня. Вы и знаетесь-то, наверно, только с высокопоставленными людьми. А мы, грешные, едва появимся в городе, как хозяйки уже кричат друг другу: «Соседка, снимай-ка белье с веревок, актеры едут!»

— Ну, это уж чересчур! — возмутилась Гретхен.

— Да, вы так рассуждаете, а вот попросите свою мамашу пригласить меня, и в этот день вам, пожалуй, придется заштопать вдвое больше чулок, чем обычно.

Гретхен склонила чело: то была правда.

— Здесь я принят только у фрау Вендегаст.

— Ах! — воскликнула Гретхен. — Это такая…

— Вот видите. А все потому, что она принимает у себя нашего брата актера.

Гретхен хотела что-то сказать, но поперхнулась. Так, значит, при встрече с фрау Вендегаст вовсе не обязательно спасаться бегством?

И Гретхен, рука об руку шагавшей с актером по городскому валу, вдруг открылась другая жизнь, жизнь, которую она и ее подруги считали до ужаса смелой и недоступной для таких, как они.

Как хороша эта новая жизнь!.. Господин Штольценек произнес:

— Слава богу, не у всех такие отсталые взгляды. В Вене, например, мы вращались в самом избранном обществе.

— Вы служили в Вене?

— Разумеется, в придворном театре. Мне, конечно, не следовало бы связываться со здешней шушерой, но в артистах заложена страсть к перемене мест.

— Как это, наверно, интересно: быть артистом!

— Святое призвание, барышня! Но вы, кажется, не хотите идти со мной дальше? Сейчас начнется город, и кто-нибудь из знакомых может встретить вас с актером.

Лицо Гретхен пылало. Она вращала глазами, желая отклонить от себя страшное подозрение. Но то была правда, и она не могла ничего поделать.

— Не беспокойтесь, — продолжал он. — Я не обидчив. Идите спокойно домой, обедайте, а я подожду, может, кто-нибудь и угостит меня тарелкой супа.

— Ах, да разве у вас нет денег?

— О, конечно, есть и очень много. — Он засмеялся. — Но они помещены в надежные предприятия. Это очень выгодно, барышня. Да, кстати, спросите при случае, не нужен ли вашему папаше конторщик. Я отлично стенографирую.

— Но вы же артист!

— Само собой разумеется. Не пугайтесь так отчаянно. Я сегодня вечером играю в «Банкротстве» и, понимаете ли, целый день не могу выйти из роли. Помимо всего прочего, уже одно мое происхождение не позволило бы мне… Я ведь незаконный сын знатных родителей.

Она с благоговением взглянула на него. Он снисходительно заметил:

— Мы еще увидимся. Черкните мне как-нибудь, барышня. Вам, должно быть, известен мой адрес?

Как часто Гретхен воздымала взоры к его окну! А как-то раз, — правда, без Эльзы Бауманн она бы на это не отважилась, — даже взбежала по лестнице и сотворила молитву у двери, где висела дощечка с его именем. Гретхен ощутила страшную слабость в коленях; еще бледная от нахлынувших воспоминаний, она подняла на него глаза, но он слегка притронулся к цилиндру, выразил надежду вскоре опять свидеться с ней и удалился легкой и элегантной походкой, прежде чем она отдала себе в этом отчет.

V

— Почему я опоздала к обеду? Мамочка, примерка продолжалась до половины первого, а потом я встретила докторшу Гарниш; ты же знаешь, какая сплетница эта старая карга.

Фрау Геслинг позабыла о своем гневе.

— Что же она рассказывала?

Гретхен стала врать, не задумываясь. Она вышла из своей спячки. Жизнь вдруг сделалась страшно интересной: у нее была тайна, была область, ей одной принадлежащая, куда никто не смел даже заглянуть. Словно она катилась на коньках по самому краю городского рва, там, где прорубь. Не исключено, что дамы — Роше и Поппи — посплетничали о ней у фрау Вендегаст. Возможно также, что Матильда Бенш видела ее из окна. Тогда всему городу уже известно, что у нее что-то есть с господином Штольценеком. Конечно, они думают, что это связь. «Я бы тоже думала», — призналась себе Гретхен, и ей даже почудилось, что так оно и есть. Сердце ее билось при воспоминании о пережитом. Все, что он говорил ей, вновь звучало в ее ушах.

— Что это ты краснеешь? — спросила фрау Геслинг. — Папа совсем не то хотел сказать.

Гретхен вообще не слышала, что сказал папа, но только еще больше покраснела и тут же принялась чернить Матильду Бенш, на случай если та что-нибудь наболтает. И вдруг ей опять послышался голос господина Штольценека: «Сударыня, это не для дам!» Ей, ей сказал он это своим раскатистым голосом, сделав элегантный жест рукой, как в «Пожирателе фиалок», ей одной! Словно Гретхен сама играла с ним на сцене. «А вдруг у меня талант? Чем я хуже других? Все может быть!» Внутренним взором она увидала себя самое, изящно жестикулирующую и произносящую слова поставленным голосом. Что ей теперь этот Клоцше! Клоцше, который вечно барабанит пальцами по животу, проглатывает половину слов и не может войти в комнату, не задев дверного косяка.

— Знаешь, мама, с Клоцше я на нашей свадьбе танцевать не стану, он всегда пихает меня своим пузом.

— Не будь такой бездушной, — вмешался папаша, и Гретхен пришлось замолчать.

Все равно Клоцше больше не импонирует ей.

Как только она очутилась с ним наедине в своей девически скромной комнатке, она опять завела:

— Имей в виду, Зофус, меня ты вокруг пальца не обведешь. Я современная женщина. — И, так как он, видимо, не понял, продолжала: — Я хочу все испытать. Не воображай, пожалуйста, что я собираюсь вечно торчать в этой дыре. В свадебное путешествие мы с тобой совершим премилую поездку в Берлин. И ты поведешь меня во все шантаны. Ну, ну, не жмись, пожалуйста, а отвечай мне.

Клоцше смешался под беспощадным взглядом Гретхен. Ему пришлось выкладывать все, что он знал о Берлине. Но делал он это с опаской и неохотно. Гретхен тотчас же уличила его:

— Главное ты пропустил. Что? Скажешь, нет? Залы Амура! Поклянись, что мы туда сходим.

Клоцше мямлил, искал отговорок. Гретхен была неумолима:

— Ты, может быть, еще и филистер?

И Клоцше — была не была — пообещал ей залы Амура. Гретхен опьянела от собственной храбрости.

— Филистер — фу, гадость, — филистер мне не нужен. Вообще нам, женщинам, следовало бы позволять себе все, что позволяют себе мужчины. Вы веселитесь сколько влезет, а когда приходите к нам, все у вас уже — фью-ю! От этого у господина асессора Бауца жена свихнулась. Раз так, надо и нам заводить себе возлюбленных. А тебе, мой милый, на это, должно быть, начхать.

— Нет, Гретхен, нет. — Клоцше приосанился. — Мне на это вовсе не начхать. В таком случае тебе следует найти себе другого мужа — не лейтенанта запаса.

Гретхен скривила губки; но оказалось, что там, где убеждения Клоцше подкреплялись убеждениями большинства, он был непоколебим.

На следующий день она сказала Эльзе Бауманн, которая нанесла визит Геслингам в расчете получить приглашение на свадьбу:

— Вот что, Эльза, я еще подумаю, выходить ли мне замуж за Клоцше. Страшно отсталый тип! Не хочет дать мне перебеситься.

Эльза сочла сомнения Гретхен вполне обоснованными и стала отговаривать ее от Клоцше.

— Что касается меня, то я поеду в Берлин и вступлю там в незаконную связь, — снова повторила она.

Гретхен сплетала и расплетала пальцы. Наконец, изнемогая от желания высказаться, промолвила:

— Рассказать тебе одну историю?

И она выложила все. Сначала Эльза ей не поверила, а потом завопила:

— Вот это здорово!

— В чем дело? Что ты хочешь сказать? — оторопела Гретхен.

— Просто так. — Эльза попыталась подавить свое злорадство. — Я думаю о Клоцше. Так ему и надо.

— Да ведь из этого ничего не получится, — вздохнула Гретхен.

— То есть как это? Ты убежишь со своим Леоном. А потом вы, конечно, должны обвенчаться. Клоцше останется с носом. И все на него будут пальцами показывать.

Гретхен улыбнулась, ослепленная. Она даже и думать об этом не дерзала. Вся ночь прошла в борении чувств. В тяжком полусне ей мерещилась ругань папаши — таких выражений Гретхен от него и не слыхивала, — мама ломала руки, как актриса, а Клоцше вырастал перед Гретхен в полной парадной форме, и за ним толпился весь город. Потом перед нею медленно возникло лицо господина Штольценека, и его рука, приподымающая цилиндр, стерла все остальные видения. Гретхен встала с кровати и написала ему письмо. Она чувствует непреодолимую потребность уже сегодня его увидеть. Он это поймет. «Но где?» — раздумывала она. Встреча может состояться только в укромном уголке, вне города. Нет, ничего более подходящего не придумаешь. И вдобавок еще прекрасные воспоминания, связанные с этим местом. Вновь зазвучал голос, произносивший: «Сударыня, это не для дам!» И она написала: «Опять у маленького домика».

Гретхен сказала, что ей нужен бензин, заплатила взятыми у матери деньгами рассыльному и вернулась домой, заявив, что разбила пузырек. В половине первого она уже была на месте свидания. Но пробил час, а его все еще не было. Когда он не пришел и в половине второго, Гретхен заплакала. Может быть, он разлюбил ее? В два она, несмотря ни на что, все-таки решилась бежать с ним. «Он, конечно, согласится, потому что у папы есть деньги, а любовь приходит уже потом, говорит мама». В половине третьего она опять впала в полнейшее отчаяние. Но в три, когда она сняла перчатки и тщательно расправила их, чтобы не измялись, он, сияя улыбкой, предстал перед ней:

— Клянусь богом, не думал, что вы еще здесь. Пардон! Пардон! Репетиция сегодня затянулась до трех часов. Достается нашему брату!

У Гретхен все внутри растаяло от счастья, лицо ее приняло растроганное выражение. Ах, только репетиция! Значит, все ее страхи были напрасны. Однако его взгляд избегал ее и рассеянно устремлялся то вверх, то в сторону, к тому же господин Штольценек часто отхаркивался. Он заявил, что очень спешит. Потом вдруг пожелал идти с Гретхен в ресторан, но тут же счел это неловким и преувеличенно звонко расхохотался.

— Это, конечно, несколько странная просьба, но не можете ли вы одолжить мне двадцать марок?.. Боже, как вы испугались! Разумеется, не следует занимать деньги у дамы, за которой ухаживаешь. Скверная история! Ну-с, нам пора назад «до дому», как сказали бы здесь, у вас.

Сегодня он еще чаще прикладывал руку к цилиндру, еще больше вертел корпусом в узком пальто, а рот его, даже когда он молчал, непрестанно двигался на бледном лице с траурной каймой вокруг глаз.

— У вас красивая рука, барышня. — Он остановился и взял ее руку так, словно она уже была отдана ему.

— Отличное кольцо!

Он снял его и надел на свой палец:

— Не правда ли, оно ко мне идет?

При этом он рассмеялся, а Гретхен вся зарделась. Ясное дело, он угадал, что это кольцо ей подарил Клоцше, и теперь смеется над нею.

— Оно будет на мне сегодня во время спектакля. Вы должны прийти посмотреть меня в этой пьесе — непристойно до чертиков! Итак, решено, сегодня я выступаю с вашим кольцом на руке. Счастливо оставаться! Дальше вам со мной идти не стоит, — нас могут застукать. Всего наилучшего.

VI

Гретхен не успела и слова вымолвить. В полном недоумении смотрела она ему вслед; затем перевела взгляд на палец, где еще несколько минут назад блестело кольцо, и испустила глубокий вздох.

Да, повернулся и ушел играть в непристойной пьесе. Ему хорошо смеяться. Таковы мужчины. Даже не подумал о том, как Гретхен объяснит родителям свое трехчасовое опоздание и отсутствие кольца. Она явилась домой с удрученной миной и заявила, что все время просидела у Клерхен Гарниш. Клерхен совсем расхворалась, и вечер ей тоже придется провести у одра больной подруги. Она даже поплакала, маме осталось только утешать ее. Господин Штольценек был недостаточно любезен, Гретхен даже не удалось улучить минутку, чтобы сговориться с ним о побеге. Он был рассеян и тороплив. «Может быть, ему скучно со мной?» Она испугалась. «Я знаю, я только глупая девчонка, а он знаменитость». Страдальческим голосом она попросила у родителей денег на бутылку токайского для Клерхен и отправилась в театр. Непристойности до нее не доходили, не замечала она и того, что была единственной молодой девушкой в зале и что публика прохаживалась на ее счет. Она сидела очень близко и не сводила глаз с господина Штольценека. Он не мог ее не видеть, но старался не замечать. На пальцах у него сверкало множество перстней, но кольца с рубином и семью жемчужинами среди них не было.

Покинутая, одуревшая, жалкая, Гретхен улеглась в постель. Она так ослабела, что не могла даже плакать. Он насмеялся над нею. Завтра по почте придет кольцо и, возможно, записка, что-нибудь вроде: «Как вам понравилось в театре, барышня?» И все. Больше уж ничего не будет. Все утро Гретхен металась между своей комнатой и ящиком для писем. Ничего. Значит, господин Штольценек еще более жесток, чем она полагала. Уж не думает ли он, что это так легко — при каждом движении руки подгибать палец? Палец у нее уже онемел. В гневе она написала господину Штольценеку письмо. И в тот же вечер сбегала на почту за ответом; но ответа не последовало ни вечером, ни в ближайшие дни. «Ну, конечно, я обидела его, глупая девчонка! Такой великий артист не обязан думать о моем кольце, ему не до пустяков!» И она написала еще одно письмо, очень смиренное. Наконец-то из почтового окошечка ей подали запечатанный конверт. От волнения Гретхен даже не сразу взяла его. Строчки сходились и расходились перед глазами, как складки гармоники, — ей пришлось подождать, покуда они снова станут на место. И она начала читать:

«Уважаемая барышня!

Ставлю вас в известность, что ни о каком недоразумении или забывчивости с моей стороны здесь не может быть и речи. Вы подарили мне кольцо, о чем неоспоримо свидетельствовали сказанные вами при этом слова: «Оно вам больше подходит, чем мне, носите его на вечную и добрую память».

Посему покорнейше вас прошу впредь не обременять меня напоминаниями о кольце. В противном случае, да будет вам известно, я перестану щадить ваше доброе имя и предам огласке наши с вами предосудительные отношения.

Наши встречи легко могут быть подтверждены свидетельскими показаниями, к тому же моя репутация общеизвестна.

С совершенным почтением

Леон Штольценек».

Да, да! Буквы, элегантные и размашистые, складывались именно в эти слова. У Гретхен упало сердце; ее трясло, как в лихорадке. Земля разверзлась у нее под ногами и бездонные пропасти неодолимо манили ее взор. Закрыв глаза руками, она вышла на улицу и всю дорогу жалась к стенкам, словно сама что-то украла. Нет, вор был он. Господин Штольценек — вор! Никто, кроме Гретхен, не знал этого, и конечно, никому бы такая мысль и в голову не пришла. «Господин Штольценек — вор!» Это все равно, как если бы ей сказали: «Господин Штольценек — выходец с того света!» Даже между живыми и мертвыми не зияла такая пропасть, как между честными людьми и ворами. До сегодняшнего дня Гретхен и не подозревала, что воры — это люди, которые тоже говорят по-немецки и кушают сосиски. Ведь они сидят под замком в городском остроге, перед окнами которого день и ночь ходит солдат с ружьем. Объятая ужасом, Гретхен старалась освоиться с этой мыслью. Так, значит, господин Штольценек, с которым она прогуливалась по городскому валу, собственно, должен был тоже сидеть там, под замком? Или можно, как выяснилось, быть вором и не сидеть в остроге, а прогуливаться по городскому валу? Все смешалось и закружилось у нее в голове. Весь ее нравственный мир рушился. Гретхен едва держалась на ногах. Может быть, это вор, сбежавший из острога там, на горке, и притворившийся актером только для того, чтобы украсть у Гретхен ее колечко? И это было его единственной целью. Нет, невозможно! Вконец расстроенная, Гретхен села за стол. Подумать, что папа и мама разговаривают как ни в чем не бывало! Разве они не знают, что в жизни случаются такие вот истории? Она уже больше не подгибала палец: когда все кругом рушится, это не имеет смысла. Так! Мама уже заметила.

— Где твое кольцо?

— Ах! Я мыла руки и оставила его на умывальнике.

— Пойди и принеси, пока оно цело. Не следует вводить людей в искушение.

Гретхен встала, но папа закричал:

— Из-за стола не выбегать!

«Тем лучше», — подумала Гретхен.

После обеда она пошла к себе в комнату, хлопнула дверью и сжала кулаки. Она была вне себя. Подлая судьба, подлые люди! Клоцше — ханжа, пентюх, а господин Штольценек — вор. Ничего лучшего судьба не уготовила для Гретхен! Почему, почему господин Штольценек не мог быть порядочным человеком? Ведь она просто молилась на него! А он пригрозил выдать ее за свою любовницу. «Ах ты дрянь этакая! Ну, да мы еще посмотрим!» Хотя скандала, конечно, не миновать. Господин Штольценек хитер, ужасно хитер. Вся кровь прихлынула к сердцу Гретхен. И все же он единственный, кого она любила. Красавец, элегантный, ловкий. Может, это не так ужасно, что он украл у нее кольцо? Мало ли что бывает в жизни! Гретхен сама выпрашивала деньги на токайское и тратила их совсем не по назначению. Более того, она стибрила деньги из папиных штанов… Правда, по маминому совету. Да и вообще это совсем другое. Это дела семейные. А господин Штольценек носится по свету и ворует. Гретхен вздрогнула, ей почудилась мрачная фигура бродяги, заглядывающая в окно ее тепло натопленной комнатки… Убедившись, что за окном никого нет, она уронила голову на руки и зарыдала. Гретхен оплакивала господина Штольценека, которого жизнь принудила кочевать с места на место и совершать преступления. Разумеется, это было ему не по душе, ведь он даже выразил желание поступить к ее папе в контору.

«Может быть, я виновата, что не поговорила с папой? Господин Штольценек был голоден, я это сразу поняла; как он нервничал! А что, если бы я действительно подарила ему кольцо? Оно принадлежало бы ему, и все было бы в порядке. Я сама залезла к папе в брючный карман, а чем это лучше?..»

Но хотела того Гретхен или не хотела, а поступок господина Штольценека приводил ее в трепет. Ее собственный маленький домашний грешок, словно комнатная собачонка от волка, с визгом улепетывал от его матерого, мерзостного греха.

«Господи, да я с ума схожу!.. Нет, нет, ему место только в городском остроге, и если б я не боялась скандала, клянусь богом, я бы его туда упрятала».

Гретхен достала свою записную книжечку и внесла в нее расходы, которые она произвела на деньги, оставшиеся после покупки театрального билета, — бутылка токайского стоила дороже. После этого она почувствовала себя лучше. Все, что только что рушилось, вновь становилось незыблемым. Добродетель восторжествовала.

Но тут настали сумерки, и в дверях показался Клоцше.

— Я уже целый час дожидаюсь тебя, котик, — воскликнула Гретхен и бросилась ему на шею; он даже испугался.

— Ты был и остался моим единственным! Крошка моя! Зофусик мой!

Она нежно зашептала ему на ухо:

— Зо-офу-ус, я должна тебе сделать одно признание.

Гретхен зажмурилась и проглотила слюну.

«Вот, теперь я каюсь перед ним, а не он передо мной», — подумала она, но вслух произнесла:

— Твоего кольца у меня больше нет. Куда оно девалось, я не могу тебе сказать. Нет, нет, не спрашивай! Я и сама не знаю, где оно. Но мама уже все заметила, и если к ужину его у меня не будет, она бог знает что подумает. Зофус, купи своей Гретхен другое колечко, точно такое же!

Клоцше заморгал глазами, ему стало как-то не по себе; но Гретхен в отчаянии продолжала ластиться:

— И мы не поедем в Берлин на наш медовый месяц. Не надо мне никаких залов Амура, я на них и смотреть не хочу! Мой Клоцшенька может не беспокоиться! И если ты будешь поступать со своей Гретхен, как асессор Бауц со своей женой, я и тогда не сойду с ума. Нет, нет, это было бы бездушно!

Тут Клоцше сдался, и они отправились к ювелиру; когда кольцо снова заблестело на пальчике Гретхен, она разразилась целой речью:

— Вот это, наконец, настоящее! Оно и блестит больше и рубин в нем крупнее. Что бы там ни говорил продавец, оно стоит вдвое дороже. Дурак, продешевил его! Но нам же лучше. Ах ты родной мой Клоцшенька, я готова расцеловать тебя прямо среди улицы!

Клоцше казалось, что Гретхен как-то особенно тяжело виснет у него на руке, но он гордился этим. Они прошли еще несколько шагов, и она вдруг потащила его на другую сторону:

— Там идет эта мерзкая Эльза Бауманн, я не хочу даже здороваться с этой гнусной особой. Я ее насквозь вижу. Она мне завидует из-за моего Зофуса.

Клоцше покраснел от удовольствия.

— И на свадьбу я ее тоже ни за что не приглашу, — заключила Гретхен.

Некоторое время она шла молча, прижимаясь к нему, а потом залепетала:

— Зо-офус, я чувствую себя как-то странно; наверно, на меня снизошла благодать.

— Вот видишь! Я всегда знал, что моя Гретхен сподобится благодати. А ну, рассказывай, как это случилось?

— Нет, Зофус, нет, этого я тебе не скажу. Да я и сама не знаю как, — добавила осторожная Гретхен.

Но Клоцше не был любопытен.

— Снизошла благодать — и баста, — решил он. — Когда мы предстанем перед престолом всевышнего, он нам скажет… — И Клоцше отрывистым сиплым голосом произнес за господа бога: — «Так-то, сын мой! А каким путем ты достиг благодати, это не наше дело».

СЕРДЦЕ{11}

I

осле сдачи экзамена на аттестат зрелости Христофу дважды представился случай проявить свои деловые способности, и он так отличился, что даже старый Пахер был поражен. Уже в девятнадцать лет сын заслужил полнейшее доверие отца и был послан в Вену представителем фирмы Эгерер. «Ты так показал себя, что тебя не страшно послать и в Вену, — ты справишься там с нашими делами не хуже, чем в любом другом месте. Я полагаюсь на тебя». Итак, Христоф был предоставлен самому себе. Спокойно и уверенно шел он своей самостоятельной дорогой.

В атмосфере расточительства и погони за наслаждениями он не делал ни одного шага, который не был бы полезен и прибылен для дела.

Однажды он, как обычно, в десять часов вечера возвращался домой. Ощупью пробираясь по темной лестнице, он задел рукой за что-то, что слегка вздрогнуло от его прикосновения. Христоф зажег свет: из-под пламенно-рыжей копны волос на него глядело очень белое лицо, с затуманенными, точно слепыми глазами.

Он поднял женщину, бессильно склонившуюся на перила.

— Вы больны? Я позову врача.

— Не надо… Это от голода…

Уже пять дней она почти ничего не ела. Христоф, поддерживая, довел женщину до ее комнаты, принес все, что у него нашлось из еды, и ушел.

Утром — это было воскресенье — он постучался к ней и спросил, что она думает теперь делать. Она сама не знала, как быть дальше. Муж пьет и совсем бросил ее. Но она хочет остаться порядочной женщиной. Он помолчал, прикидывая в уме, как далеко может завести его эта причуда, и наконец решился:

— Я оплачу ваш пансион в каком-нибудь ресторане.

Затем он переговорил с привратницей. Действительно, все дело было в муже. Госпожа Мелани Галль могла бы иметь сколько угодно поклонников, сам знаменитый Макарт хотел ее рисовать, но она не позволила ему написать даже свои волосы.

В следующее воскресенье он опять зашел к ней поболтать, а затем и в четверг вечером, так как день был праздничный. Он говорил о Шиллере, пересказал ей свое сочинение, написанное в выпускном классе, — он изложил в нем свои политические взгляды. Теперь, когда его словам внимала эта женщина, мысли эти казались ему куда значительнее, чем в ту ночь, когда они впервые родились. Она сидела, чуть нагнувшись, склонив лицо на белые красивые руки, и смотрела снизу вверх в его ясные, спокойные глаза. Его лоб и голос были чисты и строги. Ее лоб, ее грудь медленно приближались.

— Все мы должны считать себя равными, — говорил он, — и помогать друг другу, иначе к чему все наши труды?

Но вдруг он почувствовал ее дыхание и не успел опомниться, как ее руки обвились вокруг его шеи.

Всю эту ночь он блуждал по улицам, а утром написал отцу и еще до полудня явился к ней.

— Мелани, мы должны будем уехать.

— У тебя еще никогда не было женщины, не правда ли?

Он отрицательно покачал головой.

— Я понимаю, что я сделала. — И она обняла его. Он отстранился.

— Знай, — сказал Христоф, — тебя ждет нелегкая жизнь. Мы будем бедны, и нам придется жить на чужбине.

— Но ведь я старше тебя.

— Четыре года, какое это имеет значение!

— Я удивляюсь тебе, ведь ты еще совсем ребенок, а хочешь стать моим мужем?.. О нет, я больше ничему не удивляюсь!

Она окинула его взглядом. Он был не выше ее, но вся его худощавая фигура казалась такой подтянутой, и как решительно были сжаты губы!

С робкой улыбкой восхищения она промолвила:

— Я боготворю тебя.

Он закрыл глаза. Когда же он открыл их, его голос прозвучал очень тихо и серьезно, как угроза:

— Это на всю жизнь.

II

Ответ отца был таким, как он и ожидал. Христоф тут же отправился домой, а вернувшись, сказал ей:

— Я лишен наследства и уволен, теперь мы можем уехать.

Они поехали на тандеме [6] через Земмеринг в Италию; это было в ноябре.

— Как здесь холодно, — сказала Мелани, — где же солнце и цветы?

— Я уверен, что для меня здесь найдется какая-нибудь работа, — ответил Христоф.

И он нашел себе место коммивояжера на велосипедной фабрике. В поисках все новых покупателей они переезжали из одного города в другой. В Брешии он зашел к компаньону отца.

— Ваш отец написал мне, — сказал тот. — Для вас прибыли деньги — на случай если вы покинете эту женщину. Советую вам одуматься. В чужой стране, не зная языка…

Христоф не стал слушать, он ущел, хлопнув дверью.

В Милане они поселились в каморке, выходившей во двор, и Христофу приходилось бегать по всему городу в поисках работы. По вечерам он возвращался грязный, вконец измученный случайной работой, преследуемый неотвязными видениями нищеты. Но за этой черной дверью перед ним вставало солнце ее сказочно прекрасных волос. Она протягивала ему навстречу свои белые руки, и он погружался в благоухающий цветущий сад. Христоф не падал духом. «Она богата, — думал он, — но и я не беден. Я построю ей замок. Когда-нибудь она скажет, что самым разумным ее поступком было то, что она ушла со мной!»

Было так холодно и работа перепадала так редко, что Христоф предпочитал сидеть дома и изучать в постели итальянский язык.

Прошло два месяца. Однажды утром в их каморке стало светлее.

Неужели это солнце?

Всю последнюю неделю они питались остатками поленты [7], которую им давала соседка.

— Пойдем, весенний воздух подбодрит нас.

Они вышли за город; щурясь от яркого света, Христоф и Мелани взглянули друг на друга. Как они побледнели и похудели! И они еще теснее прижались друг к другу.

— Мы хорошо прожили зиму. Мы еще будем счастливы!

— Посмотри-ка! — Мелани таинственно улыбнулась. — Что я тебе подарю!

В пыли валялась монета в две лиры.

Какой это был праздник! Когда они сытые пришли домой, на столе ожидало письмо: канатная фабрика в Ферраре, которой Христоф предлагал свои услуги, вызывала его, и присланных на проезд денег хватало на Два билета третьего класса.

В Ферраре дело было так: бухгалтер и управляющий в страхе ожидали приезда владельца фабрики — депутата Биццари. Хозяин был человек вспыльчивый, а счетные книги велись из рук вон плохо.

Христоф взялся, работая дни и ночи, привести их в порядок. Мелани помогала ему.

— Без тебя мне бы ни за что не заработать эти четыре тысячи франков.

Однажды к ним зашел управляющий.

— Так вы женаты, господин Пахер? Значит, наше однообразное общество украсится еще одной хорошенькой женщиной.

Два года жили они мирно, пользуясь общим уважением. Потом отношение к ним резко изменилось. Мелани при встрече едва удостаивали поклона. С Христофом почти не разговаривали. В город приехал коммивояжер его отца.

— Как он преследует нас, — с отчаянием воскликнула Мелани. — Какая ненависть!

«Я понимаю отца, — думал Христоф, — но придет день, мы встретимся, и тогда увидим, кто богаче!»

Христоф обнял ее и поцеловал.

— Я уже скопил немного денег, ничто не держит нас здесь. Поедем в Болонью, я устроюсь там.

И действительно, все обошлось хорошо. Депутат Биццари познакомил Христофа с одним очень влиятельным молодым человеком. Между ними завязалась тесная дружба.

Гаэтано Граппа принадлежал к местной знати. Он служил в Риме секретарем министра. Граппа добивался для Христофа кредитов и концессий; однажды он даже привез на фабрику министра.

— Никогда еще у меня не было такого друга, — сказал Христоф Мелани.

Она пристально взглянула на него.

— Кто знает, что ему нужно. У тебя есть подруга, разве тебе этого мало?

Летом они часто совершали прогулки в горы: Гаэтано специально приезжал на денек из Рима, чтобы принять в них участие. Как-то раз в воскресенье Христоф и Гаэтано сидели вдвоем в кафе — без Мелани. Гаэтано был молчалив и то и дело подливал себе вина.

— Ты еще никогда так много не пил, — сказал Христоф.

— Ты вообще меня плохо знаешь. — И Гаэтано с отчаянием взглянул на Христофа — Между нами легла тайна, и какая тайна! — И шепотом: — Я люблю твою жену.

Христоф сильно побледнел.

— О! Не бойся. Твоя жена святая. Она скорее согласилась бы увидеть меня мертвым. — Чуть ли не рыдая, он продолжал: — К тому же я действительно твой друг.

После минутного молчания Христоф поднялся.

— Не принимай этого близко к сердцу, — продолжал Гаэтано, — просто я выпил. А чтобы ты видел, что я еще могу держаться на велосипеде, я съеду прямо с откоса!

— Ты свалишься, смотри.

Гаэтано задержался на краю обрыва.

— Ты предостерегаешь меня?

Христоф отвернулся, и тут же послышался шум падающего тела.

Он бросился к Гаэтано. Тот был невредим.

Христоф коснулся его плеча.

— Мне жаль тебя, — сказал он.

— Для всех нас было бы лучше, если б я погиб.

— Да, — сказал Христоф.

Они повели свои велосипеды рядом. И вдруг Гаэтано заговорил:

— Отдай мне твою жену! Я говорю с тобой не как джентльмен, мне уже не до того. Отдай мне ее и требуй чего хочешь.

Христоф спокойно возразил:

— К чему это, она сама сделает выбор.

Придя домой, он сказал Мелани:

— Я узнал новость: Гаэтано любит тебя. — И, взглянув ей в глаза, продолжал: — Ага, для тебя это, кажется, не новость. Я так и думал.

Она схватила его за руку.

— Прости! Я не хотела восстанавливать тебя против него. Ты должен был сохранить своего друга.

— Оставь это, сейчас речь идет о тебе, ты должна сделать выбор.

— Что это значит?

— Гаэтано богат, тебя ждет счастье. Мое будущее туманно. У него есть связи в Ватикане; возможно, он выхлопочет тебе развод, чего мне никогда не добиться. Он женится на тебе.

— Какое мне до всего этого дело! Я должна выбрать? Но я же выбрала, когда пошла за тобой. Помнишь, как ты сказал тогда: это на всю жизнь!

— Возможно, но мы стали старше и так много пережили тяжелого. Боюсь, что и отсюда нам придется уехать. Выдержишь ли ты эти вечные скитания?

— Ты моя отчизна — ты! — И она с силой тряхнула его за плечи. — Вспомни нашу каморку в Милане, когда мы были так одиноки, в чужой стране. Эти чужие, сквозь толщу которых нам пришлось пройти, они еще теснее сблизили нас друг с другом. Что может теперь разлучить нас?

Она видела, что его лицо смягчилось, губы задрожали, и, ликуя, прижала его к себе.

— Ах! Ты усомнился во мне, ты боялся! Как я люблю тебя за это! Ведь это такое счастье, что я еще раз могу отдать тебе себя!

III

Молодой Граппа опрокинулся вместе с экипажем и был на волосок от смерти. Когда он уже выздоравливал, к Христофу явился глава семьи Траппа и попросил его уехать с женой.

«Мы не будем здесь счастливы, — сказали они друг другу, — к чему мучить этого беднягу. Подальше отсюда! Что-нибудь совсем новое!»

И они поехали в Нью-Йорк. Картины старых мастеров, которые он собрал в Италии, принесли ему первый капитал. Христоф поместил Мелани в лучший пансион Балтиморы и отправился добывать деньги. Он скупал лес и землю, разрабатывал торф, участвовал в застройке одного города. Однажды на какой-то ферме на него напали бандиты. Едва оправившись и обзаведясь жильем, он выписал Мелани к себе.

За четыре года стоимость двухсот участков, принадлежавших ему в Спрингтауне, возросла в двенадцать раз. Христоф и Мелани занимали теперь вполне благоустроенный дом городского типа.

— Что сегодня идет в театре? — спросила Мелани как-то вечером и, вздохнув, продолжала: — Жить в ста пятидесяти милях от ближайшего театра — как смеется над нами судьба!

— Потом мы вознаградим себя. А пока хватит с нас и того, что здесь никто нами не интересуется.

— Ты прав, сюда не забредет ни один из коммивояжеров твоего отца. Но в тридцать лет отказаться от людей, музыки, от всякой радости!

Христоф молчал.

— Ты говоришь — потом? Но разве можем мы вернуться домой невенчанными? А ты не хочешь жениться на мне, хотя мой церковный брак здесь не препятствие. Ты прежде всего делец, твои обязанности тебе дороже, чем мое счастье.

— Мы столько раз говорили об этом…

Она не слушала.

— Все потом!.. Потом я уже состарюсь. Ты и тогда будешь со мной?

— Бедняжка, ты скучаешь! — сказал он с состраданием. Но такое неразумие с ее стороны обидело его и вывело из себя: он вышел. Она вскочила и вернула его с порога.

— Не уходи! Ты слишком часто оставляешь меня одну с моими мыслями.

— Если бы у меня не было такой благоразумной жены, мы бы никогда не справились со всеми трудностями и не добились такого положения, как сейчас.

Она обхватила его за плечи и посмотрела ему в глаза.

— Так ты отказываешься жениться на мне? — И раньше, чем он мог ответить, продолжала: — Подумай, что ты говоришь! Мы так давно вместе, а все же мне кажется, ты никогда особенно обо мне не заботился.

— Я не понимаю тебя.

Он поднес ее руку к губам.

— Можно мне теперь идти?

Неожиданно она отпустила его.

— Да, — сказала она таким тоном, что он оглянулся.

Когда он утром встал, ее уже не было. Лежало письмо:

«Ты больше не любишь меня, возвращаю тебе свободу. Я ухожу с человеком, которого не люблю, но который женится на мне».

Христоф должен был ухватиться за стол, — все поплыло у него перед глазами. Однако он продолжал работать как обычно. Днем его сильно знобило. Он старался побороть недомогание и совершил даже прогулку верхом. Но болезнь взяла верх, и Христоф вынужден был сдаться. Он отказался от еды, закрыл ставни и лег в постель.

Друзья не оставили его в беде. Один из них, француз, живший в Нью-Йорке, взял его туда с собой, пытался всячески развлечь и побуждал заняться делом.

Спустя два месяца Христоф поехал на Запад. Он решил купить медный рудник. Разработке этого рудника до сих пор препятствовал высокий железнодорожный тариф, установленный компанией Гульда. Но как раз теперь неподалеку строилась другая линия, не принадлежащая тресту, на нее Христоф и рассчитывал. Однако через год строительство новой линии было приостановлено. Общество договорилось с Гульдом. Христоф вынужден был продать рудник себе в убыток и вернуться в Нью-Йорк.

— С меня довольно, — сказал он другу. — Уеду я отсюда. Даю себе месяц сроку, чтобы со всем покончить.

— Это время ты будешь жить со мной и работать у меня в конторе, — сказал друг.

Однажды он сообщил Христофу:

— О тебе справлялась какая-то женщина: стройная, лет тридцати, с медно-рыжими волосами… Ага! так я и думал, — добавил он, увидев, что Христоф побледнел.

Через минуту друг спросил вполголоса:

— Она причинила тебе много страданий?

Христоф пожал плечами.

— Да, это я из-за нее сюда приехал, и напрасно. Мои двести участков в Спрингтауне, которые я тогда продал, сделали бы меня уже сегодня миллионером. Я лишился наследства, мое здоровье расшатано, юность прошла…

— И все это, — сказал француз, — ничто в сравнении с тем, что может натворить ее приезд. — Он стал перед Христофом, скрестив руки. — Я твой друг: предупреждаю, скорее я убью тебя, чем допущу до этого.

— Не беспокойся, — сказал Христоф, подняв, наконец, глаза от письменного стола, — она могла уйти, но вернуться не в ее власти.

Когда днем, после этого разговора, спустившись вниз, он выходил из лифта, она ждала его в подъезде и тут же бросилась перед ним на колени.

— Позволь мне вернуться!

— Если ты не встанешь… — И он хотел пройти мимо, но она судорожно обхватила его ноги и принялась целовать их.

— Прости меня! Позволь мне вернуться!

Он силой поднял ее с пола.

— Я не выдержала у него, я люблю тебя и всегда буду любить только тебя.

Он отстранил ее.

— Ты хочешь прогнать меня? Ты? — И ломая руки: — Неужели ты не понимаешь, что я тогда сама не знала, что делала!

— Надо было знать, — возразил Христоф.

Она подняла вуаль и посмотрела на него.

— Знаешь, он отдал мне половину своего состояния, на случай если я захочу уйти. Я разведусь, деньги твои.

И тут он увидел, как она изменилась. Увидел следы пережитого на ее лице, следы всей ее бездомной, неприкаянной жизни. Его охватило жгучее сострадание и в то же время потянуло к ней. Кровь ударила ему в голову.

— Ах, ты еще любишь меня! — воскликнула она, обнимая его.

Но он вырвался и исчез.

Я дал ей понять, что я непреклонен, — сказал он другу. — Место на пароходе за мною, но я должен проститься с ней: ведь семь лет мы были вместе. Помоги мне разыскать ее.

После тысячи напрасных попыток они, наконец, узнали, на какой улице она жила. Христоф обошел ее всю — дом за домом, лестницу за лестницей. У нее на квартире ему сказали, что вот уже три недели, как она в больнице.

Она ласково улыбалась ему с постели.

— Мне гораздо лучше… Ты уезжаешь? Уже сегодня?

— Да, в шесть часов.

Казалось, она не слышала, ее взгляд пытливо изучал его, и, наконец, очень тихо, но настойчиво она спросила:

— Ты очень страдал, когда я ушла?

Он помедлил с ответом:

— С этим все кончено. Как-никак я мужчина. Тебе, вероятно, тяжелее. Потому-то я и пришел.

— Ты едешь? Значит, всему конец?

Она говорила, уставясь в пространство.

— Семь лет… Возможно, когда-нибудь ты все же поймешь, что это твои лучшие годы.

— Об этом я думаю уже сейчас, — сказал он и протянул ей руку. Она взяла обе его руки.

— Мы так любили друг друга… Правда? Ты покидаешь меня навсегда?

И вдруг, широко раскрыв испуганные глаза, она прерывисто заговорила:

— Ты не можешь остаться? Не можешь забыть?

— Я стал бы упрекать тебя потом. Я не хочу обрести тебя вновь — униженную. Для этого я слишком тебя люблю — ту, прежнюю.

— Какой ты черствый, — прошептала она; лицо ее как-то сразу поблекло.

Увидев ее, такую изможденную страстями и болезнью, он подумал: «Если мы не расстанемся теперь, через десять лет я, еще молодой, буду прикован к жене-старухе… О, что за мысли приходят мне в голову!» Он отвернулся и закрыл лицо руками.

Она продолжала:

— Один раз я оступилась, после стольких лет преданной любви, — и ты осуждаешь меня!

Ее голос окреп. Враждебный огонек сверкнул в ее глазах.

— Ты всегда любил меня только из гордости, из упрямства, назло отцу и свету, из самолюбия.

Она с трудом приподнялась, хватаясь за сердце, и воскликнула:

— Что я для тебя значу? Я ненавижу тебя!

— А ты? — ответил Христоф, побледнев. — Я мог бы сказать, что и ты была со мной, лишь пока нас преследовали и я всем жертвовал для тебя.

— Нет! Нет! — вскричала она. И глухо, упавшим голосом: — Правда? Это так? Кто же мы, и какого врага носим мы в своем сердце?

Она судорожно сжала его руки.

— Я не хочу! Не хочу погибать! Ты не оставишь меня, раз я говорю тебе, что я твоя. Ты слышишь! Я сейчас же встану, я здорова, мы уйдем, я буду работать с тобой, я, твоя жена!

Он уложил ее обратно в постель.

— Ах, нет!.. Тогда — служанка, твоя служанка. Поезжай и возьми меня с собой — хоть на палубе.

Он удержал ее голову на подушке и тихо погладил ей волосы.

Она смахнула слезы.

— Прости! — сказала она. — Я знаю, что ты прав. Если бы ты забыл все, ты был бы богом. Я же люблю тебя за то, что ты настоящий мужчина. Я люблю тебя, люблю!

Она обвила руками его шею и медленно приподнялась. Он взглянул еще раз, почти вплотную в это лицо, в которое он смотрел дольше, чем во все другие лица на земле. Дыхание губ, которым он доверялся на ложах всех этих чуждых стран, опять смешалось с его дыханием. Все, что он в жизни считал прекрасным, вновь ожило в этом поцелуе. То существо, которое отняло у него душу, юность, все лучшие силы, снова тянулось к нему жадными руками. Их губы слились. Он припал к ней, прижался лицом к ее лицу.

— Христоф!

— Лани!

И они заплакали. Сквозь слезы они говорили друг другу слова любви, уже сказанные ими когда-то, — воспоминания далеких дней; и они шептали их тихо, как будто эти слова не могли больше звучать в полный голос.

Пробили часы; он поднялся.

— Прощай!

Она смотрела на него полными ужаса глазами.

— Я не могу. Никогда не преодолею я этой любви.

— Преодолеешь, — сказал он, — и будешь опять счастлива. Тебя будут любить. Жизнь продолжается.

— Я хочу остаться несчастной. К чему жить дальше! Есть же у меня сердце, боже мой!

У двери он оглянулся, — упав на подушки, она рыдала.

Он стремительно шагнул назад, хотел сказать что-то, но закрыл глаза, медленно покачал головой, повернулся и как во сне вышел из палаты.

ДЕЛО ЧЕСТИ{12}

I

ыло два часа ночи, и приятели успели уже неоднократно приложиться ко всему, что мог предложить им Лукас Больс, как вдруг ни с того ни с сего вспыхнула ссора. Зиберт непочтительно отозвался об одной даме, о которой никто иначе и не отзывался. По этому случаю у них с Михельсеном завязалась драка. Михельсен плюнул на пол — как раз туда, где находилось лицо Зиберта. Остальные, с упорством пьяных, потребивших слишком много ликеров, стали уверять Зиберта, что ему нанесено оскорбление, и не успокоились до тех пор, пока он и сам этого не восчувствовал. Противники рвались в бой, и бар закрыли раньше времени.

На улице после жарких препирательств трое друзей, непричастных к драке, пришли к заключению, что только дуэль может восстановить поруганную честь. Зиберт и Михельсен жаждали крови. Когда же их благополучно разняли, Макс Визе, привалившись к стене какого-то дома и поминутно икая, ударился в философию. Трудно требовать, заявил он, чтобы один культурный человек зарезал другого. Поэтому в отношении таких высокоразвитых личностей, как Михельсен и Зиберт, речь может идти только об американской дуэли.

Доктор Либбенов вступился было за романтику холодного оружия. Но так как он споткнулся о водосток и полетел, то его выступление прошло незамеченным.

В кафе все чинно, гуськом проследовали друг за дружкой в бильярдную. Самый большой носовой платок оказался у Леопольда Визе, он завязал по углам узелки, превратив его в своего рода мешочек, и они с Брандом принялись над ним колдовать, между тем как доктор Либбенов, навалившись сверху, закрывал их локтями и кричал Михельсену: «Не подсматривать!»

Зиберту понадобилось на минуту выйти. Как только все было готово, Бранд побежал за ним, но тут же вернулся и объявил, что Зиберт еще не может. Михельсен курил, держался очень прямо и, не отрываясь, смотрел на дверь. Когда Зиберт, наконец, вернулся, бледный как полотно, с кислой гримасой и влажными следами на лице и одежде, противник окинул его насмешливым взглядом. Зиберт ответил ему по возможности гордым взглядом и потребовал коньяку. Приятели поднесли ему мешочек. Он запустил правую руку в мешочек, а левой поднес ко рту рюмку. И тут он увидел в руке у Михельсена светлый шар, а у себя в руке — темный и услышал, как Либбенов говорил, что ему выпал темный жребий. И тогда, довольный, что его больше не трогают, он осушил свою рюмку.

II

Время близилось к полудню, когда Зиберт проснулся и стал припоминать, с чего бы это у него такая адская головная боль. Постепенно в памяти всплыл Больс, и вдруг ему пришло в голову, что он ни более ни менее как приговорен к смерти. Он оцепенел от ужаса, но сразу же решил: «Вздор какой! — И тут же: — Это, разумеется, шутка, все и думать забыли об этой истории».

Впрочем, как знать… «И надо же найти такой идиотский повод, как эта корова Мелани. С чего вдруг Михельсену взбрело за нее заступаться? Вот что значит напиться до потери сознания. Я его слегка пристыжу, напомню ему, как он вел себя. А если он, несмотря ни на что, будет делать вид, что произошло что-то серьезное, значит он просто варвар, необразованный человек, и нечего обращать на него внимание. Но уж на сегодняшнюю премьеру он, конечно, явится. Во всяком случае он обязан вернуть мне эти шесть марок за билет».

Слегка обеспокоенный, Зиберт вышел на улицу. Он чувствовал, что надо повидать Михельсена, посмотреть ему в лицо, выяснить насчет шести марок и всего остального. В ресторане ни Михельсена, ни кого другого из вчерашней компании он уже не застал, хотя не было еще и часа. Это на них не похоже! И как ни старался Зиберт и виду не показать перед знакомыми, которых он там встретил, что-то не давало ему покоя. Неотступно гвоздила мысль: «А что бы они сказали, если б до них дошла эта история? Я в чертовски странном положении!»

Погруженный в свои мысли, отправился он по своим делам. Издали ему показалось, будто из конторы «Литцман и сыновья» выглянул Макс Визе, но как-то подозрительно быстро скрылся. Зиберт не знал, что и думать, но когда тут же Бранд, явно избегая его, свернул в пассаж, сомнений больше не оставалось. Час от часу не легче! Зиберт несколько раз прошел мимо дома Михельсена и, наконец, заставил себя войти. Первое, что он услышал, был голос Михельсена, разговаривавшего по телефону. Однако приказчик сказал, что хозяина нет. Зиберт попытался иронически улыбнуться, но улыбка получилась какая-то вымученная.

На улице у него слегка закружилась голова. «Чего только не бывает с человеком! Не понимаю, что смотрит полиция!» Повинуясь какому-то смутному чувству, он повернул домой. И, заперев за собой дверь, так и остался стоять на пороге, не снимая шляпы. «С ума они все посходили, что ли? — воскликнул он. — Обращаться с человеком так, словно он и в самом деле уже сыграл в ящик! Черт знает что такое!» В приступе внезапного бешенства он затопал ногами, как в тех случаях, когда ему особенно не везло на бирже.

Но разрядка сменилась полным унынием. Вдруг ему вспомнилось, что Михельсен служил в полку младшим фельдфебелем. «Это обычно не проходит даром. Встречаясь с таким субъектом, думаешь, что имеешь дело с образованным человеком, и вдруг оказывается, что это форменный дикарь. И, на беду, у него столько свидетелей! А то бы я мог сказать, что все это чистейшее вранье или что темный шар вытащил не я, а он. Да мало ли что! Я мог бы от всего отпереться!»

Он долго стонал, ругая себя за то, что смалодушничал: как он допустил, чтобы его впутали в эту дуэль! «Теперь они требуют, чтобы я наложил на себя руки. А попробуй я увильнуть, пойдут звонить по всему городу. Нет, это тоже никуда не годится!»

Зиберт уже видел, как друзья разбегаются при его появлении, как знакомые поворачиваются к нему спиной, а дамы насмешливо шушукаются. С последним было особенно трудно примириться, и он, ломая руки, заметался по комнате.

«Итак, это неизбежно! Думал ли я, что когда-нибудь решусь на такое! Но эти люди неумолимы. Вот как познаются друзья. Они не успокоятся, пока не увидят меня мертвым! Вот до чего мы дошли! Странно, похоже, что меня уже обступила мертвая тишина!»

Он подошел к зеркалу и с глубоким участием посмотрел на жертву человеческой глупости. Из зеркала глядели на него ясные, невинные глаза. Что-то сжало ему горло, и он улыбнулся своему отражению со страдальческой покорностью.

«А ведь это должно действовать, особенно на прекрасный пол. Далеко не всякий поступит так порядочно. Завтра же пойду к Литцманам. Последний раз в котильоне Викки потешалась надо мной, когда я ляпнул что-то несуразное. Надо внушить этой девчонке, что я не какой-нибудь дурачок, а наоборот, трагическая личность!»

Он начал придумывать, что будет делать на третий день (уж три-то дня ему полагается во всяком случае!). Не закатить ли шикарный ужин только для себя одного? С несварением желудка считаться уже нечего, он может позволить себе съесть столько салата из крабов и выпить столько шабли, сколько душа захочет. Было бы глупо не воспользоваться таким случаем. Но он тут же отогнал эту мысль, как несовместимую с его благородной участью.

«Нет, Гуго, это ты неудачно придумал. Лучше по возможности совсем не пить. Эта бледность мне очень к лицу».

Он выбрал галстук под цвет лица и, наняв открытый экипаж, объехал весь город, чтобы проститься с миром. Теперь он чувствовал, насколько он выше всего окружающего. Огромные фабрики на окраинах уже не производили на него особенного впечатления, зато волновала бурлившая кругом жизнь. Он подумал о Михельсене, но даже Михельсен его уже не трогал.

Вечером на премьере (место Михельсена рядом с ним пустовало) он говорил всем, что такой ерундистикой, как эта пьеса, могут интересоваться только дети. Так как голос его звучал приглушенно и он ангельски улыбался, его спросили, не болен ли он.

«О, это скоро пройдет», — отвечал он мягко.

Потом в большой компании он кочевал из ресторана в ресторан, однако оставался трезвым и с высоты своего нравственного величия наблюдал недостойное поведение других. А ночью, растянувшись на своем ложе и ощущая его особую, первозданную чистоту, умиленно любовался собой и своим безупречным поведением.

Весь следующий день он проскучал. «Как, однако, я внутренне отдалился от людей!» Вечером, войдя к Литцманам, он увидел, как Михельсен вздрогнул. «Бедняга не ожидал, что я приду, он и не подозревал во мне такой силы воли!»

Бранд, Макс Визе и Либбенов подали ему руку, но постарались как можно скорее ее отдернуть. Зиберт мягко и проникновенно посмотрел им в глаза. Отвечая в который уж раз на вопрос о здоровье: «Скоро и с этим будет покончено», он встретился глазами с Михельсеном, и тот не выдержал — скрылся. Впрочем, Зиберт еще несколько раз видел его. Михельсен явно прислушивался к его словам, а особенно к тому, что он говорил Викки Литцман:

— Думали ли вы, сударыня, что у человека, быть может, на душе кошки скребут, — по крайней мере есть такие люди. Каждому суждено умереть в свой час.

— До чего же вы наивны! — заметила в ответ молодая особа.

«Экая ты дура! — подумал Зиберт. — Михельсен не улыбается, он знает, как это серьезно».

Фрау Клэр Фихте тоже не улыбалась.

— Вы глубокая натура, — промолвила она. — О, как недостает нам глубины в наш пустой и легкомысленный век! — С этими словами она пододвинула поближе стульчик для Зиберта. Это была холеная женщина лет тридцати и вовсе уж не такая доступная.

Вскоре Зиберт с огорчением почувствовал, как исчезает его интересная бледность. Но фрау Фихте оставалась неизменно благосклонной. Позднее — опьяненный не столько вином, сколько прелестями фрау Фихте, — он произнес речь, где попадались выражения вроде: «Радуйся, живущий под солнцем!» и «Morituri te salutant» [8]. При этом он смотрел на фрау Фихте, которая явно не понимала по-латыни и приятно улыбалась, и на Михельсена, который от смущения опрокинул свой бокал.

Наступил третий день. «Пожалуй, он будет самый тяжелый, — подумал Зиберт еще утром в постели и почувствовал резь в животе. — И все же неизбежное должно свершиться, но прежде нужно еще кое-что сделать».

Зиберт остался дома и занялся завещанием. В таком положении особенно чувствуешь, кто тебе дорог. Неожиданно он воспылал нежностью к Михельсену. «Бедный малый, вчера ему действительно не повезло… Что ни говори, а обреченные на смерть производят куда более выгодное впечатление». И он завещал Михельсену дюжину новейших лондонских галстуков. «Если бы я был тяжело болен и мне предстояло умереть этак месяца через три, он не знал бы потом, куда девать эти галстуки. Но поскольку это случится уже сегодня… Так что все имеет свою хорошую сторону».

Когда приготовления были закончены, возник вопрос: «А не поужинать ли напоследок? Ах, к чему это… Ну, а если я все-таки голоден!» Он почувствовал, что неплохо было бы не один еще раз иметь возможность основательно поужинать. «Такой здоровый человек, и вдруг нате вам — извольте убираться! Нет, это немыслимо. Во всяком случае, я не создан для этого. Да и стреляет ли еще мой револьвер! Попробуй испытай его здесь, в городе, как раз угодишь в полицию. А если он еще ненароком выстрелит… Как легко изувечить себя на всю жизнь! Вчера старик Литцман был особенно со мной мил, да и задорные выходки Викки можно тоже истолковать скорее в хорошую сторону. С такими перспективами грешно валять дурака. Да и вообще, если бы я серьезно думал умереть, я б, вероятно, боялся гораздо больше. А уж Михельсену как было бы неприятно! Вот кто празднует труса, я вам скажу! Но так ему и надо!»

И Зиберту захотелось еще немного помучить Михельсена. Он решил бесследно исчезнуть, — пусть думают, что он умер.

В радужном настроении принялся он укладывать вещи. Но тут принесли записку от фрау Фихте, — сегодня вечером она ждет его к себе. «Она спешит, — подумал он. — Впрочем, и я тоже».

«Ночной поезд я еще захвачу», — рассчитал Зиберт и помчался на зов. Садясь в пролетку, он увидел Михельсена, бродившего поблизости от его дома. Когда же, осчастливленный, он возвращался от фрау Фихте, Михельсен все еще продолжал мерить улицу, — все те же двадцать шагов взад и вперед.

«Ждет небось, когда раздастся выстрел, — подумал Зиберт, неприятно задетый. — Ну можно ли быть таким кровожадным!» Он отправил вещи вниз, попросив пронести их через ресторан, а сам воспользовался боковым выходом. Прежде чем сесть в пролетку, он выглянул из-за угла и убедился, что Михельсен по-прежнему караулит у главного входа.

Забравшись в купе, Зиберт потирал от удовольствия руки: как здорово он всех разыграл.

Первое время, — думал он, — имя мое будет окружено романтическим ореолом, Викки еще поплачет обо мне. Клэр, я думаю, и не заикнется, что видела меня живехоньким. Но самый большой эффект будет, когда я вернусь. А если кто останется недоволен и потребует, чтобы я и в самом деле умер, тому я прямо скажу: «Не смешите меня!» И он еще раз повторил с удовольствием: «Бедняга Михельсен».

III

Какое-то чувство неловкости помешало Михельсену в первый же день объяснить своему противнику, что он предпочел бы видеть его живым. Как фельдфебель, он считал, что это ему не к лицу; как человек, опасался проявить большую тревогу, чем сама жертва, — чего доброго, еще прослывешь мямлей. В полном замешательстве он старался избегать Зиберта, говоря себе, что ведь не окончательный же тот болван. Впрочем, кто его знает! Ожидания и сомнения так измучили его к концу второго дня, что бестрепетный Зиберт, стоически приготовившийся умереть, оказался у Литцманов в куда более выгодном положении, чем его противник.

Успех Зиберта пришелся Михельсену не по душе, и он уже не без злорадства думал о предстоящем самоубийстве, но в то же время пугался всего, что о нем напоминало.

На третий день у него начался понос, и он был не в состоянии работать. Подавленный и несчастный, он вел сам с собой укоризненные разговоры, неизменно кончая их словами: «Ведь надо же быть таким отчаянным!» И в то время как Зиберт преисполнился нежностью к своему противнику и даже завещал ему свои галстуки, Михельсен его возненавидел. «Чтоб тебя автомобилем задавило! — думал он в сердцах. — По крайней мере ты не сможешь наложить на себя руки!»

Весь день Михельсена тянуло в те места, где он надеялся встретить Зиберта, пока еще живого и счастливого. Вместо этого он встречал то доктора Либбенова, то Макса Визе и поспешно уходил или отворачивался, чтобы дать им возможность улизнуть. Ибо с тех пор, как приятели вычеркнули Зиберта из числа живых, они не выносили общества друг друга.

Окольными путями, с помощью хитрых маневров, Михельсен дознался, что Зиберт засел дома. С этой минуты он все время торчал перед его подъездом. Михельсена так и подмывало сбегать за полицией. Каждый удар колокола, каждый трамвайный звонок, каждый громкий окрик повергал его в трепет: «Вот оно, случилось!» Уставившись глазами в одну точку на тротуаре, он видел перед собой самые ужасные картины: Зиберт, задыхающийся под маской, пропитанной эфиром; или Зиберт, висящий на ламповом крюке; или Зиберт, раскусивший динамитный патрон и валяющийся на полу мертвым, без головы.

Когда на улице вдруг собрался народ, Михельсен со всех ног бросился к месту происшествия. В ужасе он увидел кровь. Но оказалось, что переехали собаку. А в то время как Михельсен мучился то стыдом, то страхом, Зиберт преспокойно наслаждался в обществе фрау Клэр Фихте. И только когда он возвратился от нее и благополучно уехал из города, злосчастный убийца осмелился, наконец, с дрожью в сердце, — позвонить у его дверей.

Звонок задребезжал неожиданно громко, но никто не открывал. Около получаса стоял Михельсен в темноте и каждые пять минут нажимал на кнопку. Ему казалось, что Зиберт слышит эти звонки в своих предсмертных судорогах, но уже не в силах ответить… А может быть, он тем временем успел умереть?..

Спотыкаясь в темноте, боясь, как бы его не поймали, спустился он по лестнице.

Пока были открыты рестораны, Михельсен переходил из одного в другой, тщетно стараясь оглушить себя спиртными напитками. Три раза он наведывался к Больсу, говоря себе: «Не так ли убийцу тянет к месту преступления?..»

Когда он, наконец, возвратился домой и хотел зажечь ночник над кроватью, лампа показалась ему на ощупь горячей. В ужасе Михельсен отдернул руку и застыл на месте. Постепенно привыкнув к темноте, он различил у своих ног какой-то неясный предмет. Зиберт! Он сделал это здесь, у него в доме!

Без памяти бросился он к лампе. Она была совершенно холодная. Михельсен зажег свет. На ковре ничего не было.

«О негодяй! Он, кажется, сведет меня с ума! — схватился за голову Михельсен. — Надо будет показаться Либбенову…»

БРАТ{13}

емнадцатилетний Петер Шейбель и его маленькая сестра остались после смерти родителей совсем одни и почти без всяких средств.

Не будь у Петера на руках сестренки, он мог бы закончить школу, а может быть, и дальше учиться, но теперь об этом нечего было и думать. И юноша, не размышляя, стал искать заработка. Вскоре он устроился в фирме кожевенных товаров «Фюлле и сын» в качестве посыльного.

Некоторое время спустя ему поручили вести корреспонденцию. Прошло восемь лет, Петер стал бухгалтером, у него была своя рабочая комнатка окнами на темный двор, куда только в редкие летние дни заглядывало солнце, и ему почти круглый год приходилось работать при газовом освещении. Но это не огорчало Петера, так как дома у него воздуха и света было больше чем достаточно. Ему даже казалось, что никого другого в короткие часы досуга не ждет дома столько тепла и ласки.

Их квартирка находилась высоко, из окон видна была широкая оживленная площадь, где сновали трамваи, тарахтели тележки зеленщиков, проходили солдаты. Маленький балкон утопал в цветах, и Анхен любила там петь. На улице ее не слышали, у нее был слабый голосок, но брат уже на лестнице останавливался и слушал ее пение.

За восемь лет сестра, воспитанная под крылышком у Петера, выросла и похорошела, и это было наградой за его неустанные заботы о ней. Но все же Анна оставалась хрупкой, робкой девочкой, она еще не развилась, не расцвела в полной мере и была совсем неопытной в житейских делах.

В узком кругу знакомых она слыла высокомерной и скучной, даже злой. Только брат знал ее по-настоящему и гордился этим как величайшим отличием. Ей было легко только с ним, а он был счастлив только подле нее.

Случалось, что, готовясь ко сну, она приходила пожелать брату спокойной ночи, и он как очарованный смотрел на нее и называл ее «Беатриса».

То было имя принцессы из книжки с раскрашенными картинками, которую они вместе читали, когда ему было двенадцать, а ей пять лет; он вырезал ей из бумаги золотой пояс, такой же, как тот, что стягивал стан принцессы; и когда она перехватывала этим поясом складки своей длинной рубашечки, он звал ее Беатрисой.

Она ли его убедила? Он ли это обнаружил?

Ее настоящее имя — Беатриса, и по самой своей сущности, которую только он один видел и понимал, она была Беатрисой. Ему ничего не оставалось, как утвердить ее в правах принцессы.

Правда, девочка еще ничего не требовала; она только пренебрежительно улыбалась, когда он сулил ей всякие наряды и украшения в будущем, как только они разбогатеют и его сбережения принесут им, наконец, желанный достаток.

Это наступило незаметно; ей было двадцать лет, и хотя Петер видел, как охотно надевает она теперь свои скромные безделушки, он все еще не догадывался, что именно происходит. Он заметил только, что она как-то по-новому откидывает головку, что у нее появились непринужденность и грация движений. Его насторожила ее горделивая улыбка, как бы говорившая: «Посмотри на меня!» Но значение всего этого он понял, только услышав, что кругом говорят: «Анна Шейбель изумительно похорошела». Слова эти наполняли брата радостью, словно он в холодный зимний день ощутил ласку теплого ветерка и вдохнул аромат роз. Все в нем ликовало: «Наконец-то до них дошло!» Наконец-то все увидели ее такой, какова она в действительности, и не только для него одного стала она принцессой. Правда, сам он лишился теперь как бы некоего тайного превосходства, наполнявшего его гордостью.

Зато на нее это общее признание действовало благотворно. От восхищенных взглядов красота ее расцветала, как казалось брату, расцветала безмерно.

Его она просто ослепляла. Нет, он до сих пор не умел ее ценить! Ни у кого в мире не могло быть такого светлого лица — словно драгоценный камень, обращенный в человеческую плоть. Сверкающее золото волос, в стройной фигуре какая-то затаенная сила, а эта тонкая рука, к которой можно прикоснуться не иначе как смиренно, которую она могла протянуть не иначе как снисходительно!

Анна чувствовала это сама и лукаво смеялась, как бы подтрунивая над ним и над собой, — их отношения приняли оттенок некоторой театральности.

Он оплачивал ее туалеты, которые становились все дороже, но теперь не она благодарила, а он. Иногда она, впрочем, взглядывала на него, и этот серьезный, доверчивый взгляд как бы говорил: «Ты, конечно, понимаешь, — это просто моя роль. А на самом деле главное — ты. Чем бы я была без тебя! Я счастлива, что ты вознагражден».

Однако ей приятно было играть эту новую роль. Она бывала в обществе, блистала там и возвращалась с победами. Она посещала театральную школу, была окружена поклонниками, отвергала женихов, которые ей не нравились.

Вечерами брат, бывало, подолгу ждал ее, и, когда она возвращалась, вместе с нею вторгалось к ним что-то незнакомое: неведомые чувства, трепет надежды и вопросы к судьбе, в суть которых он не решался вникать.

Она ела с удовольствием, как это и требовалось, чтобы быть здоровой и красивой. Но однажды она отодвинула тарелку, положила свои белые руки на стол и, склонив на них голову, устремила глаза куда-то вдаль, уже не замечая ни простенькой комнатки с ее жалкой обстановкой, ни брата, — и такое раздражение и отчужденность он прочел в этом взгляде! Он страшно испугался и вдруг почувствовал, что старый пиджак жжет ему спину. Осторожно, вместе со стулом, он отодвинулся подальше от сестры, так как, несмотря на все его старания, от него всегда пахло кожами.

Его охватил жгучий стыд: ведь он бывал здесь вместе с ее гостями, а он не имел права этого делать, не имел права навязывать ей себя, он был здесь лишним. Как он не понимал этого раньше?

Теперь по вечерам он ходил в кафе; сидел там в одиночестве и с грустью думал, что в это время у нее гости, дамы и кавалеры, им весело, но все видят, какая у них убогая обстановка. Пожалуй, станут относиться к ней с меньшим почтением. Да, совершенно ясно — так не может продолжаться, и только он во всем виноват. Он вырастил подле себя принцессу и оказался не в состоянии вознести ее на должную высоту. Все сбережения, из которых он оплачивал ее туалеты, исчерпаны. Что же будет дальше? Она жаждет счастья, а годы проходят, ее юные годы. Он крадет их у нее, он стал ее врагом!

Однажды у него на руках оказалось очень много денег, и он задержал их у себя на одну ночь, вместо того чтобы вечером сдать в контору. Это была ночь, в течение которой он тысячу раз чувствовал, что погибает и воскресает вновь. Когда наступило утро, он понял, что благополучно избежал пропасти, но в душе у него осталось чувство горечи против сестры — своего неумолимого кредитора.

Он хотел выдать ее замуж за хорошего человека, он уже твердо решил это, но как восстало против такого решения его сердце, когда она в тот же день зашла за ним под вечер в контору! Она была прекрасна, лучше всех женщин на свете, и эта горделивая красавица все же шла бок о бок с ним по нарядным улицам.

За широким окном парикмахерской видны были намыленные физиономии строгих и важных господ, но какой же у них был теперь жалкий вид!

Проходя мимо, она обернулась к брату. «Вот видишь!» — сказала она, и в уголках ее ярко-красного рта легли две складки — складки презрения и насмешки.

За ужином она, вероятно, продолжала думать об этом, так как неожиданно рассмеялась и, когда Петер поднял глаза, у нее было то же презрительное выражение лица.

Она заметила, что он наблюдает за ней, овладела собой и пристально посмотрела ему в глаза с таким глубоким чувством сострадания, благодарности, таким понимающим взглядом, что он подумал: «Чему быть, того не миновать».

— Что ж, давай сыграем партию, — сказала она.

Ему стало страшно, — это прозвучало так, будто она сказала: «Сыграем в последний раз».

Она раздала карты своими надушенными пальчиками.

— Ты, конечно, смошенничал, — весело сказала она, когда он выиграл, и вдруг, уставившись померкшим взором на лампу, произнесла с расстановкой — Ах нет!.. Самое трудное — это перестать быть порядочным!

В дальнейшем он показывался еще реже, он не имел права вмешиваться в жизненную борьбу, от которой не мог ее избавить. Все, что она отныне переживала, принадлежало ей одной, — и, конечно, еще кому-то, но не ему. Его уделом были страх, тоска и гнев, его наболевшему сердцу оставалось лишь обожать ее и проклинать. И все же он всегда знал, что с ней происходит. Об этом ему говорили почти неуловимые приметы, дыхание ветерка, какая-то тень во взгляде.

Он знал, что в ее жизни есть теперь мужчина, какой-то незнакомец, хотя никогда не видел его. Но он нередко караулил где-нибудь в воротах, надеясь увидеть этого незнакомца, увидеть ее судьбу, посмотреть ей вслед, — так шагает судьба, безжалостная и неизвестная.

Однажды он ушел из конторы раньше обычного, потому что плохо себя чувствовал, у него был сильный жар; и дома он узнал все. Они были там. Он остановился и, затаив дыхание, прислушался. До него долетел восторженный голос. Это был голос Беатрисы.

Он ушел, весь дрожа, но сердце у него колотилось от счастья — от счастья, несмотря ни на что: она хотела, чтобы любимый называл ее так же, как называл брат. Просветленная любовью, она превращалась в то сказочное существо, которое принадлежало ему, только ему. Он думал: «Моя сестра!»

Дни проходили. Порой она совершенно забывала о нем, а порой не хотела отпускать его от себя. И всегда он знал, чем вызвана эта благосклонность — душевным спокойствием или надеждой найти у него спасение.

Он не мог ее спасти; она должна была переносить все сама. Он только безмолвно, с собачьей преданностью давал ей понять, что ему все ясно. Страдальческое выражение ее лица говорило о разлуке, о предстоящем разрыве или боязни конца, а беспокойство, нервозность и вздохи означали новую надежду, новую любовь — и опять легкомыслие, и опять боль. Ему казалось, что время остановилось в этих бесплодных метаниях, которые ни к чему не приводят, а сам он только их неизменно покорный и участливый свидетель.

Но как-то вечером она не отпустила его, да и сама никуда не собиралась уходить; села рядом, потом беспокойно вскочила, убежала к себе и опять вернулась. Он смотрел на нее с восхищением, как всегда, когда случай дарил ему возможность хоть минутку полюбоваться ею. Но на лице у Анны не было и следа той радости, которую обычно доставляло ей его восхищение.

Странно, она заговорила с ним так, будто думала не о себе, а как раньше — только о нем.

— Скажи, тебе никогда не приходило в голову жениться? — спросила она.

Что это с ней сегодня?

Чтобы выиграть время, он потупился и пробормотал:

— Теперь-то уж поздно. — Но про себя подумал: «Как могу я, когда…» И еще: «Беатриса!»

Ее взгляд уже потух, и она упавшим голосом сказала:

— Был бы ты женат, может, я в твоей семье нашла бы приют, когда у меня уже ничего не останется в жизни.

Он вскочил, воскликнул испуганно:

— Что с тобой?

Она замолчала, затем печально произнесла:

— Взгляни на меня, только посмотри хорошенько.

И так как она этого хотела, он посмотрел на нее и увидел все.

Она не накрасила губы, не напудрила лицо, не подвела глаза, платье висело на ней, словно с чужого плеча.

И вдруг она предстала перед ним, лишенная ореола и перенесенная в будни.

Глаза потускнели от разочарований и утрат, горечь и сарказм залегли складками вокруг рта, лоб усеян морщинами, как поле боя — трупами, видно было, что она измучена: ее лицо и тело было обезображено повседневной и нескончаемой борьбой за существование, борьбой за счастье. Так стояла она перед братом, а он все смотрел на нее, крепко стиснув руки.

Убедившись, что он все понял, она сказала:

— Да, много пережито за эти восемь лет.

Она произнесла это слабым, как у больного ребенка, голосом и провела руками по своим бедрам, касаясь их осторожно, словно они были изранены, или как бы отыскивая былую чистоту их линий.

Тогда брат порывисто привлек ее к себе, и, прильнув друг к другу, они заплакали.

Утирая слезы, она бросилась вон. В дверях, обернувшись, сказала:

— Завтра утром я уезжаю. Но ты можешь не беспокоиться!.. — Казалось, она заклинала его: «Верь мне, как я сама хочу этому верить».

Наступило утро, ее уже не было дома. Сидя в своей каморке при свете газа, он всеми силами старался заглушить в себе то, что знал, — ужасную правду.

Два дня спустя его вызвали в женскую клинику: она была мертва, его сестра мертва. Он пошел туда и еще раз, последний раз склонил седую голову перед ее неугасимой красотой.

Гроб медленно вынесли. На улице какой-то незнакомый человек протянул брату руку. Это был ее первый возлюбленный, тот самый, чье лицо и шаги когда-то казались брату воплощением ее судьбы. Бедная судьба, какой у тебя замученный вид!

Несмотря на хмурое утро, на улице собралось много народа. И среди разговоров брат услышал: «Она была попросту…»

Он не обернулся на эти слова, а только подумал с чувством высокомерной жалости: «Ничего-то вы не знаете!»

ЗАГНАННЫЕ{14}

вчера умерла и шестнадцатилетняя Линда Бароччи. Все, кто знал ее, говорят, что она заслуживала счастья, потому что была мужественной и доброй девушкой; она доказала это задолго до своей гибели, еще в ту пору, когда жила близ ворот Святой Агнессы у дядюшки Умберто, который неотвязно преследовал ее.

Огороды ее дяди Надзарри Умберто начинались сразу же за монастырем Святой Агнессы. Дядюшка был статный, цветущий мужчина. Но когда на него, бывало, найдет, белокурая, нежная и такая грациозная Линда спасалась лишь благодаря проворству своих ножек. А сад был огромный и уходил в расстилавшиеся позади поля.

Иной раз, когда Надзарри начинал приставать к малютке, за нее вступалась его супруга синьора Амелия; она появлялась на пороге дома и оттуда осыпала муженька всевозможными и, уж конечно, не ласкательными словечками. Явиться лично на место преступления мешал ей вес собственного тела. У этой грузной женщины было доброе сердце, и она никогда не вымещала на Линде свои супружеские невзгоды. Наоборот, от души жалела ее и предостерегала мужа, что он натворит еще немало бед из-за своей проклятой похоти.

Но он и слушать не хотел. Сопротивление девушки только еще больше разжигало его неистовую страсть, и он преследовал ее как безумный, особенно в часы, когда над деревней спускались сумерки. И тогда соседи видели, как Линда, маленькая и легкая, летучей мышью проносилась над землей и вдруг исчезала под ней. Надо вам сказать, что почва в тех местах вся изрыта потайными ходами, которые ведут к древним катакомбам; в них нелегко отыскать того, кого ищешь, хотя порой случается найти того, кого и не искал и кто бежит дневного света. Надзарри в таких случаях вынужден был караулить снаружи, пока Линде заблагорассудится выйти. Говорят, ему пришлось однажды прождать целых двое суток. Девушка была в таком страхе, что заблудилась в подземелье и вышла чуть живая от голода.

И тогда лопнуло терпение доброй тетушки Амелии. Они с Линдой до тех пор уламывали Надзарри, пока, наконец, тот не согласился отпустить девушку в люди. Линда нанялась служанкой в Риме, и уж он позаботился о том, чтобы хозяевами ее были люди строгие и чтобы в доме не было молодежи.

Дворец графини Маринетти находился на виа Арджентина, и она жила в нем одна со своей горничной и экономкой Боной Кикетти, столь же престарелой, как сама графиня, и так же нуждавшейся в помощнице; этой-то помощницей и стала теперь Линда. Она пришлась по душе обеим старушкам, и всякий раз, когда являлся дядюшка Надзарри — он дважды в неделю доставлял им овощи, — ему неизменно отвечали, что за Линдой не замечено ничего дурного. Она выходит из дому только по делу и днем, а в доме у них никогда не бывает мужчин.

Но в один прекрасный день добрым старушкам все же пришлось увидеть у себя мужчину. То был разносчик угля Альдо Канта из Монтереале в провинции Аквила, откуда была родом и Линда, и ему только что минуло восемнадцать лет. Он нес кошелку с купленной ею растопкой и проводил ее до самого дома.

Во второй раз он уже поднялся с ней наверх и вошел в залу, где у жаровни в обществе своей горничной Кикетти сидела графиня. Увидев на пороге молодых людей, графиня велела им приблизиться, и они подошли, и Альдо сказал, что Линда нравится ему, а Линда сказала, что решила стать его женой. Едва же старухи заикнулись, что надо бы, мол, сообщить об этом садовнику, девушка расплакалась, а с нею заплакал и парень, от злости: Линда уже рассказала ему, как относится к ней дядя.

Слезы молодых людей тронули старую графиню и ее горничную, и, когда Надзарри пришел, они ничего ему не сказали. Но все же подозрение закралось в душу садовника — Линда не казалась уже такой подавленной, она высоко держала голову и пела.

И вот однажды вечером, когда Линда и Альдо прогуливались в сумерках возле дома, они увидели, как из-за угла виа Барбьери показался Надзарри; на этот раз он был без овощей и шел с видом человека, что-то выслеживающего. Задрожав от страха, девушка схватила жениха за руку и потащила его в подъезд.

— Он заметил нас, — шептала Линда. — О мой Альдо! Что делать?

— Пусти меня, Линда, — сказал он, — я не желаю прятаться. Увидишь, как я с ним расправлюсь.

Но она изо всех сил уцепилась за него и богом заклинала не делать того, что он задумал, — ведь Надзарри все же был братом ее матери. И, чтобы помешать ему, она потащила его вверх по лестнице.

Надзарри ворвался в подъезд и бросился за ними следом. Они взбежали на первый этаж.

— Ты еще поплачешь у меня, подлый обольститель! Я покажу тебе, как соблазнять детей! — орал садовник.

— Смотри, как бы самому не заплакать! — крикнул ему сверху Альдо.

Когда они взобрались на второй этаж, на крик выглянули обе старухи и задержали садовника. Парень и девушка, воспользовавшись этим, добежали до мансарды и заперлись там. Они стояли, запыхавшись после быстрого бега и возбужденно глядели друг на друга.

— Я не хотела тебя огорчать, но я знала, что это случится, потому что видела монаха от Святой Агнессы, он подглядывал за нами, — созналась Линда. — Я сразу поняла, что мы пропали.

— Но ведь мы вовсе не пропали, — сказал Альдо.

Он отнимет меня у тебя.

— Это ему не удастся! — воскликнул Альдо.

А между тем за дверью уже послышались шаги Надзарри. Он ломился в дверь, колотил в нее ногами, и как ни пытались обе старухи уговорить его, ничего не слушал и все орал, что его племянницу соблазнили.

— А вдруг он ворвется? — сказала Линда.

Альдо открыл окно и, выглянув, увидел, что мансарда выходит в угол двора, на другой стене угла был ветхий балкон, туда-то он и решил бежать со своей возлюбленной. Он сказал, что попробует сначала перебраться над пропастью сам, а уж там найдет способ помочь и ей.

Тогда она обратила его внимание на проломы в каменном полу балкона, на его расшатанные крепления, да и сам-то дом был совершенно разрушен. Все жильцы из него выехали, а рабочие, которые должны были его ремонтировать, пока что лишь изредка заглядывали туда.

Юный угольщик не произнес больше ни слова; он вылез в окно, — Линда стояла не шелохнувшись, — ухватился за торчащий из стены конец железной балки, шагнул в выбоину каменной стены, потом в другую, и так до самого балкона.

Затем он осторожно вступил на балкон, принес из комнаты лестницу и перекинул ее в окно Линде.

— Иди, — сказал он.

И она пошла — пошла по этой лестнице, конец которой он не положил на шаткий парапет балкона, а держал в своих сильных руках.

И вот, когда она стояла на коленях над самой пропастью, дверь за ее спиной подалась, и в комнату ворвался Надзарри.

Взгляд в окно — и крик замер у него в горле, а поднятый кулак оцепенел. Старухам стало дурно. А там, по ту сторону двора, Альдо уже принял Линду в свои объятия, и оба они скрылись во мраке заброшенного дома.

Кто не обрадовался их спасению, так это, разумеется, садовник. Он бушевал во дворе и на улице. Однако все, с кем он ни заговаривал, только потешались над ним; не поверили ему и сторожа, потому что входы в дом были заперты. Нашлись все же охотники, которые, стоя во дворе, принялись упражняться в том, чтобы перекинуть через балкон длинный канат. В конце концов это им удалось; но стоило хорошенько потянуть, как от балкона оторвался и полетел вниз камень. На том затея и кончилась.

Только утром удалось садовнику разыскать человека, у которого были ключи от дома, и отпереть дверь. К тому времени слух о происшествии облетел всю улицу, и вместе с Надзарри в дом проникло много любопытных, для которых это было заманчивым и рискованным приключением: они блуждали по дому, подражая голосам духов и пугая друг друга.

А влюбленные тем временем отступали перед приближающейся толпой, переходя с места на место, пока, наконец, не очутились в той самой комнате, через которую проникли в этот дом. Теперь, при дневном свете, она выглядела такой пустынной и голой, словно всем своим видом вещала: здесь кончается свет.

— Ну, дальше уж некуда, — сказала Линда.

— Один шаг еще, — молил Альдо.

— С тобой! — сказала Линда.

И они вышли на балкон, на самый край его, который уже колебался.

Люди во дворе видели, какие серьезные были у обоих лица, их широко раскрытые глаза были устремлены друг на друга, а на челе сиял отблеск ясного неба. Вдруг под ногами у них послышался треск. Их руки взметнулись вверх, они хотели ухватиться за какую-нибудь опору — и… крепко обхватили друг друга.

Так, не разжимая объятий, они рухнули вниз. Альдо первый ударился о землю и умер тут же, Линда упала на него, и ее еще живую доставили в больницу Святого Духа. К счастью для себя, она так и не пришла в сознание. А ночью умерла и она. Ей было шестнадцать лет, а ее Альдо только что минуло восемнадцать. В Монтереале, в провинции Аквила, у нее была мать.

ЮНОША{15}

I

олодой австриец проснулся в самой скромной из цюрихских гостиниц, в окно светило солнце, и сердце юноши горячо забилось. В путь! Сегодня снова в путь! Он распахнул окно, вздохнул полной грудью, и дыхание его смешалось с необъятной синевой. В путь, вместе с ней, желанной, она принадлежит ему, только ему, хотя об этом не знает никто, даже она сама. Просто удивительно, какими неожиданностями богата жизнь! Сидя в своем захолустье, получить ангажемент в Германию, в настоящий городской театр! Но он отправился туда через Швейцарию; бродил то под теплым летним дождем, то под жарким солнцем, то под сверкающим ночным небом. И вот в Цюрихе он увидел эту девушку. Встретил и сразу последовал за ней. Не смея поднять глаза, ловил ее отражение в зеркалах, молча, притаившись, ждал у ее дверей. Но стоит ему подойти и открыть ей всю силу своего чувства, как она убежит с ним от отца и матери, променяет роскошный отель на его бедность, разделит с ним его судьбу. Только мельком он подумал, что у него больше нет денег. Ну что ж, придется и ей поступить на сцену, и любовь станет для них игрой и жизнью. Однако денег не хватит даже на то, чтоб вовремя явиться к директору театра! Как, сегодня уже первое сентября? И, значит, томясь по ней, он все прозевал? Тут он выбежал из дома, спустился к озеру, вдохнул в себя синеву и забыл обо всем, кроме того, что струится и бесконечно.

Перед большим отелем уже стоял автомобиль, ее родители усаживались в него. Но вот появилась она, и кругом стало как будто просторней. Казалось, портье и слуги куда-то отодвинулись, тротуар словно вымер, и она возникла одиноко в строгой торжественности подъезда. Как трогательно склонена к плечу белокурая головка! Она выступала легко и горделиво, и на лице ее играл свет молодого дня. Наброшенный на голову шарф повторял нежные краски цветов в ее руках. Этот украдкой блеснувший взгляд — не ответ ли на его благоговейное приветствие? Машина умчалась. Он бросился к трамваю, потом на вокзал и бегом вдоль всего поезда. Ее нигде не было видно. Обуреваемый сомнениями, он занял свое место в третьем классе. Но едва только поезд тронулся, как он перестал замечать дым сигарет и болтовню соседей, снова широко раскрылось его сердце и раздвинулся мир. Куда бы ни уносили его мечты, везде только слава, только любовь! — и лишь городок на Боденском озере, куда они домчались со скоростью птицы, вернул его к действительности. Выходя из вагона, она уже явно поздоровалась с ним, словно это само собой разумелось, и ее долгий взгляд сказал ему: молчи и следуй за мной. На пароходе он снова потерял ее из виду, а когда сутолока улеглась, увидел, что она сидит, стиснутая пассажирами, — на фоне синего озера вырисовывалась лишь ее головка да взвивался к небу легкий шарф. Ее отец, укладывая чемоданы, уронил один из них. Подскочить и помочь было делом одной секунды, юноша тут же пробормотал свое имя: «Франц Вельтен», — но тот еле повернул к нему равнодушное лицо и снова занялся багажом. «Заметила ли она? Нет, она смотрит в сторону, ее это не занимает. И мать ее выглядит неприступно, не то что люди у нас. Неприступная, высокомерная, холодная, а у отца бородка, как у важного чиновника. Да и говорят они с прусским произношением, так же, как и все здесь».

Обескураженный Франц отошел в сторонку. Тут только осознал он всю тяжесть своего положения — ведь он сойдет с парохода без единого геллера в кармане, придется добираться пешком, и он сильно запоздает.

Боже мой, что делать? Неужели сразу потерять и любовь и славу?

И словно в ответ на его мысли, отец попросил дочь уступить ему место рядом с матерью. Девушка встала и пересела на край скамьи, как раз туда, где, прислонясь к перилам и глядя в воду, стоял он. Она не обратила на него внимания, и он не обернулся к ней. Только сердце его забилось сильнее. Она сидела неподвижно и так же, как он, смотрела на берег, исчезавший в туманной дали. Не глядя на нее, он чувствовал: легкая морщинка между бровями говорит не о недовольстве, а о робком ожидании. Он тоже стал серьезен, как никогда раньше. Ветер, относивший голоса, бросил ему на грудь ее шарф и донес только до нее одной его голос. Ибо, сам того не замечая, он начал читать и услышал свой собственный голос:

Ее сиянье факелы затмило,

Она, подобно яркому бериллу

В ушах арапки, чересчур светла

Для мира безобразия и зла [9].

Он читал, и ему уже казалось, что он сочинил все это сам. Не она ли внушила ему эти слова, когда поднялась, склонилась к нему и под звуки стихов прошептала: «Милый!» Он вдыхал запах фиалок, их обоих вознесло над землей, рай открывался им из-за утреннего тумана, и чудесной силой наполнялась грудь! Но тут он понял, что она продолжает сидеть неподвижно, как и прежде, а он читает слова своей роли, но, конечно, так, как еще никогда не читал. Произнося последние слова, он подумал: «Она чудесная» — и глубокая боль пронзила его. Донеслось ее имя. Герта! Но она не оглянулась. К нему, словно это он позвал ее, обратила она свое мокрое от слез лицо, и взгляды их неотступно влеклись друг к другу.

Мать снова позвала: «Герта!» Тогда он с усилием оторвался и пошел прочь между рядами пассажиров. Ах, если бы они знали, что здесь только что произошло! Его походка и выражение лица говорили всем, что он жаждет одиночества. Он прошел вперед. Пароход причалил к пристани. Многие сошли, на носу стало свободнее. Он накинул на плечи пальто, скрестил руки и опустил голову. Ему открылась вся тяжесть судьбы отверженных, бездомных странников и всех тех, кого держит в плену красота и сторонится общество деловых людей. Так молод и так беден, едва лишь покинул отчий дом и осужден всю жизнь бороться и до самой смерти тосковать. Вместо любимой — только ее портрет в стихах! И снова в путь, отлученный ото всех и от нее!

Небесный свод есть только над Джульеттой.

Собака, мышь, любая мелюзга

Живут под ним и вправе с ней видаться,

Но не Ромео. У навозных мух

Гораздо больше веса и значенья,

Чем у Ромео [10].

Он прорыдал этот стих, выдохнул его и зажал рот кулаком, готовый броситься на пол. И вдруг замер: невыразимо сладостное чувство подсказало, что она здесь, за его спиной, слышала его, плакала вместе с ним и улыбается сейчас. О, так улыбается ясное небо, и желать уже нечего. Он видел это, дрожа, горя, задыхаясь. Медленно раскрыв объятия, он повернулся туда, где были она и небо. О ужас! Никого? Лишь солнечный свет на досках. Ему стоило огромных усилий сдержать свой порыв, который бросил его к желанной. Из глаз его хлынули слезы. Но это были уже не слезы гнева и желания, а лишь слезы детского бессилия.

Когда он устало поднял голову с перил, пароход стоял у конечной пристани. Франц подошел и стал безучастно глядеть на устремившуюся к сходням толпу пассажиров. Уже без волнения в сердце смотрел он на девушку, которая вместе с родителями покидала пароход. О горечь скованных желаний, стиснутая судорогой опустошенная грудь! Ее отец, держа в руке какие-то бумаги, беспокойно озирался по сторонам. Их взгляды встретились; оглядев его, отец вернулся на палубу. Франц Вельтен невольно поспешил ему навстречу.

— Вам, молодой человек, видно, некуда торопиться, — сказал отец и коснулся его плеча. — Вот две телеграммы, мы спешим на поезд. Деньги здесь же. Я могу на вас рассчитывать? Ну, вот и прекрасно!

Он поблагодарил юношу небрежным жестом, это был человек, привыкший повелевать. Теперь и у девушки, стоявшей неподалеку, нашелся взгляд для покинутого. Обманутый во всем, смотрел он ей вслед… И ради этого он опаздывал?

Только сойдя на берег, увидел Франц у себя в руке бумаги и деньги. «У меня есть деньги! Эти несколько марок доставят меня до самого — или почти до самого — места! Я спасен!» Опустив саквояж на землю, он уже готов был заплясать от радости и сдержался лишь затем, чтобы прочесть телеграммы. И сразу упал на скамью около таможни. Она помолвлена! Родственников в Кельне просили, в отмену назначенного там торжества, прибыть во Франкфурт, куда явится и жених. Вторая телеграмма была адресована самому жениху… Несчастная! Так вот что означали слезы, морщинка между бровями, ожидание во взгляде! «Она ждала, что я ее увезу, спасу ее! О я мечтатель!»

Горькое сожаление подсказало ему выход. «Разве это не веление судьбы? Почему отец именно мне передал телеграммы? Мне, последнему из всех, кто стал бы их отправлять? И все же я спасу ее! Она не потеряна для меня, я обрету ее снова, недаром столько чувств теснится в моей груди!»

Поразительно! Вот так история! В Кельне будут напрасно жарить и печь, а во Франкфурте на перроне не окажется жениха с букетом в руках. У него же есть деньги, чтобы добраться до своего театра…

«И это случайность? Нет, то веление судьбы! Мне выпал счастливый жребий».

II

Пришлось до ночи ждать поезда, и лишь второго сентября он переступил порог театра. Двери стояли настежь, люди входили и выходили, но один вид швейцара у входа заставил его оробеть. Суета в конторе, которую он некоторое время наблюдал, довершила остальное. И эту налаженную деловую жизнь нарушил своим опозданием какой-то пришлый новичок! Директор театра с властным лицом и медным голосом бегал от барьера к барьеру, диктуя, распекая, разговаривая по телефону, как заправский администратор. Внезапно он остановился перед посетителем, словно лишь сейчас его заметил.

— Ваше амплуа? — спросил он без обиняков и сам ответил — Любовник. Ну, почитайте что-нибудь!

И под трескотню пишущей машинки Франц начал:

Небесный свод есть только над Джульеттой…

Он начал, весь помертвев, но под конец уже не слышал треска машинки, он видел перед собой лицо любимой.

— Я могу вас взять, — деловито сказал директор, — приглашенный мною артист не явился. Ваша фамилия?

Бедняга почувствовал, что гибнет. «Назваться чужим именем!» — подумал он, но уже произнес свою фамилию. Лицо директора выразило холодное недоверие.

— Такого у меня еще никто себе не позволял, — заявил он, — из-за вас я потерял два дня. Весьма сожалею.

Убитый Франц так и застыл у дверного косяка, в то время как директор занялся другими посетителями. Мгновение — и для него рухнул целый мир.

И это — веление судьбы? Для этого столько неожиданных совпадений и пламенных чувств! Непостижимо! Или вместе с адом обрекла его на гибель и та, что была для него небом? Где же она теперь, теперь, когда вокруг него пустота? Один, без друзей, без гроша в кармане, за сотни верст от всех, кто мог бы прийти ему на помощь, отверженный, с отчаяньем в груди и укусами голода в желудке! Его удел — ночь и ужас, дождь и молнии над степью. Город лежал позади изгнанника, перед ним уходила вдаль дорога. Щедро лились лучи сентябрьского солнца, но он восклицал:

Вой, вихрь, вовсю! Жги, молния! Лей. ливень!

Вихрь, гром и ливень, вы не дочки мне,

Я вас не упрекаю в бессердечье.

Я царств вам не дарил, не звал детьми…[11]

Он поднял воротник пальто, втянул голову в плечи.

Я ваша жертва — бедный, старый, слабый [12],

И, сгорбившись, пошатнулся:

В такую ночь,

Прогнать меня в такую ночь наружу!

Лей, ливень! Вытерпеть достанет сил.

В такую ночь! Регана, Гонерилья![13]

Позади раздался женский голос:

— Возьмите, дедушка, вы, верно, голодны.

Разбитый старческий голос ответил ей злобно:

— Ну, тебе-то было бы лучше в твоей могиле, чем так, с неприкрытым телом встречать гнев стихий. Разве человек не выше этого?

Услышав эти слова, женщина обогнала его и озабоченно заглянула ему под шляпу. При виде молодого, но искаженного лица она отшатнулась, — Вы что это, людей пугаете? — неуверенно спросила женщина.

— Я повторяю роль, — пояснил он. — Я — артист.

— Ах, из этих! — сказала она.

Она походила на даму и была еще не стара. Он приосанился.

— Нет, не из этих. Я служу в здешнем городском театре. — И, так как она все еще держалась настороженно, добавил: — У меня осложнения с директором, я замешкался в пути.

Она кивнула:

— Он выставил вас. — В ее лице появилось что-то материнское. — И вы оказались без крова. — Она увидела в его глазах слезы, взяла его за руку. — Ладно, расскажете мне потом.

Она привела его к большому дому. «Пивоварня и гостиница Иоганна Виммера» — стояло на вывеске.

— Я хозяйка здесь. Можете поселиться у меня в мансарде, пока у вас снова не появятся деньги. Если вы голодны, подождите здесь, внизу.

Он позволил ей накормить себя в «боковуше», где никого не было. Глядя, как жадно он глотает, она улыбалась. Когда же Франц несколько сбавил скорость, спросила:

— Ну, что же вы собираетесь делать?

— Написать ему? — неуверенно предложил он.

Она принесла бумагу и следила через плечо, как он выводил: «Многоуважаемый господин директор!» И сразу же осекся и поднял глаза. Взглянув в висевшее напротив зеркало, он решил, что она довольно странная женщина. Его нисколько не удивляло, что она подобрала его на улице, приняла под свой кров и накормила. В ее походке и голосе было что-то материнское, и вместе с тем она производила впечатление крепкой, расчетливой хозяйки. Но теперь оказалось, что пятна на лице и вялость кожи придают ей угрюмое выражение и что взгляд у нее слишком тусклый, чтобы быть искренним. И вздыхала она без конца. Берегись! Их взоры в зеркале встретились; он дерзко подумал: «Ага!» — она же потупилась. И тут ему бросилось в глаза, что сам-то он, собственно говоря, премилый юноша, — чего стоит этот светлый локон на лбу, пухлые губы, темные ресницы? Почему же с той далекой, любимой, он ни разу не вспомнил о собственных совершенствах?

Он вдруг повернулся на стуле, открыто и мягко посмотрел ей в глаза и начал жаловаться. Он излил все, что чувствовал; и как только он поборол свою первую скованность, ему стало хорошо и он вполне овладел собой. Когда она шептала: «Бедный мальчик», — он улыбался ей с томной грустью. Замечая же в ее глазах опасные огоньки, он становился тихим и серьезным. Но вот ее рука, уже давно не находившая себе места, дрожа, легла ему на лоб.

— Дурачок, — сказала женщина, ласково гладя его волосы, — не нужно писать. Мы сходим туда вместе, и я скажу директору, что нужно сделать. Я поставляю пиво для театрального ресторана.

Он поцеловал ей руку, что дало ему возможность снять ее со своих волос. «Увы, — подумал он, — за это придется платить!»

— Только мы пойдем, когда муж вернется домой, — добавила женщина.

И тут же вошел муж, жалкий старик, до носа закутанный в шарф — в такую-то теплынь. Он добродушно заметил, что и среди актеров встречаются порядочные люди, в чем Францу как раз сегодня пришлось усомниться.

Его второй визит к директору ничем не походил на первый. О пиве упоминать не пришлось, да и самих извинений Франца этот господин не очень-то ждал, а если и ждал, то напрасно. Он принял Франца в труппу и без извинений. Попутно он признался покровительнице Франца, что уже и сам пожалел о талантливом молодом человеке. Она удалилась, а новый член труппы остался в театре, чтобы освоиться. Он проводил ее на улицу и взял за руку.

— Фрау Виммер! — И, так как она ласково ему кивнула, добавил еще сердечнее: — Мамаша Виммер!

И тут же бегом вернулся в театр. Как мог он усомниться в своей звезде! Пусть окольными путями, но она все же ведет его к добру…

«Мне помогли, быть может и я когда-нибудь помогу другому!»

Едва он открыл дверь на сцену, как из первого прохода между кулисами выбежала разгоряченная, опьяненная игрой девушка; чтобы не упасть, она схватилась за него. Он сказал приветливо:

— Я — Франц Вельтен.

— Гек, — ответила она.

Он понял, что это ее фамилия. Она хотела бежать дальше, но теперь уже он ее удержал.

— Любовник, — добавил он.

На что она, убегая, ответила на его родном диалекте:

— Ну, с этим успеется.

У двери в гардеробную она, однако, передумала и, обернувшись, кивнула ему через плечо.

Франц приветствовал взлохмаченного комика, в котором он с первого же взгляда почуял врага, и героя, в котором так же быстро угадал надежного друга. У Распе была манера говорить с благодушной проницательностью: «Бойкая девица эта Гек», — словно он отдавал девушку своему коллеге и благословлял его на любые рискованные действия.

После первого знакомства Франц отправился с обоими актерами и с Гек поужинать. И вскоре уже нога Франца встретилась под столом с ее ножкой, в то время как над столом Гек смеялась, глядя на комика, который строил рожи, изображая дикого зверя в тенетах.

— Лина, Вельтен живет за городом у Виммеров, — сказал герой.

— Почему так далеко? — спросила она, внезапно став серьезной. — Что у вас там?

К своей досаде, он покраснел. Тогда она убрала ногу.

У Виммеров он занимал большую мансарду, где было достаточно места, чтобы разучивать роли. Не раз, остановившись на полуслове, он бросался к двери и рывком раскрывал ее.

— Попались, мамаша Виммер! — кричал он во весь голос и тащил ее, застигнутую врасплох, в комнату. Он заставлял едва оправившуюся от смущенья матрону подавать реплики, изображать публику и выражать свое восхищение артистом. И чем труднее ей было сохранять спокойствие и непринужденность, тем проще и сердечнее становился он. Когда же она приходила подавленная, небрежно одетая, он успокаивал ее льстивыми словами, заражал своим хорошим настроением, и она уходила от него повеселевшая. Переехать? «Но ведь она, бедняжка, столько сделала для меня!» А ее муж так просто полюбил его! Ибо старик Виммер благодаря Франку укрепился в мнении, что и артисты могут быть порядочными людьми. Иногда Франц, почти все вечера проводивший дома, исполнял для него одного отрывки из оперетт. Правда, порой старик, взяв Франца за пуговицу, пытался выудить у него что-нибудь пикантное про актерскую жизнь, но из этого никогда ничего не выходило. Франц знал, что о Лине, как бы невинны ни были их отношения, здесь лучше не упоминать. Хозяйка, та интересовалась, нет ли у него земляков среди коллег, и при этом отводила взгляд. Он храбро отрекался от своей землячки; и тогда женщина, с открытым недоверием глядя ему в глаза, говорила:

— Болтают всякое…

Но он всегда умел ее обезоружить.

Уже из первого аванса он умудрился сделать своей красотке подарок, так как у Виммеров ни в чем не нуждался, — с него и брали почти как с родственника. «Надо иметь подход к людям, — понял он, — у каждого есть свои хорошие стороны». Так, он охотно уступил роль своему другу — герою. В благодарность тот обещал ему Ромео, что, впрочем, затянулось до ноября. Казалось, препятствия чинит директор, хотя именно на эту роль он Франца и взял. В разговоре со своим другом Распе Франц откровенно отозвался о директоре, как о тиране. Однажды в конторе его встретили холодные лица, и директора будто бы не было на месте. Зато в следующий раз все устроилось и он получил своего Ромео.

Во время премьеры он играл неровно и сам это чувствовал. Сцена с братом Лоренцо ему не удалась. Конечно, виноват был его враг — комик, игравший монаха. Монолог, в котором Ромео изливает свое восхищение и страсть, — Франц понял это, едва начав, — он несравненно лучше читал на пароходе, когда его овевал шарф единственно желанной и когда боль утраты еще… Но нет! Именно эта боль не даст ему ее утратить. И, зажегшись, он излил свою боль в монологе. Это было, возможно, его высшим достижением. В сцене торжествующей любви его пылкие объятия,—

Нас оглушил не жаворонка голос,

А пенье соловья… —

восхитили фрейлейн Гек, но Ромео, казалось, не заметил этого. Он видел на смятых подушках в свете занимающегося утра словно подмененное лицо Джульетты. Нет, здесь должно было покоиться не это, пусть и по-детски округлое, но уже умудренное опытом и совсем не благородное лицо в рамке черных курчавых волос. Но когда он закрыл глаза и снова открыл их, под его губами оно чудесно преобразилось — то была Джульетта. На эту, созданную им самим Джульетту излило его сердце всю страсть Ромео. Он почти забыл, что это на сцене: Джульетта плакала вместе с ним. Они плакали, всхлипывая, как двое детей. То было настоящее прощание, оно имело большой успех.

Его потрясло, как играл он сам и как играла она. Веселая девчонка, которую можно было дразнить и с которой можно было ссориться, — и вдруг эта нежность, это неистовство! После конца акта он ожидал Гек в коридоре перед ее уборной. Разгоряченная, она появилась из-за угла и, раскрыв объятья, бросилась ему на шею. Потом спросила:

— А ты еще не знаешь, кто хотел утащить у тебя из-под носа роль Ромео? Твой друг Распе.

Он оторопел, но тут постучали — ему пора было на сцену.

Играя, он соображал — как же это могло получиться? Значит, Распе, его друг, что-то наговорил старику. Кто же тогда переубедил директора? В склепе Капулетти, заколов графа Париса, он попросил лежавшую в гробу Джульетту объяснить ему все.

— Не спрашивай, — последовал ответ.

Уж не покраснела ли она — он так и не разглядел в полумраке. Она оставалась недвижимой, пока он не дочитал свой большой монолог, а потом все-таки ввернула:

— Тебе помог тот, кого ты считаешь врагом. Мы оба ходили к директору.

Уж не комику ли обязан он благодарностью, ведь тот хотел большего, чем отнять у него роль. Когда Франц целовал Джульетту и пил яд, он прошептал:

— Значит, это ты постаралась?

Когда же она потом целовала его мертвые губы, она не только сказала: «Какие теплые!», но и выдохнула: «Ну и дурачок же ты!»

Тот вечер они провели вдвоем, и если в другие вечера Франц и не прочь был присоединиться к коллегам, то Лина не хотела. Однажды, сидя у нее, он затеял расследование. Ее холодность к Распе слишком бросалась в глаза, чтобы Франц мог видеть в этом только следствие ее любви. Она настаивала на своем, и Франц в конце концов нашел это вполне естественным. Но что-то в нем бурлило; он вскипел и заявил, что не даст как идиот обманывать себя, ему все известно! Она состроила презрительную мину, однако была удивительно спокойна. Но, наконец, Лина вышла из себя, и среди ссор и примирений последовали признания.

— Ты-то по крайней мере не причинишь мне горя? — спрашивала она, изнемогая, как и он. — Ах, все вы друг друга стоите!

Чем он, однако, походил на Распе, она сказать не захотела. Потом, уже зевая, она спросила, заметил ли он у своего бесстыжего Распе бриллиантовый браслет. Ведь есть же такие женщины, дарят молодым людям драгоценности.

— Не понимаю я их.

С этим она уснула, а Франц, подперев голову, еще долго не мог успокоиться.

Однако это признание придало в глазах Франца определенность его отношениям с Гек, и он решил вступиться за нее. У первой же витрины, перед которой она остановилась, он предложил ей, не думая о расходах, платье, которое ей хотелось иметь. Так как она медлила, он стал ее убеждать.

— Для меня это ничего не составляет, мне самому так немного нужно.

— В том-то и дело, — сказала она загадочно и пошла дальше.

Он обиделся, она упрекнула его, что он испортил ей последнюю репетицию, и они поссорились.

Размолвка была лишь поводом для радостного примирения, но подарков она не принимала: «Нет, и все…» и «Потому…» Но когда она позволила себе даже на сцене, в присутствии Распе, наотрез отказаться от коробки конфет, он побледнел и решил с этим покончить.

— Эй, берегись! — крикнул в эту минуту один из рабочих, переносивших декорации.

— Уходишь? — спросил Распе и помахал Лине рукой.

Теперь перед Францем стоял один Распе, на его вытянутой руке сверкал браслет. Взгляд его, всегда благодушно проницательный, сейчас сверлил, в металлических нотках голоса звучала ирония; но Франц видел только браслет — решение его созрело. Его кулак уже был наготове, на языке — убийственная брань. Но то ли рабочий толкнул героя, то ли герой — рабочего? Все произошло слишком быстро.

— Берегись! — закричал рабочий, но декорация уже упала на ногу Францу Вельтену.

Ему отдавило ногу, и он должен был сидеть забинтованный дома. Приходило много гостей, и одним из первых пришел герой. Он с особым правом мог соболезновать другу и коллеге, — декорация ведь могла упасть на него самого! Он даже убедил директора написать несколько дружеских строк молодому сотруднику — чего же больше? И они пожали друг другу руки. Коллеги аплодировали, Гек тоже. К вечеру актеры расселись на кровати и на полу, снизу принесли кофе и грог, стоял сплошной крик, накурили так, что нельзя было различить ни одного лица, кроме физиономии комика, строившего жалобные гримасы у освещенного рояля. И вот, когда все уже ушли, внезапно отворилась дверь и Лина, белая от налипшего снега, бросилась на шею возлюбленному. Она снова была тут, — на улице, воспользовавшись темнотой, она отстала от других и, словно индеец, ползущий на животе, прокралась мимо кухни к нему.

— Скрипели ступеньки, но чтобы меня поймать, — говорила она торжествующе, — нужно быть попроворнее. — Последние слова она произнесла шепотом, прыгнула в шкаф и закрыла за собой дверцу. Франц не понимал, в чем дело. Но тут раздался стук и вошла хозяйка.

— Мамаша Виммер!

Франц хотел вскочить и чуть не упал вместе со стулом. Женщина молчала и, словно без сил, прислонилась к двери.

— Только не притворяйтесь, будто вы мне рады, — сказала она медленно и печально.

Она молчала и смотрела на него тяжелым, ненавидящим взглядом. Впервые он не находил слов, чтобы задобрить ее. Женщина обращалась куда-то в комнату, будто в пространство без эха.

— Теперь он болен, кто знает отчего! Разве от ушиба ноги будешь таким бледным и несчастным! Его пригрели и откормили, жил себе как в раю. Кто больше сделал для его успехов в театре: мы здесь или эта, что его соблазняет? Я — уж я-то его не соблазняла!

— Мамаша Виммер, — развязно перебил ее Франц, — что же, мне вам в любви объясниться? Если бы я мог стать на колени, да боюсь — упадет стул.

И вдруг она всплеснула руками, зажала уши.

— Я не могу этого вынести. Лицемер! Негодяй! Свел меня с ума, так что я уж и не знаю, что делать, да еще издевается!

Франц протянул к ней руки, но она уже ничего не принимала от него: ни утешения, ни раскаяния.

— Была бы я зверем, мне бы и то хватило, — сказала она глухо. — Больше вы мне ничего не сделаете.

Потом совсем беззвучно:

— Почему вы не уберетесь отсюда? Завели любовницу, а жить хотите здесь? Пусть знает свое место — при старом муже, думаете вы, и вы правы, ничего другого мне и не надо. — И вдруг взорвавшись: — И у, а ваше место где? На улице, где я вас подобрала? Слыхано ли! Мальчишка живет на хлебах у честных людей, а свои деньги относит скверной девчонке, которая берет у всех. Теперь он узнает, теперь с ним не будут церемониться!

И, подбоченившись, зашипела, как настоящая хозяйка — Вон из моего дома, но сначала уплатите! Подавай им еще пунш и кофе!

Она подошла к столу и стала все убирать. Под конец схватила даже лампу. В яростной спешке Франц разбинтовал ногу, он хотел помешать этой мегере. При этом он бормотал:

— Есть же у меня деньги…

Громко он это сказать не решался, так как деньги лежали в шкафу. Между тем женщина распахнула дверь, выскочила наружу, гремя посудой и лампой, и еще раз обернулась:

— Ужина не будет!

И хлопнула дверью. Растерянный, он услышал, что она повернула ключ в замке и ушла.

Сначала он только прислушивался. Потом шепнул: — Лина!

Никакого ответа. Он надел ботинок и хотел подойти к шкафу. Ему показалось, что оттуда доносятся сдавленные рыдания. И так как он все стоял в нерешительности, она вышла. Она подошла с искаженным лицом к оставленному Францем стулу, будто искала только стул, и, застонав, упала на него. Франц не двигался; он чувствовал, что она оплакивает страдания другой, — неведомые ей доселе страдания, которые грубо, во всей своей обнаженности, задели ее, а заодно оплакивает и свою, слишком рано угаданную женскую судьбу. Он склонился к ней: «Лина!» И она дала ему руку, только руку, но он все же почувствовал, как много она поняла и как все обнажилось. Она поднялась, движения ее были медленны, ее лицо, матово-белое в темноте, казалось облагороженным, исполненным достоинства. Они стояли у открытого окна рука об руку, потом плечо к плечу, захваченные каким-то большим чувством. Всходила луна. Холод, лунный свет и трепетная даль охватили недвижимых, как отзвуки неведомого мира, и празднично воскресла в них любовь, что была мечтой и песней.

Его подругу знобило, и он закрыл окно. Как случилось, что она мерзла, была голодна и что они были в плену? Он потер лоб и сделал несколько шагов, неуверенных шагов, потому что они уводили его от нее. Между тем Лина оперлась коленом на табурет у рояля, подула на пальцы и коснулась клавиш тихо, как дуновение. Потом запела; ее слабый серебряный голос сплетался с медленными звуками рояля. Он затаил дыхание и забылся. Только слушать и чувствовать хотелось ему — и так всю жизнь. Но вот ее лицо, облитое лунным сияньем, еще хранившее отражение только что затихшего звука, повернулось к нему в немом призыве. Его влекло к ней как лунатика. Она прильнула к нему, еще стоя на коленях, послушная его грезящим рукам. Ее рука, как полоска света, скользнула к его плечу; он увидел на своей груди устремленное к нему лицо в мягком изгибе локтя, оно глядело на него в сладкой любовной муке; его лицо было нежно и серьезно. Соединенные в этом узком языке пламени, стояли они и пылали.

И вдруг к ним приблизилась какая-то тень, — сгустилась и мрачным голосом позвала их из светлого мира. Они ощутили и услышали ее голос еще раньше, чем поняли, что это — рыдание. Там на темной двери, еще более темный согбенный силуэт повторял этот скорбный диссонанс. Но вот тень выпрямилась — то была женщина, она смиренно подошла и с кроткой улыбкой склонила отпрянувших любовников снова друг к другу.

III

И потянулись дни — трезвые, мирные и временами немного тягучие, хотя в театре они работали вместе. К счастью, новые ссоры нет-нет, да и оживляли все. Так и продолжалось бы, если бы продолжался сезон.

Но сезон кончился, всех размело в разные стороны, каждого — вслед за его звездой, и Франц уехал несколькими часами раньше Лины. Она еще проводила его на вокзал. Что за прощанье в их маленькой комнатке, — то неистовая боль, то слезы счастья! Когда же они шли по улицам позади носильщика, который нес его чемодан, возлюбленные в последний раз повздорили как коллеги.

— Что за бездарность! — были последние слова Лины, брошенные полусердясь, полушутя, когда она, уже завидев вокзал, убежала от него. Ее юбчонка вспорхнула на весеннем ветру и исчезла. Но едва поезд тронулся, она еще раз кинулась к барьеру, замахала платком и засмеялась. Он, спохватившись, замахал шляпой, а она уткнула лицо в носовой платок.

Когда она исчезла из виду, он уселся на лавку и, глядя на синее небо, подумал: «С этим кончено!» И охотно бы погрустил, но ее печальный образ недолго стоял перед его глазами и скоро растаял в синеве. Снова сильнее забилось сердце. В путь! Новые приключения, новые сюрпризы, которые готовит ему жизнь, и наконец любовь — необыкновенная, единственная! У нее все те же черты, и тому, кто всегда и везде с верой идет ей навстречу, она встретится вновь, — так предначертано. Она унесет его, возвысит, осчастливит безмерно и незаслуженно — не то что какая-то артисточка, которая в течение зимы была ему подругой, дарила его дешевыми радостями и мелкими неприятностями. Мерцающая вуаль сулит приближение высокого счастья, тебя уже приветствует взгляд — а цвет этих глаз не описать словами, и вокруг той, что само счастье, — сияние белокурых волос! Даже тот, кто нищ надеждой, и то не усидел бы дома. У тебя же есть залог успеха. Он вытащил две так и не отправленные телеграммы. Судьба подала тебе знак и в то же время приказала стать судьбой для кого-то другого, кто, быть может, так же нуждается в помощи, как некогда ты сам. Теперь ты можешь это сделать. Франц Вельтен дотронулся до внутреннего кармана пиджака. Правда, с тех пор как Лина согласилась опустошать его вместе с Францем, здесь осталось немного. «Но у меня все еще больше денег, чем мне нужно. Где же этот человек, которому я должен явиться как спаситель?» Он горделиво оглядел своих соседей; но кругом были все сытые сельские жители.

И вот он в скором мюнхенском поезде. В купе сидела в одиночестве молодая дама, элегантная и с независимым видом. Правда, погруженная в раздумье, она держалась несколько отчужденно. Но вот она вынула портмоне из серебряной сумочки и стала считать деньги. Она даже пересчитала их еще раз. Потом взглянула на Франца Вельтена, словно вручая ему свою судьбу.

— Не хватает, — решительно сказала она, — а мне непременно нужно в Гамбург.

Он кивнул, словно ничего другого и не ждал, — Я к вашим услугам, — заявил он спокойно. Но теперь она молчала и, не сводя с него глаз, защелкнула портмоне. Он испугался, что упускает благоприятный случай.

— Можете и сами убедиться, — он поспешно вытащил бумажник, — что я вполне в состоянии вам помочь.

— Вы богаты, — заметила молодая дама со слабой улыбкой. — Я в этом и не сомневаюсь. К сожалению, я не могу у вас ничего взять. — И она отодвинулась в угол.

Франц чувствовал, что должен ее щадить, а то она подумает, что он ищет повода быть дерзким; и, чтобы избежать недоразумений, он просто выложил ей всю правду о себе. Рассказал, как однажды добыл денег на дорогу и что теперь он не видит ничего более естественного, чем помочь другому. Ей пришлось согласиться с его доводами, она снова подвинулась поближе и взяла одну из кредиток, которые он ей протягивал.

— Но получите ли вы ваши деньги обратно? — спросила она своим чересчур ясным голосом. — Вспомните, вернули ли вы сами господину из Кельна его деньги? — И, так как он сидел смущенный, она добавила: — Вот видите! — При этом она как-то неопределенно рассмеялась, не то горько, не то легкомысленно. — Таким делает человека жизнь. У вас все еще впереди, — сказала она не то шутя, не то нежно. — И вдруг спохватилась — Но я должна дать вам мой адрес. Я — учительница.

Ему не понравилось, что она все так просто повернула.

— А что, все гамбургские учительницы такие хорошенькие? — спросил он тоном повесы.

Она не обиделась:

— Вы сможете убедиться сами! — и удобнее уселась на скамье.

Он предложил ей сигарету. Она закурила, он разглядывал ее. Не так уж молода. Короткая вуаль оставляла открытыми поблекшие губы, но она выглядела холеной, гибкой, — это бросалось в глаза. Не преподает ли она гимнастику? Это создание не без шика носило потрепанное боа из перьев и уже потрескавшиеся туфли. На время своего жалкого отпуска она пыталась казаться дамой из общества, что присуще женщинам такого рода. Он рассматривал ее с благосклонным видом знатока, довольный тем, что сам он сейчас в таком выгодном положении.

Лишь позже он заметил, что она испытующе рассматривает его уголком глаза.

— Вы не коммерсант, — сказала она, — кто же…

Когда же он представился, ей стало все понятно.

— Тогда вам не о чем беспокоиться. Вы можете даже раздаривать свои деньги.

Странное у нее представление об артистах!

— Вы ездите по свету и ничего не принимаете всерьез. Вообще-то это прекрасно, — заявила она.

Он живо спросил, что же именно прекрасно. Взглянув на него, она сказала:

— Эта беззаботность.

Тут Франц даже с места вскочил. Да знает ли она, что с ним было! Он использовал любовь пожилой женщины, он довел ее до отчаяния, толкнул на самоубийство. Его визави хладнокровно выслушала это горделивое самообвинение.

— Могу себе представить, кто кого использовал, — ответила она.

Франц покраснел и хотел настаивать, но поезд остановился, и вошли новые пассажиры — пожилая супружеская пара с основательным багажом. Его попутчица освободила для них сетку, убрав из нее желтый саквояж Франца, чтобы положить туда точно такой же, принадлежавший новым пассажирам. Покончив с этим, она скромно уселась и с готовностью отвечала на расспросы вновь вошедших. С актером, который хотел вмешаться в разговор, она как будто и не была знакома, напротив — стала рассказывать обоим старикам о своих способностях в качестве дорожной компаньонки. Она уже стала дорожной компаньонкой! Весь остаток пути Франц Вельтен молчал и только диву давался. В глубине души он испытывал раскаяние, что так плохо отозвался о фрау Виммер.

В Мюнхене, когда он раскланивался, он охотно бы исправил впечатление от своих слов, но молодая дама была всецело занята супружеской парой. Она лишь бегло ему кивнула:

— Может быть, мы с вами еще встретимся здесь.

В гостинице, куда он зашел, мест не было, в следующей ему тоже отказали — в Мюнхене была какая-то выставка. Спустя два часа, уже вечером, он все еще блуждал по улицам, когда из какого-то экипажа его окликнула женщина: она, та самая учительница. Пожилую пару она уже пристроила, «вместе с их желтым саквояжем», — сказала она с наигранной веселостью и тотчас же засмеялась над его саквояжем, который он все еще тащил с собой. Она пообещала ему комнату в семейном пансионе, где жила сама.

— Но это далеко, а сейчас я голодна.

Он сел к ней, споткнулся в темноте о какой-то чемодан, — вся эта ситуация показалась ему по меньшей мере недостойной его. Чтобы исправить дело, он, быстро решившись, схватил свою спутницу и крепко поцеловал. Она не шевельнулась, затем сказала со своим особенным смехом:

— А я и сама не прочь приятно провести вечер. Зря вы так торопитесь!

Когда он со своим саквояжем в руке вошел в «Дом артиста», он вдруг обнаружил, что не взял ее чемодан, оставшийся в экипаже. Экипаж был еще виден, и Франц хотел уже бежать вдогонку, но дама удержала его.

— У меня же ничего не было! — поспешно воскликнула она. — Вы с ума сошли!

Так оно, должно быть, и было, но только по ее вине. Ее уверенность и ловкость приводили его в замешательство и придавали духу. Она сняла длинную белую перчатку, кельнер еще не успел отойти, как Франц уже скользнул губами по ее руке, ловко нагнувшись за упавшей перчаткой, которую он же и уронил. Обычно он не был столь находчивым. Эта необычайная легкость наслаждения, целый бокал вина, шутка, укромная ласка, все в одно мгновенье — ах, все это неслось к нему от беззаботного существа с ароматными руками, вишнево-красными губами и блестящим взглядом. Счастливый, сверкающий мир, в который он перенесся, зеленые листья по фризу, под ним изображения причудливых масок, сотни нарядных людей, длинная, вся в зеркалах галерея, накрытые столы в сиянии множества свечей, занавешенные высокие окна и звуки цыганской музыки. Так разве в жизни есть коварство, не идет ли успех сам в твои протянутые руки, не кивает ли тебе небо? Как в светлом хмелю, со сдержанным ликованием в голосе, рассказывал он о блестящем сезоне, оставшемся позади, и о еще более богатых, которые последуют. Женщина против него смотрела ему в глаза, опираясь на сплетенные пальцы. Это подхлестывало его, он кричал:

— Как чудесно, что я такой, что я это могу! Меня связать? Бесполезно! Меня ожидает мир, я чувствую — он еще назовет меня великим. Великим! — повторил он мечтательно, и какая-то фигура, с разлитым вокруг нее белокурым сиянием, взметнула ему в лицо свою вуаль, — он почувствовал движение воздуха.

Но женщина, смотревшая ему в глаза, сказала:

— Браво! Никаких цепей! На что вам этот жалкий летний ангажемент? Слава дается тому, кто владеет жизнью. Едемте со мной в Париж!

Он спросил:

— Вы едете туда как учительница?

В ответ она только посмотрела на него, а потом засмеялась. Он мечтательно улыбнулся ей. Тогда она схватила его за руку и жарко шепнула:

— Пойдем!

Он тоже загорелся, позвал экипаж и, оказавшись внутри, уже думал броситься на нее — как вдруг заметил, что экипаж остановился и что он спит у нее на плече.

Они оказались в квартире, от которой у женщины был ключ. Он не хотел покидать ее.

— Не раньше, чем ты станешь моей! — молил он.

Она отвечала:

— Дитя! Берегитесь, я заведу вас слишком далеко!

— Именно этого я и хочу!

— Тогда откройте ваш саквояж!

Комната была пуста. Она сунула ему в руку желтый саквояж и толкнула его под лампу.

— Открыть, — повторил он послушно и стал искать ключ.

— Вот ключ. — Она встала против него.

Он посмотрел на нее, потом на саквояж, на красную подкладку, которой раньше не было. Саквояж был почти пустой, из его вещей — ничего. Черная картонная коробка. В ней бумаги. Акции? Что еще, драгоценности? Он с беспокойством посмотрел на свою спутницу. Она кивнула.

— Теперь ты знаешь, что пойдешь со мной, куда я захочу.

— Саквояж не мой, — растерянно сказал он.

Она жестко возразила:

— Его нес ты, и на нем наклейка гостиницы, где ты прожил всю зиму.

Он спросил еще:

— Кто наклеил ее на чужой саквояж, и где мой?

Тогда она вышла из себя.

— Глупец! Он остался в экипаже, куда я тебя взяла. И теперь ты принадлежишь мне!

Он застыл с открытым ртом, но глаза его, устремленные на нее, прояснились. Он сказал испытующе:

— Значит, вы подменили мой саквояж чужим, который вы украли. Значит, вы… — Последнее слово он произнес только мысленно, широко раскрыв глаза.

«Возможно ли? — думал он. — Она, которая стоит передо мной! И я, который уже почти все испытал!» Он опустил голову, ему было стыдно перед ней — и за нее. Вдруг что-то горячее подкатило к его горлу, он едва мог выразить то, что почувствовал.

— Бедняжка! — И, словно желая ее спасти, он протянул к ней обе руки. Она отшатнулась, как ужаленная. Тогда он упал на диван, подавленный хаосом открывшегося ему неведомого мира. Улегся с ногами и в оцепенении делал все новые открытия. Какая-то тяжесть легла ему на ноги. С трудом различил он стоящую на коленях фигуру, она грудью и руками лежала на его ногах и сильно вздрагивала.

— Не надо плакать, — пробормотал он, — спи, все снова хорошо.

Он проснулся при свете дня в комнате, чужой и пустынной. Огляделся — ничего из его вещей. Саквояж? Вдруг он спрыгнул с дивана, вышел на середину комнаты под лампу и посмотрел на то место на полу, где этой ночью закончилось его приключение. Ничего больше: ни женщины, ни чужого саквояжа с акциями и драгоценностями. Его собственный тоже исчез. А может быть, и деньги исчезли? Он вытащил бумажник: деньги были на месте и еще листок бумаги, которого раньше не было, торопливо исписанный карандашом.

«Я представляла себе все иначе. Теперь мне бы хотелось быть такой, как вы. Поздно! Но я буду о Вас думать. Если Вам когда-нибудь взгрустнется и Вы не будете знать почему, знайте, что это я подумала о Вас».

Он подошел к окну. Прекрасный день, казалось, помрачнел. Но ненадолго — невидимое облако уже рассеялось. Он распахнул окно, вздохнул всей грудью, и дыхание его смешалось с необъятной синевой.

КРЕДИТОР{16}

мма Блазиус не могла выйти замуж за избранника своего сердца — асессор Либан был беден. Молодые люди не осмеливались нарушить родительскую волю: сила была не на их стороне. Ведь родители воплощали в себе устоявшийся порядок, который казался непоколебимым в те мирные времена. Влюбленные ничего не могли поделать — разве только бессильно протестовать. Пытаясь умилостивить судьбу, асессор проявлял особое усердие по службе и ухаживал за матерью своей возлюбленной, а Эмме оставалось лишь напускать на себя страдальческий вид. Впрочем, нервы и впрямь не выдерживали, — давали себя знать годы, прошедшие со дня их тайной помолвки, годы, полные резких переходов от надежды к отчаянию. Незадолго до званого ужина, который тайный советник Блазиус давал, как обычно, к концу зимы, Либан встретил на улице младшего брата Эммы и стал допытываться:

— С кем я буду сидеть за столом?

Гимназист многозначительно ухмыльнулся. Уж он-то знает с кем!

— Скажи! Я в долгу не останусь.

— Ладно, я подумаю.

Они поторговались. И вот сделка заключена.

— Ну, так с кем же в конце концов?

— С учительницей музыки.

Асессор круто повернулся и зашагал прочь.

А вечером Эмма сидела рядом с доктором Шацем — стареющим холостяком, разбогатевшим в африканских колониях. Девушка обменивалась жалобными взглядами со своим возлюбленным, сидевшим в самом конце стола. При этом она кокетливо обмахивалась веером, чтобы Шац мог любоваться ее соблазнительно пухлой ручкой, Либану же приходилось развлекать учительницу музыки. Столько лет терпеть и страдать, изобретать всевозможные уловки, мечтать о счастье! И все напрасно! Робкое чувство гимназиста к девочке-подростку; встречи на катке, где он покупал ей пирожки на украденные у родителей деньги; клятвы в вечной любви перед его отъездом в университет. За годы разлуки не обошлось, впрочем, без маленьких измен с обеих сторон. Но такие мелочи и даже кое-что посерьезней ничего не значили для влюбленных, стремившихся наперекор всему воплотить в жизнь высокие идеалы.

Ужин окончился, и пока гости расходились по комнатам, несчастным влюбленным удалось воспользоваться обычной в таких случаях суматохой и укрыться за какой-то дверью. По выражению лица девушки Либан понял все: катастрофа неминуема, и Эмма бессильна ее предотвратить. Оставалось лишь узнать, что ей сказали родители.

— Они сказали, что мне уже двадцать два года и ждать больше нельзя.

— Ну, а доктор Шац?..

— Папа строго-настрого запретил мне отказывать ему.

— Так… Ну что же… — протянул Либан.

Тут Эмма призналась ему во всем: помолвка состоится сегодня же.

— Он не может ждать, — в отчаянии лепетала она. — Он вообще долго не протянет.

Группа мужчин, проходя в курительную, чуть было не спугнула влюбленных. Когда опасность миновала, они простились друг с другом. Как подобает благовоспитанным детям из порядочных семейств, они прощались тайком со своей любовью, с мечтами всей своей юности. Затем все пошло своим чередом: свадьба Эммы с доктором Шацем, появление нового фешенебельного салона, приемы, о которых говорили в городе. Тем временем у Эммы родился сын, которого отец прочил в консулы. А друг дома, советник окружного суда Либан, считал даже, что Вольфхен станет рейхсканцлером.

— Роль промышленности будет тогда оценена по достоинству. Новый кайзер призовет к власти представителей капитала, — пророчествовал он.

Либан устроил свою жизнь в соответствии с требованиями господствующей морали: он женился на богатой невесте. Жена его была подругой Эммы задолго до ее замужества, теперь они еще больше подружились. Каждое событие в жизни двух дочурок Либана или маленького Вольфа становилось предметом обсуждения в обоих домах.

Когда Шац заболел, вся семья Либана не отходила от его постели. Больному становилось все хуже, и фрау Либан сказала: «Нас здесь слишком много. Посиди ты с ним один». Долгие часы просидел Либан в спальне больного, пытаясь развлечь его и утешить, но Шац ничего не слышал — он был в бреду. Больной уснул лишь после того, как Эмма впрыснула ему лекарство. Жена и друг дома облегченно вздохнули. Они сидели по обе стороны постели больного. Впервые за этот вечер они взглянули друг другу в глаза. Лица у них были расстроенные, усталые. У обоих промелькнула мысль, что каждому из них явно не по себе. Но тут же они стали деловито обсуждать состояние больного. Есть ли надежда на выздоровление? Что скажет врач? Врача они действительно ждали с нетерпением, и не только ради больного, — его приход избавил бы их от необходимости так долго быть наедине и при этом еще о чем-то говорить. Молчать было и вовсе невыносимо. Странно, как это могло случиться! Ведь не впервые за эти годы они оставались вдвоем. Но сейчас они следили друг за другом, как следят за должником, которому не слишком-то доверяют.

— Если бы мы знали… — смущенно проговорила Эмма.

— Все было бы теперь по-другому, — докончил Либан. Его охватило вдруг неизъяснимое волнение.

— Если Шац умрет, — сказал он, вставая, — я разведусь с женой. Начнем новую жизнь!

— Не поздно ли? — усомнилась Эмма. — Мы уже далеко не молоды!

— Будь что будет. Право пользования имуществом дочерей все равно остается за мной до их совершеннолетия, — этого хватит.

— Шац мне тоже кое-что оставит! — не без гордости вставила Эмма.

Советник вдруг почувствовал, что не может сдержать слез.

— Эмма! — воскликнул он. — Эмма! Нам надо было тогда проявить больше мужества, пойти на отчаянный шаг. Ведь могли бы мы в конце концов ослушаться твоих родителей! Венчаются же иногда тайком! Ах, все было бы по-другому!

Про себя Эмма подумала, что все было бы действительно иначе и они оба сидели бы без гроша. Но вслух она этого не сказала, — она восхищалась его идеализмом и хотела быть достойной своего друга.

— Наши дети не будут похожи на нас, — решила она. — Они за нас отомстят.

«Еще дети?! Боже упаси! Хотя бы этих вывести в люди! — промелькнуло у него. — Ведь брак налагает общественные обязанности». Тем пламеннее он обнял женщину, обладать которой так долго мечтал.

— Совсем как прежде! — простонал он.

Глухой стон эхом отозвался у него за спиной. Оба бросили на метавшегося во сне больного взгляд, полный негодования. Из-за этого человека они отреклись от всего, сгубили свою жизнь. В соседней комнате было темно. Спотыкаясь, они добрались до двери и, не разжимая объятий, упали на диван.

— Мама! Дядя Либан! Помогите найти рифму:

Leur haine pour Hector n’est pas encore éteinte.

Ils redoutent son fils.

Нам задали перевести и зарифмовать эту фразу.

Молчание. Они заметались в темноте. Ведь это же Вольф! Сидит рядом в столовой и готовит уроки. Лишь тонкая портьера отделяла занимавшегося мальчика от того, чем только что занимались они. Смертельный страх охватил их, точно настал конец света. Преступные нарушители узаконенной нравственности только теперь осознали весь ужас своего положения. Было от чего прийти в отчаяние. Вероятно, именно такой же ужас испытывали троянцы перед разъяренными сынами Атрея. Либан, как и подобает мужчине, первым пришел в себя и твердым шагом направился в столовую.

— Во-первых, у тебя отвратительное произношение, — сказал он, входя. — А во-вторых, ничего нет проще:

И ненависть им грудь сжигала ядом.

Не рано ль ликовать? Сын Гектора был рядом.

Вольфхен посмотрел на него с восхищением, а Либан почувствовал, что лицо его вновь багровеет, на этот раз из-за явно двусмысленного перевода злополучной фразы. Улыбка мальчика показалась ему странной: неужели он догадался?

— Я перевел слишком вольно, — поспешил добавить советник. — Просто глупая рифма подвернулась! Точнее будет так:

Хоть Гектор мертв, но есть опасней враг.

Ведь не отходит сын героя ни на шаг.

Не успев окончить, он понял, что и этот стишок выдает его с головой. Он принялся честить кретина-учителя, который заставляет детей заниматься стихоплетством, и стал звать мать ребенка, чтобы та подтвердила правоту его слов. Однако ответа не последовало.

Так или иначе, Либан и Эмма, наконец, обрели друг друга: любовники встречались в маленькой двухкомнатной квартирке, которую они сняли на окраине города специально для этой цели. Другого выхода не было, ибо Шац, вопреки всем ожиданиям, выздоровел. Договаривались они по телефону. Если трубку снимал сам Шац, Либан говорил с ним о ничего не значащих пустяках, но так, что Эмма догадывалась об истинной цели его звонка. Впрочем, о Шаце они думали мало. Зато о Вольфе не забывали ни на минуту.

Услышал ли он тогда что-нибудь?

— Дети всегда слышат то, чего не следует! Да и можно ли считать его ребенком — ведь ему пошел четырнадцатый год!

— Можно, — отвечала Эмма. — Вольфхен совсем не похож на других детей!

Но советник не был в этом уверен. Может быть, мальчишка просто скрытничает. Он принялся наблюдать за Вольфом. Ходил за ним по пятам. Однажды Вольф, возвращаясь из гимназии, загляделся на обнаженные манекены в витрине магазина дамского белья. Либан поздоровался и спросил шутливо, не хочет ли он увидеть все это в натуре. Не сходить ли им как-нибудь вместе в «Метрополь» на ревю? Желая завоевать доверие мальчика, советник постепенно развращал его. Но проникнуть к нему в душу все же не мог. А мать, напротив, запретила сыну посещать уроки танцев. Эмма отбирала у сына иллюстрированные журналы, если видела женское имя в каком-нибудь заголовке. Она подолгу испытующе смотрела мальчику в глаза, стараясь понять, сохранилась ли в них детская чистота и невинность. Но в конце-концов ей становилось не по себе — она чувствовала, как лицо ее заливает краска стыда.

Стыдно было и Либану. Подумать только, в его годы, с его положением шпионить за мальчишкой, дрожать перед ним от страха и в результате ничего не добиться! Что, если этот сорванец все-таки проговорится?! Полная катастрофа! Рухнет благополучие обоих домов, весь уклад жизни, да и в судейском кресле он вряд ли усидит. И все это во власти проклятого юнца. Стоит ему заикнуться, и Либану рано или поздно придется пустить себе пулю в лоб. Нет, это уж слишком. Даже сын соблазненной им женщины не имеет права предъявлять подобные претензии.

Судья Либан был склонен теперь считать, что так называемая вина лежит не столько на правонарушителях, сколько на обществе. И оно еще предъявляет какие-то требования! От чьего имени? Уж не от имени ли Шаца? Эта развалина не имела никакого права похитить у двух молодых людей все радости любви и толкнуть их на прелюбодеяние. Сын — это дело другое.

У него, бесспорно, могут быть какие-то претензии. Но какие именно? Что он знает об этом? Все тот же заколдованный круг! Либан возненавидел мальчишку.

— Вольф слишком мало двигается, — сказал однажды друг дома. — Вырастет еще книжный червь, чего доброго. Ему надо закаляться!

И Вольфхеп стал гимнастом, бойскаутом и вступил даже в союз «Сынов Вотана». У мальчика не оставалось ни минуты свободного времени, и постоянно грозившая любовникам опасность была отведена. Между тем Вольф, ко всеобщей радости, возмужал и окреп. Росли и хорошели также дочери Либана. Старшая Инга должна была стать женой молодого Шаца — конечно, когда он завершит образование и прочно станет на ноги. Подобный план устраивал прежде всего Эмму. Чувствуя свою вину, мать надеялась создать сыну семейный очаг и этим возместить все то, чего она ради любовника лишала Вольфхена в детстве. И вообще ей казалось, что святые принципы морали, которые она обязана была привить сыну и сама, увы, нарушала, восторжествуют, если Вольф сочетается законным браком с дочерью ее любовника.

Шац часто прихварывал, да и здоровье жены Либана было не блестящим. Оба почти не выходили из дому, и любовникам ничто больше не мешало предаваться утехам своей зрелой чувственности. Они встречались на неделе несколько раз. Их уютное гнездышко, которое они расширили и с большим вкусом обставили, было обоим несравненно милее, чем узаконенный семейный очаг. Здесь они проводили свои свободные вечера, когда находился какой-нибудь предлог, будь то неотложный визит или экстренное заседание. Иногда Либан уходил среди бела дня со службы, а Эмма — из дома, так и не дождавшись постылого обеда в кругу семьи. «Папочка», — ласково называла она своего друга; Шацу не доводилось слышать ничего подобного. «Но ты у меня вовсе не старый», — с гордостью добавляла она. Как-то Эмма решила подкрасить свои седеющие волосы, но Либан воспротивился.

— Ты никогда раньше не была такой привлекательной, как сейчас, когда мы, наконец, обрели друг друга, — воскликнул он. И принялся восхищаться совершенством ее округлых форм и полнотой доступных им теперь наслаждений.

— Раньше у нас не могло быть такого опыта, такой утонченности… Может быть, мы бы изменяли друг другу. Мы не зря так долго ждали. Теперь мы счастливы!

И они действительно были счастливы. Но тут началась война. Шац не пережил ее. Предчувствие смерти и опыт, приобретенный в странствованиях, сделали его прозорливым: он предсказывал самый мрачный исход. Вскоре после первых же неудач старик скончался. «Патриот до последнего дыхания», — стояло в некрологе.

— Страх его доконал, боялся деньжонки потерять, — комментировал Вольф.

Жить становилось все трудней. Шац оказался провидцем: для мелких и средних капиталодержателей настали тяжелые времена. Война изрядно потрепала их, но мир, установленный властителями судеб, был горше войны. Либан не был новичком в денежных делах, но ему не хватало изворотливости и уменья быстро приспосабливаться; до какого-то момента ему с большим трудом удавалось сохранять кое-что для себя и для Эммы. Но груз двойных забот оказался Либану не по силам: он окончательно потерял ориентировку и дальше брел уж на ощупь, как слепой, навстречу все новым несчастьям. Вскоре у него остались лишь обесцененные бумажки — его жалованье. Государство, бросившее на произвол судьбы даже собственных судей, само уже ничего не стоило; на него нельзя было больше надеяться.

Не в пример любовнику, Эмма избежала полного краха. Либан вынужден был признать, что этим она обязана сыну, советы которого в последнюю минуту предпочла его советам. Мальчишка стал настоящим дельцом! Неоперившиеся юнцы, у которых и за душой-то ничего не было, чувствовали себя в этом хаосе, как рыба в воде. Истинные дети этого безумного века! Окопов Вольф и не нюхал — для этого он был слишком молод, но в годы войны он приобрел недурную закалку совсем иного рода. И было ясно, что он на этом не остановится. Не сдав даже экзаменов на аттестат зрелости, он уже разъезжал в собственной машине. Кроме того, он ходил теперь в фюрерах одной из тех организаций, которые ни перед чем не останавливались для защиты существующего порядка. Нечего сказать, хорош порядок! Так или иначе он породил новую силу, на которую не было никакой управы. Однако с силой приходится считаться и ей нельзя отказать в известном уважении.

Либан предпринял последнюю попытку восстановить свой пошатнувшийся авторитет. Вольф как раз собирался покинуть родной дом. Его новое положение и весь образ его жизни, видите ли, были несовместимы со старым домашним укладом.

Либан запротестовал: он, как опекун, имеет право упрятать мальчишку в исправительное заведение.

— Меня-то? — переспросил Вольф. — С моими связями? Да я и дня там не просижу! Не знаю, кому будет хуже. Скорее всего людям, которые без меня шагу ступить не могут. Ведь ты, дядюшка, вообще никого не можешь прокормить.

Как ни старался Либан сохранить внушительный вид, он все же покраснел: угроза подействовала. Судья попытался прикрыть свое отступление нравоучениями и предостережениями, но чего стоят предостережения неудачника? Удача! Это всегда было единственным мерилом, а теперь преуспевали всякие выскочки, сомнительные типы! Либан был уже председателем окружного суда. С высоты своей новой должности он наблюдал десятки таких людей, сбившихся с пути истинного. Но стоило им выйти на свободу, как они сразу же находили путь к успеху. И только он один, судья, оставался в дураках. Да, он и вправду никого не мог прокормить, а уж эту молодежь, что бездумно плывет по течению, и подавно.

Казалось бы, его старшая дочь Инга должна понимать, что требуется от девушки из хорошей семьи. Раз отец обеднел и приходится жить скромно, нужно хотя бы внешне соблюдать приличия. Так по крайней мере было принято в доброе старое время. А теперь? Несмотря на категорическое запрещение отца, Инга устроилась в одну из этих сомнительных новых фирм. Доходы дочери давно уже превысили отцовские, но ей и этого не хватало. Роскошь, в которой она жила, оплачивалась из другого источника, и нетрудно было догадаться из какого.

Родители были не в силах воспрепятствовать слишком интимной близости между своими взрослыми детьми, как и всему их недопустимому образу жизни. Родителей ни в грош не ставят, сходятся и расходятся по собственному усмотрению. Живут, ни в чем себе не отказывая, и бросают на ветер деньги, каких в старину хватило бы на самое широкое гостеприимство. И дела свои ведут с той же бесцеремонностью: ни стыда, ни совести! Когда Либан предупредил Ингу, что ее доброе имя под угрозой, дочь заявила:

— Это, папочка, вышло из моды!

Обычные последствия чересчур нежной дружбы? Это исключено, у них с Вольфом отношения совсем иного рода; любовниц у него и так достаточно, она знакома со всеми. И все это в присутствии больной матери, которая не знала, что и думать, и предпочитала вообще ничего не слышать. Что было делать отцу? Больная не перенесла бы скандала. К тому же имел ли он моральное право упрекать дочь?

Какой позор, какая глубина падения! Страшно подумать! Либан теперь вообще старался как можно меньше думать, и это было самое страшное, — он шел по линии наименьшего сопротивления. Более того, родители были даже рады предоставить своих непутевых детей самим себе: пусть делают все, что хотят, лишь бы это не стоило им денег. Либан по примеру своей больной жены старался пропускать мимо ушей неутешительные новости. Но младшая дочь, Эффи, не упускала случая посвятить его во все детали.

— Тс, тише, пощади хоть больную мать, — молил Либан, косясь на дверь спальни.

Даже Эффи он не мог поставить на место. А ведь и ей нельзя было вполне доверять. Однажды он застиг Эффи врасплох в тот момент, когда она, стоя у окна, перемигивалась с проходившими мимо гимназистами. Либану пришлось грудью защищать свой дом от вторжения пылких поклонников. Впрочем, это, конечно, ребячество. Ничего серьезного. У него просто разыгралось воображение. Но как-то утром Эффи явилась к завтраку одна.

— А Инга?

— Еще не возвратилась.

— Что с ней? — Либан побелел как стена.

Эффи хладнокровно пододвинула к себе тарелку.

— Ты что, оглохла?! — Вне себя он ударил кулаком по столу.

— Боже мой, папочка, что ты волнуешься, — ответила младшая дочь, пожимая плечами. — Инга сказала, что берет отпуск. Куда она поехала и с кем, я не знаю. Ты же сам запретил мне вмешиваться в дела старших.

Отец стал умолять ее. Наконец он услышал правду, о которой давно уже догадывался сам.

Либан позвонил Эмме. В тот же день они встретились в своем «гнездышке». Либан был твердо уверен, что найдет здесь утешение, которое поможет ему перенести даже этот удар. Ведь Эмма — единственное, что у него осталось!

— Мы и в старости друг другу опора. Пусть делают, что хотят, — нас им не разлучить!

Он хотел броситься в ее объятия, но Эмма смущенно отвела глаза, и от его уверенности не осталось и следа.

— Надо положить конец, — по инерции произнес судья заранее приготовленную фразу.

Но матери молодого человека все происшедшее представлялось явно в ином свете, чем отцу девушки.

— Нам многое уже пришлось замять, зачем же теперь доводить до скандала?

Отец девушки резко повернулся лицом к окну.

— Честь моей дочери… — сказал он, собрав остатки решимости, но тут же осекся. Не стоило тратить слов: мать молодого соблазнителя явно не желала понять его. У Либана потемнело в глазах. Он в изнеможении опустился на стул, обхватив руками голову.

— Конечно, это тяжелый удар! — вкрадчиво ворковала она.

Но что делать! В их положении остается только покориться судьбе. Он должен пожалеть бедную девочку и не наказывать ее слишком строго. Такова уж теперешняя молодежь. Что с нее взять! Она сама как следует проберет сына.

Либан все время ждал, когда же она, наконец, заговорит о законном браке. Но Эмма и не думала говорить об этом, — и вдруг Либан понял почему. Ведь у Инги не было ни гроша. Либан все же тешил себя мыслью, что сама Эмма не против женитьбы. Но она не имела никакого влияния на своего беспутного сынка. Почувствовав жалость к своей подруге и еще большую к самому себе, он совсем раскис. Когда они стали прощаться, на лице Эммы появилась какая-то двусмысленная, гаденькая улыбка, но его убитый вид разжалобил ее. Она крепко обняла своего друга.

— Мы ведь сами не без греха, — растроганно проговорила она. — Разве мы не любили друг друга вопреки всему? Бедным детям и невдомек, что они поют с нашего голоса.

Либан усомнился: так ли уж невдомек? Но Эмма была на этот счет вполне спокойна — Вольфу никогда не приходило в голову в чем-либо заподозрить свою мать.

Спустя несколько дней Инга, как ни в чем не бывало, вернулась домой.

— Здравствуй, папочка. Я была с Вольфом в Вене!

— А лучше ты ничего не могла придумать? — Либан рванул на себе воротничок, чувствуя, что задыхается.

— Так что ты теперь в курсе дела, — добавила дочь. — Больше я никому не скажу ни слова. Можешь не беспокоиться, папочка!

— Какая предупредительность! — сдавленным голосом сказал Либан. — Впрочем, у вас особые взгляды. Мы в дни нашей молодости смотрели на вещи иначе…

— Предпочитая лицемерить, — отпарировала Инга.

— А если я все же воспользуюсь правами отца… — выдавил из себя судья, чувствуя, что терпению его приходит конец.

— Тогда, к моему величайшему сожалению, наши пути разойдутся навсегда. — Инга говорила мягко, но решительно.

У Либана захватило дух, как у человека, впервые выглянувшего вниз из окна самолета.

— Ты бы хоть попыталась выйти замуж за своего любовника! — только и мог проговорить он.

— Невозможно! Хотя бы из-за Эффи! В следующий раз — ее черед.

— Бесподобно! Дальше идти некуда! — это был крик безумия и в то же время облегчения.

Дочь насторожилась.

— Что это с тобой, папочка?

— Что со мной? — торжествующе прохрипел он. — Наконец-то я отомщен! Пусть все идет прахом! Чем скорее, тем лучше! На что вы еще способны? Отомстите же за меня.

Он и сам не знал за что и кому. За его потерянную молодость? Виновникам его разорения и позора? Все чувства его пришли в полное смятение. Сбросив на миг вековые оковы нравственности, судья был готов решительно на все.

— Не забудь и меня! Обними меня, дитя! — воскликнул он в порыве бурного ликования.

Дочь в ужасе отпрянула. Это было слишком даже и для нее. Но возбуждение Либана быстро улеглось. Он испугался, что дело может кончиться сердечным припадком, и поплелся к кровати. Катастрофа казалась ему неминуемой, он ожидал самого худшего. И действительно, вечером позвонила Эмма и попросила немедленно приехать. От волнения она едва могла говорить. Сначала Либан заявил, что болен. Он не мог простить Эмме того, что в прошлый раз она так долго заставила себя упрашивать. Но потом все же обещал прийти.

Около полуночи они встретились в пустынном переулке; крадучись, как воры, они добрались до своего дома, который казался им незнакомым и чужим в настороженной тишине.

Гигантские тени, скользнув по стене, обогнали их и исчезли в темном пролете лестницы. Они замерли. Бежать. Бежать без оглядки!

— Идем! Не призраков же нам бояться! — сказал судья.

Войдя, они все же обшарили все углы, — каждый делал вид, что ищет какую-то забытую вещь.

— Ну что там стряслось? — уже в который раз спрашивал Либан, но ответа не было. Повернувшись, он увидел, что Эмма стоит посреди комнаты, словно окаменев, лицо ее застыло в трагической маске.

— О боже! Что с тобой, дорогая? — Искреннее волнение в его голосе вывело Эмму из оцепенения.

— Ему нужны мои деньги, — проговорила она, заливаясь слезами.

Рыдания мешали ей говорить. Либану стоило немало труда узнать, наконец, в чем дело. Сын требует все ее деньги! На этот раз Вольфу не повезло. В Вене он не только развлекался. Это было бы еще полбеды: перебесились бы они там с Ингой, чего и ждать от нынешней молодежи! Так нет, он пустился в рискованные спекуляции и прогорел, а расплачиваться решил деньгами матери, ее деньгами! Что может быть ужаснее этого?

С распущенными волосами, с безумным взглядом, Эмма металась по комнате, натыкаясь на стулья. Попытки старого друга успокоить ее только подливали масла в огонь. Да, она вправе распоряжаться своими деньгами. Но ведь деньги с каждым днем все больше обесцениваются. Без Вольфа она не может сделать ни шагу. Но он требует неограниченных полномочий и грозит в противном случае бросить ее на произвол судьбы. Завтра утром она должна дать окончательный ответ. Сопротивляться бессмысленно! А ведь счастье явно изменило Вольфу. Все может рухнуть! Конец! Полное разорение! Нищета!

Либан слушал подругу, но думал о своем.

«Мне это больше не угрожает, — пронеслось у него в голове, — я все это уже испытал. Денег у меня больше нет, но я тебя понимаю, бедная ты моя. Не то что ты! Горе оскорбленного отца тебя не тронуло».

Постепенно вопли Эммы начали раздражать его.

«Так отчаиваться, унижать себя — и все из-за денег! В конце концов трудно ей сочувствовать, когда у самого нет ни гроша».

При этой мысли он улыбнулся и вдруг понял, что улыбка получилась гаденькая, вроде той, какую он видел на губах Эммы во время их прошлой встречи. Либану стало стыдно, но оставаться рядом с подругой было свыше его сил, и он вышел в соседнюю комнату.

В этот миг послышался шум подъезжающего автомобиля. Хлопнула парадная дверь. Оба инстинктивно бросились друг к другу и застыли на пороге между двумя комнатами. Ночной гость был еще далеко, но они чувствовали, что долго ждать не придется. Тот внизу и не думал таиться — его твердые шаги гулко разносились в тишине спящего дома. Либан повернулся к Эмме и увидел в ее глазах отражение собственного страха. Бежать, бежать! Они крепко взялись за руки, как бы пытаясь удержать друг друга. Резко лязгнул замок, — он уже в квартире. Трудно ли взбежать по лестнице молодому, полному сил человеку? Еще миг, и двери комнаты широко распахнулись. Тут юноша круто остановился, сдержав свой стремительный порыв. Он увидел старуху мать с распущенными седыми волосами, старика, державшего ее за руку, их смятенные, смертельно побледневшие лица. Вольф перевел дух.

— Ну вот! Так-то оно лучше! Привет, дядюшка! Надеюсь, вы все обсудили. Так, мама, дашь ты мне доверенность?

Старики молчали. Пока они собирались с силами, Вольф объяснил свое неожиданное появление:

— Я сразу сообразил, что вы еще сегодня же встретитесь в обычном месте. Ключи у меня были: я уже давно сделал слепок с твоих, мамочка. Теперь я отдам их тебе — они мне больше не нужны.

Эмма тщетно пыталась выиграть время, по не могла произнести ни слова и лишь беспомощно шевелила губами. Но тут на помощь ей пришел судья.

— Ты изверг, а не сын, — гневно произнес он. — Ты что, пришел сюда как кредитор? Но то, что ты делаешь, не дозволено и кредитору!

Юноша рассмеялся.

— Идет! Я не сын, я кредитор! Да еще какой! Такой кредитор, как я, может требовать все, что угодно!

— Вон! Ничтожество! Проси у матери прощения или убирайся! — прогремел судья.

Вольф захохотал еще громче.

— Недурно! Я еще должен каяться в ваших грехах. Вы, кажется, забыли, где мы находимся.

Он окинул взглядом комнату. Старики затрепетали. Вольф воспользовался их растерянностью.

— Я пришел сюда как человек дела! В делах сантименты неуместны. Сделка заключается на предложенных мной условиях, — иного выхода нет. Чем кричать, дядя Либан, ты бы лучше сам уговорил маму.

Старый судья попробовал вновь перейти в наступление:

— И не подумаю! Напротив. Я использую против тебя все свое влияние, весь свой авторитет!

Тирада не имела успеха.

— Авторитет? Много ли ты на нем заработал? Я делаю деньги иначе.

— Знаем, как ты их делаешь, — неуверенно протянул Либан. Но тут же снова обрушился на Вольфа: — Экая невинная физиономия! С виду — милый молодой человек, а душа — как у работорговцев в древности. Готов продать и мать родную и подругу детских игр. Осквернить собственную колыбель! Какой цинизм! Разрушит все, оставит одни развалины и укатит в своей машине, все с той же безучастной физиономией. Да и сам ты не человек, а бездушная машина.

Ненависть сделала старика красноречивым, — напрасно Эмма тянула друга за рукав, опасаясь, что он окончательно испортит дело. Другой рукой она пыталась привлечь к себе сына. Но было уже поздно, Вольф эффектно откинул голову и принял ораторскую позу; полный задора и в то же время изящества, он казался олицетворением самой юности.

— Ничего другого я и не ждал! Развалины, говоришь ты? А кто превратил мир в развалины? Кто обрек наше поколение на жизнь среди этих развалин? Вы!

— Подобные обобщения — лучшее доказательство твоей незрелости, — процедил сквозь зубы судья, но, несмотря на презрительную гримасу, лицо его становилось все бледней.

— Я знаю, каков я, — доносился до него звонкий голос юноши. — Вы научили меня только разрушать! Что бы стало со мной, если б я все это принимал близко к сердцу? Но я не из таких, я даже вас готов спасти от неизбежной гибели. Вы сами уже ни на что не способны! История сметет вас со своего пути, — вы сделали все, чтобы ускорить катастрофу. А теперь вы теряете голову. Мы — ваша единственная надежда! Да, мы, бездушные машины, безучастные ко всему! Бог послал нас на землю, чтобы погубить ваших врагов. Ваш так называемый порядок держится только нами! Еще немного — и вы разрушили бы его до основания. И после этого вы еще смеете возмущаться тем, как мы ведем дела?!

— Молчи! — взмолилась мать.

Она видела, что ее друг еле держится на ногах, не может вымолвить ни слова.

Юноша замолк на мгновенье. По его побледневшему, искаженному лицу было видно, что он страдал не меньше обоих стариков. Сердце его учащенно билось, он сам испугался своих беспощадных слов. Но остановиться уже не мог: слова сами рвались наружу.

— Мы не лицемерим, как вы. Мы не стесняемся называть вещи своими именами, зато есть вещи, которых мы не делаем. Не женимся по расчету. Не обманываем друг друга. Не развратничаем тайком! Да нам это и не нужно. Ведь нам вообще нечего терять, и это ваших рук дело! Мы люди прямолинейные и не боимся сказать вам правду в глаза: мы презираем вас и ваш образ жизни.

Вольф уже не замечал рук матери, протянутых к нему в немой мольбе. Тогда Эмма сделала последнюю попытку.

— Неужели для тебя нет на свете ничего святого? — чуть слышно прошептала она.

Но никакая сила не могла уже остановить его:

— Здесь, в этой самой комнате, вы десять лет прятались от всего света и его приговора. Точней — девять лет, девять месяцев и пять дней. Тот день навсегда останется в моей памяти. Я был довольно впечатлительным мальчиком…

Безумный вопль. Старуха бросилась прочь. Добежав до кровати, она упала на колени, уткнув в подушки седую голову. Опьяненный своими словами, Вольф не сразу заметил, что остался один на один со стариком, который, страшно побагровев, бросился на него с поднятыми кулаками. Вольф спокойно отвел старчески дрожащие руки и сказал негромко, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Старый развратник! Ты покушался на честь собственной дочери.

Тот в ужасе отпрянул и исчез в темноте. Юноша ощупью нашел его на полу. Старик лежал ничком, не подавая признаков жизни. Вольф сразу почувствовал себя в родной стихии: он бывал и не в таких переделках. Прежде чем мать, очнувшись, бросилась к распростертому телу, Вольф успел перевернуть его на спину и нащупать пульс.

— Жив, — небрежно бросил он. — Пусти-ка, мама, я перенесу его на кровать. Хорошо, что он не успел ударить меня. Я бы его прикончил! А мне не хотелось бы этого — ради тебя.

СТЭРНИ{17}

ерд Гёц Раков возвратился в 1918 году в Берлин во главе своей роты, совершенно сбитый с толку тем, что произошло{18}. Лично себя он не считал побежденным, но поскольку все кругом посходили с ума, то и он, поддавшись общему настроению, решил временно исчезнуть. Вынырнув снова, он взял курс на крайне правую. Только она одна была в состоянии восстановить порядок в делах Германии и Герда Гёца Ракова. Последние обстояли неважно уже при его возвращении, а теперь шли из рук вон плохо. Отцовская фирма ухитрилась упустить военную конъюнктуру; старик отстал от века, а потом он умер. Герду Гёцу пришлось бы, живя долгами, содержать мать и сестру; он предпочел все продать и остался без гроша. Кто бы мог подумать!

Жить как требует положение — или не жить совсем! Как это люди спекулируют? Спекулировали все, но никто не открывал секрета. Никакой возможности зацепиться! Обер-лейтенант делал безуспешные попытки. Новичок — это видел каждый, — неопытный дилетант! А тут еще и «национальное дело» терпит поражение за поражением{19}, смена режима становится маловероятной. Лисси Лерхе, которую Герд Гёц обнадеживал, что все это ненадолго, перестала ему верить.

С Лисси Лерхе он познакомился во время отпуска, тогда она служила манекеном в магазине на Хаусфогтейплатц. Он хвалился, что устроил ее карьеру. Все сделали мундир и чин; стоило ему кивнуть — и ее начали снимать в кино, а он тем временем вернулся на фронт и уже ни о чем не спрашивал. Спрашивать он начал, когда окончательно сел на мель. В несчастье ищешь по крайней мере верности.

В конце мая 1922 года между ними состоялось решительное объяснение. Это было в ее квартире на Бамбергерштрассе; вечером, когда она примеряла платья, Герда Гёца вдруг осенило. Слишком много платьев и слишком они роскошные; трудно поверить, чтобы их оплачивала какая-нибудь кинофирма. Пока не ушла портниха, он сдерживался и подавал снисходительные реплики. Лисси, вся в ядовито-желтых блестках, золотоволосая, яркая, великолепная, вертелась между тремя зеркалами на своих обтянутых шелком стройных ножках и только роняла накрашенным ротиком:

— Картинка! Сегодня я — женщина, о которой все говорят!

Едва они остались одни, он перешел на колкости. Ему точно известны ее истинные заработки в кино. Его не проведешь. Ведь откуда-то берутся эти деньги! Он это прекрасно понимает.

— Ты опять начинаешь? — не растерялась Лисси и сама перешла в наступление.

С такой шикарной женщиной, как она, надо быть щедрым либо уж помалкивать. Это из-за нее он сбился с пути? Скажите пожалуйста! Раз-другой метал банк, немножко спекульнул кокаином — и даже тут прогорел.

— Сказать кому-нибудь, никто и не поверит, что ты так глуп.

Куда девался милый ротик! Но так как она все-таки любила своего друга, то тут же похвалила его природные данные.

— Взгляни-ка на себя: фигура как из модного журнала и морда надменная!

Во время нежнейшего примирения Лисси, наконец, убедила Герда Гёца, что он должен доверить ей свою судьбу. И не сметь ревновать к ее знакомым, которые берутся ему помочь!

— На твою священную честь, глупыш, никто не покушается, — сказала она и похлопала его по щекам наманикюренными ручками. После чего они отправились на Мотцштрассе.

В баре «Павлин» выяснилось, что Лисси ожидал некто — коренастый господин из породы бульдогов. Его звали Стэрни.

Герд Гёц, едва услышав это имя, вставил монокль. У Стэрни глаза налились кровью. Так и сидели они, застыв, стараясь не глядеть друг на друга.

— Да что это с вами?

Ах, вот оно что! Стэрни был рядовым у Ракова, об этом они и вспомнили.

— Уж если я тебя знакомлю с солидным человеком, который может быть тебе полезен, так ты наверняка в свое время засадил его в отхожее место.

— Отхожее место! — проворчал Стэрни. — В сравнении с тем, куда засадил меня обер-лейтенант Раков, отхожее место сущий рай — не хуже этого бара. — И Стэрни обвел рукой зал, где они сидели: повсюду сверкал искусственный цветной мрамор и освещенные изнутри, словно опаловые столики.

— Вам, я вижу, это только на пользу, — решила Лисси.

Однако Стэрни без всякого удовольствия думал о польской зиме, особенно если вспомнить, что по приказу обер-лейтенанта Ракова он целый день простоял по колено в снегу, привязанный к кольям ограды.

— От этого всю жизнь в сердце свербит.

На что Герд Гёц, в нос:

— Вы слишком дорожили своей драгоценной шкурой. Зато сейчас, кажется, преуспели в спекуляции.

Теперь уверенность зазвучала в тоне Стэрни.

— Я удачливый коммерсант. Кто сидит на бобах и злится, тот называет меня спекулянтом.

Чтобы как-нибудь спасти положение, Лисси приказала капельмейстеру играть шимми и танцевала с обоими. Затем кавалерам пришлось вместе выпить. Лисси тоже выпила, так ей было легче уладить задуманное.

Стэрни должен предложить Герду Гёцу какое-нибудь выгодное дельце. В третьем или четвертом кабачке Стэрни, окончательно расчувствовавшись, прочавкал:

— Раков, выгодное дельце — в порядке. Продайте мне Лисси!

Герд Гёц, разумеется, тут же потребовал удовлетворения.

Лисси пришлось вмешаться, пока они, наконец, не условились встретиться у нее завтра, чтобы поговорить о делах как следует.

Первым явился Герд Гёц. Его беспокоило, не было ли у Стэрни какой-нибудь тайной цели, когда он согласился принять его в долю. Лисси возмутилась:

— Клянусь тебе, с этим человеком у меня никогда ничего не будет!

Герд Гёц пояснил:

— С ним мне было бы еще неприятнее, чем с кем-либо другим. Я ни на какие деньги не польщусь, если коснется…

Тут вошел Стэрни. Он сразу приступил к делу. У него кое-что есть для Ракова.

— По старой дружбе, — сказал он с наигранным простодушием, прикрывая глаза.

Дело, которое он имел в виду, — палка о двух концах. Стэрни ни за что не ручался. Но при удаче можно разбогатеть.

Герд Гёц прервал его:

— Если это затронет мою офицерскую честь…

— А уж это вам виднее, — заключил Стэрни.

Пропал радий, и в не малом количестве, но его можно разыскать. Похищенный в свое время в Румынии каким-то солдатом, который затем умер, украденный санитаром, который не знал, что это такое, он прошел потом через десятки рук и теперь бесследно исчез. Стэрни назвал имена и адреса — те, что были ему известны. Сам он не располагал временем, чтобы все это распутать и целиком посвятить себя этому делу.

— Предупреждаю вас честно, Раков, вам придется бегать высунув язык. К тому же вы будете попадать в самые рискованные положения.

— Это как раз по мне, — сказал Герд Гёц.

Он хотел отправиться немедленно.

— Стоп, получите на расходы.

Стэрни выписал чек, после чего Герд Гёц и отправился.

— Вы порядочнее, чем я думала, — сказала Лисси.

Стэрни ответил язвительно:

— Он бегает, а я сижу с вами.

— Только не питайте, пожалуйста, никаких надежд, — потребовала она деловито. Но раз уж этот человек был здесь, она позволила ему оплатить ее новые туалеты.

— Сегодня я — женщина, о которой все говорят! — произнесла она в виде утешения.

Герд Гёц бегал. По первому адресу он получил совершенно точные сведения о человеке, который своими глазами видел этот радий, с ним можно немедленно встретиться. Однако там ничего как следует не знали и только снабдили Герда кое-какими указаниями. В следующем доме — еще какими-то. Эти указания то кружили Герда Гёца на одном месте, то уводили вдаль. Он попадал к ростовщикам, к трактирщикам, к беднякам, пожитки которых перетряхивал под любым предлогом. Многие дамы соглашались похитить украденное у своих любовников, если Герд Гёц им хорошо заплатит. Ему было назначено анонимное свидание в Гамбурге, в кафе, и там в темном углу он действительно нашел в высшей степени подозрительного субъекта, с фальшивой бородой, который намекал, что у него самого имеется… Радий? Да. А потом у него вроде опять ничего не было. Герд приходил трижды, пока, наконец, ему не показали под столом какой-то сверток. Не успел он его схватить, как получил неожиданный удар в подбородок и упал.

Лисси Лерхе увидела его лишь много времени спустя. Лицо у Герда осунулось, глаза были как у безумного, и впервые он был одет не безупречно. Он говорил без умолку, рассказывал, что пережил больше, чем за всю войну. Наконец-то он держит все в руках, у него теперь обширные связи, с ним заговаривают даже незнакомые.

— Вот! Погляди на этот план, я дорого за него заплатил. Дом с внутренними дворами, здесь проходит канал, с самого края в облицовке один камень расшатан, тут-то он и лежит.

— Радий?

Герд Гёц кивнул с убежденностью фанатика.

— Я должен найти этот дом. Никто не знает, где он находится.

— Да существует ли он вообще… а заодно и твой радий? — спросила Лисси.

Он не понял, а она не захотела объяснить. Ей было жаль Герда Гёца. Он даже не спрашивал больше о Стэрни, — а не мешало бы спросить.

Стэрни она заявила напрямик:

— Вы мошенник, ваш радий — ловушка.

— А хотя бы и так, — ответил он невозмутимо.

Это Ошеломило ее.

— Да как вы смеете так говорить? Из-за вашей дурацкой выдумки Герд Гёц еще попадет в больницу!

— Нет, — ответил Стэрни и прикрыл веки, точно от усталости. — Не в больницу. Он должен попасть в тюрьму.

Стэрни открыл глаза, и тут Лисси, не знавшая, что и думать, увидела нечто ужасное. Она увидела ненависть; мутный, неукротимый поток ненависти струился из них — на погибель этому человеку, который дрожал, корчился и то краснел, то бледнел. Тяжело ворочая языком, Стэрни произнес:

— Он травил и унижал меня, а теперь я буду травить его, пока не прикончу. Он хотел моей смерти, а теперь сам умрет, — и схватился за сердце.

Лисси попыталась рассмеяться.

— Охота тебе волноваться, толстячок! Не будь смешон! — И она вызывающе закружилась передним.

Он ответил ей прямо, без обиняков:

— С вами, фрейлейн, я сначала сблизился, только чтобы добраться до него. Но вскоре придет и ваш черед. — И он схватил ее, вернее подхватил, так как она почти упала в его объятия, отчасти от страха, отчасти потому, что ее привлекало это ужасное в нем. Такого мужчины у нее еще не было! Она клялась себе, что никогда не уступит ему, ни за что. Правда, она уже принимала от него такие ценные подарки, что это походило на аванс. Удастся ли ей еще выкарабкаться? Хоть бы Герд призвал ее к ответу! Это рассеяло бы чары. Но он гонялся за призраками.

Стэрни вызвал его к себе.

— Раков, — сказал он напрямик, — вы должны забраться в чужой дом.

Хладнокровно наблюдал он, как возмутилась и напыжилась жертва.

— Если вы слишком благородны для этого, дело ваше. Разумеется, я привлеку вас за растрату. Вы надули меня, выманив большой задаток.

Он позволил своей жертве, которая была на голову выше его ростом, еще немного побарахтаться: она уже поддавалась. Герд Гёц хотел знать что и как.

— Кто-то опередил нас, — объяснил Стэрни. — Капиталист, хорошо заплативший. Это дельце может нам улыбнуться, если мы не… — И он сделал выразительный жест рукой.

— Ничего не попишешь, — прохрипел Герд Гёц; от жадности у него перехватило горло.

Тогда Стэрни показал ему фотографию.

— Это в Хундекеле. Особняк. Забраться очень легко. То, что вы ищите, находится в спальне. Сегодня ночью никого не будет дома.

Он указал еще, где будет ждать машина, которая понадобится Герду Гёцу. Его последними словами было:

— Так, значит, в спальне. — Он отвратительно хихикнул; трудно было его понять. Но дверь уже захлопнулась.

Машина действительно ждала. Шофер стоял, отвернувшись; когда Герд Гёц подошел, он исчез. Герд Гёц поехал один и остановился на углу. Дом и в самом деле там, все сходится. В окнах темно. Герд Гёц подошел и сильно позвонил у ворот; потом быстро назад — в машину. Он подождал двадцать минут по часам, не случится ли что-нибудь. Люди могли испугаться и выйти не сразу. Одно окно в первом этаже было открыто; в комнату падал лунный свет. Не шевелится ли там что-то? Аллея совершенно пустынна и достаточно широка, перед домом густо разросшиеся деревья. Но в вилле напротив еще горит свет. Теплая ночь сильно пахнет акацией — как бы ночной аромат не поднял кого-нибудь с постели. Герд Гёц соображал быстро и решительно, как перед атакой. Серьезных препятствий не было. Самое опасное — лунный свет.

Садовую калитку он успел взломать под прикрытием тени. Но весь фасад постепенно осветился яркой луной, и вот, вместо того чтобы, держась в тени, вскарабкаться вверх, он одним махом взлетел на террасу. Точно рассчитанным движением вскочил в открытое окно. Глядя со стороны, можно было подумать, что просто человек возвращается к себе домой, так ловко и уверенно он это проделал… Комната, куда она попал, была, как нарочно, спальней. Яркий свет луны словно вырвал из темноты широкую кровать. С другой стороны… Ого! Оружие к бою — враг! Кто-то у стены, в четкой рамке лунного света. Это могла быть и картина. Безжизненная фигура, руки раскинуты по стене, голова опущена. Он сделал шаг вперед.

— Лисси!

Нога его наткнулась на что-то в темноте. Что здесь лежит? Он рывком перевернул тело:

— Стэрни!

Герд Гёц бросил его на ковер, словно схватил кусок раскаленного железа; он и Лисси уставились друг на друга, как слепые. Потом он нагнулся к Стэрни.

— Готов, — сказал он коротко.

Он бросился к Лисси. Она вытянула вперед руки. — Пощади меня! Я тебе все расскажу!

Дом принадлежит ей. Стэрни записал его на ее имя со всем имуществом; деньги тоже. Она отделывалась только обещаниями.

— Клянусь жизнью!

Она знала, что между ними ничего не будет.

— И действительно — ничего, — добавила она, указывая на мертвеца.

Однако страх ее был напрасен. Герда Гёца заботило Другое.

— Он приказал мне забраться в твой дом? Разве радий у тебя?

Сначала Лисси не поняла. Потом вспомнила.

— Радий — ловушка: он хотел погубить тебя. — Она вскрикнула: — Теперь все ясно. Потому-то ему и не сиделось. Он все бегал по комнате сам не свой от волнения и не давал зажечь свет. Он ждал тебя, Герд Гёц, хотел подстеречь, когда ты вломишься в дом.

Лисси нагнулась, вытащила из-под мертвого какой-то предмет, прошептала:

— Его револьвер. Он бы тебя застрелил. — Она воспользовалась потрясением Герда Гёца, чтобы обнять его. — Зато он сам теперь мертв. Умер своей смертью. Он был твой злейший враг, Герд Гёц… Хорошо я все устроила? — спросила она, вся обольщение. — Теперь мы, наконец, богаты и счастливы.

В глубине души она дрожала, боясь возражений, которые он привел бы в свое время против такого счастья и богатства. Но не услышала ничего. Тогда она сказала нежно:

— Убери его!

Он не заставил себя просить; это было средством выйти из гнетущей ситуации, проявив мужскую распорядительность.

— Я попросту посажу его в машину. Чудесная ночь. Прогулка. Разрыв сердца.

Так он и сделал; и возвращающегося втянули в дверь две нежных женских руки. В лунном свете, обнявшись, Герд Гёц и Лисси поднялись по лестнице к своему свадебному ложу!

ДЕТСТВО{20}

Бал-маскарад

оспоминанья детства много значили, конечно, и в моей жизни, но мне трудно сказать что и почему, — они ведь не собраны у меня в виде какого-то катехизиса. Когда мне приходит в голову одно, оно тянет за собой другое. Выбираю наудачу.

Зимние сумерки в Любеке семидесятых годов. Я вижу улицу, круто спускающуюся под гору. Она обледенела и погружена в полумрак. Каждый газовый фонарь освещает только один дом — тот, перед которым он стоит. Где-то далеко, в сенях, дребезжит колокольчик, возвещая, что кто-то пришел. Горничная ведет за руку маленького мальчика, — это я. Но я вырываюсь от нее, улица манит меня, это — настоящий каток. Скольжу вниз, все быстрее и быстрее. А вон и поворот. Но тут из-за угла появляется женщина, с головой закутанная в шаль, она что-то несет под шалью. Я уже не могу остановиться и с разбегу налетаю на женщину, — она не ожидала этого. Скользко, и она падает. Темно, и мне удается улизнуть.

Но я слышу звон разбитой посуды. Женщина несла под шалью горшочек. Что я наделал! Стою, сердце стучит. Наконец подходит Стина. Я встречаю ее словами:

— Я не виноват!

— Теперь эта женщина останется голодной, — говорит горничная. — И не только она, но и ее малыш.

— Ты ее знаешь, Стина?

— Она тебя знает.

— Значит, она придет и все расскажет папе и маме? Стина грозится, что так оно и будет, и мне страшно. Мы отправляемся с ней по магазинам, потому что завтра у нас праздник лучше всякого другого праздника — бал-маскарад. Но меня весь вечер томит страх. Даже лежа в кроватке, я все прислушиваюсь, не зазвенит ли колокольчик, не пришла ли та женщина. Ведь у нее теперь нет горшочка, нет еды для ее малыша. Но и мне не сладко.

На следующий день, когда Стина заходит за мной в школу, я первым делом спрашиваю: «Не приходила?» — «Нет», — отвечает Стина, не сразу поняв мой вопрос. Но это ничего не значит, она еще придет… До самого вечера я дрожу от страха, но потом и меня охватывает то легкомысленное и радостное возбуждение, с которым весь дом ждет бала. Комнаты ярко освещены, пахнет цветами и какими-то необычными кушаньями. Мне разрешают взглянуть на маму. У нее уже сидят первые гости, ее подруги, а с ними барышня из Бремена, та, что приехала на бал и остановилась у нас, — как я рад, что ее увидел! Скоро все наденут маски, но меня не обманешь, я-то знаю, кто эта цыганка и кто червонная дама.

Пора спать, но я, полураздетый, выскакиваю из детской и крадусь по лестнице наверх. Бал уже начался. Хотя в передних комнатах никого нет, они не похожи на себя, бал и здесь все изменил до неузнаваемости. Как только кто-нибудь входит, я незаметно выскальзываю за дверь. Так прохожу я комнату за комнатой, меня притягивает волшебный праздник в зале — его радужное сияние, музыка, шаркание бесчисленных ног, нестройный гомон, запах тепла и духов. Добравшись до залы, я прячусь за дверь, — это опасно, но я иду на все. Голые плечи, облитые ласковым сиянием люстр, волосы, блестящие как золото и как драгоценные камни, кружатся в танце. Я вижу папу в каком-то чужестранном военном мундире, в напудренном парике и со шпагой, — как я им горжусь! И матушка, червонная дама, улыбается ему какой-то особенной улыбкой. Но все чувства во мне замирают при виде барышни из Бремена. Наверно, господин, что прижимает ее к себе в танце, и понятия не имеет, какая она. Я знаю! Семилетний человек, я стою за дверью, завороженный зрелищем счастья, за которым гонятся эти танцующие пары.

Стены и мебель залы отделаны в нежных, светлых тонах; позднее я узнаю, что это называется рококо и что мода эта уже лет десять как завезена к нам из Парижа. Оттуда же пришли к нам все эти маскарады и танцы — кадриль, галоп. Здесь каждая мелочь — запоздалое отражение пышности и блеска, которыми так славился двор императора Наполеона III и красавицы Евгении. Двор этот канул в вечность, но его обычаи только-только успели докатиться до нашего северного захолустья. Никогда еще салонные нравы не были в таком почете, никогда уже потом не придавали такого значения учтивости. Все увлекались игрой в шарады, придумывали загадки, дамы расписывали акварелью веера и дарили подругам, а влюбленные кавалеры украшали их своими вензелями. В гостиных вечно скрипели перья — поистине странное нововведение, — я только тогда разгадал его смысл, когда узнал, что в интимном кругу Наполеона III устраивались даже диктанты: играли в то, кто меньше сделает орфографических ошибок. Эти развлечения в мещанском вкусе были как раз для Любека.

Но пределом мечтаний были маскарады. Страсть к переодеваниям владела не только удачливыми авантюристами, которые еще недавно задавали тон в Париже; германские высшие круги платили ей не меньшую дань. Маскарады неизменно заканчивались «живыми картинами», — поистине прекрасный случай выставить напоказ свою красоту и свою значительность в положениях, которые наконец-то вас достойны… Мальчик за дверью только и мечтал дождаться живых картин.

Но вдруг кто-то потянул за ручку двери, — я обнаружен! Это лакей, он говорит, что меня спрашивает внизу какая-то женщина. Он не заметил, как я побледнел, полы его фрака вильнули и понеслись дальше. Я должен сам решать свою участь. Но полно, так ли это? Если я не спущусь вниз, эта женщина, чего доброго, ворвется в залу. Нет, лучше пожертвовать собой, чем идти на открытый скандал.

Женщина стоит в сенях, там полутемно; за ее спиной неосвещенная комната. Как и вчера, женщина укутана с головой и стоит не шевелясь. Это видение совести, возникшее в ночи. Я медленно подхожу — спросить, что ей нужно, но голос не слушается меня. «Ты разбил мой горшочек, — говорит, наконец, женщина глухим голосом. — Чем я теперь накормлю своего малыша?» Я плачу навзрыд, потрясенный участью того мальчика — и своею собственной, которая привела меня сюда.

Не принести ли ей чего-нибудь поесть из кухни?

Но в кухне полно слуг, и я ужасно боюсь, что меня заметят. «Одну минутку», — говорю я женщине и вхожу в темную комнату за ее спиной. Там свалено верхнее платье гостей. Я пробираюсь сквозь этот беспорядок туда, где сложены мои вещи, солдатики и игрушки. Сгребаю все, а заодно и мою любимую вазочку — лебедя с распростертыми крыльями, — хоть она, собственно, и не моя. Несу всю охапку женщине, она укладывает игрушки в корзину и уходит. От радости я ног под собой не чую, и вот я уже в кроватке.

Спится мне лучше, чем накануне… Но каково мое удивление, когда, вернувшись из школы, я нахожу все подаренные женщине игрушки на обычном месте. Я ничего не понимаю. И Стина, которую я во все посвятил, тоже ничего не понимает. Но не может удержаться от смеха.

Мне и в голову не пришло тогда заподозрить Стину. Подозрение явилось позднее, и то лишь потому, что она засмеялась. Это она была моей ночной гостьей, воплощением совести, матерью мальчика, голодающего по моей вине.

На самом деле никто, наверно, не голодал. Может быть, и разбитый горшочек существовал только в моем воображении. Прирожденная актриса Стина сыграла свою роль с несколько преувеличенным трагизмом. Однако у меня навсегда осталось в памяти, что семилетним ребенком я был оторван от блаженного созерцания внешнего блеска жизни, чтобы лицом к лицу встретиться с бедностью и собственной виной.

Неизгладимое впечатление! Полезный урок? По тем временам — едва ли. Бедность была не частым явлением в Любеке семидесятых годов. Когда мы с бабушкой отправлялись на прогулку, нам случалось проходить мимо каменщиков и маляров, которые, примостившись на краю тротуара, хлебали что-то ложками из общего котелка. «Приятного аппетита, люди!» — говорила бабушка с патриархальным добродушием. И люди удивленно поднимали глаза: они уже отвыкли от этого тона. И все-таки благодарили бабушку.

Два лица

В середине семидесятых годов моя мать была еще совсем молоденькой и наивной женщиной.

Я сижу за ее письменным столом и играю маленькой бронзовой шкатулочкой; от ее фиолетовой обивки так чудесно пахнет. Вдруг матушка подходит сзади, обнимает меня и шепчет: «Мы не богачи, а просто очень состоятельные люди». Должно быть, она сама только что услыхала это — именно эти самые слова.

Для нее богатство и благосостояние были, очевидно, лишь словами. Ее жизнь и домашний распорядок никогда не менялись. Машины у нас не было, да в ту пору о них еще и не слыхали. Лето мы проводили тут же, за городскими воротами, в какой-нибудь тысяче шагов от дома. Матушке, вероятно, было известно, что деньги вещь стоящая, но что много денег иметь вредно и люди на это косо смотрят. Недавно один восьмидесятилетний старик, говоря о своем соседе, сказал мне: «С таким богатством с ума сойдешь!» Это звучало совсем в духе тех лет, в духе еще не отошедшей бюргерской эпохи.

Мой отец был в те годы красивым, статным молодым человеком. Веселый или сердитый, мне он всегда представлялся хозяином жизни. Он носил костюмы из мягкого сукна, низкие отложные воротнички, а волосы зачесывал на виски а la Наполеон III. Ходил он слегка враскачку и так уверенно, как капитан по своему доброму кораблю. Стоило ему войти в комнату, и все оживлялись, будто произошло какое-то событие.

Но однажды он вошел очень тихо. Мы и не заметили, как он скользнул на свое место и прикрыл глаза руками. Он застонал, я даже испугался. Он, всегда говоривший только о веселых, приятных вещах, теперь со стоном называл людей, которые окончательно разорены, все потеряли, а заодно и его деньги. Я посмотрел на матушку, мне вспомнилось, что она шепнула мне в тот раз. Но она, видно, все позабыла, ее беспокоили не деньги, а муж. Да и не мудрено, ведь с тех пор прошло много времени, бесконечно много времени для наивной молодой женщины и маленького мальчика, — может быть, целый год.

Это было мое первое знакомство с непостоянством фортуны. Отцу потом понадобилась вся жизнь, чтобы возместить то, что было потеряно за несколько дней. В те мирные времена деньги наживались не так-то быстро, а уже в начале девяностых годов он умер. И тут я узнал не столько, как непостоянна фортуна, сколько то, как меняется лицо человека.

Отец пользовался большим уважением в городе, как и во всей округе, которой наш город заправлял. Ходить с ним по улице значило все время соображать — от кого ждать поклона, а кому кланяться первым, в зависимости от того, кто чего стоил. Зато поехать с ним на село в наемной карете, запряженной парой, было настоящим праздником. Богатые крестьяне встречали нас на пороге, угощали, а потом весь свой урожай свозили к нам в амбары. Отец был сенатором{21}; тогда это зависело не от борьбы партий и не от широких выборов. Это было чисто семейной прерогативой. Вы либо были сенатором, либо нет, а уж раз попав в сенат, сохраняли на всю жизнь полномочия всевластного министра. Мой отец ведал в сенате вольного города налогами, и его власть очень и очень чувствовало население.

Не мудрено, что ему льстили — и не только ему, но даже его сыну, и часто неискренне, что замечал и неопытный юнец. Все же я переоценивал благожелательность моих сограждан и способность даже такого многоопытного человека, как мой отец, завоевать и удержать их симпатии, невзирая на превратности жизни. Отец очень дорожил своей популярностью и с годами становился все приветливее и снисходительнее к людям. Но вот пришла смерть!

Отец лежал наверху, в своем прекрасном особняке, мостовая перед нашими окнами была устлана соломой. Стоило мне показаться на улице, как меня спрашивали о его здоровье. Из дома напротив торопливо выходил мой старый учитель. Я учился у него еще в младших классах, это был милейший и добрейший человек, честная, отзывчивая натура, — один из тех маленьких людей, которые, зажив своим домком, с восхищением смотрят на окна своего более счастливого соседа.

Настал день, когда отец испустил последний вздох. Мне, двадцатилетнему юноше, предстояло самостоятельно заменять его во всех делах. Внизу, на улице, собрались горожане, а с ними и мой добрый седобородый учитель. Я, ничего не подозревая, сбегаю вниз, ожидая обычной теплой встречи. Но что это? Мой учитель отворачивается. Он даже отходит от собравшейся толпы, возвращается в свой домик и запирает дверь на ключ.

Так поступали потом и другие, но больше всех поразил меня тогда старый учитель. Однако я понял: всем им осточертело со мной нянчиться, пришла минута, когда это стало им просто невмоготу. Раньше они чересчур старались, и теперь им трудно было даже соблюсти приличие. И дело тут было не в какой-то особой черствости, нет, просто им не терпелось освободиться от соглашения, потерявшего уже всякий смысл.

Так бывает, когда нам приходится расплачиваться за успех. Одна из набегающих волн успеха откатывается назад, и все отворачиваются от того, кто только что был в центре внимания, отворачиваются тем грубее, чем больше распинались перед ним. Как приятно, наконец, сменить лицо! Трудно и скучно все время поворачиваться к человеку только своим праздничным лицом. Успех миновал. Сенатор, ведавший налогами, покончил счеты с жизнью.

Два полезных урока

I

Как сейчас вижу: прекрасный день, я иду по дорожке вдоль изгороди, мне одиннадцать лет. Иду, конечно, один и, конечно, тороплюсь. В ту пору мысли у меня были смелые и дерзкие, если только унылые и тревожные не держали меня в плену. Возможно, что я представлял себе торжественное вступление войск в побежденную столицу, причем, меня обуревали те же чувства, что и победоносных полководцев, — я сливался с ними всем своим существом. Встреча с маленькой девочкой, в которую я был влюблен, носила не столь героический характер: у нее были настоящие косички, настоящие глаза, и она смотрела на меня в ожидании разве что обещанной переводной картинки. Я же мечтал спасти ее от смертельной опасности и в то же время говорил себе, что я ее недостоин, любой мальчик в городе достойнее меня. И все же мы как будто неплохо ладили друг с другом.

В тот день, когда я шел по дорожке вдоль изгороди, в жизни моей открывалась новая страница: я окончил прогимназию. Это была частная школа некоего доктора Гуттениуса: в ней обучали начальной грамоте, а в остальном проходили то же самое, что и в младших классах гимназии. Поскольку все предметы были те же, оттуда можно было наверняка попасть в настоящую гимназию. Тот, кому перейти не удавалось, доказывал этим, что карьера, ожидающая юношу с гимназическим образованием, не для него, и единственное, что ему оставалось, — это заблаговременно устроиться куда-нибудь «конторским учеником».

У Гуттениуса мы не только занимались по той же программе, что и в гимназии, но и терпели те же наказания, праздновали те же школьные праздники, так же дрожали на уроках и забывали о своих страхах на большой перемене. И тут и там считалось делом чести получать когда пятерки, а когда и колы. Нам бы с гимназистами жить душа в душу. Ведь мы, как и они, были вечными мучениками: и нас и их задушили уроками, и каждый день и нам и им грозил новой бедой. Только присущая юному возрасту душевная стойкость позволяла нам все это переносить. Мы, школьники, были куда в худшем положении, чем впоследствии, сделавшись младшими служащими или начинающими коммерсантами.

Но вместо того чтобы жить душа в душу, мы отчаянно враждовали. Мне скажут, что это обычное мальчишеское озорство. Но, по-моему, тут другое. Опуститься до дружбы и прочих миролюбивых чувств казалось нам просто унизительным, и мы предпочитали открытую войну. При мирных, добрососедских отношениях что могут люди — пусть это будут прогимназисты или даже лица, кое-чего уже достигшие в жизни, — что могут они сказать друг другу, кроме обычного: «Да, приятель, неважные у нас с тобой дела!» Другое дело, если они враги. С врагом вы можете быть заносчивы, высокомерны. Врагу вы можете бросить с гордым презрением: «Эх ты, жалкое недоразумение!» А ведь это чего-нибудь да стоит.

Но мне было одиннадцать лет, и я, проходя вдоль изгороди, воздерживался от презрительных выкриков. За изгородью была лужайка для игр, которой на сей раз завладели гимназисты, враги моего гуттенианского отечества. Изгородь была зеленая, лужайка — зеленая, за городскими воротами стоял чудесный день, и, по правде сказать, мне очень хотелось поиграть с ребятами. Но я шел, как всегда, один, чинно выступая в своих козловых сапожках, и, как всегда, торопился, не выкрикивал оскорбительных слов и даже не смотрел в ту сторону. Я только сурово внушал себе:

«Я никуда не уйду от доктора Гуттениуса. Я навсегда останусь гуттенианцем!»

А между тем мой переход в более широкий мир — гимназию, и притом в самое ближайшее время, был делом решенным. Для того чтобы навсегда остаться гуттенианцем, мне пришлось бы навсегда остаться одиннадцатилетним мальчиком.

Это было, даже и по тогдашним моим понятиям, невозможно, а ведь я дал клятву. Было ли мое объявление войны по крайней мере искренним? Верил ли я собственным словам? Мне думается, что память сберегла мне эту клятву единственно благодаря ее чрезвычайной нелепости. Мало того, это была пристрастная нелепица и не такая уж простодушная.

Впоследствии, сталкиваясь с подобными проявлениями нетерпимости и у себя и у других, я часто задавался вопросом: а нет ли за всем этим намерения навсегда остаться гуттенианцем? Так же относился я и к национальной вражде, да и к прочим недостойным чувствам, с которыми мы так часто встречаемся на нашей планете. Пользы это, конечно, принесло мало. Да и сам я не всегда был свободен от этих чувств, поскольку существуют общепринятые условности и заскоки. Но я по крайней мере постоянно начеку и с пристрастием допытываюсь у себя — а не прячется ли за этим маленький гуттенианец, который хочет навеки им остаться?

II

Это была самая обыкновенная детская скрипка, но она отливала красно-коричневым лаком и у нее было четыре настоящих струны. Смычок, как и всякий смычок, натирался канифолью, и мальчик извлекал из скрипки звуки, которые другим резали слух, но его внутреннему уху казались чистыми и нежными.

Порой эти звуки делали его счастливым, как некое лично пережитое чудо. Вот я какой! Вот что я умею! Скрипка поднимала его в собственных глазах. Бывали, разумеется, и минуты, когда она теряла свою чудодейственную силу. Достаточно было кому-нибудь из взрослых сделать недовольную гримасу, а порой и этого не нужно было… Случалось, что и сам он слышал себя уже не тем благосклонным внутренним ухом, а обыкновенные уши, те, что на голове, уверяли его прозаически брюзгливо, что он ужасно пиликает. И тогда осмелевшее сознание, которое он с необычайной силой воли держал в узде, напоминало ему, что ведь он никогда не учился играть, что скрипка его — просто детская игрушка, а сам он еще беспомощный ребенок. Так правда одерживала верх.

И все же надежда на счастье, без которой мы и дня прожить не можем, в ту пору была связана для него со скрипкой. Каждое утро перед школой он вынимал ее из красивого полированного секретера, где она лежала в полной сохранности. И какие бы испытания ни сулил ему урок арифметики, он знал, что скрипка здесь и ждет его.

Так он думал. А на самом деле скрипка его не ждала. Она позволяла, чтобы на ней играл его младший брат. Малыш еще не ходил в школу и мог сколько угодно играть на скрипке. А ей было все равно, что один, что другой, — пускай себе думают, что они виртуозы. Полированный секретер не запирался на ключ. Маленький братишка не дотянулся бы до скрипки, — значит, кто-то поднимал для него крышку секретера и доставал скрипку. Но кто же? Кто решался на это злодейство, на эту ужасную несправедливость? А потом тот же неизвестный убирал скрипку на место. И всякий раз с ней что-нибудь случалось: то струна лопнет, то еще что-нибудь. Кто же помогал малышу?

Старший так и не узнал этого — ни от самого малыша, ни от матери, ни от служанки. Каждый сказал бы ему, в том числе и малыш. Надо было только проявить немного снисходительности или по крайней мере не выказывать такой нетерпимости, такой непримиримой убежденности в своей правоте. Когда он приходил домой из школы и видел, что скрипка побывала в чьих-то руках, гнев его был ужасен, к тому же его распаляло сознание своих поруганных прав, своей собственной непогрешимости.

Маленький братишка совсем заупрямился. Служанка от всего отпиралась. А мать обоих мальчиков с возмущением отворачивалась, она и слышать не хотела о скрипке. Каждое ее движенье, каждый взгляд осуждали. Но кого? Не виновника несправедливости, а жертву. От этого можно было с ума сойти!

Он уже больше не играл на скрипке. Он растравлял свой гнев и горе тем, что выискивал на ней все новые следы плохого обращения. Вот еще царапина! Ведь скрипка была его счастьем или по крайней мере тем обещанием счастья, без которого нам и дня не прожить. А теперь у него ничего не осталось. Потому он и ненавидел всех, кто, возможно, отнял у него счастье. И еще в нем говорила ревность: ведь мать заступилась не за него, а за другого сына. Его чувство справедливости было оскорблено — оскорблено в его собственном лице, а в таких случаях это чувство особенно уязвимо.

К тому же он был ребенком и не знал, что каждый сам виноват в своем несчастье. Так же как не знал, что справедливость не всегда торжествует на земле и что даже материнская любовь не всегда справедлива. Поэтому он забросил скрипку и вообще не видел выхода.

Но однажды, когда он пришел домой, оказалось, что скрипка разбита на мелкие кусочки — и тут, наконец, из глаз его полились слезы. До сих пор он не плакал — какой же старший брат позволит себе реветь из-за младшего. Слишком много чести!

И вот теперь, когда он уже не топал ногами и не требовал возмездия, чья-то прохладная рука вдруг легла на его разгоряченный затылок. Это была мать. Теперь она была с ним, она утешала его и в утешение сказала:

— Видишь, теперь уже не важно, твоя это была скрипка или ваша общая, — все равно она сломалась.

Быть может, в ее словах было мало логики, но для него они были откровением. Он чувствовал — между тем как слезы отчаяния сменились у него слезами стыда, а потом слезами радости, — что он вел себя как глупый ребенок. Ведь это просто ребячество и только мешает счастью — иметь что-нибудь и не желать ни с кем делиться. Он не сомневался, что взрослые знают это и никогда так не поступают.

Пропавшая книга

Ребенку все ново в жизни, а особенно новы его чувства. Первые горести падают на него как с неба, первое увлечение — это чудесная сказка.

Ребенком я получил в подарок книгу — в ней были стихи, рассказы, картинки, — но я владел ею всего-то одну неделю. Книгу мне подарила бабушка, и я решил оставить ее в бабушкином доме и приходить к ней читать. А это был очень большой дом — в нем что угодно могло затеряться.

К тому же у бабушки была воскресная школа. В комнаты подвального этажа, глядевшие окнами в сад, приходило много детей. Здесь она пела с ними псалмы и объясняла им библию. Это были дети бедных родителей, никто никогда не дарил им книг, за исключением той же бабушки. А кроме того, она выдавала им книги из специально устроенной для них библиотечки. Может быть, и моя как-нибудь туда попала. И уж, наверно, маленьким читателям она скорее пришлась по вкусу, чем «Роза фон Танненберг» или журнал «Живой ключ». Так или иначе, но я никогда больше ее не видел.

А между тем книгу эту я полюбил до страсти: я и у бабушки ее оставил, потому что она была мне так дорога, чтобы всякий раз радоваться, как будто мне ее снова подарили. Когда книга пропала, я не переставал мечтать о ней, жалел, что не унес ее тогда с собой, и оплакивал даже во сне. Но я не просил, чтобы мне купили такую же, и ни единым словом не упоминал о ней, точно у меня ее никогда и не было.

Шли годы, я часто просил купить мне какую-нибудь книгу и много получал в подарок, — но только не ту, — а между тем я не забывал о ней и не мог без грусги подумать о ее так и не испитом до дна очаровании, которое с годами становилось все сильнее.

Много лет спустя, каждый раз когда мне приходилось покупать книги для моей дочки, я вспоминал о той, давно пропавшей книге. Но почему-то так и не купил ее. А теперь и дочь моя вышла из возраста, когда читают, такие книги.

Господин Геверт

Господин Геверт был красивый мужчина, темноволосый, с бледным лицом. Начинающаяся полнота нисколько не портила его юношески цветущую комплекцию. Одевался он хорошо. И все же я понимал, что он не тот, кого называют человеком из общества. Мне было тогда лет шесть, не больше, но я чувствовал, что у господина Геверта чересчур развязная походка. Ни консул Плессен, ни мой отец так не ходили. Они не кланялись так размашисто и низко и не оглядывались на проходящих дам. Все это не укрылось от меня, потому что я каждый день наблюдал за господином Гевертом. Перед обедом, всегда в один и тот же час, не знаю точно какой, он появлялся у нас на Беккергрубе, — на нее смотрели окна моей детской. Он либо направлялся в цветочную лавку, находившуюся по нашей стороне улицы, только несколькими домами ниже, либо исчезал в подъезде театра на противоположной стороне. Господин Геверт был сыном старой цветочницы, он играл в городском театре. И то и другое возвышало его в моих глазах над обыкновенными смертными.

Но разве он с таким же успехом не мог быть сыном жестянщика, проживавшего теперь на покое? Из всех наших соседей один только жестянщик был вполне доступен для обозрения. Он вечно торчал в окне дома напротив со своей неизменной длинной трубкой. Я знал, что весь дом, квадратный, выкрашенный масляной краской, с зеркальными окнами, принадлежит ему. Он ходил в вышитой ермолке и халате, ничего не делал и только и знал, что курить. Из обитателей нашей улицы, после господина Геверта, он больше всех занимал мое воображение. И все-таки господин Геверт был не его сыном, а сыном цветочницы, я так и не знал почему. И моя няня Мина тоже не могла мне сказать.

У Мины были пунцовые щеки, она приехала из деревни и собиралась выйти замуж за огородника. Жизнь и людей она знала плохо. Затруднялась она ответить и на некоторые другие мои вопросы, и многое так и оставалось для нас неясным. Наш дом был вторым от угла, фасадом он выходил на Брейтенштрассе, а другой стороной — на Беккергрубе. Маленький угловой домик лепился к нему как-то боком, и я был убежден, что он сидит у нашего в животе, но только этого не видно. Когда-нибудь чужой дом откроется внутри нашего дома и оттуда выйдут чужие дети. Но этого Мина и вовсе не могла понять.

Зато она уверяла, будто знает, что такое театр. Городской театр стоял по другую сторону Беккергрубе и фасадом был обращен к нам. Это был дом как дом, только пошире других. Когда я прижимался носом к самому краешку стекла, мне удавалось его разглядеть. Гораздо проще было увидеть биржу, она стояла ближе к нам. И понять, для чего существует биржа, было тоже нетрудно, потому что туда ходил папа. Часто, когда уже пора было садиться обедать, он стоял с другими господами на тротуаре и о чем-то разговаривал. Биржа существовала для того, чтобы папа приходил оттуда обедать. Очень просто. А вот чем занимался господин Геверт в театре? Мина уверяла, что он играет. Но против этого говорило то, что все известные мне игрушки были слишком малы для господина Геверта и этими игрушками владели дети. Ну как это возможно, чтобы такой большой дом был полон игрушек и чтобы в них играли взрослые!

Из театра люди тоже выходили на тротуар, как их соседи с биржи, но они еще дольше стояли и разговаривали. А иногда и те и другие появлялись одновременно. В сутолоке, которая только раз на дню оживляла тишину улицы, я одинаково прилежно разыскивал и папу и господина Геверта. Я сообщал Мине, что папа сейчас вернется домой и что господин Геверт тоже вот-вот пойдет обедать в цветочную лавку своей матери. Для этого, объяснял я Мине, и бывают театры. Театр — это все равно что биржа: оттуда ходят домой обедать. Но Мина держалась другого мнения. Она ссылалась на то, что бывает вечером, когда я уже сплю. Перед театром загораются газовые фонари, — все взрослые идут туда и смотрят всякие штуки. Но какие именно, она, к сожалению, не могла объяснить, и потому, лежа в постели, я боялся этих штук.

Мина ушла из комнаты. Крошечный фитилек, плавающий в масле, еле освещает стол и небольшое пространство вокруг него. Из темноты выступают какие-то фигуры и скользят мимо стола, скользят все быстрее и быстрее, в сущности — это только тени, а миновав стол, даже и не тени больше, но уверенность в том, что они здесь, ни на минуту не оставляет меня. Их мелькание становится стремительным, и, наконец, все они сливаются в один образ — господина Геверта. Это выясняется примерно на третий, четвертый вечер. И не то чтобы я узнавал господина Геверта. Нет, он все такой же темный и страшный. Его круженье по комнате скорее напоминает полет птицы, чем движения человека. Ни разу он не показал мне своего лица. Впрочем, этому мешает и плащ, какой-то очень непонятный, скорее кусок сукна, а может быть, кусок темноты, его окутывающей. Кажется, что господин Геверт придерживает рукой его полы и это место на груди слабо отсвечивает. Но что же у него в руке, откуда это странное свечение? Я высовываюсь из кровати, чтобы, наконец, вглядеться в господина Геверта. Он не дается, но я знаю, что это он. И я замечаю: с тех пор как я уверился, что это господин Геверт, мне уже не страшно. Теперь я каждый вечер жду его, как будто это желанный гость, который приходит меня развлечь. Когда же, наконец, нам надоедает — мне смотреть, а ему показывать всякие штуки, — мы расстаемся. Он куда-то исчезает, а я засыпаю.

Я не говорил об этих ночных происшествиях ни родителям, ни даже Мине.

Впрочем, родителям моим было, конечно, известно, что дом по ту сторону улицы, где помещался театр, занимает мое воображение. Известен им был и интерес, который во мне возбуждал сын цветочницы. Может быть, их беспокоило, что у меня слишком разыгралась фантазия. И вот однажды они объявили мне, что возьмут меня в театр. Собственно, объявила мама, когда я уже сел ужинать. Ей хотелось поскорее вырвать меня из мира болезненных грез. Я обрадовался, как она и ожидала, но не больше. Ведь если я встречусь с господином Гевертом там, то наверняка разминусь с ним здесь, когда он придет ко мне в детскую навестить меня. Я не знал, что предпочесть. И только когда увидел маму в вечернем платье — она натягивала длинные перчатки, — только тогда я понял, какое событие меня ждет. Меня умыли и одели в праздничный костюмчик.

Мина тоже преобразилась. У меня сердце прямо прыгало в груди, но тут в комнату, как всегда торопливо, вошел папа и сказал:

— Ну, готовы?

Мы сели в карету. До театра было всего несколько шагов, даже считая на мои детские шаги. Но выпало много снегу, а фонари были редки. Беккергрубе круто шла под уклон, и кучер Эман сдерживал лошадей. Я все время спрашивал, не опаздываем ли мы, и вертелся как на иголках, потому что совсем не узнавал улицы. Так поздно я еще не выходил из дому. Знает ли Эман дорогу?

Все же он доставил нас на место. В театре оказалось — я как-то об этом не подумал — и много других людей. Мои родители здоровались чуть ли не со всеми. Мне тоже приходилось то и дело подавать руку разным дамам и господам и все время шаркать ногой. Впопыхах я даже забыл, что меня ждет. И, только поднимаясь по лестнице, все опять вспомнил.

Места у нас были в ложе. Мой стул придвинули к самому барьеру. Мама схватила меня за руку еще до того, как я перевесился через него. Я прошелся взглядом по обитой красным балюстраде и увидел, что она огибает весь зал. За ней виднелось много маленьких открытых комнаток вроде той, где сидели мы. Все они были обиты чем-то красным; я удостоверился, что и наша тоже.

— А где же господин Геверт? — спросил я с нетерпением.

Мне пришлось несколько раз повторить этот вопрос: мои родители разговаривали с знакомыми из соседней ложи. Какой-то старичок, которому я должен был кланяться на улице, высунул из-за стенки свой ястребиный нос и спросил, кривя тонкие губы:

— Так ты, значит, хочешь посмотреть «Ночь в Гренаде»?

— Я хочу посмотреть на господина Геверта, — ответил я. — Где господин Геверт?

— Скоро ты его увидишь, — сказали в один голос старичок и папа с мамой. Но я не унимался.

— Где господин Геверт? — повторил я уже громко.

Желая меня успокоить, они показали на глухую стену, за которой, как я понимал, не могло быть никакого господина Геверта. Если бы он был там, мне бы и вовсе не пришлось его увидеть. Поэтому я решил сам поискать его. В красных комнатках вокруг было много народу. Чуть ли не в каждой у самого барьера сидели две полуодетые дамы и обмахивались веерами. Они мешали мне разглядеть мужчин, которые держались позади. К тому же под балюстрадой горели газовые лампы, проливая колеблющийся желтый свет, от которого зрители в ложах казались большими куклами, частично погруженными в тень. То тут, то там их озаряла вспышка света. Половина какого-то лица вдруг ярко освещалась в полутьме. К сожалению, это был не господин Геверт. Под потолком висела люстра из бесчисленных лампочек. Она распространяла желтоватый свет, который тоже не проникал в глубину лож. Половина чьего-то лица была по прежнему ярко освещена, но лицо было мне незнакомо. Рядом стоял другой мужчина. Он склонился над креслом своей дамы в небрежно-свободной позе, слегка изогнув бедро. Он был освещен от колен до низенького отложного воротничка, из-под которого выглядывал широкий галстук. Никаких признаков головы, но что-то подсказывало мне, что это господин Геверт, и я, не задумываясь, объявил это вслух.

— Господин Геверт! — крикнул я на весь зал.

Папа и мама решительно запретили мне кричать. Я хотел, чтобы они подтвердили мое открытие, а они требовали, чтоб я замолчал. Мина! Мне оставалась одна только Мина, но где же она? В полном расстройстве я вспомнил, что, войдя в ложу, потерял ее из виду, забыл о ней — впервые в жизни. «Мина!» Я кричал пронзительно, как от страха. Мама пригрозила, что сейчас же отправит меня домой. Но при виде моих безутешных слез сжалилась и сказала, что Мина наверху, во втором ярусе. Второй ярус! А я его и не заметил. Едва я глянул вверх, как сразу же увидел Мину. Она так же свешивалась вниз, как я тянулся кверху. Оба мы были потрясены разлукой и свиданием. Поэтому мы все время называли друг друга по имени. Я сейчас же сообщил Мине, что господин Геверт нашелся. Она-то по крайней мере поверила мне, я понял это по движению ее губ. К сожалению, раздавшаяся громкая музыка помешала мне услышать, что говорит Мина. Да и рука мамы потянула меня обратно на стул.

Взволнованный, я захотел узнать, что сейчас будет. — Замолчи! Слушай музыку.

— А господин Геверт?

— Потерпи, — сказала мама. — Скоро ты его увидишь.

— Ему еще надо намазаться коричневой краской, — шепнул мне сзади отец.

Тут я действительно замолчал, — это было так страшно, что у меня язык не повернулся спросить. Господин Геверт — но уже не с белым, а с коричневым лицом, как тот арап в книжке с картинками. Да еще открылась стена, от которой я этого никак не ожидал. Она взвилась к потолку, и я увидел пеструю картину. От волнения я ни слова не мог вымолвить. Такое великолепие мне и не снилось, даром что все это было какое-то чужое, незнакомое. А может быть, именно поэтому все казалось мне таким красивым, кроме того меня томило желание, робкое желание тоже очутиться в этом чудесном месте. Впервые я видел даль. Я смотрел на нее, не сводя глаз, и она отодвигалась все дальше и дальше. К тому же стена каждую минуту могла закрыться. Я начал различать и людей, потому что они двигались, но и люди и движения были какие-то особенные. Я смотрел, разинув рот и вытаращив глаза. Все расплывалось передо мной, но от этого становилось только заманчивее.

— Хорошо они поют? — спросила мама.

А я и не заметил, что поют. Я спросил со стесненным сердцем: «Скоро стена закроется?» — но так и не расслышал, что ответила мама, потому что человек, который пел, оказался господином Гевертом. Я поверил в него так же беззаветно, как раньше в господина без головы.

— Господин Геверт! — крикнул я.

Но музыка играла очень громко, и он не услышал.

Так пусть по крайней мере все кругом знают, что это господин Геверт. Я рассказал папе и маме, не забыл сообщить и Мине.

— Пожалуйста, успокойся, — настойчиво шептала мне мама и добавила, обняв меня за плечи — Это не он.

— Дурачок! — сказал папа. — Его надо искать среди разбойников.

Где были разбойники, когда про них упомянул папа, с самого ли начала они были тут, или пришли потом, когда занавес поднялся вторично? Все это вопросы, которые я задаю себе сейчас. Ребенок не замечал последовательности событий, для него все происходило одновременно. Он жадно разглядывал людей, которые явно с недобрыми намерениями подкрадывались к какому-то спящему мужчине.

Да вот же он! Подумать только, господин Геверт — разбойник! Он крался из темноты, лицо его только наполовину виднелось из-под плаща, но я его узнал. Он как-то странно завернулся в свой плащ, словно это был простой кусок сукна или кусок темноты. Но от его руки там, где он придерживал полы, исходило слабое свечение. И вдруг он выбросил ее вперед и в ней блеснул нож.

— Это нож? — спросил я, на сей раз шепотом.

— Кинжал, — ответила мама.

И тут я понял, что все это уже не раз происходило в моей детской, до того как я засыпал. Но господин Геверт был не только разбойником; вот он и хотел рассказать мне свою тайну. Он приходил ко мне — к самой моей кроватке, — я-то думал, что просто с Беккергрубе, а на самом деле он приходил не с улицы, а откуда-то издалека. Это был отважный, суровый человек. Даже когда он прогуливался перед моим окном, его окружала атмосфера сказки и приключений. Но только теперь, когда он явился мне во всей своей красе, я стал понимать его. Мне стала понятна его необыкновенная наружность, его размашистые поклоны, все то, что отличало его от консула Плиссена и от папы. А от меня? От меня его ничто не отличало! Я предался ему всем сердцем, я растворился в нем. Глаза мои следили за ним, не отрываясь. В каждом его движении я узнавал свою собственную судьбу. Только он пел, а я оставался нем. Он пел вместе с другими разбойниками. Господин, к которому они забрались в спальню, мог уже двадцать раз проснуться. Я не знал, желать этого или бояться? Ждать — все равно, счастья или горя — какое непостижимое волнение! Вот приближается развязка. Это я с замиранием сердца стоял и ждал своей участи.

Однако кончилось тем, что разбойники отступили и обратились в бегство. Господин Геверт бежал последним. Мне хотелось верить, что он на меня смотрит, что его прощальный взгляд предназначен мне. И тут мои чувства вырвались наружу, я позабыл обо всем, о театре, о людях.

— Господин Геверт! — заорал я что есть мочи.

Я кричал ему, чтобы он вернулся, а заодно обращался и ко всем этим людям — пусть помогут мне вернуть его. Папа схватил меня за руку, мама пыталась зажать мне рот. Я рвался из оков и продолжал требовать господина Геверта. Мой голос несся по всему залу, даже музыка не заглушала его. Все головы в ложах обратились ко мне: кто смеялся, а кто и шикал. Видно, я и вправду перешел все границы, папа и мама сказали: «Пойдем!» — и, как я ни цеплялся за стул, потащили меня из ложи. Дверь захлопнулась, я бросился на пол.

Подоспевшая Мина тщетно пыталась поднять с пола ребенка, он не переставал сопротивляться. Когда же он на мгновенье затихал, глаза его с отчаянием блуждали по сторонам, лишь для того, чтобы увидеть печальную действительность. Его неумолимые родители там, за этой дверью, а господин Геверт — господин Геверт навсегда для него потерян! Это вызывало новые приступы отчаяния.

— Не упрямься! А все твое упрямство, — сердилась Мина. Ибо в Минином лексиконе одно какое-нибудь простое слово могло означать тысячу разных вещей. Вот я лежал перед ней, беспомощное дитя, насильственно вырванное из царства грез. Меня разлучили с господином Гевертом, с которым мы составляли одно целое. Прекрасное здание, воздвигнутое мною, рухнуло, как рушится от щелчка карточный домик. Я был несчастлив, но я страдал не только за себя. Я страдал и за господина Геверта, он первый научил меня общечеловеческой скорби. И я опять брыкался, а Мина снова сетовала на мое упрямство.

И вдруг я без всяких понуканий встал и послушно пошел за ней. Я даже торопился. Мне пришло в голову, что ведь господин Геверт убежал. А если он убежал и, возможно, сейчас еще бежит, то куда же? Очевидно, вон из театра, по той самой улице, по которой он каждый день приходил и уходил. Но только на этот раз он ушел навсегда. Он до самых бровей закутался в свой плащ, и теперь каждый шаг уводит его прочь, в темноту, больше я его не увижу! Бежать за ним, догнать его! Меня снова воодушевляла надежда. Разрушенный карточный домик сам собой вырастал на моих глазах.

Мина держала меня за руку, но теперь уже я тянул ее вперед, вниз по лестнице, прочь из театра и дальше, по глубокому снегу.

— Скорее! — требовал я. — А то господин Геверт убежит.

Она пыталась спорить, но я ей не верил, и она уже верила мне больше, чем себе. Я догадался об этом, когда она сказала:

— Все равно тебе за ним не угнаться!

Я усмотрел в этом вызов и прибавил шагу. Я бежал во весь дух, а Мина бежала за мной следом. Мою руку она давно выпустила и только смотрела, как бы не упасть. И все же мы то и дело падали на скользкой мостовой. Поднимались и молча отряхивались. Мина молчала, потому что раз бежать — так бежать, а я, кроме всего прочего, боялся плакать, как бы она не потащила меня домой. На углу, против нашего дома, я стал показывать ей пальцем в противоположную сторону.

— Вон, вон он бежит! — кричал я задыхаясь.

Я и в самом деле видел его плащ, но только на одно мгновение; мелькнув в слабом свете фонаря, он скрылся в темноте. Очевидно, и Мина его видела, потому что ничего не сказала. И только когда мы оба полетели в сугроб, она выразила сомнение:

— Может, это и он, да только теперь ищи ветра в поле.

Вместо ответа я побежал вперед. Мина обогнала меня, — в ней говорило участие ко мне и дух соревнования. Я помчался что есть мочи. На улице не было ни души, никто не видел нашего состязания в беге. Наконец оба мы убавили шаг и пошли молча, стараясь отдышаться и только обмениваясь взглядами. Так мы достигли городских ворот и здесь остановились. Я всматривался в ночь; она казалась бездонной. Деревья по бокам шоссе как-то сразу тонули в ней. По краю широких лугов, где, как я знал, стояли дома, теперь густело только черное небо. Желтые точки отдаленных огней лишь подчеркивали безбрежность ночи. Я невольно отступил назад.

— Небось испугался? — не без ехидства спросила Мина.

— Ты тоже испугалась, — попробовал я защищаться.

Мина честно возмутилась.

— Я по этой дороге сколько раз ездила — на возу с овощами. В глухую ночь, а ведь не старше тебя была.

Чтобы окончательно меня пристыдить, она храбро направилась за ворота. И тут же вернулась.

— Вот еще глупости, — заявила она, ибо в ней внезапно пробудилось чувство долга. Я уже не сопротивлялся, я плакал. — Вишь, реветь выдумал, — сказала она презрительно. — Вот до чего доводит упрямство!

На сей раз ненавистное слово должно было объяснить, почему оба мы, в час когда мне уже давно пора было лежать в постели, блуждаем где-то на окраине. Я чувствовал, что это заявление ничего решительно не объясняет, и только плакал в ответ. Мы побрели домой. На этот раз Мина тащила меня за руку, а я упирался. Ведь вместо того чтобы приближаться к господину Геверту, мы от него удалялись. Вдобавок меня мучило, что я отступил перед первой же опасностью. А ему между тем угрожали ужасы, о которых я боялся и подумать. Он бежал бесприютной тенью, всеми гонимый, и все глубже и глубже погружался в темноту. Даже мое воображение отказывалось за ним следовать. Он был окончательно для меня потерян, и по собственной моей вине. Все погибло безвозвратно!

Догадывалась ли Мина о глубине моего отчаяния? Или же ее мучили свои заботы, и она поэтому старалась со мной поладить? В голосе ее зазвучали мягкие, даже просительные нотки:

— Только смотри, сразу же в постельку, а то папа с мамой придут — будет нам тогда проборка.

Это добродушное предостережение подействовало, и мы кое-как добрались до нашего угла. Но уже по дороге ее совет был забыт, к горлу у меня подступили новые рыдания, я не хотел идти, упирался изо всех сил и отчаянно орал. Эти крики скорее даже, чем мое бешеное сопротивление, заставили ее отказаться от разумных намерений. Поняв это, я закричал еще громче.

— Ай-ай, что люди-то скажут, — боязливо шептала Мина, поглядывая то на немые дома, то на мальчика, усевшегося на землю. — Ну, чего ты от меня хочешь? — спросила она.

Так как я и сам этого не знал, то ничего не мог ответить. Она скрестила руки на груди, как для молитвы. Это, должно быть, помогло ей собраться с мыслями, — она сразу нашла нужные слова.

— Вздор! — заявила она. — Никуда господин Геверт не бежал. Да и зачем ему бежать?

«Ведь он разбойник», — собрался я возразить; но она и слушать не хотела.

— Где же ему и быть, как не в цветочной лавке, — рассудила она. — А тебе давно полагается быть в постели.

В тоне ее было столько превосходства, что мне осталось лишь подчиниться. Я поднялся с земли и побрел с ней на ту сторону. Но тут я уперся в стену домика, который так загадочно врос в наш дом. «На свете немало загадок», — очень кстати пришло мне в голову; дело не в словах, как бы внушительно они ни звучали.

— Неправда, — сказал я твердо. — Господин Геверт не в цветочной лавке. Он где-то бежит.

По правде говоря, я уже сомневался, может ли кто-нибудь, будь то даже господин Геверт, так долго бежать. Я потому и говорил твердо, что в душе совсем растерялся. Но Мина не могла в этом разобраться, она была слишком простодушна. К тому же беспокойство томило ее и заставляло торопиться.

— С тобой не сговоришься, — бросила она уже на ходу и, к величайшему моему изумлению, побежала вниз по Беккергрубе — прочь от нашего дома и от меня. Я оторопело смотрел ей вслед. Испугавшись, как бы не остаться одному, я пустился за ней и догнал ее у цветочной лавки фрау Геверт, где она остановилась.

Цветочная лавка темнела за стеклянной дверью. Мина постучала в стекло. Мы подождали, она постучала сильнее. Тогда где-то в глубине открылась дверь, и из задней комнаты выглянула старушка. Она стояла на пороге, загораживая всю дверь, и, вытянув шею, всматривалась в темноту. Ничего, должно быть, не увидев, она повернулась и пошла к столу. За столом кто-то сидел. Старушка потянулась за лампой. И, прежде чем она взяла ее, я узнал господина Геверта. Он сидел за столом и ужинал.

Но теперь это был уже не разбойник, а тот самый человек, которого я ежедневно видел на Беккергрубе. В нем не было ничего замечательного, наоборот, — он показался мне даже более обыкновенным, чем раньше. Трудно было его себе представить героем каких-нибудь сказок и приключений, — теперь я и сам это понимал. Никакие враги и зложелатели не охотились за ним в таинственных далях, да и сам он не явился к нам бог весть откуда — я должен был прямо сказать себе это. Вид спокойно насыщающегося господина Геверта отрезвил меня и в то же время глубоко опечалил. Но при этом я почувствовал странное облегчение. Только бы он меня не увидел. И не успела его мать с горящей лампой войти в лавку, как я уже отправился домой.

Я не обратился в бегство; я покидал эти места пусть и в спешке, но сохраняя достоинство человека, сознающего свою правоту. Господин Геверт был не тем, за кого он выдавал себя. Это на его совести лежало все, что я выстрадал в тот вечер, все, что я пережил и выстрадал и в те, другие вечера, когда он тайно посещал меня в детской. А теперь я думал, что он того не стоит, и был неправ.

Когда Мина добралась до нашего парадного, я уже ждал ее, забившись в угол, спиной к улице, как наказанный.

— Ну что, видал? — свирепо набросилась она на меня, не повышая голоса.

К счастью, мы прокрались в детскую, не встретив моих родителей. Это дало Мине право напуститься на меня с упреками. Я покорно дал себя раздеть, отделываясь молчанием. Мина опять посетовала на мое неисправимое упрямство, с которым она не знала что делать. Захватив с собой свечу, она поторопилась выйти из детской. Я тут же уснул.

Утром я не сразу вспомнил про театр, а о господине Геверте и вовсе не стал думать. С тех самых пор он перестал занимать меня, и, увидев его под окном, я обращал на него не больше внимания, чем на всякого другого. Удалившийся от дел жестянщик с длинной трубкой был отныне куда ближе моему сердцу, нежели господин Геверт.

Но в то утро мне из-за него опять досталось. Мина только собралась почистить мой перепачканный костюмчик, как он попался на глаза маме. Начался допрос. Я молчал как убитый, предоставляя Мине врать и выпутываться. Однако мама догадалась по моему лицу, что дело нечисто, и, как всегда, пригрозила, что обо всем узнает папа.

За обедом она стала на меня жаловаться, но папа все обратил в шутку, а тогда и мама развеселилась. Я слушал, уткнувшись в тарелку, и на все вопросы отвечал односложным «не знаю».

Да так оно, впрочем, и было. Страдания, мечты и треволнения вчерашнего вечера отступили куда-то далеко, и мне трудно было признать их своими. Со мной случилось то же, что нередко бывало потом, когда мне удавалось сделать для себя какое-нибудь открытие. Все, что привело к нему, куда-то бесследно проваливалось, и трудно было восстановить его в памяти.

Друг

Для мальчика улица тянулась от лавки Дрейфальта до гостиницы Дуфта. Тут она обрывалась — дальше шли запретные пути, уводившие в чужой мир. Зато от Дрейфальта до Дуфта мне был известен каждый дом и все его обитатели. Я знал, что наш сосед Гаммерфест пьет чересчур много пива, но это не мешает ему успешно продавать свою галантерею. Напротив торговал красным товаром старичок Амандус Шнепель — это было весьма процветающее дело. Правда, Шнепель, стоя у прилавка, имел привычку возить своим деревянным метром по рулону материи, именуемой «репсом», отчего у покупателей даже челюсти сводило. Словом, у каждого имелись свои недостатки и смешные стороны, как, например, длинные завитые локоны у мадам Шпигель. Но в общем улица была добропорядочная, и ее обитатели казались мне действительно тем, за кого они себя выдавали. Это были почтенные, сердечные и услужливые люди. Почти все они в ответ на поклон подавали мне руку или приветливо кивали головой.

Школа в приготовительном классе еще не целиком поглощает человека. И мальчик наполовину принадлежал улице. Букварь занимал его не больше, чем громыхающая по булыжнику телега, нагруженная мешками с зерном, или чем кабриолет доктора — где он остановится, там, значит, кто-то захворал. В ту пору мальчик еще живо интересовался житейскими делами. Школа завладела им значительно позднее. Даже товарищи у него были не школьные. Ученикам младших классов далеко не сразу открывается все значение их общего пути. Пока же не было у него лучшего друга, чем дуфтовский обер-кельнер.

Этот степенный человек пускался с ребенком в самые задушевные разговоры, по-видимому равно интересные для обоих. Происходили они на крыльце, когда у обер-кельнера выдавался свободный часок. Но, даже суетясь где-то в недрах гостиницы, он пользовался каждым случаем подмигнуть мне на ходу. И я каждый раз загорался надеждой: «Сейчас он вынесет мне трубочку с кремом. Это он за ней побежал». Как-то, в особенно задушевную минуту, он пообещал мне трубочку с кремом и потом — напоминал я ему или нет, — но думал я о ней постоянно. Разумеется, я и дома ел трубочки с кремом. Но мне казалось, что такой трубочки, как у обер-кельнера, я еще никогда не пробовал. Мне важно было не столько вкусить, сколько завоевать ее. И чем чаще я бывал обманут в своих надеждах, — трубочек будто бы не доставили или их мгновенно расхватали, — тем больше они меня манили. Трубочка получила для меня значение первого самостоятельного шага в жизни.

На другом конце улицы, у Дрейфальта, ожидали меня дела не менее ответственные. Матушка посылала меня к нему за кофе и пряностями. Она заботилась главным образом о том, чтобы мальчик занялся чем-нибудь полезным и не повесничал дома. И все же, придя в лавку, я чувствовал, что явился по настоящему делу. Заправдашняя жизнь, — вот что удивляло меня здесь. Эта лавка, конечно, не была игрушечной, хотя она в точности напоминала ту, что мне подарили на рождество, только увеличенную до сверхъестественных размеров. Те же ряды отливающих коричневым лаком выдвижных ящиков, но так высоко, что мне их ни за что не открыть. Те же сахарные головы, но с меня ростом, а уж до прилавка я мог дотянуться разве только взглядом. С приказчиком мы как бы обменялись местами: в моей лавке карликом был он, и я глядел на него сверху вниз. Здесь же он небрежно смотрел на меня с высоты своего настоящего прилавка. Действительность на каждом шагу давала мальчику понять, что она — действительность, а он только в игрушки играет. Мальчик верил ей разве что наполовину — и был прав.

Как-то я заметил, что верзила-приказчик украдкой лакомится изюмом из выдвижного ящика. Кроме меня, в лавке никого не было, и он сунул мне немного изюму, чтобы я его не выдал. А я подумал: большой, а в лавку играет.

Но особенно памятны стали для меня посещения Дрейфальта из-за сильной грозы и того, что потом произошло.

Вряд ли мама, посылая меня с поручением, не догадалась посмотреть на небо. Вероятно, это я, покончив с покупками, так долго слонялся по улице, пока не начал греметь гром и не засверкала молния. Гроза сразу же ударила что есть мочи. Пока я стоял на улице среди всей этой катавасии, не зная, что предпринять, я промок насквозь. Конечно, промокнуть под дождем — первое для меня удовольствие, но покупки! Им это уж никак не на пользу. Самое простое было бы бросить их. В такие минуты все оправдывает высшая необходимость. Это позволило бы мне отдаться игре шумливых и брызжущих стихий. Однако чувство долга и порядка перевесило, и я укрылся со своими свертками в ближайшем подъезде. Тут я услышал свист, и глазам моим представилась знакомая фигура.

На опустевшей улице разлились озера. Кругом гремело, грохотало, молнии прорезали небосвод, а посреди мостовой, беспечно насвистывая, шагал мой школьный товарищ Карл. Он прогуливался, засунув руки в карманы, и смотрел на небо. Только тут я заметил, какое смелое у него лицо. Глаза его были широко открыты, а такого ясного лба я не видел ни у одного мальчика. Белокурые волосы, быть может от желтоватого освещения грозы, казались золотыми; он был без шапки, и с них лило в три ручья, но влага не развила его кудрей, щедро спускавшихся на лоб. Карл был хрупкого сложения и не выше меня ростом. Что смутило меня в тот миг и помешало его окликнуть, это его крайне независимый вид. Под проливным дождем он двигался легко и свободно. Никто не заставлял этого мальчика тащиться с какими-то свертками. Но я чувствовал, что эта независимость и легкость объясняются не только тем, что он может шагать, засунув руки в карманы. Казалось, пожелай он, и ничто не помешает ему уйти куда угодно, хотя бы и вон из города. Этот город не был его родиной. Глядя на его большие, устремленные вверх глаза, я чувствовал, что все мы здесь ничего для него не значим, в том числе и я.

Вот то новое и ошеломляющее открытие, которое я сделал и которое помешало мне окликнуть Карла.

Зато он меня окликнул. Заметив меня, он остановился и закричал под хлещущим душем:

— Ах ты трус, спрятался от дождя!

Я ответил так же вызывающе:

— Врешь, ты еще сухой был, когда я уже насквозь вымок.

Чтобы доказать свою храбрость, я вышел из укрытия. С достоинством, всем своим видом выказывая пренебрежение к стихиям, предстал я перед Карлом.

— Молодец, — похвалил он меня. — А теперь пошли.

И мы зашагали под ливнем, конечно, не по направлению к дому — он жил через дорогу от меня, — об этом не могло быть и речи. Мы зашагали в противоположную сторону — на другой конец города. Тут начинались запретные пути, но я чувствовал, что в присутствии Карла обычные житейские соображения ничего не стоят. Мы шли рядом, а до всего остального мира нам дела не было. Он искоса оглядывал меня, я видел это и не поворачивая головы. Втайне я надеялся, что он чувствует то же, что и я. Когда же он не смотрел в мою сторону, я разглядывал его в профиль. Лицо его казалось мне новым и незнакомым, словно он не был моим школьным товарищем.

В первых классах дети смотрят друг на друга в упор, не опуская глаз, смотрят испытующе. Происходит встреча различных человеческих особей. Однако Карла я как-то прозевал или никогда по-настоящему не видел. Мы остались чужими. Что бы это значило? Я вспомнил, что и домой мы всегда ходили в одиночку, хотя нам было по пути. Теперь это казалось мне каким-то диким нарушением человеческих законов. Я решил немедленно восстановить порядок, но успел только сказать: «Давай с завтрашнего дня…» — как неистовый удар грома отсек конец фразы. Мы снова переглянулись, на этот раз ища защиты. И не напрасно. Под взглядом товарища испуг сошел с наших лиц, — нам-то не пристало бояться! Но, сделав решительное лицо, каждый из нас действительно исполнился презрения к грому. И когда раскаты его утихли, Карл закончил начатую мной фразу.

— Да, — сказал он, — с завтрашнего дня давай вместе ходить домой из школы.

— Может, опять будет гроза, — подхватил я не без лицемерия. Меня привлекала не гроза, а Карл; но я боялся выдать свою горячую радость. Я радовался, что он досказал мою фразу и, значит, думает то же, что и я.

Тут мы увидели в витрине игрушечные кораблики. И опять наши мысли совпали. Вода, брызгавшая из-под наших ног, принесла бы нам еще больше радости, если бы пустить по ней кораблик. Как пригвожденные, стояли мы у витрины и любовались корабликами. А тут гроза прошла, и потоки воды, бурля, устремились в сточные канавы.

— У меня есть деньги, — спохватился я вдруг и обрадовался этой замечательной мысли. Все свои свертки я сложил на тротуар, довольно я с ними возился, они только конфузили меня перед Карлом. Не говоря уже о том, что бакалея моя безнадежно отсырела, — она теперь и вовсе не имела значения в связи с моими новыми, смелыми планами. Я вынул из кармана курточки оставшуюся сдачу. — Вот. — И я отдал ее Карлу.

— Здорово! — сказал он, и мы вошли в лавку.

Я понимал, что, как мальчик из хорошей семьи, я совершаю нечто ужасное, ниспровергающее все законы. Но тут вступали в силу новые законы, и я это ясно сознавал. Будь я один, я совершил бы преступление, но в обществе Карла это повелевали мне дружба и честь.

Денег хватило только на самый маленький кораблик, и через несколько минут мы, позабыв обо всем на свете, захлебываясь от восторга, резвились у сточной канавы.

Но тут нас окликнул прохожий, какой-то незнакомый человек, очевидно первым отважившийся выйти на улицу, когда дождь слегка утих. Он сердито показывал пальцем на кучки кофейных и перечных зерен, рассыпанных кругом. Большую их часть уже смыло в канаву и теперь уносило в решетку водосточной трубы.

— Это ваше добро? — спросил прохожий не то возмущенно, не то насмешливо.

— Нет, — задорно ответил я. — А вам какое дело?

Он сделал движение в мою сторону, я, конечно, пустился наутек. Он пробежал за мной несколько шагов, но потом махнул рукой и, ворча себе что-то под нос, пошел дальше. Когда я вернулся к Карлу, меня ожидали две новости. Наш кораблик, как и мою бакалею, снесло в водосточную трубу. Карл же занимался тем, что вылавливал из воды кофейные и перечные зерна и прятал их в карман.

Я удивился. Виданное ли это дело? Стал бы я выбирать из канавы перец и кофе! Да я бы сгорел от стыда и в первую очередь постыдился б Карла. А он выбирает. Но, не желая отставать, я занялся тем же. Тогда Карл объяснил мне:

— Мама их высушит.

Я сразу же бросил собирать зерна к себе в карман и стал отдавать их Карлу. Я очень сомневался, чтобы моей маме понадобилось что-нибудь побывавшее в сточной канаве. Но меня уже мучила мысль, что сам я вернусь домой с пустыми руками, без кофе, перца и даже без кораблика. Карл тоже задумался. Мы возвращались притихшие, с трудом переставляя ноги в тяжелых, как пудовые гири, башмаках, — я никогда не думал, что башмаки могут так пропитаться водой.

— Неужели придется их выбросить? — спросил Карл без обычной смелости.

Я не знал, что ему сказать.

— Костюмчик во всяком случае можно отгладить, — утешил я его.

Но вот мы и пришли. Карлу надо было только перейти дорогу. Мы расстались, не глядя друг на друга. В сенях уже ждала мама. Она увидела меня в дверной глазок. Если бы она караулила на пороге дома, чего ни одна порядочная дама себе не позволит, плохи были бы мои дела. Мне еще повезло.

— Наконец-то! — сказала мама. — Я уже собиралась заявить в полицию.

При слове «полиция» я весь похолодел и, втянув голову в плечи, прошмыгнул мимо. Не глядя на маму, я чувствовал — сейчас она поднесет к щеке кулачок, что было у нее признаком сильнейшего расстройства. Она молча смотрела, как меня раздевают.

— Все это придется выбросить, — сказала она.

Я не выдержал и зарыдал.

— И ты еще плачешь! — упрекнула меня мама. — Это мне надо плакать, а не тебе.

— А как же Карл? — воскликнул я, рыдая. — Его мама высушит кофейные зерна. Может, она и костюмчик отгладит?

— Какие кофейные зерна? — спросила мама, и только тут я понял, как она за меня испугалась. Она и думать забыла о покупках. Но меня, конечно, беспокоили не ее чувства, а Карл и его костюмчик.

— Что это еще за Карл? — с нетерпением спросила мама.

— Мой школьный товарищ, — оправдывался я. — Его зовут Карл.

— А родители его кто?

— Фамилия его мамы Фельз. Он Карл Фельз.

— Это женщина, что живет напротив?

— Та самая, — подтвердил я. Мне не понравился мамин тон. Этот тон был мне знаком: он означал, что она собирается что-то запретить мне.

— Надо рассказать об этом папе, — решила она.

В сенях задребезжал звонок. Пришел папа, и мы сели обедать.

— Ну, говори, что ты сегодня натворил? — добродушно обратился он ко мне.

— И не спрашивай, — ответила за меня мама. — Он часами бегал под дождем, хорошо еще, что не холодно. И знаешь, с кем он подружился? С сынком этой «княгини».

Я раскрыл рот от удивления. Никогда я не слышал, чтобы кого-нибудь у нас называли княгиней. Так, значит, мать Карла княгиня? Но мама как-то странно произнесла это слово. Она сообщила ему какой-то скрытый смысл, предназначенный не для меня. Однако папа понял, он отрывисто засмеялся и добродушно погладил меня по голове:

— Хороших же ты себе находишь товарищей!

Эта похвала показалась мне сомнительной, но я воспользовался случаем и попросил разрешения пригласить Карла к нам. Мама, правда, ввернула, что этак и ей еще придется навестить княгиню, но папа, который в ту пору всегда бывал в отличном расположении духа, отмахнулся от ее замечания. Я добился своего.

Карл пришел ко мне, мы стали признанными друзьями. Он катался на моем велосипеде, мы вместе показывали фокусы, я объяснял ему задачи. Потом он все равно делал все по-своему, и всегда оказывалось, что он прав. Я восхищался им и, как ни странно, много о нем размышлял.

Обычно дети не размышляют друг о друге. «Почему у Карла так много свободного времени? — думал я. — Даже после школы он сразу заходит ко мне, вместо того чтобы первым делом показаться своей маме. Почему он одет лучше меня, а собирает грязные кофейные зерна, чтобы его мама варила из них кофе?» Я надеялся, что какой-нибудь случай рассеет мои недоумения. Так оно и вышло.

Однажды после школы Карл сказал:

— Сегодня пойдем ко мне. Мама хочет тебя видеть.

Я сразу почуял опасность. Если я попрошу разрешения, меня, конечно, не пустят к «княгине». Просто не пойти домой было страшновато, я еще не позволял себе таких вольностей. Не говоря ни слова, я последовал за Карлом на ту сторону улицы, к дому виноторговца Ризе. Сам он в нем не проживал, отдавая предпочтение своей прекрасной загородной вилле. Здесь были только его винные погреба. Сын его Петер как раз показался из люка. Хоть он и лазил в погреб, но тоже был из господ и одевался соответственно. Он стряхнул носовым платком паутину с рукава.

Увидев красную физиономию господина Петера Ризе, я побежал с ним здороваться. То же самое должен был сделать и Карл. Так полагалось. Но Карл даже с места не сдвинулся. Он стоял хмурый и ждал меня.

— Ты идешь к княгине? — спросил меня господин Ризе. — Возьмите и меня с собой!

— Ни за что! — крикнул Карл с непонятной мне злобой. — Сидите лучше в своем погребе. И мама тоже это говорит.

В ответ господин Ризе громко расхохотался.

Правда, когда он снова заговорил, в голосе его не слышно было особой радости. Скорее недовольство.

— Твоя мамаша придет еще ко мне на поклон, — сказал он, и каждое его слово резало меня как ножом: я еще не слыхал, чтобы так разговаривали. — Пусть тогда лезет ко мне в погреб.

Мне даже страшно стало от его слов. Я подумал, что сын виноторговца Ризе превратился в какое-то чудовище. Он прячется в темноте за бочками и так и ждет, чтобы схватить кого-нибудь за икры! Я отскочил и стремглав бросился к Карлу. Мы как угорелые взбежали на второй этаж и остановились у дверей, прислушиваясь, не гонится ли за нами Ризе.

Потом Карл без всяких объяснений ввел меня в комнату. Здесь стояла мягкая мебель, жардиньерка с цветами и пианино. Все, как у нас, только цветы увяли. Посреди комнаты Карл остановился, мы стояли, как гости, дожидающиеся хозяев. Я не мог равнодушно видеть пианино. Не в силах противиться искушению, я поднял крышку и обеими руками тронул клавиши.

— Сейчас же перестань, — остановил меня Карл, но было уже поздно. В комнату вошла его мать.

— Что здесь за шум? — спросила она.

— Он не знал, — ответил Карл.

— Так, так, — протянула дама, делая вид, будто не сразу меня заметила; а между тем она заметила меня, как только вошла в комнату, я это прекрасно видел. Она притворялась: это смущало меня и дразнило мое любопытство.

— Что ты так смотришь? — недовольно спросила красивая дама и рассмеялась. — Ты тот друг, к которому ходит Карл? Карла приглашают в гости!

Теперь она смеялась задорно. Я было обрадовался, но радость моя тут же улетучилась. Произошло нечто неожиданное: Карл поцеловал у своей матери руку. Мальчик целует руку матери — ничего подобного я еще не видел и не слышал. Я не знал, что и думать. Я глаз не сводил с этой женщины, отвечая на ее вопросы — как меня зовут и не моя ли это мама постоянно сидит у окна за рукодельем.

— Она хорошо причесана, — заметила, к моему удивлению, мать Карла. — Кто ее причесывает? Не Филибер? Ну, конечно, ты не знаешь. Я сама ее спрошу. Или лучше спрошу Филибера.

Она отвернулась, я видел только ее плечо, на котором лежали два золотистых локона. Уж не собирается ли она сейчас же бежать к парикмахеру? Но я еще успел произнести приготовленную фразу:

— А почему вы не сидите у окошка, как моя мама?

Она снова рассмеялась, но на этот раз с другим выражением. Лицо ее стало милым, наивным и необыкновенно располагающим.

— Я не рукодельница, — сказала она и снова повернулась ко мне. И так раздобрилась, что даже руку мне протянула. У нее была длинная тонкая рука. Я покраснел до корней волос. Может быть, и мне поцеловать ей руку? Но дама уже ласково кивнула нам, на этот раз нам обоим:

— Поиграйте, но только не здесь.

И она вышла из комнаты. Мы все так же стояли, не двигаясь, и вдруг она запела. У нее был сильный, звучный голос. Я знал только нежный голосок моей матушки и даже вздрогнул. Голос то нарастал, то затихал, то широко разливался, то выделывал трели и стаккато и наконец оборвался на густой, звучной ноте. Словно перед ним захлопнулась тяжелая, непроницаемая дверь.

«Княгиня — красавица, но кто-то ее обидел», — почувствовал я.

— Пойдем ко мне в комнату, — предложил Карл.

А я почувствовал: «Она была бы веселая, но что-то заставляет ее грустить».

— Что же ты не идешь? — спросил Карл, и я пошел за ним.

У него в комнате меня ждал еще больший сюрприз. Кукольный театр — я никогда не видал такого большого. Он был выше нас с Карлом. Я с уважением смотрел на Карла. Иметь такую маму и такой театр!

— Ты умеешь представлять? — спросил Карл. — Хочешь, я покажу тебе?

И он исчез за занавесом балагана.

— Хорошо мама поет? — послышался оттуда его голос. Он говорил тихо, но в тоне его звучала гордость. Я хотел ответить, что его мама поет замечательно, но кто-то опередил меня.

«Да, мальчик, она поет замечательно», — послышался чей-то знакомый тявкающий голос. Я не сразу понял, что это Касперле, за которого говорит Карл. Карл смеялся — то своим голосом, то голосом Касперле, и я тоже стал смеяться вместе с ними — третьим.

Поднялся зеленый занавес. Карл посадил на край ширмы двух кукол — мужчину и женщину. Мужчина был в черном, с рожками, это мог быть только черт. Черт сказал женщине:

«Сейчас же заплатите за квартиру. А не то ступайте в погреб!»

— Догадываешься, кто это? — спросил Карл своим обычным голосом, а не тем противным, которым говорил за черта.

«Вот еще! — сказала женщина. — Сами вы убирайтесь в погреб! Пошли вон!..»

— Догадываешься, кто это? — снова спросил Карл.

Я кивнул в ответ, хотя он не мог меня видеть.

«Ах, ты вот как, — крикнул черт, — тогда я позову крокодила». И он нырнул вниз. Оставшись одна, женщина расплакалась. Она жалобно всхлипывала, да так естественно, что я готов был плакать вместе с ней. Но тут появилась пестро разодетая кукла — по-видимому, сам Касперле. Он стал утешать женщину — ничего, дескать, не будет, он не даст ее в обиду. При этом он грозно размахивал своей дубинкой.

«Это господин Ризе заставил вас плакать, — тявкнул он и опять замахал дубинкой. — Вот я ему покажу!» Едва он оказал это, послышалось ворчанье. Ворчал, конечно, крокодил. Женщина исчезла, из-за ширмы показался крокодил. Он весь состоял из огромной пасти, которая сразу же раскрылась, чтобы проглотить Касперле. Но тот не растерялся и сунул в нее дубинку.

«А теперь, — сказал он, — дубинка так и останется у вас в глотке, пока вы не пообещаете съесть господина Ризе и не оставите в покое мою маму».

Даже к крокодилу обращался Касперле на «вы», и я узнавал в его голосе взволнованные интонации Карла. А тут над краем ширмы показались и сверкающие глаза моего друга. Он уже не отделял себя от Касперле. Касперле куда-то скрылся. А когда вернулся господин Ризе, крокодил сожрал его без всяких разговоров. Все досказало ворчание чудовища и крики жертвы.

Я с горячим участием следил за событиями, захваченный ими не меньше, чем Карл. И так велико было наше возбуждение, что нам оставалось только перевоплотиться в действующих лиц этой драмы.

— Ты будешь господином Петером Ризе! — потребовал Карл.

— Ни за что! — крикнул я с отвращением. — Я не хочу быть Петером Ризе.

Но так как Карл уже видел во мне эту личность, то мне пришлось защищаться, иначе меня ожидала серьезная взбучка. Мы сцепились и полетели на пол, увлекая за собой столы и стулья. На шум и крики прибежала горничная, она разняла нас и отправила меня домой.

В тот день я принял два решения. Во-первых, папа и мама должны пригласить к нам княгиню. Второе, надо потребовать, наконец, у обер-кельнера трубочку с кремом, — мы поделим ее с Карлом. Какое из этих решений важнее и какое труднее выполнить, — этого я не мог сказать. Моей задачей было действовать.

За обедом я выразил желание, чтобы в воскресенье, когда мы ждали бабушку, была приглашена и княгиня. Я говорил не слишком уверенно, но очень настойчиво. Милая, наивная улыбка княгини породила во мне эту настойчивость. Я уже тогда почувствовал, что с ней обращаются несправедливо, а теперь окончательно убедился.

Мама вытаращила на меня глаза и только ахнула.

А папа ласково спросил:

— Ну-ка, дружок, объясни мне, как это тебе взбрело в голову?

— Карл ей даже руку целует, — выпалил я в качестве главного довода.

— Что ж, это очень мило, — согласился папа.

— Ну и… и она тоже причесывается у Филибера, — добавил я, но, увидев, что мама поджала губы, испугался, как бы все не испортить, и отчаянно заторопился: — И она прекрасно поет, но только не рукодельничает.

— Не сомневаюсь, — вставила мама.

Но папа был само добродушие.

— Я бы с радостью исполнил твою просьбу, дружок, — заверил он. — Но боюсь, что тогда бабушка откажется к нам прийти. А кого тебе больше хочется видеть: бабушку или княгиню?

Я не мог сказать, что княгиню, и потому промолчал. Тем прилежнее слушал я все, что потом говорили между собой мои родители.

— Она даже парикмахеру задолжала, — рассказывала мама.

Папа поморщился, но не рассердился.

— Она могла бы иметь кучу денег, — заметил он, — достаточно ей слово сказать. Она в сущности молодчина, что не идет на это.

— Берет же она у Петера Ризе какие-то подачки, — возразила мама.

— Это он напрасно говорит, — заявил папа. — Уверяю тебя, если бы он на что-нибудь надеялся, он не стал бы болтать.

И тут я сказал — сам не знаю, что на меня нашло:

— Господин Петер Ризе — гадина!

Мама подскочила на стуле, как будто я подавился костью и уже кончаюсь. Я не ожидал такого действия моих слов и готов был уже рассказать все, что знал о Петере Ризе. Но папа погрозил мне пальцем, на этот раз довольно сердито, и, повернувшись к маме, заговорил о чем-то другом.

Оставался еще обер-кельнер. Я надеялся, что с ним мне больше повезет, ведь обер-кельнер не принадлежал к господам. Я думал: «Вот вырасту, закажу ему сто трубочек с кремом». На следующий же день мы с Карлом отправились в гостиницу Дуфта. Я взял с собой Карла, надеясь, что вдвоем мы произведем большее впечатление. Невидимо нас поддержат не только мои родители, но и княгиня. Правда, во вчерашних разговорах о ней промелькнули какие-то странные нотки, но окружающая княгиню тайна только больше сгустилась и чело ее увенчалось новым ореолом. Мой друг обер-кельнер, несомненно, станет на мою точку зрения. В ту пору я искал сочувствия у лиц, далеких моему кругу и стоявших ниже меня на общественной лестнице.

Обер-кельнер встретил нас на крыльце. Он стоял, заложив руки за спину, и так и не поздоровался, а только величественно оглядел нас с высоты трех ступенек. Мне это сразу не понравилось. Раньше он так не важничал и разговаривал со мной как с равным.

— Сегодня у меня не будет для тебя трубочки с кремом, — сказал он, предупреждая мой вопрос.

Меня это разозлило.

— Нам одной трубочки все равно мало, — сухо отрезал я. — Ведь со мной Карл.

— Как же, как же, знаю, княгинин сынок! — И кельнер так расхохотался, что чуть не упал. Однако он решил, что не мешает поздороваться, и даже потрепал моего друга за кудрявый вихор.

— Ну, — снисходительно осведомился он, — к сиятельному папаше в гости не собираешься? Или твоя мамаша опять поступает в актерки?

Я впервые заметил, что мой знакомец обер-кельнер говорит неправильно. Это сразу уронило его в моих глазах.

Между тем Карл сказал: «Не ваше дело», повернулся и пошел прочь. Я поспешил за ним, а обер-кельнер еще рассмеялся нам вслед.

— Видишь, какие они, — сказал Карл и топнул ногой. — Все, все такие.

В последующие дни я много думал над его словами.

Сравнивая господина Петера Ризе с обер-кельнером, я приходил к заключению, что они стоят друг друга. Их даже спутать можно. Господин Петер Ризе мог бы вполне командовать другими кельнерами, а обер-кельнер сумел бы постоять за себя в роли богатого виноторговца. Интересно, говорит ли господин Ризе «поступить в актерки»? Наш сосед Гаммерфест недавно напился с самого утра, и мы, несколько мальчиков, ознаменовали это событие громким ликованием; одного он поймал и вздул, другие разбежались. Такие вещи уже не раз бывали, но теперь все это вызывало во мне новый, напряженный интерес. Я не без тайного умысла опять посетил доныне безупречного Амандуса Шнепеля. Он, как и всегда, возил деревянным метром по рулону «репса», действуя мне на нервы. Кроме того, я заметил, что он совсем по-разному говорит с моей мамой и другой, не такой богатой женщиной, с которой она в одно время подошла к прилавку. Все свое внимание и терпение он отдавал маме, а другую покупательницу небрежным кивком отослал к весьма не любезной приказчице и не уступал ни гроша. А моя мама торговалась бесконечно, и он еще проводил ее до самой двери.

Но только ли Шнепель такой скверный человек? А разве Гаммерфест, обер-кельнер и господин Петер Ризе случайно оказались плохими? Карл утверждал, что все они друг друга стоят, при этом он имел в ваду весь город. Я же всегда принимал его жителей за почтенных, сердечных и услужливых людей и теперь не знал, верить Карлу или не верить. Ведь скольким из них я подавал на улице руку, считая их хорошими и честными! Я и теперь с ними здоровался, но только с некоторых пор стал особенно прямо и открыто смотреть им в глаза, стараясь понять, верить их дружелюбию или не верить. Моего друга и его мать они обижают, — почему же не меня? Почему даже мои радушные родители не хотят пригласить княгиню?

В то время я впервые искал и не находил в своих согражданах того, что еще и назвать бы не сумел, — справедливости. И к себе я тоже стал присматриваться. Потому что и сам я, несмотря на мой новый жизненный опыт, был в сущности прежним.

Как и раньше, я воздавал почести только тем, кому их будто бы полагалось воздавать. Значит, в этом городе все и впрямь на один лад — ведь я себя считал не хуже других! Но на них я негодовал сильнее. Они обманули меня. Я принимал город и всю нашу жизнь за нечто данное, а значит, и должное. Знакомство же с Карлом заставило мальчика критически отнестись к окружающим.

Не сомневался я в одном только Карле. Его гордость нельзя было сломить, его сердце всегда оставалось надежным и верным. Я дивился его нерушимой ненависти к господину Петеру Ризе, мне тоже был ненавистен домохозяин моего друга, но сколь же робкими были мои чувства!

Однажды мы с Карлом увидели перед собой на улице трех мужчин, посередине шел господин Петер Ризе. Мы последовали за этой тройкой — сперва на почтительном, а затем и на более близком расстоянии, и зашли с ними невесть куда. Карл подбивал меня швырнуть им под ноги камень, а потом спрятаться в каком-нибудь подъезде. Я уверял его, что это невозможно, хотя и держал уже наготове камень. Когда мы подкрались ближе, я еще успел шепнуть:

— Давай крикнем у них за спиной: «Ризе сморкается в кулак!»

Такое обвинение я считал возможным ввиду полной его обоснованности. Я и в самом деле как-то застал господина Ризе за этим предосудительным занятием. Но Карл считал такую месть недостаточной; уж если кричать, а не бросать камни, так по крайней мере громко, во весь голос, и обоим вместе, — потребовал он. Я обещал и стал расписывать ему все разнообразные последствия нашей мести. Господин Петер Ризе будет уничтожен. Его спутники, конечно, поднимут его на смех и даже пощечин ему надают за все его мерзости. Это убедило Карла; он только ставил условием кричать как можно громче. И тут же принялся отсчитывать: раз-два — а, сказав три, крикнул.

Он крикнул один. У меня в последнюю минуту не хватило духу. Вдобавок ни одно из моих предсказаний не сбылось, — трое мужчин как ни в чем не бывало продолжали идти своей дорогой. Даже Ризе не повернул головы. Скоро их заслонили другие прохожие. Теперь мы шли медленно, точно преодолевая какое-то препятствие, которого раньше не замечали. Наконец Карл остановился.

— А ты, выходит, трус, — сказал он и толкнул меня.

Я тоже толкнул его, но менее стыдно мне от этого не стало.

— Трусишка, теперь я тебя знаю, — сказал Карл, повернулся и пошел. Это было даже обиднее, чем толкаться. Я с вызывающим видом повторил его маневр и пошел домой по противоположному тротуару.

На другой день в школе мы упорно делали вид, будто незнакомы, и только хмуро посматривали друг на друга. Впервые за долгое время каждый шел домой сам по себе. Я выбрал более короткий путь, которым раньше не пользовался. И на кого же я здесь наткнулся? На господина Ризе! Первым моим побуждением было бежать. Но я заставил себя подойти ближе и снял шапку. Как и следовало ожидать, он остановил меня и сказал:

— Вчера кто-то орал у меня за спиной всякие глупости. Уж не ты ли с приятелем?

Я ответил «нет» и покраснел.

— Врешь! — сказал господин Петер Ризе.

Я ответил:

— Нет, не мы с приятелем. Я один кричал.

— А ты, оказывается, еще и сорванец в придачу? — крикнул он и сделал движение, словно собираясь схватить меня.

Я не стал закрываться рукой, а только посмотрел на него.

Он оглянулся. Кто-то показался в конце тихого проулочка. И господин Петер Ризе не без сожаления опустил руку.

— Кланяйся папе! — Он злобно захохотал и пошел прочь.

А я побежал догонять Карла, чтобы перехватить его по дороге. Догнал я его уже у самого дома.

— Карл! — крикнул я. — Ризе чуть меня не поколотил.

Но Карл, словно не замечая меня, пошел прямо к двери.

— Карл! Он спросил, кто кричал, и я сказал ему, что я.

— Врешь! — буркнул Карл и исчез за дверью.

Я был так возмущен, что не стал его убеждать. До сих пор мне всегда верили, разве только уж я говорил заведомую неправду. И надо же, чтобы именно мой друг первым без всяких оснований мне не поверил. Я глубоко оскорбился — ведь с Карлом меня связывали самые заветные мечты. А потом пересилила боль оттого, что Карл так плохо меня знает. Теперь я все смотрел мимо него с надменным лицом, — по крайней мере я думал, что с надменным. Скорее оно было печальным, потому что и на лице Карла не видно было оживления. Учитель, заметив на большой перемене, что два когда-то неразлучных друга стоят в разных углах и дуются, приказал нам бежать наперегонки. Мы повиновались, и Карл, конечно, добежал бы первым, но уже у самой цели он нарочно задержался — только я один заметил это, — и мы одновременно коснулись дерева. Я хотел протянуть ему руку, но она как будто примерзла. А Карл так и не поднял глаз, пока мы не разошлись в разные стороны.

Завтра же протяну ему руку! Это было мое твердое намерение. К сожалению, Карл на другой день не пришел в школу. Я не посмел спросить, не болен ли он. Напрасно искал я на обратном пути предлога зайти к нему. Перед гостиницей Дуфта я опять наткнулся на обер-кельнера. Увидев меня, он вытащил из-за спины что-то завернутое в бумагу.

— Вот тебе твоя трубочка с кремом, — сказал он и даже отвесил мне поклон.

Я небрежно взял подарок.

— А для Карла? — спросил я недовольным тоном. Обер-кельнер удивленно посмотрел на меня и даже рот разинул, но одумался. Я ждал, что он выругается. Вместо этого он с непонятной осторожностью сказал:

— Хватит и одной.

Я забыл поблагодарить его. Мне пришло в голову, что одной и правда хватит — я отдам трубочку Карлу, а сам обойдусь. Поэтому я не стал медлить. Но и не побежал. Столько радости и счастья неслось, нет — летело впереди, что мне было все равно не обогнать их. Как я ни торопился, короткий путь казался бесконечным. На лестницу я взбежал с бьющимся сердцем, как в тот раз, когда мы с Карлом спасались от господина Петера Ризе. Дверь наверху стояла открытой, словно меня там ждали.

Но ведь я-то знал, что никто меня не ждет, и у меня защемило сердце. Однако я не догадывался, что сейчас будет. В коридоре только звук моих шагов встревожил тишину, и я увидел, что на полу уже нет дорожки. Двери повсюду стояли настежь. В комнатах ни души, какой ужас! Вот здесь я говорил с княгиней. Там она пела, прежде чем дверь заглушила ее прекрасный голос. Она, верно, и сейчас поет, но дверь захлопнулась навек. Я еще не понимал тогда, что значит — пролетело безвозвратно. Непостижимой была эта опустевшая, покинутая комната.

Все во мне восставало против этого страшного запустения. Карл! В нем по крайней мере я был уверен, как ни туманно было все остальное. Пройдя по коридору, я завернул за угол. Да, в комнате моего друга слышались шаги. «Карл!» — воскликнул я, еще не видя его. И кто же ответил мне? Краснорожий господин Петер Ризе! Он сказал:

— Уж не увезли ли они что-нибудь твое? Я тоже затем пришел.

— Где они? — прошептал я чуть слышно.

В каком-то беспамятстве смотрел я на место, где недавно стоял кукольный театр. Это был не мой театр. Но что-то и мое оторвалось от меня. Я только не знал что и, как ни старался, не мог вспомнить.

— Скоро вернется Карл? — спросил я дрожащими губами.

— Когда рак свистнет, — ответил господин Петер Ризе с бесцеремонностью судьбы и вышел из комнаты.

Наконец-то у меня брызнули слезы. Я опустился на колени и зарыдал, уткнувшись лбом в пол. Хорошо бы остаться так навеки. И даже когда у меня заболели колени и в груди не стало рыданий, я еще долго лежал, не двигаясь.

Поднявшись, я увидел на полу бумажку; она приоткрылась, из нее выглядывала трубочка с кремом. Я не сразу вспомнил, откуда она. Вот все, что осталось мне от счастливых дней. Трубочка учила меня, что значит — пролетело безвозвратно. Так как я был еще мал, я тут же съел ее, и это дало мне силы опять вдосталь поплакать.

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ{22}{23}

Роман

из жизни светского общества

I

Гумплахский учитель

иму 1893 года Андреас работал. Он занимался прилежно, как бедный студент, которому не приходится рассчитывать на постоянную помощь из дому. Но, когда настала весна, с ним произошла перемена. Во время пасхальных каникул, которые, за неимением денег на дорогу, он проводил в Берлине, ему то и дело вспоминались приятели и поездки по Рейну; в лодке всегда был богатый запас отцовского молодого игристого вина.

Тоска по родине наводила молодого человека на размышления. Он думал о том, что дома большая семья, а урожай в прошлом году был плохой. На виноградник, только раз в семь лет дававший хороший сбор, ему рассчитывать не приходится. Учение уже вперед съест его долю в будущем наследстве. Странным образом Андреас сделал отсюда не тот вывод, что ему следует приналечь на занятия, а тот, что за усердие его ждет слишком ничтожная награда. Придется ему, неимущему кандидату на должность учителя, возвратиться в Гумплах и дожидаться, пока откроется вакансия в прогимназии. Ну какая же это будущность для него, Андреаса Цумзе, чей общепризнанный талант давал основание для блестящих надежд? В восемнадцать лет он уже писал стихи, вполне удовлетворявшие и друзей и его самого. Затем «Гумплахский вестник» напечатал его новеллу, снискавшую ему милость местного мецената. Это был старичок, из тех, какие водятся в каждом городке и слывут среди обывателей безобидными чудаками, потому что увлекаются литературой.

В пасхальное воскресение Андреас пошел в Королевский театр, где давали первую часть «Фауста»{24}. Сидя на галерке, он прятался за колонну. Знакомых у него в Берлине, правда, не было, но он стеснялся своего дешевого места. Тщеславие вынуждало его к жертвам. В антракте он спустился в фойе партера и потолкался среди избранной публики, не потому, что это доставляло ему удовольствие, — этого требовало от него собственное достоинство.

Вдруг вереница гуляющих остановилась: часть публики, глазея и развесив уши, окружила двух господ солидного вида. Того, что повыше, Андреас сразу узнал: это был профессор Швенке, ученый, создавший себе славу оригинала тем, что покровительствовал всему новому. На лоб у него в художественном беспорядке падала жидкая прядь волос, руки были засунуты в карманы светлого пиджака: во время разговора он, из боязни показаться педантом, развязно покачивался всем корпусом. Его собеседник был на голову ниже, без бороды, на воротничке сомнительной белизны лежала бахромка жестких черных волос. У него был орлиный нос и желтое, как пергамент, лицо. Непомерно широкий сюртук спускался ниже колен. Андреасу очень хотелось узнать, кто этот человек, по внешнему облику напоминавший не то пастора, не то музыканта-виртуоза. Господин, издали кивнувший ему, крикнул:

— Мое почтение, доктор Абель!

Неужели это Абель, — подумал Андреас, — критик из «Ночного курьера»?

Его изумляло, что великих мужей, витающих в мире отвлеченных понятий, можно встретить здесь, в действительной жизни. Сердце Андреаса забилось чаще, и он подозрительно оглянулся, не смотрят ли на него. Ибо больше всего на свете боялся показаться наивным.

Со своего места на галерке он отыскал глазами обоих критиков; они сидели в первых рядах партера. Андреас несколько раз украдкой покосился на соседа, молодого блондина в скромном черном сюртучке, и, наконец, не выдержал:

— Простите, — сказал он, — я близорук. Кажется, там впереди доктор Абель.

Он старался скрыть свой провинциальный выговор. Молодой человек вежливо ответил:

— Ну да. Это доктор Абель. Он сидит рядом с доктором Вахелесом из «Телеграфа». А через два ряда от них — доктор Бэр из «Вечерней почты» и доктор Тунихгут из «Биржевого листка».

Вокруг зашикали: занавес уже поднялся. Андреас не видел ничего, кроме спин критиков. Они занимали места, которые, по его мнению, мог бы с успехом занять и он. Живое воображение с готовностью нарисовало ему его собственное появление в зрительном зале. Вот он с равнодушным видом, чувствуя свою значительность, шествует к отведенному ему креслу. Откидывается на спинку, скрещивает руки на груди и небрежно, со снисходительной улыбкой внимает актерам, которые говорят больше для него, чем для тысячи прочих зрителей. Несколько строк, набросанных на ходу в редакции, куда он отправляется после спектакля, обеспечивают ему власть, влияние, хороший доход и завидное положение в берлинском обществе. Нет, не гумплахскому учителю помешать такой будущности. Истинный талант всегда проложит себе дорогу!

Андреас охотно высказал бы свои надежды вслух, дабы самому в них укрепиться. Он несколько раз быстро оглянулся, от волнения у него спирало дыхание. Сосед, молча щурившийся на него сквозь пенсне в черной оправе, любезно осведомился:

— Мы, вероятно, коллеги?

Андреас смутился, но потом сообразил, — Вы тоже писатель? — спросил он.

Тот поклонился:

— Фридрих Кёпф, писатель.

Он сказал это с гримаской, точно такое признание было ему неприятно. Андреас же, наоборот, представляясь, зарделся от удовольствия. Он впервые назвал себя литератором. Ему казалось, что тем самым он официально начал свою карьеру.

— Правда, я делаю только первые шаги на этом поприще, — прибавил он.

— О, истинный талант всегда проложит себе дорогу, — уверил его молодой человек.

Андреас выпрямился и грозно взглянул на него, но, убедившись, что тот простодушно улыбается, ответил:

— Пока что я сотрудничал только в провинциальной газете.

— Ах, вы журналист?

— Я сотрудничал в отделе фельетона.

Андреас не стал называть малоизвестную газетку, покоренную его молодым талантом, а новый знакомый был достаточно деликатен и не спрашивал. Он вообще сам почти не говорил, а только с интересом слушал, как Андреас перечислял свои стихи, напечатанные «Гумплахским вестником», и рассказывал о многообещающем успехе своей новеллы.

Разговор был прерван. По окончании действия Андреас снова начал:

— В Берлине меня еще совсем не знают.

— Неужели? — с сомнением сказал Кёпф.

— Я и здесь охотно стал бы работать в газете, но приобрести знакомства так трудно.

— О, что касается этого — нас всюду встречают с распростертыми объятиями.

— Неужели? — спросил в свою очередь Андреас.

Как ни странно, он был озадачен словами коллеги, хотя все, что тот говорил, звучало необычайно добродушно. Кёпф, казалось, заметил это недоверие и решил рассеять его. Он добавил:

— Я, например, могу ввести вас в «Кафе Ура», если вам это улыбается.

— «Кафе Ура?» — переспросил Андреас.

— Собственно, кафе Кюльман, на Потсдамерштрассе. Там вы встретите немало сотрудников популярных газет.

— Ах, — воскликнул признательный и окрыленный надеждой Андреас, — это было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны!

— Что ж, приходите в ближайший четверг. Я тоже там буду.

Кёпф распростился сейчас же по окончании спектакля. Андреас, в высшей степени довольный, отправился восвояси на Линиенштрассе, воинственно сжимая в кулаке кастет. Гумплахский учитель был далеко позади, начиналась новая жизнь.

II

«Кафе Ура»

— Господин… — запнувшись, спросил Кёпф.

— Андреас Цумзе.

Кёпф представил завсегдатаям «Кафе Ура» нового коллегу. Приняли его радушно. Доктор Либбенов, самая уважаемая персона среди присутствующих, усадил его рядом с собой и втянул в разговор. Расспросив юношу о его занятиях и планах, он сказал со вздохом — возможно, смиренным, а возможно, и гордым:

— Ах, я, собственно, уже десять лет не брал книги в руки.

Все с явным уважением отнеслись к этому признанию, и Андреас тоже, сам не зная почему, почувствовал восхищение перед доктором Либбеновым.

Разговор шел о материальных трудностях, испытываемых актерской четой Бекенбергеров. Муж давно уже не пользуется расположением публики, от директора театра он получает только какие-то подачки и проматывает то, что по ночам, не жалея себя и независимо от сцены, зарабатывает жена. А ведь шесть лет тому назад каждый из них получал по десять тысяч марок жалованья.

— Еще чего, — сказал доктор Полац. — Вы этому, конечно, не верите? — спросил он Андреаса.

Тот любезно улыбнулся.

Полац пояснил:

— Актрисы вообще не получают жалованья, уж это можете мне поверить на слово.

— Как так не получают? — воскликнули остальные. — Лицци Лаффё еще и по сей день получает десять тысяч, а ей далеко за сорок.

— Полно вздор болтать, — резко оборвал Полац. — Лицци все получает от Туркхеймера.

Эти фамилии крепко врезались Андреасу в память; все, что здесь говорилось, казалось ему значительным, но значительнее всего представлялся ему доктор Полац. Он все знал, со всеми спорил, доходы каждого актера ему были известны лучше, чем самому актеру. Однако когда он, наконец, ушел, стало еще уютнее. Андреас отважился задать вопрос:

— В какой газете работает доктор Полац?

— Доктор? — сказал кто-то. — Ну, где уж ему, для этого он слишком глуп!

— Рюмку коньяку и адрес-календарь! — потребовал доктор Либбенов. — Тут уж без обмана, — сказал он, тыча пальцем в фамилию Полаца. — Сейчас мы его выведем на чистую воду.

— Ну-ка, кто у нас еще в докторах ходит? — спросил тучный, потрепанный господин с курчавой черной бородой. — Не дурак, и то ладно, — прибавил он.

— Доктор Буль? Доктор Реббинер?

По адрес-календарю отыскивали одного доктора за другим, и ни один не выдерживал испытания. Только доктор Либбенов был пощажен из вежливости.

Даже доктор Вахелес из «Телеграфа» и великий Абель были обязаны своим званием исключительно любезности коллег. Это обстоятельство произвело некоторое впечатление на Андреаса, но это же сделало их по человечеству ближе ему, примирив с их величием.

К тому времени, когда все стали расходиться, Кёпф уже исчез. Доктор Либбенов сказал прощавшемуся с ним Андреасу:

— Берегитесь Голема: он собирается стрельнуть у вас.

Андреас заметил, что потрепанный толстяк с курчавой черной бородой поспешно удалился в противоположном направлении.

Два дня спустя молодой человек снова появился в «Кафе Ура» и с тех пор стал там завсегдатаем. Ему льстило, что он проводит вечера в обществе сотрудников популярных газет, а у его новых друзей составилось о нем благоприятное мнение. Однажды, незаметно войдя в зал, он услышал, как доктор Либбенов говорил:

— Молодой Цумзе? Да он, видно, из удачливых, в сорочке родился.

Андреас проявлял как раз в меру наивности, чтобы льстить тщеславию остальных, и как раз в меру хитрости, чтобы никого не обидеть по простоте душевной. Он говорил: «Ух, и повезло же мне», когда бывал доволен; называл всякого, кто был ему не по вкусу, «махровым дурнем» и не обижался, когда подтрунивали над его провинциальным говором. В награду за это ему разрешалось защищать мнения, которых у него вовсе не было, даже перед самим строгим доктором Полацом. Как-то в погоне за оригинальностью он вздумал превозносить социализм, который был ему совершенно безразличен. Он просчитался, но Полац, резко осадивший бы всякого другого, удовольствовался тем, что ответил:

— В этом вы, молодой человек, ничего не понимаете, я и сам-то с трудом разбираюсь, а я учился в университете.

По этому случаю Андреас узнал, почему «Кафе Ура» называлось именно так. Когда-то его завсегдатаи исповедовали воззрения, потрясающие основы государства, пока в марте 1890 года не выяснилось, что социал-демократия не созвучна эпохе{25}. Тогда все, уступая духу времени, сделали несколько шагов вправо, вслед за своими свободомыслящими принципалами, и признали себя сторонниками правительственного либерализма и ура-патриотизма. В названии кабачка сохранилось воспоминание о вышеупомянутой эволюции.

В этом кругу Андреас вращался все лето, с удовольствием сознавая себя отныне причастным к берлинскому литературному миру. Забросив учение, он положился на волю божию и не искал работы. При его теперешних связях она не могла заставить себя ждать. Он уже несколько раз заменял не в меру обленившегося толстяка Голема в качестве репортера из зала суда, и, когда он поздно вечером возвращался домой, выпив две чашки черного кофе и две рюмочки коньяку, ему рисовалась блестящая будущность. Прежде он «зубрил», ни о чем не помышляя, теперь он бездельничал и тем не менее был одушевлен высоким честолюбием.

Правда, выпадали минуты уныния и неуверенности; иногда, вставая из-за стола, за которым шел разговор о жаловании десяти — двенадцати актеров и о прижимистых издателях, Андреас не мог отделаться от чувства пустоты. Голем исчез как-то на неделю и по возвращении рассказал удивленным коллегам, что написал свой первый фельетон. Десять лет подряд он вел только судебную хронику, и вот газета послала его в Байрейт{26}. В самом факте, как таковом, не было ничего особенного, о Вагнере писали буквально все. Но Андреас подумал, что даже в «Гумплахском вестнике» ему приходилось читать менее плохие статьи.

Голем вообще внушал ему опасение. Предсказание доктора Либбенова, что толстяк захочет стрельнуть у него, сбылось, но пока что Андреас не решался ответить отказом. Он все-таки еще побаивался лишиться расположения коллег. Возможно, у него не хватало мужества опровергнуть общее мнение: его, по-видимому, принимали за состоятельного дилетанта. А покамест Голем перехватывал у него то пять, то десять марок. В последнее же время этот неудачник, преследуемый по пятам судебным исполнителем, носился с мыслью переехать в пустовавшую комнату к хозяйке Андреаса.

И в других отношениях новая жизнь оказалась куда разорительнее, чем предполагал Андреас. Завсегдатаи «Кафе Ура» часто ужинали в складчину, и молодому человеку приходилось угощать то того, то другого своего приятеля, позабывшего кошелек. Кроме того, теперь Андреас ни за что не пошел бы в театр на галерку. Все эти обстоятельства, налагаемые общественным положением, превышали скудные студенческие средства. Вот почему уже к середине месяца Андреас перебрался в скромную вегетарианскую столовую. А еще несколько дней спустя главным его питанием стал черный кофе.

Обед частенько приходилось заменять, как выражался Полац, молодецкой выправкой.

Андреас уже порядком задолжал за комнату; по счастью, прачка его тоже не торопила. Он приобрел кредит, задобрив девушку, приносившую ему чистые рубашки, любовью. Она попросила только контрамарку в театр, которую такому писателю, как Андреас, конечно, достать не трудно. Андреас заявил, что нет ничего легче, но Либбенов, а также Голем, который был ему многим обязан, только водили его за нос, и, когда по прошествии двух недель контрамарок так и не оказалось, юная прачка распростилась с ним, выразив ему свое презрение, но не позабыв положить на стол счет.

В октябре Андреас, изменив своим привычкам, пристрастился к одиноким прогулкам; он зачастил в «Тиргартен», где опадали листья, «Кафе Ура» он совсем забросил, Пусть видят, что он их презирает, ибо он чувствовал большой соблазн презирать их. Ну, разве подходящая для него компания эти люди, которые часто даже неправильно пишут по-немецки, если они вообще что-нибудь пишут. Для него становилось все яснее: их презрение ко всему окружающему, сперва принятое им за превосходство, в сущности выражало только невежество и бессилие. И вообще весь этот берлинский тон объяснялся просто недостатком глубины. Они зубоскалили, потому что им было лень относиться к жизни серьезно. Ему это опротивело. «Кафе Ура» — тупик, который никуда его не приведет. Видимо, ни один из приобретенных там знакомых недостаточно влиятелен, чтобы ввести его в газетный мир. Да и желания такого ни у кого не было. За исключением Голема, рекомендации которого были опасны из-за его дурной славы, никто не подпускал к своим газетам новых людей. За полгода Андреас заработал ровно четырнадцать марок шестьдесят пять пфеннигов, — это был явно недостаточный фундамент для будущего. Первый год университетских занятий пропал, деньги ему будут присылать еще два года. За этот срок надо было чего-нибудь добиться. Потревоженный такой досадной необходимостью, призрак гумплахского учителя снова всплыл перед ним. Андреас с негодованием отмахнулся от него. Но как быть? На этот вопрос юноша отвечал только вздохом и, без сомнения, опять предался бы легкомысленному безделью, если бы не один неприятный случай, который заставил его встряхнуться.

Как-то вечером он пришел в «Кафе Ура» раньше остальных; настроение у него было пониженное, тем выше держал он голову. Он обошел почти пустой ресторан и поздоровался с барышней за стойкой. Это была бесцветная блондинка. У Андреаса ни разу не возникало желания покуситься на нее. Но сегодня он решил, что обязан поддержать свой престиж. Недолго думая, он обнял ее за талию. Девушка, на которую это, видимо, не произвело должного впечатления, поджала губы, так что образовались две злые резкие морщинки, сильно толкнула молодого человека в плечо и отчеканила:

— Что вам в голову взбрело, мальчишка?

Андреас, страшно побледнев, с минуту смотрел на нее. Затем свистнул сквозь зубы, повернулся на каблуках и размеренным шагом покинул зал.

На следующее утро он отправился к Кёпфу посоветоваться о дальнейших шагах. С «Кафе Ура» было так же покончено, как в свое время с гумплахским учителем. Уж если эта девушка, полгода видевшая, на какой он короткой ноге с сотрудниками наиболее популярных газет, могла обойтись с ним так пренебрежительно, значит его общественное положение не столь блестяще, как он воображал. А это сознание было для него особенно невыносимо.

Поджидая Кёпфа у него в комнате на Доротеенштрассе, он отметил, что ее хозяину живется, по-видимому, неплохо. В дешевых меблирашках, пожалуй, не встретишь широкого письменного стола красного дерева и удобного кресла, обитого сафьяном. Стены были закрыты высокими книжными полками, заставленными невообразимым хламом, перед которым Андреас остановился в недоумении. От рваных картонных переплетов и изъеденных кожаных корешков исходил особый запах букинистических лавок. Старая «История Людовика XIII» Ле-Вассера{27} занимала вместе с мемуарами Сен-Симона{28} целую полку. Дальше стояли даже отцы церкви. Андреас не мог постичь, к чему все это человеку, пишущему романы. Кёпф, по сведениям Либбенова, занимался изготовлением романов, которых, однако, никому не показывал. Больше о нем решительно ничего не знали. В «Кафе Ура» он появлялся раз в неделю, не чаще, и это обстоятельство, при теперешнем настроении Андреаса, внушало ему доверие, хотя последнее время он был в большой претензии на Кёпфа: зачем тот вообще ввел его в подобный круг?

Весь вопрос в том, что ему теперь, собственно, надобно от Кёпфа? Андреас, которого нервировало ожидание, уже наперед придумал несколько витиеватых фраз:

«Вы с первого раза так любезно приняли участие в будущей судьбе совершенно незнакомого вам человека, что я, снова обуреваемый сомнениями, решаюсь опять обратиться к вам за советом и помощью».

Сочинив этот период, он нашел его глупым. Так не говорят, особенно в Берлине. Кроме того, и звучало это фальшиво; ведь не собирался же он стрельнуть у Кёпфа. Тут в дверях появился хозяин и очень радушно поздоровался с гостем.

— А, дорогой коллега!

Андреасу пришла удачная мысль.

— Знаете, «коллег» с меня хватит, — сказал он и даже отвернулся.

На лице Кёпфа мелькнула усмешка.

— Верно, вам в «Кафе Ура» что-нибудь пришлось не по нутру.

— Многое.

— Я мог бы вам это наперед сказать. Но меня радует, что вы сами додумались.

И Кёпф подмигнул ему с невинным видом. Однако Андреас счел дерзостью, что Кёпф подверг его такому испытанию, а главное, совершенно откровенно в этом признается. Кёпф сейчас же постарался его умилостивить:

— Не жалейте, что познакомились со смешной стороной жизни ваших коллег. Это необходимо, раньше чем перейти к вещам серьезным. Ну, а теперь вы хотите работать всерьез?

— Да, но как? — спросил Андреас с некоторым недоверием.

— О, путей много: пресса, театр, общество.

— Вы забываете о литературе.

— Ничуть. Я сказал: театр, другой литературы у нас нет.

Андреас принял вид снисходительного превосходства, ибо поймал Кёпфа на том, что тот озлоблен, как все неудачники.

— Но ведь вы сами пишете романы?

— О! — произнес Кёпф с гримасой. — Об этом не стоит говорить. Я пишу для себя, мне и в голову не приходит подводить ни в чем передо мной не повинного издателя, которому на его беду вздумалось бы напечатать мои произведения.

«Пусть выговорится!» — подумал Андреас, ему доставляло удовольствие наблюдать слабость Кёпфа.

— С такой публикой, которую никакими силами не заставишь взять книгу в руки, лучше всего ориентироваться на театр, — продолжал Кёпф.

— Но я не написал ни одной пьесы!

— И не нужно, — не задумываясь, уверил его Кёпф. — Театр, несомненно, какой-то стороной примыкает к литературе, но важнее общественная сторона дела. В театре все время приходится иметь дело с людьми, а в настоящей литературе — в конце концов только с книгами. Настоящая литература требует серьезности, сосредоточенности и смелости. В театре все эти качества могут только повредить. Тут прежде всего важны светские связи. Вы же, мой милый, человек светский. Сказать вам, какие у меня основания так говорить?

— Пожалуйста.

— В «Кафе Ура» вас не приняли всерьез. — Кёпф с простодушной улыбкой глядел на Андреаса, которого передернуло. — Не сердитесь! — добавил он. — Я скажу вам взамен кое-что лестное. Вернемся к нашим приятелям из «Кафе Ура»: говорил вам когда-нибудь Полац грубости?

— Нет, зачем же?

— Ну, вот видите. Если бы он принял вас всерьез, на вас что ни день сыпались бы грубости. Вы не поверите, какой у этих людей тонкий нюх на конкурентов. Вы, мой милый, не конкурент. Все сразу поняли, что вы не станете зубами и локтями прокладывать себе дорогу в литературу и прессу, — у вас для этого слишком веселый, открытый нрав.

— С этим я, пожалуй, согласен, — заметил Андреас, прилагая все усилия, чтобы казаться скептиком.

— При вашем счастливом характере вы чрезвычайно быстро продвинетесь в театре, то есть в обществе. Там надо только казаться счастливым, и тогда счастье и в самом деле не заставит себя долго ждать. Даже ваше простодушие, или, скажем, если это вам приятнее, ваше кажущееся простодушие будет там чрезвычайно уместно. В богатых гостиных вас так же не будут принимать всерьез, как и в «Кафе Ура», а для успеха особенно важно, чтобы вас не принимали всерьез женщины! Все то, что им не понравилось бы в других, вам они простят, сочтя это милой наивностью. Вы, дорогой мой, созданы для успеха у женщин!

На этот раз Андреас посмотрел на него с явным недоверием. Но разобраться в приветливом лице Кёпфа, которое, правда, украшал подозрительный нос, было немыслимо. На всякий случай Андреас прикинулся недовольным, — только бы не показаться польщенным. Его успех у женщин, в который он, в общем, верил, нуждался еще, как ему казалось, в подтверждении. Он не позабыл горьких разочарований, которым был обязан прачке и барышне за стойкой.

— Вы сказали мне много приятного, — заметил он довольно сухо, — но я все еще не знаю, как вы представляете себе мою карьеру. Что мне делать, куда обратиться?

— Не следует также забывать, — продолжал Кёпф, не отвечая на вопрос, — что вы родились на Рейне и потому привыкли к более веселым и непринужденным нравам. В Берлине страх прослыть смешным порождает глупость и скуку, и над вами на первых порах будут благосклонно подтрунивать. Но важно одно: чтобы вас заметили.

— Что мне делать, куда обратиться? — нетерпеливо повторил Андреас.

— Как? Я не сказал? Очень просто: отправляйтесь в «Ночной курьер», попросите главного редактора, доктора Бединера, принять вас, а когда он вас допустит к себе, не уходите до тех пор, пока он по собственному почину не даст вам рекомендации к Туркхеймерам.

— Ах, Туркхеймер! Да ведь это же тот, что с Лицци Лаффе…

— Как, вы уже знаете?

— Ну, разумеется, — гордо сказал Андреас.

— Значит, поняли, что вам делать? — спросил Кёпф, на прощанье пожимая юноше руку. — Известите же меня о результатах.

Андреас охотно согласился, но втайне недоумевал, зачем, собственно, он выслушивает все эти сомнительные комплименты. Может быть, Кёпф с первой же минуты их знакомства над ним потешается. Разобраться в этом Андреас никак не мог. Впрочем, не все ли равно, раз никто другой этого не знает. В его положении, при его многообразных внутренних колебаниях и слабых надеждах выбиться иным путем, лучше всего, пожалуй, не рассуждая, внять совету Кёпфа. И на следующее же утро, высоко подняв голову, хоть и чувствуя, что душа у него уходит в пятки, он отправился к доктору Бединеру.

III

Немецкая духовная культура

На лестнице, по которой он поднимался в редакцию «Берлинского ночного курьера», его ослепил совершенно новый, но уже сильно затоптанный ковер. Редакция была богато обставлена, всюду видна была кипучая деятельность. Мимо него суетливо сновали молодые люди в забрызганных грязью брюках, в общем же очень элегантные. Наверху в большой приемной стояла целая толпа. Андреас, прижатый к стене, заглянул сквозь окошко в узкий и голый зал, где за конторками сидело около тридцати молодых людей. Одни читали газеты, другие болтали, чиня карандаши или чистя ногти.

Распахнулась дверь, и шикарно одетый господин с выбритой верхней губой и рыжеватыми бачками, в надвинутой на лоб шляпе, крикнул в приемную:

— Главный редактор еще не приходил?

Подоспевший редакционный служитель поклонился: — Сию минуту будут, господин генеральный консул! — Наконец-то, дорогой мой! — воскликнул господин и с усталой грацией протянул руку высокому элегантному человеку, который вошел с лестницы и бросил пальто и шляпу служителю. Раньше, чем за ними захлопнулась дверь, генеральный консул спросил — В министерстве иностранных дел были? Ну, что говорит министр?

Андреас почувствовал священный трепет при мысли о том, какая бездна могущества и значения скрыта в этих словах. Тот, кто находится здесь, в приемной «Ночного курьера», в известной мере уже причастен к организации, которая по своему охвату и силе не уступает государству. Доктор Бединер так же запросто бывает в здании министерства на Вильгельмштрассе, как сам министр. Министр внутренних дел, воле которого послушна вся страна, — его коллега. Посты здесь распределены в точности, как в государстве, начиная от послов во всех столицах мира и кончая толпами никому не нужных мелких чиновников, — сверхштатных сотрудников, чинящих карандаши и чистящих ногти. А высоко над этой безличной административной машиной, за оградой законов, под прикрытием своих ответственных министров, которых он назначает и смещает, царит сам великий Иекузер, владелец «Ночного курьера», конституционный монарх. Столь же не подвластный суду современников, как и другие коронованные особы, он пользуется, однако, еще более неограниченным влиянием, ибо при посредстве своего «парламентского бюро» может контролировать и обуздывать даже народных представителей. Он и богаче, ибо большая часть налогов, выплачиваемых ему подданными, то есть большая часть тех пятнадцати пфеннигов, которые ежедневно выкладывают сотни тысяч читателей, попадает в его карман.

Одна половинка двери приоткрылась, но никого не было видно. Все же толпе ожидающих сейчас же сообщился толчок, в конце концов докатившийся до Андреаса, прижатого к стене. Он поспешно сунул руку в карман, где находились его бумаги. К счастью, письмо господина Шмюке было здесь. Молодой человек уже с год не вспоминал о рекомендательном письме к доктору Бединеру от того гумплахского старичка, который увлекался литературой. В Берлин Андреас прибыл, исполненный чрезмерного благоговения к великим мира сего, и не решился сразу проникнуть к одному из них. Господин Шмюке, разумеется, почтенный либеральный бюргер, но более чем сомнительно, чтобы главный редактор «Ночного курьера» придал какое-нибудь значение его письму. Однако, чтобы рекомендация не осталась втуне, Андреас вручил письмо проходившему мимо курьеру, который с целой кипой телеграмм ожидал появления шефа. Тут генеральный консул простился с доктором Бединером, проводившим его до лестницы. Андреас робким взглядом следил за каждым движением человека, от которого зависела его судьба. Он видел, как тот вполголоса обменялся несколькими словами кое с кем из молодых людей, стоявших на его пути, и, задумчиво поглаживая седую бородку рукой, со сверкающим на ней крупным бриллиантом, удалился к себе в кабинет. Какой ошеломляющий размах, какое множество дел и как мало надежд для скромного дебютанта чего-нибудь здесь добиться! Но несколько минут спустя к Андреасу неожиданно подошел тот самый курьер, которому он доверил свое рекомендательное письмо, и пригласил его в кабинет главного редактора. Андреас, покраснев до корней волос, прошел сквозь ряды ожидающих. Он был уверен, что всех поразило оказанное ему предпочтение.

Когда доктор Бединер, улыбаясь, протянул ему руку с бриллиантом, Андреас поклонился как можно вежливее.

— Вы рекомендованы мне как весьма многообещающее дарование, господин… н… н…

— Цумзе, — подсказал Андреас.

— Господин Цумзе, — повторил доктор Бединер.

Он указал на кресло, и Андреас, садясь напротив главы «Ночного курьера», подумал, что более благожелательного приема нельзя было и ожидать. Доктор Бединер продолжал:

— Представленная вами рекомендация для меня тем более ценна, что исходит от моего давнишнего закадычного друга. Надеюсь, мой дорогой Шмюке чувствует себя хорошо?

Андреас поспешил успокоить его насчет здоровья старика. Он был удивлен, услышав о близком знакомстве главного редактора со Шмюке, который никогда этим не хвастался.

— Мне кажется, я даже где-то встречал вашу фамилию, господин… господин… н…

— Цумзе, — подсказал Андреас.

— Господин Цумзе, — повторил доктор Бединер и провел двумя растопыренными пальцами по своему высокому лбу, словно что-то припоминая. Может быть, он силился вспомнить «Гумплахский вестник»? Андреас охотно поговорил бы о своих успехах и надеждах, о стихотворениях, новелле, Кёпфе, «Кафе Ура» и Туркхеймерах. Но неожиданная любезность всемогущего человека привела его в такой восторг, что он в течение нескольких минут, онемев и весь зардевшись, смотрел на доктора Бединера.

Еще ни разу в жизни не встречал Андреас таких изысканных манер, такого светского лоска, такой естественной непринужденности в каждом движении, в каждом взгляде, в каждом слове. Доктор Бединер сидел несколько боком, склонившись к ручке кресла, на которую опирался локтем. Другой рукой он время от времени делал быстрый, но неподражаемо плавный жест, словно пояснявший все, на что он только намекал. Его улыбка, казалось, безраздельно предназначается для его визави; нельзя было даже допустить, что он может подарить таким же вниманием другого. Он говорил медленно, глуховатым голосом, и «р» рокотало у него где-то глубоко в горле, что звучало особенно барственно. Во всем существе доктора Бединера, несмотря на простоту его обхождения с бедным молодым человеком, невольно сквозила такая аристократическая сдержанность, что Андреасу казалось, будто редактор спустился из высших дипломатических сфер и в любое мгновение может вознестись обратно.

Доктор Бединер, так и не выяснив, где ему встречалась фамилия Андреаса, осведомился:

— Вы уже приобрели литературные связи?

— Мне, никому не известному дебютанту, это очень трудно, — скромно возразил Андреас. — Я знаю двух-трех редакторов, например доктора Полаца.

— А, Полаца! — сказал доктор Бединер, сделав рукою жест, явно не выражавший большого уважения. Все же он прибавил: — Я очень ценю Полаца как человека, мы с ним, можно сказать, приятели.

«Оказывается, и он в приятельских отношениях с главным редактором «Ночного курьера», — подумал Андреас. — А я и не знал!»

— Только я бы вам не советовал работать в его газете, — продолжал доктор Бединер. — Для вас это не находка, между нами, конечно.

Андреас поклонился, обрадованный таким доверием. Как хорошо, что Полац даже не подумал ввести его в «Телеграф»! Затаив дыхание, выслушивал он поучения доктора Бединера.

— Газеты строго партийного направления не для многообещающего таланта, — сказал главный редактор. — Там вы себя скомпрометируете и притом без всякого вознаграждения за потерю независимости. У нас же, да будет вам известно, наоборот — каждый сотрудник сохраняет свою самобытность. «Ночной курьер» первым понял, что партийная пресса изжила себя. Само собой разумеется, мы за здоровую либеральную экономическую политику; в противном случае мы были бы безумцами. (Тут доктор Бединер сделал жест рукой, будто ставил большие скобки.) В общем, мы считаем себя органом немецкой духовной культуры.

Доктор Бединер остановился. Он чуть было не увлекся, но сейчас же вернул себе привычное аристократическое равновесие, минутную утерю которого Андреас в своем энтузиазме даже и не заметил. Главный редактор с удовольствием наблюдал впечатление, произведенное им на юношу. Он даже улыбнулся, подумав, что взгляд Андреаса из-под длинных густых ресниц поразительно вкрадчив при всей своей искренности и что отражающееся в нем безоговорочное поклонение должно очень нравиться женщинам. У него даже мелькнула мысль о фрау Туркхеймер. Однако он колебался: плохо сшитый черный сюртук, придававший статному юноше какую-то мешковатость, предписывал осторожность. Волосы подстрижены отвратительно, но посадка головы прекрасная. Наконец доктор Бединер решился:

— Вам прежде всего следовало бы проникнуть в театр, я разумею — в круги, близкие театру.

«Опять театр, — подумал Андреас. — Видно, это неспроста».

Он открыл было рот, но доктор Бединер тут же прервал его:

— Вы, верно, еще не писали для сцены, но это дела не меняет. Сейчас уж мира не завоюешь, сидя у себя в кабинете. В наше время писатель не должен жить затворником. Вам надо осмотреться в обществе.

«Уж не идет ли речь о Туркхеймерах?» — подумал Андреас.

Однако главный редактор опять замялся.

— Пока что ориентируйтесь на нашу газету, — сказал он. — Воскресное приложение «Наш век» открыто для молодых талантов. Напечатаем вас два-три раза, а затем зачислим в постоянные сотрудники. Тогда вам, разумеется, легче будет завязать отношения с театрами. Вот все, что я могу вам обещать.

Последние слова он произнес медленнее, как бы ожидая чего-то. Но Андреасу уже мерещились столбцы «Ночного курьера», широко открывающие ему свои объятия. Все его радужные надежды снова ожили. Его бросило в жар, и, не подумав, он сказал:

— Господин доктор, если б не ваша не заслуженная мною чрезвычайная доброта, я ни за что не осмелился бы попросить вас об этом. Простите, что я сейчас решаюсь: не приняли ли бы вы меня в качестве сверхштатного сотрудника?

Внезапно на лице доктора Бединера отразилась глубокая озабоченность.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я слишком хорошо отношусь к рекомендованным мне молодым людям, чтобы отделываться от них таким способом. Видали вы тех тридцать неудачников, что зря убивают там время?

Андреас понял, что назначение окошка в приемной — отпугивать ему подобных.

— Мне нет дела, кого сажает туда господин Иекузер, — продолжал доктор Бединер, — но я вижу, что, слоняясь из угла в угол, можно только облениться и стать никудышным человеком. Тот, кто дольше других выдержит этот искус, в конце концов добьется скромного местечка в провинциальной газете. Неужели ваши мечты ограничиваются этим? Нет, голубчик, — закончил главный редактор, — мы придумаем для вас кое-что получше. Я уже сказал, что именно мы можем вам обещать. Вы же знаете, как много значит для меня человек, замолвивший за вас слово.

Каждый раз, как доктор Бединер употреблял деловое холодное «мы», по спине у Андреаса пробегали мурашки. Он понял, что частная беседа с высоким покровителем окончена и что сейчас он в качестве безвестного просителя стоит перед лицом одного из сильных мира сего. Сам виноват: своей глупой просьбой он свел на нет весь предыдущий разговор! Он чувствовал на себе взгляд доктора Бединера, ясно говоривший, что аудиенция окончена. А теперь главный редактор уже без всякого стеснения посмотрел на часы, стоявшие на огромном письменном столе. Бедный юноша кусал губы. Он побледнел и смутился, но твердо решил: пусть лучше редакционный служитель выставит его за дверь, но он не уйдет по доброй воле, так ничего и не добившись.

«Погибать так погибать, — решил Андреас. — Если я сейчас уйду, то оставлю по себе такое плохое впечатление, что хуже и не придумаешь. Я должен получить рекомендацию к Туркхеймеру», — упорно твердил он, уставившись на светлый в цветах английский ковер, покрывавший пол. Он хотел посмотреть на картину, висевшую довольно низко, но у него не хватило духу. Он не решался поднять взор выше лакированных ботинок и белых гетр доктора Бединера, на которые с неподражаемым шиком ниспадали серые брюки. Ах, будь главный редактор просто важной шишкой, перед которой бедному юноше вроде Андреаса приходится ползать во прахе! Но он внушал ему уважение как личность; именно поэтому Андреас так и робел. От волнения у него начался шум в ушах. Тут он услышал, что доктор Бединер барабанит по краю письменного стола. Он бросил робкий взгляд исподлобья, положение становилось невыносимым. Но, к его удивлению, главный редактор вертел в руках письмо господина Шмюке. И даже, чуть улыбаясь, глядел поверх письма на молодого человека, упорство которого в конце концов, может быть, внушило ему уважение. На черный сюртук, конечно, придется закрыть глаза. Обаятельность всего облика Андреаса перевесила. К тому, же господин Шмюке был самым влиятельным избирателем среди гумплахских либералов.

— Светские связи, — начал доктор Бединер, — я, как сказано, считаю основным. И я охотно готов облегчить вам первые шаги. Постойте, я дам вам рекомендацию в один дом, где подающие надежды таланты всегда встречают радушный прием. Хозяйка дома объединяет весь цвет людей искусства. Там вы встретите влиятельных лиц. Постарайтесь усвоить тон, царящий у Туркхеймеров, друг мой!

С этими словами он протянул Андреасу визитную карточку, на которой, пока говорил, набросал несколько строк. Молодой человек вскочил. Гордый тем, что достиг цели, сунул он драгоценный конверт во внутренний карман так небрежно, словно не придал ему особого значения. Этот жест снискал, по-видимому, одобрение главного редактора, который положил руку юноше на плечо и любезно проводил его до двери. В приемной было слышно, как доктор Бединер сказал откланивавшемуся Андреасу:

— До свидания, друг мой!

«Странно, — думал ослепленный счастьем Андреас, сбегая по лестнице, — мне уже казалось, что все пропало, а тут вдруг я угодил к нему в друзья, вроде Шмюке и Полаца. Главное, не робеть», — решил Андреас, торжествуя, но вдруг на площадке лестницы так стремительно налетел на спешившего вверх человека, что обоим пришлось уцепиться друг за друга, чтобы не упасть.

— Пожалуйста, не стесняйтесь! — сказал незнакомец, держа Андреаса в объятиях. Затем он поднял цветок, выскользнувший у него из петлицы.

Несмотря на бурную встречу, у Андреаса составилось о нем самое приятное впечатление. Это был среднего роста, коренастый малый в цилиндре, одетый довольно элегантно, с той трафаретной элегантностью, которая никому не бросается в глаза. В лице его тоже не было ничего примечательного. Он мог в упор смотреть на вас пытливым собачьим взглядом и вынюхивать что ему нужно прямо у вас под носом, и это не показалось бы наглостью. Он был так жизнерадостен и добродушен, что ему, конечно, нигде не давали отпора, рассказывали все что угодно и при этом его совсем не замечали. Каких еще качеств можно было желать для репортера? Уже по тому, как он любезно отодвинул Андреаса к сторонке, чтобы пройти самому, было ясно: этот всюду пролезет и все разузнает, минуя любые преграды. У него настолько не было своей физиономии, что и столкновение с ним, собственно, не шло в счет.

Он поднялся на две ступеньки, но поторопился вернуться и сказал:

— Ах, пардон, знаете ли! Раз уж мы познакомились, не скажете ли вы, в каком настроении шеф? Ведь вы от шефа?

— Да, я был у доктора Бединера, — подтвердил Андреас.

— Что вы там видели? — спросил собеседник, и его ласковый вкрадчивый тон сразу убедил Андреаса: в его личных интересах рассказать незнакомцу, что он делал у доктора Бединера.

— Видите ли, у меня была рекомендация к главному редактору, — ответил он.

— Ага, значит новый коллега? Очень рад! — Он потряс Андреасу руку, поклонился и сказал — Кафлиш, из «Ночного курьера».

— Андреас Цумзе.

— Сверхштатный, не так ли?

— Вовсе нет, — сказал Андреас, с гордостью отвергая это предположение, как будто никогда и не мечтал поступить в редакцию сверхштатным.

— Так, значит, он предложил вам сотрудничать в «Нашем веке»?

Андреас взглянул на лукаво улыбающегося журналиста. Кафлиш счел удивление новичка ответом и продолжал расспросы.

— Слушайте, а к Туркхеймерам он вам дал рекомендацию? Ну, от души поздравляю, — сказал он в ответ на утвердительный кивок Андреаса.

При этом он так выразительно причмокнул, что в душе у Андреаса зашевелились смутные желания.

— Премного обязан, уважаемый коллега. Раз старик посылает к Туркхеймерам, стало быть, он в прекрасном настроении. Стало быть, и мне можно отважиться к нему с моими делишками! Ведь этак с голоду пропадешь: десять пфеннигов за строчку и ни гроша больше — и притом изволь поддерживать современный строй! Я, знаете ли, надумал сбежать от судебных исполнителей в Бреславль, там как раз слушается дело об убийстве на почве полового извращения. Бединер поручит мне репортажик, будьте покойны. Раз уж он с вами так любезен и посылает вас к Туркхеймерам, поверьте, он и мне не откажет. Ну-с, будьте здоровы и веселы! До свидания.

Он уже исчез наверху в приемной, а Андреас все еще смотрел ему вслед. Кафлиш, правда, его слегка шокировал, но в сущности в нем не было ничего отталкивающего. С его назойливым любопытством примиряла та откровенность, с какою он рассказывал о собственных делах.

На улице Андреас обернулся и поглядел вверх, на фасад, пересеченный рельефными буквами вывески «Берлинский ночной курьер». Минута показалась ему торжественной, он почувствовал, что здесь начинается предначертанный ему жизненный путь.

Дома он сейчас же принялся за осмотр своего гардероба. Подобрать подходящий для визита костюм было довольно мудрено: у него не оказалось ни одной пары приличных светлых брюк. Вздохнув, молодой человек остановился на фрачных брюках и злосчастном черном сюртуке, уже невыгодно поразившем доктора Бединера. Андреас это отлично заметил. У него был врожденный вкус, быстро развившийся в Берлине. Всякий раз, как ему случалось бывать на Фридрихштрассе, он замечал благосклонные взгляды девушек; однако, оценив по достоинству его костюм, красотки быстро отворачивались. Эти стройные блондинки, шедшие под руку с маленькими курчавыми брюнетами, расфранченными, в блестящих цилиндрах, даже не подозревали, как глубоко уязвляли они Андреаса. Сегодня, как уже не раз, он долго изучал себя в зеркальце для бритья, сам отлично понимая, почему в этом почти не ношенном костюме у него такой жалкий и неуклюжий вид. Мысль, что во всем Берлине не найдется портного, который поверил бы в его счастье и талант и согласился бы шить на него в кредит, сильно его угнетала и два дня удерживала от визита к фрау Туркхеймер.

Наконец с решимостью отчаяния направился он в сторону Потсдамерштрассе. Он прошел Кенигинаугуста-штрассе и решительно завернул на Гильдебрандприватштрассе, тихую, усыпанную песком аллею, с двух концов замыкающуюся решеткой. Туркхеймеровское палаццо выделялось своим великолепием среди остальных зданий. Оно было выстроено в стиле немецкого ренессанса, подлинность которого при ближайшем рассмотрении вызывала некоторое сомнение. Андреас дернул за колокольчик у роскошной бронзовой калитки, и она отворилась сама, без человеческой помощи. В полном одиночестве, будто сказочный принц, покоряющий замок, проследовал молодой человек по двору, похожему на двор крепости, взошел на ступеньки величественного парадного подъезда и остановился перед изящной застекленной дверью, которая, казалось, нечестивой рукою была вставлена в своды искусно высеченного из камня портала.

Дверь распахнулась, но серебристо-зеленому лакею, встретившему Андреаса, была дана власть отпугнуть храброго завоевателя от порога рая. Он сказал, что барыни нет дома. Под первым впечатлением этих слов молодой человек отдал ему свою карточку и письмо доктора Бединера. И тут же пожалел об этом. Побледнев от ярости, взглянул он в наглую физиономию лакея и чуть было не влепил ему пощечину. «Не будь это противно моим интересам, — подумал он, — я бы ему не спустил. Однако проучить его за наглость я не могу: он, как все хамы, показывает кукиш в кармане».

С грузом разбитых надежд в душе добрел он до конца улицы и очутился перед Тиргартеном. Два часа подряд шагал он, подгоняемый обманутым честолюбием, по оголенным аллеям. Он чувствовал такую же пустоту и безнадежность, как в тот день, когда решил порвать с «Кафе Ура». Но ведь за это время он предпринял ряд шагов, повторить которые не так-то легко. Что, если наглый лакей, смеривший его взглядом, словно какого-то жалкого просителя, не передаст визитной карточки главного редактора?

Но уже на следующее утро Андреас получил по почте приглашение от фрау Адельгейды Туркхеймер на вечер десятого ноября.

IV

Туркхеймеры

Андреас Цумзе явился на вечер к Туркхеймерам очень поздно. Он считал это хорошим тоном. У бронзовой калитки, на этот раз широко раскрытой, внушительный швейцар вонзал в землю свою булаву. Андреас посмотрел ему в лицо, но оно выражало только холодное величие. Лакей, снявший с него пальто, случайно оказался его давешним знакомцем. Андреас даже не взглянул на него. «Тебе не удалось помешать мне прийти сюда», — подумал он.

Сознание собственного достоинства, с которым он совершал свое вступление в свет, заглушило в нем тайное смущение, но в то же время притупило его осторожность. С ним сразу же приключился неприятный казус. По соседству с вестибюлем находилась небольшая передняя, с первого взгляда показавшаяся Андреасу пустой. Он вошел туда, не дав о себе знать, и тут же наступил на шлейф желтого парчового манто на подкладке из сатен-дюшеса. Андреас недостаточно быстро ретировался и успел заметить, как молодой человек, помогавший снять манто, целовал его обладательницу — рослую полную блондинку. Когда она оглянулась, ее разъяренное лицо со вздернутым носом повергло Андреаса в такой ужас, что он, пробормотав извинение, отступил с весьма жалким видом.

Пока он поднимался по лестнице, в голову ему пришли замечательно остроумные фразы, которыми он мог бы исправить свою оплошность. Вконец убитый сознанием своей неловкости, Андреас вместе с потоком приглашенных, минуя две гостиные, дошел до буфета. В тесноте он сильно толкнул в плечо аристократического вида старика и, оторопев от своего нового промаха, не проронил ни слова извинения. Между тем старик вежливо сказал «пардон» и подал Андреасу тарелку и весь прибор. Тут только бедный юноша заметил шелковые чулки дворецкого и, покраснев, отвернулся.

Перед ними стояли ведерки с бутылками шампанского. Лакей ждал знака, чтобы налить ему. Но Андреас опасался, как бы не дать заметить, что он никогда раньше не пил шампанского. Он собирался выбрать вино, но тут за его спиной раздался смех. Унижения, пережитые им за такой короткий срок, вывели его из себя: он уже был готов испортить свою будущность скандалом. Сильно побледнев, обернулся он к двум мужчинам по соседству с твердым намерением дать пощечину первому, кто бросит на него косой взгляд. Но те двое, заметив выражение его лица, сделали вид, будто они тут ни при чем. Один из них заговорил с Андреасом, и даже при самой болезненной щепетильности нельзя было уловить в его глазах ничего, кроме спокойной вежливости.

— Советую взять вон то шабли, — сказал он. — это лучшее из всего, что здесь есть.

Андреас поблагодарил и, вновь овладев собой, опрокинул несколько рюмок. Вино, выпитое на пустой желудок, вскоре возымело приятнейшее действие. Осушив последнюю рюмку, он почувствовал себя героем. «А ведь эти биржевые зайцы испугались моего взгляда», — подумал он. Ему захотелось поговорить; здесь как будто обращались друг к другу, не будучи знакомыми.

— Ах, да вон Кафлиш! — воскликнул он вдруг, словно обрадовался долгожданному приятелю.

Журналист появился под руку с тучным важного вида господином с черной бородкой и тяжелыми веками. Андреасу он показался знакомым.

Кафлиш оглянулся на возглас. Узнав Андреаса, он пожал ему руку.

— Рад вас видеть. Ну, видите, рекомендация нашего старика действует.

— Безотказно! — сказал Андреас. Он ощутил в себе дух предприимчивости. — Не знаете ли вы, где хозяйка дома? — осведомился он.

— Вы от Ратибора? — спросил тучный господин.

Молодой человек растерялся.

— Простите, я из Гумплаха, — ответил он.

Господин благосклонно улыбнулся. Кафлиш разразился хохотом.

— Гольдхерц спрашивает, не с поручением ли вы от господина Ратибора к хозяйке дома. Вы, вероятно, хотите ей представиться? Совершенно лишнее.

Тучный господин со скучающим видом отошел к подозвавшему его знакомому. Кафлиш взял Андреаса под руку, словно они были друзьями детства.

— Это знаменитый адвокат? — спросил юноша.

— Его самого зрели ваши телесные очи. Знаете ли, с ним вам надо познакомиться. — И Кафлиш прибавил тоном ментора — Никто из здесь присутствующих не может быть уверен, что рано или поздно не воспользуется его услугами… Ну, а как ваши делишки? — тут же спросил он. — Бединер с вами мил?

— Очень, — сказал Андреас. — Прошлое воскресенье меня напечатали.

— Ага, стихотворение в «Нашем веке».

— Вы читали?

— Ну, это вы многого захотели! Просто «Наш век» обязательно помещает по стихотворению каждого подающего надежды таланта, рекомендованного шефу. На второе не рассчитывайте. А вот и Аста, — поспешно прибавил он, подтолкнув Андреаса, и уставился на проходившую даму.

— Какая Аста? — спросил Андреас, последовавший примеру Кафлиша.

Но его пьяная развязность тут же была наказана: он наступил даме на шлейф, и она повернула к нему полное презрения лицо.

— Так, теперь вы ее по крайней мере разглядели, — усмехнулся Кафлиш.

Дама прошла дальше, к долговязому блондину с козлиной бородкой, который, стоя в дверях, кивал ей через головы толпы.

Но сейчас Андреаса не так-то легко было смутить. Он спросил с задорным смехом:

— Да скажите же, кто она, эта Аста?

— Здешняя дочка, мой юный друг. И если она прохлаждается тут, — можете быть спокойны: мамаша где-нибудь совсем в другом месте.

— Почему? — спросил Андреас. Он все же растерялся.

— Почему? Святая невинность! Аста — девушка с принципами, то есть она играет под Ибсена, это современная женщина, существо скорее интеллектуальное, чем сексуальное, понимаете, дорогуша?

Кафлиш говорил, почти касаясь носом лица Андреаса и очень громко. По-видимому, он и не собирался скрывать свою осведомленность. Вокруг них начали смеяться. Андреас чувствовал, что на него обратили внимание, и это ему польстило.

— А мать? — спросил он во всеуслышание, проходя с Кафлишем дальше.

— Это женщина добрая, — шутливо отозвался Кафлиш, — даже чересчур добрая к нам, молодым людям.

— Понимаю, — сказал Андреас с интонацией, которую сам счел многозначительной.

— Вот там, кажется, Лицци Лаффе? — спросил он. К своему ужасу, он вдруг вспомнил фамилию той дамы, которую еще в передней оскорбил своей бестактностью. Он знал ее по театру, где она играла, а отношения Лицци с Туркхеймером не раз обсуждались в «Кафе Ура».

— Привет, Лицци, — сказал Кафлиш, мимоходом пожимая ей руку. Она даже не заметила Андреаса, а он благоговейно рассматривал ее туалет, роскошь которого ничуть не пострадала от того, что она сняла желтое парчовое манто. Он робко глядел ей вслед, пока она, подавляя окружающих своими пышными формами, вся усыпанная бриллиантами, шествовала под руку с тем самым господином, с которым он ее застал. Это был франтоватый молодой человек, широкоплечий, плотный, с безбородым наглым лицом и выправкой студента-корпоранта.

— Значит, Лицци тоже здесь?

Андреас старался говорить как можно беспечнее. Встреча с этой женщиной, похожей на оскорбленную герцогиню, окончательно отрезвила его. Да и у кавалера ее был грозный вид.

— Да, впрочем, она ведь входит в реквизит этого дома, — прибавил Андреас. Кафлиш осклабился.

— Пока что, разумеется. Говорят, Туркхеймеру она уже приелась. Смешно, знаете ли, как раз теперь, когда его жена рассталась с Ратибором!

— Слыхал, — не постеснялся соврать Андреас, решивший все понимать с первого слова. — Ну и нехорошо же ведет себя Лицци с тем молодым человеком, с которым она сейчас прошла, — сказал он конфиденциальным тоном, — я сам видел.

Кафлиш насторожился.

— С тем, у которого такой благонамеренный вид? — спросил он. — Ну, что же вы видели?

— Они целовались.

— Только-то?

Кафлиш был разочарован.

— Да, но здесь, в этом доме… — оправдывался Андреас.

— Чепуха. Ведь Дидерих Клемпнер состоит при ней в комнатных собачках. Не мешало бы и вам, дорогой мой, подыскать себе такое местечко. Клемпнер карьерист, но без Лицци из него ничего бы не вышло.

— А что из него вышло? — спросил Андреас.

— Вы не знаете? Да он драматург!

— Клемпнер? Никогда не встречал его фамилии на афишах.

— Святая невинность! И не могли встречать, он ничего не пишет, но тем не менее он драматург.

— Как же так? — спросил Андреас довольно резко. Выражение «святая невинность» казалось ему чуточку пренебрежительным. Кафлиш пояснил:

— Если он что-нибудь напишет, так это, возможно, будет драма. Понимаете?

Они вошли теперь в первую из трех больших гостиных, анфилада которых открывалась взору. Первая была бледно-зеленая, вторая ярко-красная, а третья bleu mourant[14] и рококо. Сквозь толпу гостей трудно было пробиться, но Кафлиш обладал особым талантом прокладывать себе дорогу. Андреас дивился количеству рукопожатий, которыми он оделял всех направо и налево, с любезной шуточкой отодвигая то одного, то другого и протискиваясь вперед.

Уже издали был слышен спор в группе мужчин, по всей вероятности биржевых дельцов, так как они говорили про некоего господина Шмербрюхена, имевшего обыкновение каждый день являться на биржу в новых брюках. Сегодня он появился в уже надеванных, и это возбудило всяческие толки. Подозвали коренастого, солидного господина, проходившего мимо со стройной молодой блондинкой.

— Блош! Что вы знаете о Шмербрюхене?

— Все вздор! — флегматично ответил Блош.

— Про брюки слыхали? — спросил кто-то.

— Припадок меланхолии, — возразил Блош. — Шмербрюхен влюблен без взаимности.

Кредит Шмербрюхена был восстановлен.

— Счастливец! — вздохнул стройный молодой человек с холеными черными усиками и миндалевидными темными бархатными глазами, перед которыми, вероятно, не могла устоять ни одна женщина.

— Душницкий, когда вы начинаете бахвалиться, у меня руки чешутся высечь вас, такой у вас глупый вид, — сказал кто-то.

Душницкий кротко ответил:

— Зюс! Святая невинность!

«Опять «святая невинность»!» — мысленно отметил Андреас.

— А вот и Кафлиш! — воскликнули остальные.

— Кафлиш, слышали что-нибудь про «Месть»?

— Полицей-президиум пропустил! Туркхеймер добился через своего зятя in spe [15].

— Еще бы, когда зять служит в министерстве… Гохштеттен ведь тайный советник?

— Да, себе на горе. Теперь Туркхеймер требует с него орден. Какой — неизвестно, но какой-то орден, говорят, предусмотрен в брачном контракте. Орден Солнца республики Пуэрта-Стервенца его уже не удовлетворяет. А потом он должен добиться постановки «Мести».

— Целиком?

— С ничтожными купюрами, — заявил Кафлиш. — Бой на баррикадах, избиение директоров восставшими рабочими, жена банкира, которую секут прямо на улице, — все остается. Изъят только кусочек с надругательством над церковью и неподобающим использованием священных сосудов.

— Ну и порядки!

— Безобразие!

Все перебивали друг друга.

— Нас разрешается поносить на сцене, а попов нет? За что им такое предпочтение?

— Религию надо уважать, — сказала стройная молодая дама, пришедшая с Блошем.

Один из мужчин заметил:

— Святая невинность!

Андреаса больше не удивляло, что к нему применялось это выражение, раз уж так называли в лицо женщину. К тому же оно непрестанно повторялось. Всякий, кто раскрывал рот, считал своим долгом ввернуть его. Меж тем Андреас почел себя обязанным вступиться за молодую женщину. Кроме того, он боялся, что его примут за дурака, если он будет молчать.

— Вы, сударыня, правы, — сказал он с убеждением. — Религию затрагивать нельзя.

— Возможно, — робко согласился кто-то, а Душницкий поторопился поддержать изменившееся настроение:

— Это так. Вы правы, сударыня, и вы, господин… господин…

— Андреас Цумзе, — подсказал Андреас.

— Писатель, — прибавил Кафлиш.

Душницкий продолжал:

— В наши дни, при существующих порядках все принято вышучивать и попирать: честь бюргерства…

— И наше победоносное воинство! — воскликнул Зюс.

— Высочайших особ! — подхватил другой.

— Доброе имя женщины! — прибавил следующий.

— Но господа бога… — сказал Душницкий с убеждением. — Это не дело!

— Полиция обязана запретить! — крикнул Зюс. — Это соблазн.

— И безвкусица, — свысока прибавил Душницкий.

— Правильно! — поддакнул Кафлиш при всеобщем одобрении. — Через это мы уже прошли. Теперь надо быть этаким старомодным почтенным старцем, подобно великому мужу, что стоит позади нас.

Все общество рассмеялось. Андреас, следуя за взглядами остальных, заметил у двери во вторую гостиную высокого старика с маленьким улыбающимся птичьим лицом. На его голом черепе плясал пушок. Он с воодушевлением разглагольствовал в большом кругу дам и мужчин, над которыми возвышался на целую голову. Андреас уловил отрывочные слова: «Темные силы снова осмелели…» Он как будто где-то уже видел этого старца.

— Уж не Вальдемар ли это Веннихен? — спросил он Кафлиша.

— Ну, разумеется! Вы ведь знаете нашего великого писателя. Не присоединиться ли и нам к кружку его почитателей?

Кафлишу хотелось отделаться от Андреаса. Он ожидал, что дебютант вызовет насмешливые улыбки, а это было бы лестно ему, его ментору; но Андреас даже стяжал успех, и Кафлишу стало с ним скучно.

Юноша, старавшийся мотать себе все на ус и, по совету доктора Бединера, усвоить царящий в туркхеймеровском доме хороший тон, решил, что хвастаться передовыми взглядами здесь не стоит. Следуя за журналистом, он осведомился, кто была та стройная молодая дама. Кафлиш сейчас же пояснил:

— Эта по рукам не ходит. Это госпожа Блош. Попросите кого-нибудь рассказать вам ее историю, ну хотя бы Дидериха Клемпнера, он на это мастер, он драматург.

Они подошли к веннихеновской группе.

— Привет, Либлинг, — обратился Кафлиш к серьезному господину с черной окладистой бородой, в безукоризненном фраке. — Позвольте вас познакомить, — быстро прибавил он. — Писатель Андреас Цумзе, господин Либлинг, сионист.

Пока Андреас кланялся, Кафлиш исчез. Андреас стоял против господина Либлинга; тот строго посмотрел на него, крепко пожал ему руку и, ничего не сказав, снова повернулся к Веннихену.

Так как писатель говорил фальцетом, то из-за стоящего в комнате гула разобрать можно было только особо подчеркнутые слова, которые он словно выталкивал из себя забавным движением длинной жилистой шеи: «Честь торгового сословия… наглое самоуправство известных кругов… трудолюбивое купечество… Отпор… Завоевания буржуазной революции…»

Андреас подавил улыбку превосходства. В «Кафе Ура» он немало понаслышался о частной жизни знаменитого писателя. Веннихен получал теперь только половинные гонорары, так как уже пятьдесят лет публиковал все те же романы, которых никто больше не читал. С детьми ему не повезло, жена после бесчисленных любовных приключений окончательно от него сбежала.

Все это прошло мимо него. Он не заметил, как изменились времена с сорок восьмого года, когда он написал свою первую книгу об энергичном молодом купце, который пробивает себе дорогу в окончательно прогнившую родовитую семью, сверх всякого ожидания женившись на дворянке. Еще и по сей день Веннихен жил среди энергичных свободомыслящих купцов, вступавших в бескорыстный бой с высокомерными юнкерами и попами-мракобесами. Андреасу было жалко бедного старца, ему доставляла удовлетворение возможность вблизи судить о писателе, перед которым он благоговел когда-то в Гумплахе, как перед светилом литературы.

Выпад Веннихена против врагов прогресса встретил некоторое одобрение, но стоявший подле Андреаса Либлинг вдруг заговорил мелодичным, сильным баритоном. Он сказал:

— Если мы хотим сохранить свободу, я разумею правильно понятую свободу, мы должны научиться управлять народом. К сожалению, беззащитный и неразумный народ легко поддается на демагогические посулы реакционеров. Наша обязанность — защищать его против него самого, а это возможно только при посредстве forca, farina e feste! [16]

— Ага! Трех «ф»! — заметил какой-то остряк. Все, смеясь, перебивали друг друга.

— Это ваше последнее открытие, Либлинг?

— Ах, шутник!

— Однако он прав, — заявил кто-то, явно понимавший по-итальянски. — Если мы не дадим народу хлеба и зрелищ, то рано или поздно сами угодим на виселицу.

— Господа! — продолжал Либлинг. — Только что высказанное суждение уже давно легло в основу моих взглядов. Я пришел к нему по зрелом размышлении, проверив его на том народе, который ближе всего моему сердцу. Если бы мне и моим единомышленникам когда-либо удалось вывести этот народ в принадлежащую ему, но все еще для него вожделенную землю, неужели вы думаете, мы сделали бы его несчастным, дав ему парламент и прессу? Европейской коррупции нет места на нашей земле.

— Браво! — раздалось при единодушном хохоте.

Оратору пожимали руки. Андреасу показалось, будто либлинговский «сионизм» не принимается всерьез, хотя и доставляет ему особое положение. «Не вредно бы и мне тоже что-нибудь этакое изобрести, какую-нибудь свою блажь», — подумал Андреас.

Меж тем в задних рядах поднялся на цыпочки небрежно одетый господин. По тупому бульдожьему лицу и не совсем свежему отложному воротничку Андреас узнал депутата Тульпе.

— Вздор! — ворчливо крикнул этот политик. — Если буржуазия откажется от принципов сорок восьмого года, она откажется от самой себя.

Либлинг хотел было возразить, но каждый старался высказать свое мнение, дамы громче всех. Только Веннихен слушал, улыбаясь и покачивая головой. Крайние убеждения Либлинга были ему так мало понятны, что тот мог бы с одинаковым успехом излагать их по-китайски.

— Позвольте, господа, — раздался вдруг чей-то визгливый голос.

— Ратибор тут, — зашушукались вокруг. — Он осмелился уже сегодня перешагнуть порог этого дома. Да, надо прямо сказать, он не робкого десятка!

Ближайшие невольно посторонились, — Ратибора, очевидно, боялись. Он был худощав, в движениях чувствовалась нервная сила, цвет лица у него был желчный. Ястребиный нос и пронзительный взгляд бросали вызов всякому, кто попробовал бы наступить ему на ногу. Элегантность Ратибора наводила на мысль о бирже и фехтовальном зале, в нем было что-то от бретера и от дельца. Тем более он внушал страх. К тому же он давал понять, что за его именем кроются многозначительные тайны. Он сказал:

— Не стоит ссориться, господа!.. Форма правления — дело второстепенное. Во всяком случае, вся эта музыка еще продержится.

Он решительно взмахнул рукой, словно отметая все сомнения, причем на кисти у него звякнул серебряный браслет. Его слова были встречены одобрительными возгласами. Андреас с завистью и восхищением смотрел на Ратибора. Самым своим видом внушать окружающим почтительный страх — вот предел мечтаний! Однако он удивлялся этой публике. С тех пор как он гранил мостовые Берлина, он привык смотреть на этих людей, как на господствующий класс, а они, оказывается, не могут сговориться о принципах своего господства. Бюргерский абсолютизм, предлагаемый Либлингом, безусловно, соответствовал их интересам. Вместе с тем возможно, что им было выгодно притворяться, будто они разделяют взгляды Веннихена, насчитывающие пятидесятилетнюю давность. Сокровенную же их мысль, надо думать, высказал Ратибор: форма правления — дело второстепенное. Андреас решил усвоить этот взгляд, показавшийся ему достойным светского человека; кстати, решение это далось ему без труда.

Меж тем Андреас начинал чувствовать усталость от толчеи и стояния на месте. Бесполезная болтовня, которая не приближала его к цели, тоже ему наскучила. Он безуспешно искал, где бы усесться поудобнее. В зале стояли коричневые полированные стулья, широкие, с блеклой шелковой обивкой, но с твердой и узкой, как пожарная лестница, спинкой. Другие кресла были с треугольными спинками или без ручек, а иные с такими низенькими сиденьями, что и не придумаешь, куда девать ноги. Андреас не находил кресла, которое дало бы ему возможность принять непринужденную и исполненную достоинства позу.

Крайне недовольный, бродил он вокруг, делая вид, будто рассматривает обстановку. Его привлекла третья гостиная рококо в тонах bleu mourant. Низенькие, пестро расшитые атласные ширмочки с шлифованными стеклышками в затейливых рамках загораживали нарядные уголки, где сидели дамы. Ширмочки казались выломанными дверцами старинной придворной кареты. Голос выступавшей певицы тонул в гуле разговоров. Когда по прошествии некоторого времени заметили, что она кончила, раздались бурные рукоплескания. На каминной доске розового фарфора часы, черепаха с инкрустацией из меди, пробили половину двенадцатого.

Андреас, наконец, сел; он прислонился головой к спинке и попробовал забыться, созерцая сверкающий плафон, в золоченых кессонах которого были скрыты электрические лампочки. Это не помешало ему снова впасть в малодушное уныние. Чего достиг он за это время? Ни одного серьезного знакомства, на которое можно было бы опереться; совершенно ясно, что люди, с которыми он сталкивался, просто потешаются над ним. Видно, не удастся ему сегодня вечером снискать улыбку хозяйки дома, и на его вступлении в этот мир надо поставить крест. А между тем именно теперь, когда он заглянул сюда, его желания обрели цель. Он бросал нерешительные взгляды завоевателя на цветник разряженных дам. Одни были пышные, тяжеловесные и мягкие, как одалиски. Другие, сухопарые, поднимали к подведенным порочным глазам лорнетки на длинных ручках. Кто войдет в милость к одной из них, хотя бы в качестве комнатной собачки, как Дидерих Клемпнер к Лицци Лаффе, тот обеспечен на всю жизнь. Деньги валяются здесь прямо на полу. Все, конечно, только и делают, что набивают себе карманы. Что за упоительная жизнь в этой обетованной земле!

Некрасивая складка на фраке, которая еще никогда так не лезла ему в глаза, как при здешнем освещении, пробудила бедного юношу от грез. Он сравнивал свое скромное платье с безупречными костюмами, которые мелькали перед ним, и ярость его все возрастала. Наконец он пришел в то отчаянное настроение, когда решаешься идти ва-банк. Он поклялся бежать отсюда и никогда не возвращаться, если в течение получаса не продвинется хоть на шаг вперед на жизненном поприще.

Он собирался уже встать, но тут совсем рядом с ним остановились двое молодых людей. Они посматривали на группу пальм напротив, перед которой в глубоком кресле помпадур сидела крупная полная женщина. Она была не первой молодости, но ослепительный цвет ее лица нисколько не поблек, а такими великолепными плечами, решил Андреас, она едва ли могла похвалиться в юности. Высокий черный шлем волос над низким лбом придавал особую характерность ее несколько крупным чертам. На ней было белое шелковое платье с кружевной отделкой на лифе, на котором блестели бриллиантовые аграфы.

Один из молодых людей заметил!

— Все еще хороша.

— Вы о хозяйке дома? — сказал другой. — Ну, само собой. Правда, пожалуй чересчур сдобна, но это не во вред. Чем больше, тем лучше, по прейскуранту кочевников пустыни.

— По какому прейскуранту?

— Самой красивой почитают женщину, поднять которую под силу только верблюду. Затем следует та, которой приходится опираться на двух рабынь. Но почему у нее такое страдальческое лицо?

— У фрау Туркхеймер? Вы не знаете? Да вы с луны свалились! Ведь Ратибор порвал с ней.

— Вот осел! А почему?

— Говорят, из-за мужа.

— Из-за Туркхеймера? А ему-то какая охота выставлять себя в смешном виде? Ведь он спокон веков разрешает жене делать все, что ей вздумается. Чем ему не угодил Ратибор?

— Да, говорят, Ратибор отплатил им черной неблагодарностью. Пользуясь интимными отношениями с фрау Адельгейдой, он выведал кое-какие тайны. Туркхеймер заметил, что, с тех пор как его жена спуталась с Ратибором, у него часто из-под носа уплывает добыча. Это взорвало его.

— Да что вы?!

— Между прочим, Туркхеймер человек очень разумный, и личная жизнь жены его мало трогает. Но что касается дел, тут он неумолим.

— И он устроил Ратибору скандал?

— Вы его не знаете. Он предложил ему участие в выгодной афере при условии, что тот откажется от его жены.

— И Ратибор пошел на это?

— А вы как думаете?

В это мгновение Андреас увидел появившегося в дверях элегантного доктора Бединера с моноклем в глазу. Молодой человек устремился к нему.

— Господин доктор! — сказал он поспешно. — Разрешите обратиться к вам с просьбой: не будете ли вы так добры представить меня хозяйке?

— Comment done, mon cher! [17] — воскликнул доктор Бединер, в свое время работавший корреспондентом в Париже. Он внимательно оглядел Андреаса и прибавил: — Я ищу вас уже часа два, дорогой господин… господин…

— Андреас Цумзе, — подсказал Андреас.

Главный редактор взял своего протеже под руку и подвел его к фрау Туркхеймер со словами:

— Сударыня, почитаю за особое удовольствие представить вам моего талантливого молодого коллегу, господина Андреаса Цумзе, которого и поручаю вашему милостивому и просвещенному вниманию.

Вслед за тем доктор Бединер исчез.

Андреас отвешивал поклон так медленно, словно его гипнотизировали носки собственных, не слишком усердно начищенных ботинок. Когда молодой человек поднял голову, фрау Туркхеймер уже успела подавить улыбку. Она заговорила с ним очень приветливо.

— Для молодых писателей у нас всегда открыты двери, а дарованиям, рекомендованным доктором Бединером, мы особенно рады, господин Цумзе.

Андреас снова поклонился и сел на пуф, на который указала ему фрау Туркхеймер.

— Давно ли вы посвятили себя литературе? — спросила она.

— Совсем недавно, — сказал Андреас. — Я не смел надеяться, что встречу у вас, сударыня, такой любезный прием, не могу выразить вам, как я счастлив. У нас так мало интересуются литературой, что мы, начинающие, уже заранее глубоко признательны тем немногим домам, где насаждается современный утонченный вкус.

Молодой человек, который успел бы основательнее, чем Андреас, стряхнуть с себя провинциальную серьезность, разговаривал бы иначе. Во всяком случае, фрау Туркхеймер ожидала чего-то другого и лишь теперь внимательно посмотрела на юношу. Его приготовленная дома речь, казалось, пришлась ей по вкусу. Она откинулась на спинку кресла и на мгновение даже польщенно улыбнулась. Андреас, побаивавшийся лорнеток дам, сидевших справа и слева от нее, смотрел фрау Туркхеймер прямо в глаза, и его взгляд, осененный густыми, загнутыми кверху ресницами, произвел впечатление, какое предвидел доктор Бединер. Она нашла его приятным, отнюдь не дерзким, исполненным юношеского благоговения. Так как Андреас чувствовал себя предметом внимания, он покраснел, что очень шло к его белокурым волосам и мальчишескому лицу с легким пушком на верхней губе. Она продолжала разглядывать его. Тайная печаль, которой был подернут ее взор, уже была забыта. Осталась только мягкая грусть при виде молодого человека, который, казалось, тоже нуждался в участии сочувствующей души. Андреас угадывал ее настроение. Он сам стыдился своей неловкости, но жалость красивой женщины его оскорбляла. Он покраснел еще сильней. Она осведомилась:

— Как вам нравится в Берлине? Ведь вы недавно покинули родину?

— Я родился на Рейне, сударыня.

— Я догадалась по вашему выговору. Ах, Рейн! — вздохнула фрау Туркхеймер. На минуту она предалась воспоминаниям, но воздержалась от описания тех настроений, какие вызвал в ней Рейн.

— Вы, верно, чувствуете себя здесь совсем чужим? — спросила она, невольно понижая голос. Меланхолия, сожаление и мечтательность как будто возвели ограду вокруг нее и этого молодого человека, — она и сама не знала, как это случилось. — Не кажется ли вам, что люди здесь значительно холоднее, чем у вас в провинции? Там, мне думается, умеют веселиться от души, а здесь только злобствуют. А потом деньги! Запомните на дальнейшее: здесь нет ничего, чем бы не поступились ради выгодной сделки.

В спокойно произнесенных словах Андреасу послышался крик раненой души. Он почувствовал себя польщенным, — она сама намекнула ему на свое личное горе. Фрау Туркхеймер небрежно прибавила:

— У вас уже есть портной, господин Цумзе? Андреас подумал, что ослышался.

— Вам нужны друзья, чтобы руководить вами. Почему бы мне не взяться за это?

Андреас поклонился.

— Пойдите к Берендту на Моренштрассе. Я разрешаю вам сослаться на меня, тогда вы будете одеты безукоризненно. Я пришлю вам свою визитную карточку. — Она протянула ему свою красивую руку, на ощупь сквозь перчатку показавшуюся Андреасу пухлой, но в меру. — Вообще же не забывайте нас, по пятницам я всегда дома.

Андреас вскочил, поцеловал руку и удалился медленно, сдерживая дыхание. От всего пережитого его чувства форменным образом оцепенели. Придя в себя, он услышал, как позади него кто-то сказал:

— Черт возьми! Счастье ему само в руки лезет! Вы ведь знаете трюк с портным? Стоит ему увидать визитную карточку фрау Туркхеймер, и он поставляет молодым людям за пятьдесят марок костюмы, которые нам обходятся в триста.

Немного дальше Андреас заметил того самого генерального консула с выступающим вперед брюшком и подкрашенными рыжеватыми бачками, которого встретил в приемной «Ночного курьера». Когда молодой человек проходил мимо, господин приветливо заулыбался, как будто только и ждал его поклона, и Андреас поклонился ему. Генеральный консул поспешно ответил на поклон.

Незнакомый человек подошел к Андреасу и без долгих церемоний крепко пожал ему руку.

— Вы уже давно в Берлине? — спросил он.

— Тринадцать месяцев, — сказал Андреас.

— Вот ведь, — заметил тот, — я уже тринадцать лет в Берлине, а фрау Туркхеймер еще ни разу не порекомендовала мнё портного.

И незнакомец удалился.

В дверях второй гостиной, куда вернулся Андреас, его догнал Дидерих Клемпнер и поклонился по всем правилам, предписанным настоящему студенту-корпоранту.

— Честь имею — Дидерих Клемпнер, — молодцевато отчеканил он.

— Андреас Цумзе.

— Мы, вероятно, коллеги, — заметил Клемпнер. — Черт возьми, ну и счастье же вам! — тут же прибавил он. — Впрочем, счастье необходимо, это в нашем ремесле — все.

Андреас обернулся и указал Клемпнеру на господина с крашеными бакенбардами.

— Простите, кто этот господин?

— Кто? Ну, да это же Туркхеймер!

Андреас оторопел. В мозгу у него вертелась только одна мысль: генеральный консул — такой важный титул, а на пригласительной карточке стояло «Фрау Адельгейда Туркхеймер»! Дидерих Клемпнер осклабился.

— Вам, верно, кажется странным, что он так поощрительно вам улыбнулся? Ну, да это понятно. Вы ведь вытеснили из сердца его жены Ратибора, его конкурента.

V

Демократическое дворянство

— Постойте, кажется, приступают к еде, — сказал Дидерих Клемпнер.

Важный пожилой господин, которого Андреас вскоре после своего появления у Туркхеймеров толкнул в плечо, проследовал через переполненные гостиные. Все расступились, и он приблизился к хозяйке. Сейчас же вслед за тем вся масса гостей потянулась через обшитую панелями комнату с гобеленами, где стоял буфет. Андреас, остановившийся вместе с Клемпнером в дверях, чтобы поглядеть на шествие, теперь уже не тонул незамеченным в общем потоке. За последние четверть часа он приобрел имя и значение. Гордо выдерживал он пытливые женские взгляды, и каждый раз, как кто-нибудь из мужчин подходил к нему, кланялся и называл свою фамилию, сердце у него билось сильнее. Это был настоящий триумф, и Андреас полагал, что заслужил его. Прихоть могущественной владычицы окружила его голову сиянием, которого нельзя было не видеть. Да полно, в прихоти ли тут дело? Очевидно, он вел себя так, что из всех она отличила именно его.

Один из первых, продефилировавших мимо, был необычайно тучный господин, в черном парике и с чисто выбритой физиономией, которая смахивала на физиономию снявшего грим актера. Он шел под руку с Лицци Лаффе. Клемпнер заметил, что Андреас вдруг заволновался.

— Она вам нравится? — спросил он с заметным удовлетворением. Андреас даже не обратил внимания на Лицци. Он осведомился:

— Это, кажется, господин Иекузер?

— А кто же еще? — сказал Клемпнер. — Вы, видно, не знаете своего издателя.

Совсем подавленный, глядел Андреас вслед владельцу «Ночного курьера», одному из неограниченных властелинов литературы, одному из заправил общественного мнения, могучему владыке, по сравнению с которым сам главный редактор, доктор Бединер, был рабом, — а сейчас этот самый Иекузер в толпе прочих смертных шествовал через галерею в столовую.

Туркхеймер прошел под руку с молоденькой фрау Блош. Господин Либлинг вел путешествующую по свету русскую княгиню Бубукову; Клемпнер обратил на нее внимание Андреаса. У нее были раскосые глаза, похожие на два штриха углем, во рту она держала сигарету, на которую господин Либлинг взирал со снисходительным неодобрением. За ними плелся, как всегда блаженно улыбающийся, Веннихен; он вел фрау Адельгейду.

Одна за другой бесконечно следовали пары, вперемешку с молодыми людьми, завсегдатаями биржи, журналистами или господами неизвестных профессий, которые намеревались сесть за стол без дам.

— Вот это наша публика, — сказал Дидерих Клемпнер. — Мы, конечно, остались без дам. Супруги Туркхеймер заботятся, чтобы всем было удобно. Но, может быть, у Зюса… Вы ведь сядете за наш стол?

— С удовольствием! — заявил Андреас.

— Поглядите-ка, Зюсу досталась крошка Бирац. Вот будет потеха!

Зюс шел с удивительно стройной и нежной девушкой, в своем светло-голубом простеньком прозрачном платьице она казалась сильфидой. Тонкое изящное лицо мадонны обрамляли густые пепельные волосы, она глядела на мир широко открытыми наивными голубыми глазами. Но вот мимо прошел Ратибор, лысый и нервный. Он оглянулся и с вызывающей улыбкой посмотрел на маленькую фею. И тотчас же движением, показавшимся Андреасу очаровательно беззаботным и ребячливым, она отпустила руку своего спутника и подхватила под руку Ратибора.

— Ишь ты, прежде этого не бывало! — вполголоса воскликнул Клемпнер.

На мгновение Зюс остановился с удивительно глупой миной, затем было устремился вслед за ними. Но подоспевший Душницкий положил ему руку на плечо.

— Без глупостей, Зюс! — сказал он.

Вместе со своим приятелем, все еще несколько оторопелым, он подошел к Клемпнеру и Андреасу, и все четверо в свою очередь отправились между двумя шпалерами лакеев через галерею в столовую.

Андреас с удивлением оглядел огромный голый зал, в котором стояли десятки столиков, он напомнил ему бесконечные залы ресторанов-монстр. Белые гладкие стены, только кое-где украшенные золотыми розетками; под самым потолком, затянутым темно-красной материей, люстра. В общем же электрический свет был в загоне, на всех столиках горели свечи под красными абажурами.

Тарелки и вилки уже стучали, отовсюду несся громкий говор. Но соседи Андреаса по столу еще не разговорились. Чувствовалась какая-то натянутость. Вдруг Зюса прорвало.

— Ну и каналья! — громко воскликнул он.

Андреас оглянулся, но в нарастающем шуме никто ничего не расслышал.

— Ну и каналья! Ну и… — Зюс употребил еще более крепкое словцо, так что Андреас с испугу подскочил на стуле.

Клемпнер рассмеялся.

— О ком вы так? — спросил он.

— Что за вопрос! — крикнул Зюс. — О Бирац, конечно.

Андреас подумал, что в бестактности, так взорвавшей Зюса, скорее можно винить Ратибора, чем девушку.

— Фрейлейн Бирац, верно, уже раньше дала слово. Ратибору? — скромно заметил он.

Зюс ядовито хихикнул, Душницкий засмеялся мягким мелодичным смехом, причем смеялись и его миндалевидные бархатные глаза. Клемпнер любезно объяснил юноше:

— У Ратибора восемь миллионов.

Андреас даже вздрогнул.

— Здесь, верно, на полу валяется больше миллионов, чем у меня марок в кармане? — спросил он, думая, что сострил.

— Здесь все либо миллионеры, либо рвань, — пояснил Душницкий, а Клемпнер добавил:

— Так оно и есть. Среднее сословие вымирает.

Заявление Душницкого показалось Андреасу не слишком лестным для всей компании, ибо он полагал, что у его соседей ровно столько же миллионов, сколько у него самого. Однако он весело рассмеялся, потому что этого как будто требовал хороший тон. Клемпнер попытался утешить Зюса.

— Ведь Бирац в сущности только плохая копия парижских подделок под ангелов с поддельными кудрями, — заметал он.

— Кому вы это рассказываете! — возразил Зюс, развеселившись.

— Не важно, — вставил Душницкий, — для молодой актрисы последний крик моды — добродетель.

— Против взятой напрокат добродетели я не возражаю, — сказал Клемпнер. — Мне противна ложная скромность. Вы, верно, заметили, что у Верды Бирац дешевенькое платьице и ни единой драгоценности. Ей не нужны бриллианты даже для ушей, она так хитра, что прикрывает уши волосами.

— Скажите-ка, — прервал его Зюс, — правда ли, что Лицци носит бриллианты на подвязках?

— А почему бы и нет? — ответил Клемпнер не без гордости. — Можете придумать еще тысячу мест, где Лицци носит бриллианты, и обязательно попадете в точку.

— Ну, это устарелая мода, — сказал Душницкий. — За такой мертвый капитал, как бриллианты, ничего не дают. Для девушки, вроде Верды Бирац, высший шик держать деньги в банке.

— Говррят, у Верды полмиллиона, — почтительно заметил Зюс.

— Вот об этом-то я и толкую! — воскликнул Клемпнер и хлопнул ладонью по столу. — Вам, господа, непременно хочется дать мне понять, что жанр Лицци устарел. Пожалуйста, я ничего не имею против. Но я хочу вам объяснить, в чем, собственно, заключается разница между поколениями.

— Знаем! — заметил Душницкий. — Лицци долгое время жила с каким-то графом, пока тот не разорился.

— В ту пору, когда Лицци поступила на сцену, — продолжал Клемпнер, — не было в обычае скаредничать. Из миллионных состояний, которые прошли через ее руки, Лицци не сохранила ничего, кроме бриллиантов.

— И каждый из них — знак отличия! — вдохновенно воскликнул Зюс.

— Новое же поколение, — продолжал Клемпнер, — так и не научилось беспечно тратить деньги; теперь топ задают биржевики, бедным девушкам приходится выцарапывать у них каждую жалкую кредитку в тысячу марок.

Андреас покраснел и уставился в тарелку. Ему казалось, что Клемпнер оскорбил профессиональное достоинство обоих его соседей. Но Зюс и Душницкий только весело рассмеялись.

— Бедные девушки! — повторили они.

— Весьма удачное социально-психологическое наблюдение! — заметил Душницкий. — Ваше здоровье!

— Итак, поколение Верды Бирац — это поколение скряг и процентщиков. Я слышал, что наш ангел ссужает бедных чиновников из двадцати процентов! — с торжеством закончил Клемпнер.

Андреасу клемпнеровская похвальба достоинствами Лицци Лаффе показалась неделикатной и бестактной. Лицци еще вполне презентабельна, правда, несколько тучна, и полнота ей, блондинке, менее к лицу, чем брюнетке фрау Туркхеймер. У Лицци под слоем пудры проступают красные пятна, у Адельгейды же безукоризненная кожа.

Он попытался разыскать ее в толпе, но ему мешал соседний столик. За ним сидели адвокат Гольдхерц с княгиней Бубуковой, Либлинг, еще какая-то сильно декольтированная дама и молодой человек, у которого была необыкновенно подвижная клоунская физиономия, Зюс рассказывал Андреасу на ухо чрезвычайно грязную историю о декольтированной даме, княгине и молодом человеке, который, как говорят, был сыном княгини. Бубукова затеяла с ними обоими тяжбу, в которой знаменитый Гольдхерц защищал интересы княгини. В данный момент обе стороны, по-видимому, заключили веселое перемирие, так как ужинали вместе.

Андреас слушал рассеянно. Из-за корректной спины Либлинга и оголенных плеч декольтированной дамы ему был виден Иекузер, сидевший развалясь, так что внушительная выпуклость его белого жилета распространяла сияние далеко вокруг. Черный парик всемогущего человека чуть съехал на затылок; Иекузер молча и весело пропускал стакан за стаканом. Его лицо — на кого он похож: на актера или на Цезаря? — расплылось в широкую довольную улыбку, но быстро бегающие глазки, как показалось Андреасу, противоречили его безмятежности. «Он из тех, для которых здесь нет тайн», — с восхищением подумал молодой человек. Душницкий заговорил с Андреасом, чуть притронувшись к его руке.

— Вы не туда смотрите. Прекрасная хозяйка сидит в другой стороне.

— Поразительная физиономия! — сказал Андреас. — У кого?

— У Иекузера.

Остальные сперва промолчали. Затем Зюс выразил свое мнение, краткое и отрицательное:

— Что такое в конце концов Иекузер?

— В сущности самый обыкновенный тряпичник, — заявил Клемпнер.

Душницкий прибавил с любезной улыбкой:

— Он собирает объявления, как другие всякую ветошь.

Андреас понял, что его замечание здесь не к месту. Что имели против Иекузера трое его соседей? По-видимому, ничего. Но считалось дурным тоном откровенно восхищаться кем-нибудь или чем-нибудь. Андреас решил впредь не нарушать этого закона, во всяком случае в обществе. Может быть, с фрау Туркхеймер надо держаться несколько иной тактики? Нельзя же подражать общему вкусу там, где хочешь произвести особое впечатление. Может быть, высшая дипломатия — быть с ней самим собой?

Легкий ужин состоял из салата с омарами и ломтиков холодной телятины. «Как раз питательная норма — самый шик», — пояснил Душницкий. Но салат был приправлен невероятным количеством горчицы, которая вызывала у Андреаса слезы, а поданный к телятине острый соус со специями обжег ему все внутри. Поэтому он выпил больше, чем, собственно, собирался, ибо у него перед глазами кошмаром стояла картина того, что получится, если он скомпрометирует себя в пьяном виде. Он завидовал всем прочим, которые могли дать волю легкомыслию, если обладали таковым, ведь их положение здесь было до известной степени прочным, тогда как он, Андреас, делал еще только первые робкие шаги.

В то время как разносили замороженные ломтики ананаса, кто-то за столом напротив постучал по стакану. И сейчас же высоко над всеми окружающими поднялось маленькое улыбающееся личико Вальдемара Веннихена с пляшущим белым пушком на голом темени. Знаменитый писатель теперь, после еды, говорил еще более сдавленным фальцетом, чем раньше, — впрочем, и тишина в зале не была образцовой. Понять можно было только одно: разговор шел о соединении двух патрицианских фамилий, о демократическом дворянстве и тому подобных вещах. Когда Веннихен снова нырнул в толпу, вокруг пошли толки, что нынешний вечер, собственно говоря, прелюдия к празднованию бракосочетания дочери Туркхеймеров, фрейлейн Асты, с бароном фон Гохштеттеном.

Все взоры обратились к жениху и невесте. Андреас заметил на лице фрейлейн Асты очень недовольную гримаску. Речь Веннихена ей, видно, совсем не понравилась. Аста была красива, но в глазах Андреаса не выдерживала никакого сравнения с матерью. Ее фигура, в которой уже чувствовалась склонность к полноте, казалось, обещала стать более коренастой, чем у матери, смуглый цвет лица был не столь безупречен, сросшиеся брови придавали Асте выражение угрюмости, а большой волевой рот внушал Андреасу страх.

Жених, сидевший против Асты, был тот самый господин с редкими волосами и русой козлиной бородкой, навстречу которому направлялась фрейлейн Туркхеймер в ту самую минуту, когда Андреас, только что войдя в зал, наступил ей на шлейф. Гохштеттен, прижимая к виску узкую, бесконечно длинную руку, с сонным видом склонялся над столом и разговаривал с невестой, причем его лицо сохраняло полную неподвижность. Длинная отвислая челюсть и тонкий горбатый нос придавали его профилю чисто лошадиное благородство. Большие тускло-голубые глаза Гохштеттена, когда бы вы ни взглянули на него, мечтательно смотрели вдаль, причиной чего, вероятно, было исключительно малокровие. Андреасу это стало ясно, когда за соседним столиком, где сидел адвокат Гольдхерц, раздалось громкое замечание:

— Скудеющая порода!

В душе молодой человек пришел в восторг от слов знаменитого защитника. «Скудеющая порода!» В этих словах заключалось законченное научное миросозерцание, которое так часто вывозило Гольдхерца, давая ему в суде перевес над прокурором.

Между тем Андреас выпил шампанского больше, чем сам того желал. Ничего другого на их стол не подавалось, так как Клемпнер заявил, что при такой кормежке на скорую руку не стоит углубляться в выбор вина, требующий понимания и тщательного обсуждения. Мысли молодого человека перескакивали с одного на другое. Он и не заметил, как от Асты, Гохштеттена и адвоката Гольдхерца они вернулись к фрау Туркхеймер. Под действием шампанского разыгрался его сангвинический темперамент, и, преодолев робость новичка, он вдруг, к собственному удивлению, совершенно отчетливо решил, что хочет обладать Адельгейдой. В данный момент он не видел к этому решительно никаких препятствий. С тихим удовлетворением представил он себе длинный ряд любовников, которые, несомненно, были у нее до него. Разве не естественно, что теперь настал и его час. Разве только что все своим неожиданным вниманием не дали ему понять, что королева бросила платок ему, бедному пажу. Да и подвернулся он в чрезвычайно благоприятную минуту — как раз, когда Ратибор обрек сорокалетнюю даму на тоскливое одиночество. Многих ли утешителей найдет она еще? Попасть к ней в милость, собственно говоря, не слишком трудная, да и не особенно славная задача. Но в качестве первой ступени для дальнейшего восхождения и это сойдет. Ведь идиллия тут ни к чему, и дело идет не о том, чтобы увлечь жену генерального консула Туркхеймера на остров любви. Просто надо быть современным молодым человеком, — как Аста, например, современная девушка. Да, с Астой тоже придется считаться, а так же и с Туркхеймером, и с его зятем, как знать, может быть и с ревностью других претендентов, с недоброжелательством многих, с мнением всего общества. В особенности Аста внушала ему смутный страх. Не отдавая себе в том отчета, Андреас несколько раз оглянулся на нее.

— Вот за кем вам следовало бы поухаживать, — сказал вдруг Душницкий, который участливо и испытующе смотрел на него.

— За фрейлейн Астой? А зачем? — спросил Андреас.

— Чтобы заручиться ее дружественным нейтралитетом.

— Совершенно верно, — заметил Клемпнер. — Разве вы не знаете, что Аста считает любовников матери своими личными врагами? Ратибору подставила ножку она.

— Зловредный характер, поверьте нам! — воскликнул Зюс со слезой в голосе. Обильные возлияния настроили его на мягкий и меланхолический лад. Андреас осведомился:

— Аста ревнует к матери?

— Куда там! Она презирает свою мамашу!

— Она так добродетельна?

— Добродетельна из снобизма, — пояснил Клемпнер. — Асте хочется улучшить свое положение в обществе. Возьми ее мать в любовники зараз трех дряхлых графов, она не злилась бы. А вот против юных талантов у нее предубеждение.

Андреас вспомнил Кафлиша и сказал значительным тоном:

— Она ведь современная женщина, существо скорее интеллектуальное, чем сексуальное.

— Особенно современная по своим тратам, — возразил Душницкий. — Она обходится Туркхеймеру ровно столько же, сколько его любовницы.

— А дочери это не пристало, — с сокрушением прибавил Зюс.

Душницкий продолжал:

— К тому же она презирает Туркхеймера вкупе со всеми его делами и твердит об этом всякому, кому не лень слушать.

— Несчастная! Она выродок в семье, — скорбел Зюс.

— Аста покупает себе титул. Что в наши дни стоит какой-то обветшалый титул!

— Подумаешь, как это трудно! — заметил Клемпнер. — Теперь даже честное среднее сословие может позволить себе такого вот барона или тайного советника нового типа, благо дворянство ударилось в либерализм, от которого мы отказались!

На стол подали чаши с сигарами и сигаретами. Андреас, которому понадобилось закурить, попросил пододвинуть серебряный канделябр. Канделябр изображал колонну тонкой резьбы и прислонившуюся к ней Коломбину{29}, которую целовал какой-то субъект. Пульчинелла стоял рядом и держал подсвечник, сдвинутый на край колонны. Андреас, видевший все в розовом свете, чувствовал потребность излить свой восторг, но вовремя вспомнил, что здесь это не принято. Поэтому он просто сказал:

— Очень изящная работа!

Душницкий подтвердил:

— Ничего не могу возразить.

Клемпнер с пьяной словоохотливостью начал распространяться о значении фигуры Пульчинеллы в истории человечества. Он видел в нем комически воспринятый образ подлинного сына природы, без всякой моральной предвзятости подходящего к явлениям жизни, в наивности своей столь же склонного к поступкам низким, как и героическим. Он провел параллель между ним и Парсифалем{30} и Зигфридом, которые представляли трагическую сторону того же типа. Затуманенным и неуверенным взглядом скользнул он по Андреасу, — и вдруг его будто что осенило, он воскликнул:

— В вас, мой дорогой, тоже есть нечто от этого типа.

Андреас был настроен слишком миролюбиво, чтобы откликнуться на клемпнеровскую колкость. Он спросил:

— Чья это работа?

Зюс стал поучать его с трогательным возмущением:

— Дитя мое, откуда вы, что незнакомы с Клаудиусом Мертенсом? Взгляните в ту сторону, и взору вашему предстанет сей великий муж.

Андреас взглянул в указанном направлении и увидел широкоплечего человека с добродушным лицом, русой окладистой бородой и в небрежно повязанном галстуке. Он закинул ногу на ногу, положил на колени руку, которая казалась необыкновенно сильной и отличалась такими толстыми и короткими пальцами, что Андреас с недоумением посмотрел на хрупкое произведение искусства, стоявшее перед ним на столе.

«Как он это сделал?» — подумал он. А вслух сказал:

— Клаудиус Мертенс? Ни разу не слыхал этого имени.

— Вам это простительно, — заявил Душницкий. — Клаудиуса почти не знают за пределами известного круга, и на этом-то и зиждется его слава. Он ничего не выставляет и работает на две-три семьи, вроде Туркхеймеров, которые платят ему бешеные деньги за то, что он уничтожает оригиналы своих произведений.

— Поразительно! — произнес Андреас.

— Самый шик! — простонал Зюс. — Какой великий человек!

— Хотите посмотреть клаудиусовский зал? — спросил Клемпнер Андреаса.

VI

Данные для того, чтобы выйти в люди

Пора было вставать из-за стола. По залу начал распространяться табачный дым. Курили все, за соседним столиком княгиня Бубукова между двумя переменами блюд снова задымила сигаретой.

Душницкий и Зюс затерялись среди гостей, возвращавшихся через галерею в гостиные. Клемпнер прошел с Андреасом в небольшую комнату, отделанную зеркалами. Застекленная дверь вела оттуда в обширный зимний сад. Андреаса удивил непрестанно мигавший свет — это гости, расхаживая с переносными лампочками от одной группы растений к другой, включали электричество то тут, то там. На стройных постаментах, полускрытые зелеными растениями, стояли бронзовые, терракотовые и серебряные статуэтки, и все они принадлежали к одному семейству — к семейству поджарых фавнов, лунатических сильфид, похотливых козлов и загадочно улыбающихся мальчиков.

На диванах под пальмами переваривали ужин несколько пожилых господ, в проходах теснились лорнирующие дамы. Молодым людям, остановившимся в дверях, статуэтки были видны в отражении многочисленных зеркал. Хрупкая маленькая нимфа, имевшая отдаленное сходство с Вердой Бирац, склонялась над ручьем, изливавшимся у подножия пальмы в высеченную из камня чашу. Она оборонялась от неуклюжих приставаний мраморного силена, живот и сальную улыбку которого Андреас тоже как будто уже где-то видел сегодня. Стоя по обе стороны прохода, два мраморных мальчика, нежных и изящных, как сама недолговечная грация, предавались невинной забаве: брызгали друг на друга, отправляя свою нужду.

— Вот искусство Клаудиуса Мертенса! — с мрачной торжественностью воскликнул Клемпнер.

Андреас взял себя в руки, чтобы скрыть смущение, которое внушали ему не столько шедевры Клаудиуса Мертенса, сколько дамы, разглядывавшие их со знанием дела, без всяких предрассудков.

— И ничего другого этот художник не создал? — спросил Андреас.

Клемпнер горько улыбнулся.

— Не осуждайте Клаудиуса, он тоже из тех, кого воспитал свет! — возразил он, ударяя себя в грудь. — Должен вам сказать, что в молодые годы Клаудиус обрабатывал мраморные глыбы, которые удовлетворили бы Микеланджело, искавшего подходящий материал для гробницы своего повелителя{31}. Но к чему современному обществу такие фантазеры? Когда Клаудиус служил высокому искусству, он жил на черством хлебе, в одном бараке с каменотесами. А с тех пор как он открыл, что именно требуется тем друзьям искусства, которые могут платить, он стал получать не менее десяти приглашений в неделю, его носят на руках, он принимает заказы за ужином и зарабатывает, переваривая пищу. — Клемпнер заговорил с пафосом. — Нам, художникам, первым следовало бы провозгласить революцию! — воскликнул он так громко, что двое плешивых банкиров, зевавших рядом на диване, встрепенулись и, повеселев, подмигнули молодым людям.

Воззрения эти не были чужды Андреасу, но громкое восклицание Клемпнера, разумеется брошенное на ветер, нарушило торжественную тишину художественной галереи. Молодые люди вернулись в зал, куда снова стали стекаться гости. Столы были убраны, все полной грудью вдыхали освеженный воздух. Только что вошедший Туркхеймер приблизился к группе гостей, которые принюхивались, подняв носы.

— Ну, каков горный воздух? — спросил он. — Пока еще слишком разреженный, скоро будет лучше. — И он разъяснил, что приказал открыть здесь, как уже раньше в гостиных, несколько баллонов с кислородом. — Последнее достижение техники, наука колоссально шагнула вперед. За какую-нибудь тысячу марок пользуешься весь вечер у себя на дому настоящим высокогорным климатическим лечением.

— На тысячу марок воздуха! — в восхищении воскликнула Лицци Лаффе.

— Я охотно брошу тысячу марок на воздух, раз дело идет об удовольствии моих гостей, — возразил Туркхеймер с галантным поклоном.

Гости возвращались теперь все в большем количестве, и, когда зал опять наполнился и передвигаться стало возможно только искусно лавируя, пронесся слух, что публика хочет танцевать. Кругленький господинчик, неизвестно откуда вынырнувший, улыбаясь и потирая руки, засеменил к роялю, поставленному в углу огромного зала, и сейчас же энергично принялся играть вальс.

Пять-шесть пар завертелись под люстрой, наступая на ноги стоявшим вокруг и этим постепенно отвоевывая себе немного свободного пространства. Андреас нашел, что на приходских праздниках в деревнях Гумплахской округи танцуют, в общем, лучше. Все же он обратил внимание на грациозные движения молодой дамы, которую Кафлиш из «Ночного курьера» назвал супругой Блоша. Он смотрел, как она танцевала со своим мужем, и удивлялся умению, с каким она вела своего кавалера, не давая ему сбиться с такта. В ее увальне-муже было какое-то добродушие — он, очевидно, радовался возможности угодить ей. Она же как будто и в самом деле знала только его одного, — такой робкой и чужой казалась она здесь, среди этих людей, с ее пепельными, гладко причесанными волосами, в скромном платье с вырезом в два пальца шириной!

Андреас вспомнил, что Кафлиш советовал ему расспросить Клемпнера о фрау Блош. Клемпнер, воодушевленный произведениями Клаудиуса Мертенса, все еще разглагольствовал об искусстве и обществе. Андреас прервал его вопросом:

— Супруги Блош, верно, молодожены?

Клемпнеровскому красноречию дана была новая пища.

— Потому что танцуют вместе? О, они проживут с глазу на глаз до восьмидесяти лет, а браку их все будет не больше месяца. Сказать вам, что такое супружество Блошей? Ну так вот: это фиалка среди дикого мака, идиллия в суде присяжных. Знаете вы, кто такой Блош?

Андреас отрицательно покачал головой.

— Вы полнейший профан, не в обиду вам будь сказано. Из всех биржевых дельцов Блош пользуется самой дурной славой, он продал душу Туркхеймеру. Он берется за операции, за которые старому и почтенному банкирскому дому Туркхеймер браться не к лицу. Патрон умеет ценить его скромность и ежегодно дает Блошу заработать в среднем пятьдесят тысяч марок. Ну, может ли, по-вашему, у такого человека, как Блош, быть то, что называется сердцем? Так вот, слушайте! Примерно лет пять тому назад Туркхеймер послал Блоша куда-то в провинцию взыскать долг с одной из своих жертв. Так, с мелкого фабриканта, который как дитя радовался тому, что может принять участие в спекуляции земельными участками вместе со знаменитым банкирским домом Туркхеймер. Боясь упустить завидный случай, он заложил и перезаложил фабрику, наполовину выплатил свою долю за участки, а остальное получил в кредит от Туркхеймера. Когда участки поднялись в цене, Туркхеймер поспешил закрыть своему компаньону кредит. Теперь он только дожидался срока платежей, чтобы за бесценок получить его долю. Дело было так ясно, что, казалось, можно было покончить с ним вполне полюбовно. Итак, Блош приезжает с лучшими намерениями, готовится к собранию кредиторов и не возражает против полюбовной сделки, в том случае, само собой разумеется, если участки достанутся Туркхеймеру. И что же он узнает? Тот человек действительно обанкротился, но, надо вам сказать, обанкротился по-честному, так что и поверить трудно. Просто трогательно — он продал даже драгоценности своей дочери.

Потрясла ли Блоша беседа с ним? Как знать? Но я больше вас знаком с мрачным миром дельцов, и, поверьте мне, великодушие так же слито в них с хищническими инстинктами, как их универсальная глупость с деловой сметкой. Один раз в жизни Блоши могут позволить себе сентиментальный поступок; и поскольку Блоши — народ везучий, это тоже идет им впрок.

Словом, когда Блош после озадачившей его вконец беседы расстается со своей жертвой, он видит у окна в гостиной, где почти не осталось мебели, дочь банкрота. Он тотчас же возвращается к отцу, теребит усы и несколько смущенно говорит:

«Господин Мюллер, очень сожалею, что могу показаться вам назойливым, но должен сказать, что буду счастлив, если вы отдадите мне руку вашей дочери».

Разорившийся человек, которому вдруг в зятья, как с неба, свалился миллионер, хватается за голову и, прослезившись, падает на колени перед своим спасителем. Представьте себе эту сцену в театре! Эффектно, как вы полагаете?

— Поразительно! — заметил Андреас.

— А надо вам сказать, что Туркхеймер неоднократно высказывал намерение женить Блоша на Асте и взять его в долю.

— Поразительно! — повторил Андреас. — И Блош счастлив с женой? — спросил он.

— Больше того! — сказал Клемпнер, — он ни разу не изменил ей. Говорю вам, образцовый брак, если только такой возможен в кругах, где в сущности на брак смотрят как на институт допотопный.

Андреас еще долго слушал бы клемпнеровские рассказы. Стоя в дверях, он с безотчетным страхом глядел в зал, где танцевали. Ему чудилось, будто там притаилась опасность, которая могла свести на нет весь успех сегодняшнего вечера.

«А что, если меня заставят пригласить одну из этих жаждущих потанцевать девиц, — задавал он себе вопрос, — как мне с ней быть и что тогда будет?»

Худые девицы были мало декольтированы; те, что пополнее, — значительно больше. Лица у многих были бойкие, улыбки не всегда привлекательные, но у всех без исключения отнюдь не наивные. Они казались Андреасу жеманными, как принцессы, насмешливыми, как уличные мальчишки. До чего бесцеремонно смеется прямо в лицо солидному, богатому на вид господину с кривыми ногами вон та невзрачная крошка.

Андреас был почему-то уверен, что от девиц ему ждать нечего. Они сидели в ряд, отливая всеми цветами радуги, и откровенно потешались над мужчинами, Андреас разглядывал их и про себя называл «индюшками». Но все же они наводили на него страх. Если ему суждено найти здесь свое счастье, то исключительно при посредстве женщин зрелых, благодаря зрелому опыту ставших добрее и снисходительнее; они способны оценить искреннее обожание молодого человека. «Для девушек я слишком прост», — пришел он к окончательному выводу.

Он вспомнил участливую улыбку Адельгейды, когда она спрашивала, не чувствует ли он себя в Берлине чужим.

Туркхеймер, время от времени тащивший к барышням неосторожно высунувшегося вперед кавалера, вызывал в нем беспокойство. К счастью, он исчез вместе с несколькими другими мужчинами в соседней комнате. Во избежание возможных неприятностей, Андреас уже подумывал незаметно покинуть общество, но тут совсем близко от него прошла хозяйка, которую подозвали две-три пожилые дамы. Ее гордая плавная походка понравилась Андреасу еще больше, чем усталая спокойная поза в кресле, когда он увидел ее впервые. Так можно было лучше оценить ее бюст и совершенно округлую талию, к тому же посадка головы с тяжелым шлемом волос над низким лбом просто зачаровала его, хотя шея была коротковата. Он почтительно поклонился.

— Ах, вот мы и встретились снова, господин Цумзе! — мимоходом, словно невзначай, задержалась она около него.

Клемпнер, все еще разглагольствовавший, оборвал свою речь на полуслове. Он заговорил с проходившим мимо юношей и отошел в сторону, стараясь подчеркнуть свою деликатность.

Андреас мысленно отметил, что фрау Туркхеймер запомнила его фамилию.

— Вы еще не танцевали? — спросила она.

— Еще нет, сударыня.

— Ох, уж эти молодые люди! Но почему же?

Андреас продолжал смотреть ей в глаза, но при этом покраснел. Как глупо изобретать ложь, которую она уже сотни раз, верно, слыхала от других. А не произведет ли гораздо лучшее впечатление, если он просто признается: «Я застенчив».

— Вы, сударыня, будете смеяться, — начал он — в чем же дело?

Фрау Туркхеймер подбадривающе улыбнулась.

— В Берлине я еще ни разу не танцевал, — сказал Андреас со слепой решимостью, — с берлинскими барышнями мне еще не случалось и разговаривать.

Ответом был легкий удар веера по руке.

— Вы робеете? Признавайтесь! — сказала Адельгейда.

— Что тут признаваться! — заявил он, вздохнув. — О чем мне, сударыня, говорить с этими барышнями, после того как я имел счастье удостоиться от вас столь благосклонных слов…

Она снова улыбнулась, на этот раз задумчиво. Его небольшая речь, на сей раз импровизированная, как будто опять показалась ей не совсем обычной, но не такой уж неудачной. Веер ее приподнялся для нового удара, но затем опустился. Она быстро и приветливо кивнула молодому человеку и сказала, проходя дальше:

— Итак, веселитесь! До свиданья!

Кафлиш из «Ночного курьера», вдруг очутившийся около Андреаса и предложивший ему свою изящно изогнутую крендельком руку, наверное видел всю сцену. Он приблизил хитро усмехающееся лицо к самому носу Андреаса и заметил:

— Вот проказник! Впрочем, вас дожидается еще одна пара прекрасных глаз, — добавил он, беря молодого человека под руку. — Я должен вас представить фрау Мор, она осведомлялась о вас.

Не успел Андреас опомниться, как уже стоял перед красивой женщиной, сидевшей среди бальных маменек на низкой софе. На ней было темно-лиловое шелковое платье, которое пристало бы даме и в более преклонных летах. Ее густые каштановые волосы были причесаны очень гладко. В руке у нее не видно было лорнета, что успокоило Андреаса, а на его поклон она ответила очаровательно доброй, почти материнской улыбкой. Во всем существе ее было что-то необычайно мирное, чуждое тщеславия и страстей. Она казалась олицетворением добродетельной женщины, как раз вступающей в пожилой возраст.

— Ах, господин Цумзе, — сказала она, — я должна вас поблагодарить, вы доставили мне приятную минуту. Ваша вещица в «Нашем веке»…

Андреас не поверил собственным ушам. Фрау Мор прочитала его стихи в приложении к «Ночному курьеру». А может быть, просто Кафлиш, так противно ухмыляющийся, рассказал ей об этом. Здесь ведь никогда не знаешь, чему верить. Он промямлил два-три слова благодарности. Около них уже вальсировало несколько пар. Андреас чувствовал себя обязанным пригласить фрау Мор.

— Я, собственно, не танцую, — возразила она, подымаясь.

Андреас считал себя отличным танцором, но тут все было ему непривычно. Паркет был слишком натерт, а шлейф фрау Мор слишком длинен. Отводя свою даму на место, он чувствовал себя посрамленным. За два тура под люстрой он трижды сбился с такта. И все же фрау Мор продолжала быть неотразимо любезной: Андреас не решался откланяться до тех пор, пока одна из дам не втянула ее в беседу.

Кафлиш, дожидавшийся Андреаса, сейчас же снова завладел им. Молодой человек неожиданно приобрел своего рода известность, и Кафлиш, на правах старого друга, старался, чтобы их больше видели вместе.

— Зачем это я понадобился фрау Мор? — невольно спросил Андреас. Ласковое обращение красивой женщины взбудоражило его. Он чувствовал, что за ним охотятся, и считал необходимым бережливо расходовать свои милости. Надо внушить фрау Туркхеймер, будто она единственная, кого он стремится обожать.

Кафлиш усмехнулся.

— Вы думаете, это она ради ваших прекрасных глаз? И не воображайте, дорогуша. Фрау Мор заискивает перед очаровательной хозяйкой дома. Вы новый фаворит, значит фрау Мор должна заручиться вашей симпатией.

— Чего ради? — спросил Андреас, все же немного разочарованный.

— Она, понимаете ли, женщина снисходительная. Она прощает Адельгейде ее слабости. Среди женщин, у которых есть свои слабости, это, понимаете ли, иногда водится. Они основывают общество взаимного страхования своей доброй славы. Понимаете, дорогуша?

— Фрау Мор производит впечатление такой добродетельной женщины, — заметил Андреас.

Кафлиш пояснил:

— Так оно и есть. Порядочность — это ее конек. Но она нуждается в деньгах. Из всех, понимаете ли, что здесь суетятся, ни один не может похвалиться ее расположением. То, что ей требуется, она ищет в других кругах — среди, понимаете ли, знатных иностранцев или господ придворных. А здесь она чувствует себя в совершенно ином мире. Здесь она выставляет напоказ столько добродетели, что, пожалуй, и на всех нас хватит.

— Забавная страсть, — заметил Андреас.

— Не такая уж плохая, — возразил Кафлиш. — А за Адельгейду она держится потому, что та слишком, понимаете ли, богата, и никто не посмеет бросить на нее косой взгляд.

Андреас покачал головой.

— Охота ей так стараться, — заметил он.

— Молодой человек! — торжественно воскликнул Кафлиш. — Вам неведома сила воли некоторых женщин! Фрау Мор надо было прослыть женщиной порядочной, и она сумела добиться этого; теперь даже те, кому отлично известна ее жизнь, держат себя с ней так, будто и впрямь не сомневаются в ее добродетели. Это, понимаете ли, для подобной женщины огромный подвиг, и без всякой выгоды, исключительно для ради чести. Она разыгрывает из себя добродетельную, как другие разыгрывают порочных.

— Есть и такие? — спросил Андреас.

— Еще бы! Здесь в доме вы познакомитесь с фрау Пимбуш.

— С женой водочного заводчика?

— С женой сивушного владетельного принца. Вот тогда увидите, что такое порок. Смотрите только не обожгитесь — мой вам совет! Она невинна, даже Пимбушу не удалось лишить ее невинности. Впрочем, говорят, он на это и не способен.

— Женщина должна очень скучать, раз ей приходят в голову такие мысли, — заметил Андреас.

Кафлиш пожал плечами.

— Что вы хотите? У нас у всех нервы! Скудеющая порода, как говорит Гольдхерц, старая культура! Господи, как мы оскудели!

Кафлиш сгорбился, опустил углы рта и уставился прямо перед собой тусклым, мечтательным взором. Андреас испугался, как бы не догадались, что он передразнивает барона фон Гохштеттена. Он потянул Кафлиша за рукав, но тот не трогался с места. Они стояли у той самой двери, за которой недавно скрылся хозяин дома с несколькими гостями. Кафлиш сделал рукой жест, будто продолжая оживленный разговор.

— Знаете что, — сказал он тихо, — рядом идет игра. Вам надо поглядеть!

Он быстро впихнул Андреаса в дверь, проскользнул следом за ним и поспешно задернул портьеру.

Они прошли зеркальную комнату, совершенно подобную той, которая служила вестибюлем к клаудиусовскому музею. Затем вошли в обширный, наполовину пустой зал. На диванах, стоявших вдоль стен, клевали носом два-три старика, зато множество гостей обступило круглую балюстраду, опоясывавшую на незначительном расстоянии такой же круглый игорный стол. На столе Андреас увидел весьма затейливое горизонтальное колесо, семь спиц которого были закреплены лошадками из слоновой кости. На них сидели крошечные серебряные инкрустированные перламутром наездницы, по большей части в чрезвычайно рискованных позах. Создать их мог только Клаудиус Мертенс.

— Вы играли раньше? — спросил Кафлиш.

Андреас охотно бы солгал, но побоялся быть уличенным.

— Нет, — сказал он.

Кафлиш неожиданно оглушил молчаливое собрание пронзительным и торжествующим криком:

— Господа, представьте! Господин Цумзе никогда еще не играл!

По рядам гостей пробежал шепот, смысла которого Андреас не понял. Длинный тощий человек тут же подошел к нему и дотронулся слегка дрожащей рукой до его локтя.

— Разрешите мне задать вам вопрос, сударь: сколько вам лет? — спросил он вежливо.

— Двадцать три, — ответил Андреас так же вежливо.

— Ставлю на пятую! — даже не поблагодарив Андреаса, крикнул тощий толстяку с седой щетиной на бледном жирном лице, стоявшему за балюстрадой. Тот принял от тощего деньги и передал ему несколько билетиков.

Среди игроков поднялся ропот: не хитрая штука выиграть, заручившись содействием новичка. Игра не действительна, они требуют обратно свои ставки. Но бледный толстяк решительно запротестовал. «Игра сделана!» — крикнул он и приготовился завертеть колесо. Его попытались остановить. Туркхеймер подошел к возбужденным гостям и, любезно улыбаясь, постарался их успокоить.

— Порядок прежде всего, господа.

— Voyons, messieurs! [18]— поспешил ему на помощь главный редактор, доктор Бединер, и обратился к господину за балюстрадой — Минутку, господин Штибиц, прошу вас! А вы не хотите поставить? — спросил он Андреаса.

— Разумеется! Ставьте, ставьте! — сказал Туркхеймер, благосклонно кивая молодому человеку. — Ставьте, ставьте, господин… н… н…

— Цумзе, — подсказал Андреас. — На пятую! — потребовал он затем громким голосом так, как он это слышал от тощего господина.

— Сколько? — спросил господин Штибиц.

Андреас увидел, что перед игроками на зеленой обивке балюстрады возвышаются кучки золота, и его взяла оторопь. Потом он испугался, как бы не заметили его колебания, и поскорее, однако как можно спокойнее, сунул руку в карман. Он открыл портмоне, не вытаскивая его, ибо считал, что так шикарнее, и небрежно бросил обе двадцатимарковые монеты, что были там, на зеленое сукно.

Штибиц дал ему две фишки, и среди полной тишины зажужжало колесо. Андреас смотрел как зачарованный на крутящееся кольцо, в которое все сперва слилось. Мало-помалу опять стало возможно различить лошадок. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока колесо остановилось. Игроки перегнулись через балюстраду и подняли крик.

— Выиграла пятая! — спокойно сказал Штибиц.

Он принялся выплачивать выигрыши и положил перед Андреасом двести восемьдесят марок.

Андреас мельком взглянул на деньги и оставил их на месте. Он боялся покраснеть от радости и как можно равнодушнее поглядывал на пятую лошадку, остановившуюся у столба. Сидящая на ней серебряная дама, которая своей позой оскорбляла приличия больше, чем, вероятно, сознавала сама, казалось, вызывающе улыбалась ему. Он услышал, как один из выигравших воскликнул:

— Ну, можно продолжать?

— Тс, не портите дела, — остановил его тощий господин, которому, как думал Андреас, он был обязан, ибо тот первый назвал пятерку.

Слышен был только звон монет, которые перебирал Штибиц. Он обратился к ближайшему игроку.

— Я — пасс! — отвечали все один за другим. Слова падали резко и отрывисто, словно выстрелы. Когда Штибиц дошел до Андреаса, тот почувствовал, что на него обращены все взоры.

«Люди суеверны, — подумал Андреас, спокойно глядя на Штибица. — Колесо может остановиться где угодно. Какой смысл выбирать тот или другой номер? С пятеркой мне повезло».

— На пятую! — сказал он и пододвинул к Штибицу двести восемьдесят марок, лежавшие перед ним.

Легкое колебание волной пробежало по собравшимся, затем все наперебой стали кричать:

— На пятую!

Когда Штибиц собрал все ставки, Туркхеймер, спокойно улыбаясь, произнес:

— На седьмую!

— На пятую! — сейчас же вслед за ним сказал подошедший господин с холеной черной бородой. Андреас узнал сиониста Либлинга.

И опять крутящееся колесо, из которого медленно выплывают лошадки. Когда колесо остановилось, все снова жадно перегнулись через балюстраду.

— Выиграла пятая!

На этот раз никто не спорил: выиграли все, за исключением Туркхеймера. Штибиц выплачивал. Он положил перед Андреасом кредитку в тысячу марок, кредитку в пятьсот марок, четыре кредитки по сто марок и три монеты по двадцать марок. Андреасу почудилось, будто у Штибица на лице дрогнул дряблый жир, покрытый седой щетиной.

Туркхеймер подошел к молодому человеку и протянул ему руку, с довольным видом поглаживая другой крашеные рыжеватые бачки.

— Для меня истинное удовольствие проиграть свои деньги вам, — сказал он. — Я весь вечер ставлю на седьмую, — надо же когда-нибудь выйти и ей.

Андреас мог только коротко поблагодарить. Он украдкой поглядывал на Штибица и с тайной заботой переводил взгляд с него на свой выигрыш, который мысленно подсчитал — тысяча девятьсот шестьдесят марок, — а затем опять на Штибица, на этот раз направившегося прямо к нему.

Что ему сказать? В третий раз — не выиграть, думал он, меж тем как обладание такой крупной суммой и страх проиграть ее вызывали у него сердцебиение. Он перевел дух и поднял руку, собираясь возможно более холодным, медленным жестом еще раз пододвинуть Штибицу всю сумму целиком. Но в течение той секунды, пока рука приближалась к балюстраде, мозг работал с неслыханной быстротой.

Неужели это нужно? Несомненно, не очень благородно тут же сунуть выигрыш в карман и уйти. Пожалуй, после этого будет неудобно здесь бывать или к нему потеряют всякое уважение. Все обратят на это внимание. Значит, все-таки нужно.

Но все целиком? Чепуха! На него вдруг напала величайшая рассудительность; его врожденная рассудительность возобладала вовремя, рассудительность его отца, крестьянина-виноградаря, дрожащего над каждым пфеннигом и радовавшегося, когда лозы, которые он выхаживал, точно грудных младенцев, давали раз в семь лет хороший урожай. Поставить на номер две тысячи кровных, заработанных денег, иначе говоря, выбросить их за окно? Пусть берлинцы, если им охота, так дурят. Тут уж не надо расшаркивания перед обществом. Еще не закончив своего спокойного жеста и не коснувшись кредиток, Андреас уже твердо решил пожертвовать только бумажкой в пятьсот марок. Однако схватил он только три бумажки по сто марок и подал их Штибицу.

Он ведь не колебался? Нет, он не заметил ни одной насмешливой физиономии — наоборот, лица у всех были напряженные.

— Ставите? — спросил Штибиц.

— На пятую! — сказал Андреас, не думая. Игра его больше не интересовала, триста марок были потеряны, принесены в жертву только ради того, чтобы дать ему возможность удалиться с достоинством.

На этот раз новичок возмутил игроков, они нашли его смелость чрезмерной. Послышались саркастические и недоверчивые замечания. Кто-то сказал:

— Он собирается ловить рыбу голыми руками.

Длинный тощий господин загадочно пожал плечами, но все же поставил на пятерку. Но его примеру последовали не многие.

Седьмая лошадка остановилась у столба. Андреас спокойно сунул остаток выигрыша в карман брюк, поднял голову и быстро огляделся с твердым намерением посмотреть в упор на того, кто посмеет усмехнуться. Но его поведение, напротив, вызвало нечто похожее на восхищение. Когда он отходил от балюстрады, тощий господин, который проиграл и все-таки продолжал игру, с завистью посмотрел ему вслед.

— Браво! — услышал он чей-то голос за своей спиной.

Он увидел Туркхеймера, который, наконец, выиграл и теперь опять, как и в начале вечера, казалось, ловил его взгляд. Они обменялись вежливым поклоном.

Уже взявшись за портьеру, Андреас почувствовал у себя на плече чью-то руку. Господин Либлинг серьезно и торжественно посмотрел ему в глаза, его черная борода слегка дрожала:

— Не сочтите меня навязчивым, дорогой господин… господин… н… н…

— Цумзе, — подсказал Андреас.

— Не сочтите меня навязчивым, если я дам вам совет: никогда больше не играйте! Это предостережение уберегло бы от гибели многих, будь оно сделано вовремя. Вы, возможно, заметили, что новичку приписывают особое счастье. Что за глупое суеверие!

«Однако ты и сам не побрезговал им воспользоваться», — подумал Андреас.

— Один раз это еще позволительно, — ласково продолжал Либлинг. — Но второй раз — ни в коем случае. Здесь начало грехопадения, — прибавил он проникновенно, с чувством пожимая юноше руку.

Прежде чем Андреас задернул за собой портьеру, он услышал несколько голосов:

— Уважаю, он умеет остановиться вовремя!

— У этого шалопая все данные выйти в люди!

«Чего ради мне втягиваться в игру? — раздумывал Андреас, проходя по бальному залу. — Неужели они считают игру страстью? Я не пойму, зачем рисковать деньгами, пока их хватает. Вот когда они на исходе, тут ничего не скажешь».

Он скользнул взглядом по группе дам, но не нашел фрау Туркхеймер. Затем вышел на галерею и украдкой, совсем незаметно, вынул свои серебряные часы. Было начало четвертого.

Медленно спустился он в вестибюль. Теперь ему уже незачем было следить за собой, как пять часов назад, когда он подымался по этим самым ступеням. Он вполне владел своими чувствами и, посмотрев на свое отражение в высоких зеркалах, признал, что у него осанка триумфатора. Теперь он мог вдыхать аромат и услаждать зрение красотой высоких гелиотроповых кустов, орхидей и пурпурных кактусов всевозможных разновидностей, которые были расставлены по ступеням вдоль ажурных чугунных перил и превращали широкую лестницу в своего рода висячий сад. На площадках стояли обитые кожей скамейки, на которых был вытиснен туркхеймеровский герб: турок, размахивающий саблей. Андреас присел на минутку, и мимо него промелькнули две дамы, уходившие с бала. Он следил взглядом за сверканием их бриллиантов и блестящими бликами света, падающими сквозь переплет листвы на их атласные платья, и шептал про себя: «Вы у меня в руках!» Впрочем, он не представлял себе точно, что подразумевалось им под этими многозначительными словами.

Продолжая свой путь, он предался более трезвым размышлениям. В таком берлинском доме за один вечер можно пережить очень много. Он уходит не тем, кем пришел: он обогатился опытом и знаниями, за которые заплатил не слишком дорогой ценой — наткнулся на Лицци Лаффе в неподходящий момент и наступил на шлейф Асте Туркхеймер. Странно, их он ощущал как врагов. Затем раза два-три вызвал неловкое молчание, разговаривая с молодыми людьми, и струсил перед девицами. Вот и все его неудачи. Удачи же заключались в том, что с ним милостиво обошлась фрау Туркхеймер, столь милостиво, что многих это навело на размышления и неизвестно еще, чем все это кончится.

«Мне, правда, повезло, — рассуждал сам с собой Андреас, — но если бы я не был осторожен и рассудителен и не знал, чего хочу, тогда у меня, пожалуй, не лежало бы в кармане вот это».

И он нащупал тысячную бумажку.

Внизу в передней несколько заспанных лакеев вскочили со своих мест. Андреас, возможно, ошибался, но ему показалось, будто в их обхождении с ним сквозила известная почтительность. Может быть, у них уже выработался нюх на удачников?

Небрежно сунул он тому, который подал его дешевое пальто, двадцать марок, пожалев, что у него не нашлось монеты в пять марок.

Когда он уже стоял в подъезде, кто-то окликнул его:

— Э! дорогуша, послушьте!

Кафлиш из «Ночного курьера», улыбаясь и кивая, бегом догонял его. Он просунул руку под руку Андреасу.

— Вы уже домой? — воскликнул он. — Я тоже. Замечательное совпадение. Дивная летняя ночь, правда? Самое большее двадцать градусов. Возьмем экипаж?

По всей Гильдебрандштрассе снег сверкал от фонарей карет, двойной вереницей тянувшихся от одной решетки до другой. Большей частью это были собственные выезды. Когда совсем позади они нашли свободный извозчичий экипаж, Кафлиш спросил:

— А где вы живете?

Взбешенный Андреас бросил кучеру свой скромный адрес, который, как ему казалось, находился в вопиющем противоречии с его теперешним общественным положением. Журналист попросил у Андреаса сигарету. Закуривая, он поинтересовался:

— Ну, как вам понравилось у Туркхеймеров?

— Очаровательный дом, — заявил Андреас.

— Не правда ли? Едят, играют, и скучаешь не больше, чем полагается. «Со всеми удобствами и отдельным ходом», это главное. До остального нам дела нет.

«Как так?» — хотел было спросить Андреас, но потом спохватился. Ему опять пришло в голову все, что он в душе решил насчет своих отношений с Адельгейдой. Дело вовсе не в том, чтобы увлечь госпожу Туркхеймер на остров любви. Едва ли удастся вытащить ее из района Тиргартена. Придется как следует ознакомиться с местностью. Андреас уже претендовал на такое положение в ее доме, которое налагало бы на него известные права и обязанности. При этом он почти не знал, что это за дом.

— У Туркхеймера, должно быть, пропасть денег, — заметил он. Кафлиш окутался облаком дыма.

— Ничего, хватает, — сказал он. — Он положил себе в карман все, чего недодал правительству Пуэрто-Стервенца.

— Пуэрто-Стервенца? — переспросил Андреас.

— Святая невинность! Хотите, я сделаю вам одолжение? При первом удобном случае расскажу Туркхеймеру, что вы не слыхали о его афере с Пуэрто-Стервенца. Он будет в восторге, таких оригиналов ему еще не приходилось встречать.

— Я об этом, разумеется, слыхал, — поспешил соврать Андреас, — но не совсем уяснил себе детали.

— Это и не так легко, как вы полагаете. Многие их никогда себе и не уяснят: Туркхеймер большой человек — этим все сказано. Представьте себе, что Туркхеймер сговорился с президентом или диктатором республики Пуэрто-Стервенца, который, кстати сказать, будто бы беглый каторжник, осчастливить эту очаровательную южную республичку железной дорогой. Президент назначает Туркхеймера своим генеральным консулом и поручает ему выпуск акций этой концессии. На берлинской бирже их к котировке не допустили. (Тогда еще Туркхеймер не был тестем Гохштеттена. Поразительно, чего мы достигли под покровительством глупцов!) В Вене правительство оказалось сговорчивее. Но главным покупателем акций «Железные дороги Пуэрто-Стервенца» была все же Германия. Что поделаешь, у немецкой публики трогательное пристрастие к ценным бумагам со звучными названиями. Как говорят, тропическая республика даже выплатила первые дивиденды. Но когда президент от эмиссии на семьдесят миллионов не получил ни пфеннига, он смекнул, что Туркхеймер даст много очков вперед даже видавшему виды каторжнику, и отказался от этого предприятия. Он решил, что для экономического и морального преуспеяния его страны железные дороги не нужны; кроме того, выяснилось, что Пуэрто-Стервенца окончательно обанкротилась. Тут уж, разумеется, Туркхеймер ничем помочь не мог, и с тех пор Германская империя делает республике бесконечные представления. Говорят, скоро туда опять пошлют крейсер для защиты интересов немецких кредиторов и чтобы показать миру, как далеко простирается могучая длань Германии. Понимаете, дорогуша?

— Стало быть, семьдесят миллионов! — в раздумье произнес Андреас.

— Не правда ли, большой человек, — вдохновенно воскликнул Кафлиш. — Я всегда говорю: для нас, современных литераторов, нет ничего выше гениев действия. Наполеон, Бисмарк, Туркхеймер!

Он попросил вторую сигарету и погрузился в молчание. Мысли усталого Андреаса задержались на последних словах Кафлиша. Итак, этот человек тоже в своем роде не чужд литературных идеалов. Впрочем, идеалы были в свое время и у тех, что заседали за столом в «Кафе Ура», пока они не продались очередному Иекузеру; и при случае идеалы эти опять всплывали часа в три ночи, если их потчевали на даровщинку вином. После впечатлений этого вечера Андреас вкушал приятный отдых в сознании своего превосходства: превосходства свободного поэта над пишущим поденщиком.

Кафлиш протер стекло. Карета завернула на Линиенштрассе.

— Мне надо обратно, — заметил он. — Я живу на Альбрехтштрассе. Прямо удивительно, — начал он снова, — какое счастье вам сегодня привалило! Вы, наверно, оторвали порядочный куш, а ведь это была удачная мысль — показать вам игорный зал. Сделайте одолжение, очень рад. Всегда готов услужить коллеге и не требую процентов. A propos [19], нельзя ли перехватить у вас до первого сто марок? Если бы вы только знали, какой Иекузер скаред. Прямо сказать стыдно: за шесть лет работы у него я почти все пальцы исписал, а получаю по-прежнему только десять пфеннигов за строку. А за неполные строки он вычитает!

Андреас сунул руку в карман и, не дождавшись, пока Кафлиш кончит, дал ему кредитку. Кафлиш не сразу его поблагодарил. Должно быть, он не ожидал больше двадцати марок.

Экипаж остановился, и Андреас попрощался. Не успел он захлопнуть за собой дверцу, как Кафлиш опустил окно и крикнул ему вслед:

— Послушьте, минутку! У меня не хватит мелочи, заплатите, пожалуйста, вы!

VII

У каждого своя блажь

Андреас проснулся около полудня с мыслью о портном Берендте на Моренштрассе. Пойти туда? Но это значит принять подарок от дамы, и вдобавок тут есть еще одно отягчающее обстоятельство: эту даму он рассматривает как свою будущую любовницу. А главное, все как будто знают Адельгейдин трюк с портным. Но ведь не обязательно верить всему, что говорят! Он имеет полное право не верить. А уплатив всю сумму по счету, он вовсе не обязан интересоваться, получает ли портной еще какие-то деньги, хотя бы и от супруги генерального консула Туркхеймера. Впрочем, раздумывать здесь нечего, дело идет о необходимом для его карьеры шаге. Цель оправдывает средства.

Только покончив с этими рассуждениями, вытащил он из кармана вчерашний выигрыш. Он расправил на столе кредитки и побренчал золотыми. Но затем опять сгреб все деньги и небрежно сунул в карман. Он внушал себе, что обладание такой суммой вполне для него естественно и что по его заслугам так оно и должно быть, а значит, приходить в раж не от чего. Жизнь, для которой он рожден, только начинается.

Когда он уже собрался уходить, лакей Туркхеймеров принес ему визитную карточку Адельгейды. Она была адресована господину Берендту на Моренштрассе. «Уже? — подумал Андреас. — Все идет как по маслу!» Насвистывая, спустился он с четвертого этажа, нанял экипаж и доехал до Унтерденлинден. На углу Фридрихштрассе он купил за семь марок галстук, который тут же повязал, желтые перчатки, шляпу и батистовый носовой платок. Эти предварительные приобретения придали ему смелости, и он решил позавтракать у Эме. В воспоминание о туркхеймеровском буфете он заказал устриц и бутылку шабли.

Затем с сигарой во рту медленно отправился на Доротеенштрассе. Кёпф сразу задал ему вопрос:

— Ну как? Довольны?

— Идет помаленьку, — ответил Андреас с горделивой скромностью. — Я выиграл две тысячи марок, а в следующий раз, надеюсь, смогу сказать вам на основании личного опыта, какое белье носит фрау Туркхеймер.

— Однако вы времени не теряете, — заметил Кёпф, по обыкновению многозначительно подмигивая.

— Вам нужны доказательства? — спросил Андреас. Он был задет за живое и уже сунул было руку во внутренний карман. Но в последний момент счел визитную карточку, адресованную портному, не очень лестным для себя документом и оставил ее в покое.

— Серьезно, уверяю вас, мне чрезвычайно повезло. О своих заслугах я умалчиваю.

— Нет, пожалуйста, почему же, — попросил Кёпф.

— Впрочем, в таком доме не трудно стяжать успех при том приятном свободном тоне, который там царит. Являешься туда, как в чуждый мир, и сразу же чувствуешь себя, будто у старых знакомых. Женщины с вожделением смотрят по сторонам и только и ждут, кого бы осчастливить. Потом, неизвестно откуда, на тебя сваливаются деньги. Да и откуда вообще все те деньги, что валяются там на полу?

— Ну уж так и валяются? — развеселившись, спросил собеседник.

— У меня такое чувство, будто остается только подбирать. Люди там, по-моему, целый день бездельничают. Что они называют ворочать делами, я не знаю, но времени это, конечно, почти не отнимает. У одних чудовищно много денег, у других ничего нет. Но что с того? Вкусные кушанья, тонкие вина, женщины, остроты, искусство и наслаждения — к вашим услугам. Стоит только руку протянуть. Обетованная земля!

— Браво! Вот это искреннее вдохновение, — заметил Кёпф.

Андреас спохватился, пожалуй, он зашел слишком далеко.

— Когда туда попадает наш брат, он ко всему, разумеется, подходит с литературным масштабом, — сказал он. — Мы умеем критиковать это изысканное общество.

— О, — произнес Кёпф с гримаской. — Вы, мой милый, и так хороши. Незачем разыгрывать из себя сурового критика! Я уж вам как-то говорил, у вас такой счастливый характер, который всех привлекает.

Андреас подумал о Пульчинелле, обладающем, по словам Клемпнера, счастливой наивностью. «В вас есть нечто от этого типа», — сказал Клемпнер; и Кёпф, кажется, имел то же в виду. А почему бы и нет? Он снова начал:

— Что мне действительно импонирует, так это отсутствие предрассудков у женщин. Не успеют тебя представить, а они уже так с тобой обходятся, будто сейчас подхватят под руку и отправятся к тебе на квартиру. Собственной заслуги тут нет.

Кёпф задумчиво покачал головой.

— Не воображайте, будто это так просто. Опыт у меня, правда, небольшой, но дамы в туркхеймеровском доме не маркизы прошлого столетия. Они не отдаются с легким сердцем молодому аббату, они никогда не следуют пустой прихоти. Им для всего требуется оправдание.

— То есть?

— Не забывайте о морали. В мире Туркхеймеров, несмотря на весь цинизм, предписываемый хорошим тоном, в сущности все напичканы моральными предрассудками. В конце концов это самые обыкновенные мещанки.

— Я это тоже заметил, — сказал Андреас, подумав о фрау Мор и ее фанатичной приверженности добродетели.

Кёпф кивнул и, прищурившись, поглядел на своего молодого приятеля снизу вверх. Он искренне интересовался судьбой Андреаса, для него было любопытным экспериментом направлять юношу по скользкому пути и давать полезные советы. Что из этого получится? Во что разовьется на той тучной почве, куда он сейчас пересажен, этот наивный карьерист и бонвиван, этот бессознательный спекулянт, ибо так называл Андреаса скептически настроенный Кёпф. Вот что чрезвычайно его занимало. Он повторил медленно и задумчиво:

— Им для всего требуется оправдание. Это значит, что вам надо убедить ту женщину, любовь которой, по вашим расчетам, должна помочь вам преуспеть, что связь с вами или исключительно доброе дело, или нечто новое, увлекательное, или же нечто лестное. Она должна снизойти до вас, или вы должны поднять ее до себя, лучше всего и то и другое, попеременно. Вы произведете вдвойне сильное впечатление, если выкажете покорность и смирение и в то же время дадите почувствовать свое скрытое превосходство.

— Я тоже так думаю, — согласился Андреас, хотя ему и представлялось трудным почувствовать свое превосходство над фрау Туркхеймер.

— Прекрасная дама, которую мы имеем в виду, снисходит к бедному поэту и своим теплым участием и любовью помогает скрытому таланту распуститься пышным цветом.

— Так оно и есть! — воскликнул Андреас смеясь. Однако его неприятно кольнула кёпфовская манера выражаться. Тот продолжал:

— С этой стороны отношения ясны. Вы же можете произвести впечатление тем, что вы уроженец Рейна.

— Неужели? — спросил удивленный Андреас.

— Вспомните о своей старой культуре! Да у вас любой крестьянин — аристократ по сравнению с пришельцами с непросвещенного Востока, которые обитают в здешних дворцах.

Андреас от удовольствия хлопнул себя по коленям. Он вскочил, повернулся два раза на каблуках и принялся шагать взад и вперед.

— Само собой разумеется! — воскликнул он. — Об этом мне следовало подумать. Туркхеймеры тоже, верно, выходцы из Познани или Галиции. Эти люди под маской пресыщенности скрывают только глупость и дурные манеры. О Кафлише я распространяться не стану, вы его, верно, знаете? Затем есть там один, который ставит ноги при ходьбе вот так. Его фамилия Зюс.

И Андреас, держа носки вовнутрь, заковылял по комнате.

— И женщины в сущности смешны, в особенности такая жирная матрона, как Адельгейда. У них там, кажется, те же вкусы, что и у кочевников пустыни. Признанную красавицу под силу поднять только верблюду, за ней следует та, которой приходится опираться на двух рабынь…

Он торжествующе взглянул на Кёпфа, который готов был побиться об заклад, что Андреас приобрел эти знания не далее как прошлым вечером. Молодой человек весело рассмеялся, ему пришла внезапная мысль.

— Но комичнее всех сам Туркхеймер. У него, верно, экзема. Посмотрите-ка!

И Андреас принялся почесывать воображаемые бакенбарды и скрести подбородок. Он нацепил на кончик носа пенсне, которое взял со стола, и мелкими, неуверенными шажками, выставив вперед живот, стал надвигаться на Кёпфа.

— Моя фамилия Гешефтмахер, — произнес он слегка в нос, тягучим туркхеймеровским голосом. — Генеральный консул Гешефтмахер, а вот моя супруга, урожденная Клоакенштейн.

Он остановился, переводя дух, весь раскрасневшись; он трясся от смеха. Кёпф деликатно хихикнул и так предательски прищурился, что, будь Андреас понаблюдательней, он затруднился бы сказать, смеется ли тот над его шуткой, или над ним самим. Молодой человек направился было к двери, однако поспешил вернуться.

— Ах, пока не забыл! Здесь у вас в квартире сдается комната. Пожалуйста, придержите ее для меня, я переберусь сюда в начале месяца. Во всяком случае, в этом районе дама не будет скомпрометирована с первых же шагов. Если уж она собирается осчастливить молодого поэта, то нельзя требовать, чтобы это происходило на Линиенштрассе.

— Весьма правильно! — подтвердил Кёпф. — Столь мудрая предусмотрительность служит к вашей чести. У вас в самом деле, кажется, все данные, чтобы…

— Выйти в люди? Это мне все твердят! — крикнул Андреас, прищелкнув пальцами, и, весьма довольный собой, покинул Кёпфа. Он воздержался от рассказа о Ратиборе и о готовности Туркхеймера благословить жену на счастье с безобидным юношей. Об истории с портным он тоже не заикнулся. Но за это время он пришел в нужное настроение для визита на Моренштрассе.

Служащий, которому Андреас вручил карточку фрау Адельгейды, сейчас же пошел за господином Берендтом. Владелец ателье элегантного мужского платья имел вид посланника. Он провел молодого человека в салон, обставленный с тонким вкусом, усадил его на шелковый пуф и попросил изложить, чем он может быть ему полезен. Андреас так и ждал, что он скажет: «Мы, люди светские, всегда готовы служить друг другу».

Юноша боялся попасть впросак, когда дело коснется его пожеланий относительно покроя и выбора материала. Но об этом не было и речи, господин Берендт прервал его на первом же слове:

— Понимаю, разговор идет о полной экипировке, которая должна удовлетворять вкусам самого изысканного общества и в то же время считаться с вашими индивидуальными особенностями. Я хочу сказать, — ни малейшей утрировки в смысле модного шика, но зато некоторая художественная непринужденность.

Андреас был в полном восторге от проницательности портного. Господин Берендт прибавил:

— Разрешите более тщательно изучить ваш стиль.

— Как? — спросил Андреас.

Но господин Берендт уже погрузился в изучение. Он прищурил один глаз и на большом расстоянии обошел вокруг шелкового пуфа.

— Будьте так любезны пройтись вон к тому зеркалу! — попросил он.

Когда Андреас вернулся, господин Берендт произнес:

— Я удовлетворен.

Он позвонил, вслед за чем появился закройщик с сантиметром. Господин Берендт, поклонившись, сейчас же удалился, ибо он гнушался презренной прозы и считал, что снять мерку можно и без него.

Андреас вышел из ателье с сильно возросшим чувством собственного достоинства. У него было еще много дел: он заказал две дюжины тонких рубашек, а кроме того, еще и кучу всякого белья. Он счел также весьма существенным приобрести несколько изящных ночных сорочек с вышитым воротом и шелковыми шнурами. Затем он отправился в мастерскую обуви и всюду торопил с выполнением заказа.

В пятницу, в приемный день, указанный ему фрау Туркхеймер, он с удовлетворением разложил на диване свои роскошные обновы. Полная экипировка от господина Берендта покрывала всю прочую мебель, которая, несмотря на свой преклонный возраст, еще не видывала такого великолепия. Творения, вышедшие из ателье на Моренштрассе, оказались для любознательного юнца своего рода иллюстрированным руководством изящных манер, так тщательно были они приурочены к самым разнообразным моментам светской жизни. К каждому костюму был пришпилен билетик с надписью: «Визитный костюм», «Вечерний костюм» (petit comite) [20], «Костюм для прогулок», «Smoking dress» (для мужского общества), и со всякими другими разъяснениями, коим надлежало уберечь Андреаса от промахов. Он был благодарен знаменитому портному за такую предусмотрительность, как за деликатную дружескую услугу. Теперь он был обладателем двух сюртуков разной длины, двух фраков, смокинга, трех визиток серого цвета различных оттенков, трех коротких пиджаков, макферлана и двух пальто. Сверх комплекта имелось еще пять пар брюк светлых тонов, а фасон жилеток свидетельствовал о художественно изощренной фантазии.

Андреас выбрал выходной костюм, снабженный господином Берендтом билетиком с надписью «Five о’ clock». Когда по окончании туалета он подошел к зеркалу, на него глянул тот самый образ, который в течение года маячил перед ним, как недостижимый идеал.

Черный суконный сюртук доходил до колен. Слегка отвернутые атласные лацканы гармонично обрамляли светло-коричневый в мелкий цветочек жилет. Светлосерые брюки волнистой линией ниспадали на лакированные ботинки. Андреас несколько раз попробовал, садясь, незаметно подтянуть брюки и выставить черные шелковые носки. Когда желаемый результат был достигнут, он полюбовался на молочное мерцание сорочки, заложенной мельчайшими складочками. Натягивая перчатки, он продолжал репетировать непринужденные позы.

В кармане нового пальто он нашел счет господина Берендта. За одиннадцать костюмов плюс разные отдельные предметы — четыреста марок, что не составляло даже тридцати марок за тройку, то есть значительно меньше того, что брал за свои творения гумплахский портной. Уходя, Андреас окинул презрительным взглядом снятую с себя одежду. Это, собственно, было его прежнее «я», жалким комочком печально свернувшееся в углу. У него вырвался громкий возглас:

— Подумать только, что это когда-то был я!

Сюртук не жал под мышками, брюки не мешали в шагу, а сознание того, что никто не найдет в его туалете ни малейшей погрешности или дешевки, придавало эластичность походке счастливого юноши. Так как был ясный морозный день, Андреас пешком отправился на Моренштрассе, где, преисполненный собственного достоинства, уплатил свой долг. Затем он поехал к Туркхеймерам.

На этот раз он со спокойной самоуверенностью направился к двери, которую распахнул перед ним лакей. Он полагал, что в этом доме, среди этих людей для него уже не может быть ничего неожиданного. Поэтому он чуть не растерялся, когда вошел в совершенно не знакомую ему комнату. Стены были обтянуты желтым атласом. На них без всякой симметрии висели небольшие картины, производившие впечатление дорогих, возможно, благодаря широким черным рамам, инкрустированным перламутром. Черная лакированная мебель изящной и эксцентричной формы с тонким золотым рисунком была разбросана прихотливыми группами по два, по три предмета, на больших расстояниях. Посередине расстилалась зеленоватая гладь тканого ковра, по которой вились белые ненюфары.

Когда Андреас вошел, на минуту воцарилось молчание. Он чувствовал, что все лорнеты направлены на него. Только фрейлейн Аста, сидевшая в амбразуре окна, продолжала громко беседовать со своим женихом. Хозяйка очень благосклонно поздоровалась с ним, как будто не обратив внимания на его новый с иголочки костюм. Она подвела его к фрау Мор и к фрау Пимбуш, болтавшим с господином Либлингом, после чего возвратилась к господину Пимбушу. Тот осведомился, не понижая голоса, кто это такой. Когда фрау Туркхеймер пояснила ему, что господин Цумзе писатель, он заявил: «Не понимаю, как в наши дни можно писать книги», и умолк, словно считал всякие дальнейшие разъяснения излишними.

Фрау Мор смотрела на Андреаса с выражением очаровательной задушевности. «Я с первого же мгновения почувствовала к вам симпатию», — было написано на ее лице.

— Говорят, вам на днях очень повезло в игре? — заметила она.

— Берегитесь, как бы это не повредило вам у женщин, — сказала фрау Пимбуш высоким дребезжащим голосом и с такой интонацией, что Андреасу даже стало жутко. Она сверкнула на него зеленоватым взором.

Господин Либлинг стал возражать против подобного суеверия, и то моральное превосходство, с каким он это делал, было ему к лицу. Андреас сравнивал сюртук Либлинга со своим и про себя восхищался тонким чутьем, какое проявил господин Берендт. Индивидуальность Либлинга требовала простой корректности, даже в покрое жилетки чувствовались незыблемые нравственные устои. На собственном же его костюме лежал неуловимый отпечаток художественности, вполне гармонирующий с его внешностью. Андреас носил волосы несколько длиннее, чем было принято. Покрой его слегка подхваченного в талии сюртука напоминал, правда, 1830 год, но, как и предупреждал господин Берендт, без всякой утрировки в смысле модного шика. А как раз это и отличало внешний облик господина Пимбуша.

Андреас, рассеянно слушавший либлинговские выпады против суеверия, внимательно разглядывал сверхмодный (именно благодаря своей старомодности), костюм Пимбуша и то, с каким умением он его носит. Пимбуш не делал ни одного даже самого незначительного движения, которое не диктовалось бы законом моды. Надо было видеть, как он приподнимал полы сюртука, когда садился, как ставил цилиндр на этажерку, поворачивал голову, покручивал усы и держал двумя пальцами сигарету: именно так, как это полагалось делать в 1894 году всякому, претендующему на хороший тон, и как два года спустя не станет, верно, делать никто. Педантичность, с какой он выполнял весь ритуал моды, придавала ему что-то сакраментальное, — так во всяком случае утверждал Кафлиш, по мнению которого Пимбуш в душе был мистиком. Он счел бы себя погибшим, если бы на его цилиндре не играло семи бликов, а на туберозе в петлице было бы не тринадцать лепестков.

Пимбуш являл собой законченный тип обитателя Земли обетованной, какой она представлялась Андреасу, однако он, как это было известно молодому человеку, не покладая рук трудился на благо своей страны. Пимбуш был сыном и наследником того великого Пимбуша, который дал свое почитаемое берлинским простонародьем имя введенной им особой картофельной сивухе. Теперь дело шло уже само, и сыну не приходилось прилагать много стараний. Но он работал даже тогда, когда созерцал свои ногти или повторял последнюю биржевую остроту. Как только окна пивных начинали отбрасывать свет на ночные улицы, Пимбуш принимался за работу. Медленный поток пролетариев вливался в гостеприимно открытые двери кабака. Шести стопок пимбушевской сивухи было достаточно, чтобы переселить самого неподатливого в царство его идеалов. Упившиеся до полного блаженства грезили, лежа в сточных канавах. Ядовитый дух обволакивал город, стремившийся утопить себя в море водки.

А Пимбуш сидел за работой где-нибудь в гостиной, обсуждая проблему высоты воротничка по последнему крику моды.

Само собой разумеется, Пимбуш презирал народ, пивший его водку. Но и о делах он тоже говорил, как посторонний, словно они его и не касаются. Кафлиш называл его сивушным аристократом и причислял к довольно обширной категории биржевых аристократов. Ибо Пимбуша снедало тщеславное желание прослыть ярким представителем утонченного общества, обреченного на упадок. С тех пор как он повстречал у Туркхеймеров барона Гохштеттена, он взял его за образец и старался усвоить аристократическое выражение его физиономии. Его усилия несколько облегчались тем, что и у него были бесцветные стеклянные глаза, желтая, как пергамент, кожа вся в порах, и плоский череп, по которому опустошительным потоком прокатились тридцать веселых лет. Только хищные челюсти, прожорливо щелкавшие при разговоре и обнажавшие длинные острые щучьи зубы, могли еще поведать о сильных стяжательских инстинктах его предков. Но он так старательно опускал нижнюю челюсть, которая бессильно отвисала у него чуть не до самой груди, что в конце концов он и челюсти приспособил к своим целям. И хотя этот отпрыск крепких бюргеров решительно ничего не знал о происхождении своего деда, все же он был так же близок к идеалу полнейшего кретинизма, как и барон фон Гохштеттен, предок которого поселился в Бранденбурге вместе с бургграфом нюрнбергским.

Субъект, которому Андреас уделял так много внимания, вдруг испустил крик ужаса. Побледнев от страха, Пимбуш уставился в лицо хозяйке и пролепетал:

— Что вы говорите? Все билеты на «Месть» распроданы? Не может быть, сударыня, это повергает меня в отчаяние! Клэр! — воскликнул он. — Ты слышишь? Все билеты на «Месть» проданы, а у нас нет ложи!

Он Поднялся и, устало сутулясь, сделал два шага по ковру. Его жена направила на него лорнет.

— Ну что ж, как-нибудь переживем, — небрежно заметила она.

Он с негодованием посмотрел на нее.

— Да ведь это же немыслимо! Как ты можешь так говорить?

— Ах ты мой бедненький! Почему же ты раньше не позаботился о билетах?

Фрау Мор вступилась:

— Дорогая Клэр, ты ведь знаешь, что «Месть» необходимо посмотреть. Там будет весь свет, это событие!

— На сцену выносят революцию, все разбивают вдребезги! — насмешливо крикнула Аста.

— Какая безвкусица! — заметил Либлинг.

— Автор неизвестен? — спросил Андреас.

Пимбуш ломал себе руки.

— Говорят, это кто-то из нашего круга! На премьере, быть может, станет известна фамилия автора. Не попасть на премьеру! Да ведь после этого никто на тебя смотреть не захочет. Ты только подумай, Клэр!

Его супруга нетерпеливо пожала плечами и обратилась к фрау Туркхеймер:

— У вас есть ложа?

Хозяйка дома разговаривала с Гохштеттеном; по-видимому, ее мало интересовало это важное событие. Она ответила уклончиво:

— Я еще ничего определенно не знаю, милая Клэр. Кто бы мог подумать, что билеты разойдутся так быстро. Доктор Бединер обещал о нас позаботиться. Если мы достанем ложу, то, конечно, не забудем и вас.

— Сударыня, будьте уверены в моей неизменной признательности! — воскликнул Пимбуш.

— Но пока я ничего не могу обещать, — сказала, улыбаясь, фрау Туркхеймер.

Пимбуш еще не вполне успокоился. Он вытащил часы, озабоченно взглянул на дверь, но уйти раньше Гохштеттена не решился. Он старался показываться вместе с бароном всюду, где только возможно, и провожал его до дверей министерства. Ибо Пимбуш лелеял сумасбродную и тщеславную мечту быть принятым при посредстве туркхеймеровского зятя в аристократический жокей-клуб.

— Но вы-то должны знать, кто автор? — спросила Андреаса фрау Пимбуш.

— Почему? — наивно возразил он.

— Ну хотя бы потому, что вы писатель.

Фрау Мор прибавила:

— Вы, конечно, все в сговоре и нарочно держите фамилию в секрете, чтобы возбудить наше любопытство!

— Я ничего не знаю, — заверил Андреас.

— И не можете сообщить нам никаких подробностей о пьесе?

— К великому сожалению, нет.

Фрау Пимбуш посмотрела ему в самые глаза, словно гипнотизируя его.

— Но ведь вы там будете? — спросила она.

— Нет, — сказал Андреас, совсем смутившись.

— А почему?

Он и сам не знал почему. Входной билет, верно, еще можно получить. Почему бы ему не пойти? Он сказал «нет» просто так. А теперь смутился, но, чтобы не стоять с глупым видом, постарался придать своему лицу таинственное выражение.

— Можете утешиться, господин Пимбуш, — сказала фрау Мор. — Господин Цумзе тоже не идет.

Фрау Туркхеймер мельком взглянула на Андреаса.

— А бог с ней, с этой глупой пьесой! Что в ней такого особенного? — сказала фрау Пимбуш. — Присядьте же, господин Цумзе!

Вытянув под платьем ногу, она пододвинула к себе стул Андреаса. Теперь он сидел между юбками фрау Мор и фрау Пимбуш. Супруга водочного заводчика время от времени скользила загадочным взором по его лицу, но ему казалось, что ее взгляд ни на минуту его не покидает. Куда бы Андреас ни глядел, он словно преследовал его, как глаза на старинном портрете. Фрау Пимбуш представлялась ему не человеческим существом, а символом, воплощением порока. Андреас был уверен, что она привидится ему во сне.

На верхушке искусной прически Клэр Пимбуш красовался крупный аметист, резко выделявшийся своим лиловым цветом на ее карминно-красных волосах. Над переносицей, между двумя утолщениями иссине-черных бровей, лоб пересекала глубокая складка, окруженная вертикальными морщинками. Казалось, этот низкий лоб был изборожден порочными мыслями. На нем лежал какой-то искусственный зеленый отблеск, словно на плохо приклеенной коже театрального парика. Зеленоватые глаза с припухшими веками были обведены красными кругами. Лицо казалось одутловатым, хотя жировой прослойки как будто и не было, румянец не внушал доверия, длинный острый нос с жадно раздувающимися ноздрями и колючий подбородок, белые как мел, вылезали вперед, напоминая маску клоуна. Кроваво-красные углы рта кривились с поразительной подвижностью. Слишком короткая верхняя губа открывала белые острые зубы, между которыми блестела слюна. Под костлявым подбородком, обведенным резкой складкой, в два этажа нависала на тесный высокий воротник дряблая кожа. Голова, словно сверкающий всеми красками разбухший ядовитый цветок, сидела на слишком тонком стебле.

Наблюдательный Андреас находил, что все детали этого лица в отдельности уродливы, сама же фрау Пимбуш — нет. У него было такое ощущение, точно он впервые в жизни удостоен чести сидеть рядом с знаменитой и очень дорогой кокоткой, на ложу которой, бледнея, озираются сидящие в партере юноши. При ближайшем рассмотрении ясно, что профессия наложила свою уродливую печать на каждую ее черту, и все же ее наглое лицо невольно будоражит кровь.

Когда фрау Пимбуш неожиданно уставилась на него, Андреас испугался. Он должен был напомнить себе, что он в гостиной у фрау Туркхеймер. Но что за странная фантазия, почему буржуазной даме во что бы то ни стало хочется походить на гетеру! Руки фрау Пимбуш казались худыми, как у подростка, от пышных, топорщившихся на китовом усу рукавов. Ее белые, как лилии, пальцы с розовыми ноготками обхватили лорнет. У нее была талия девушки, да ведь она как будто и осталась девушкой? Так по крайней мере утверждал Кафлиш. Андреас бросил сострадательный взгляд на Пимбуша. А вдруг она заметила, за кого он ее на мгновение принял? Впрочем, для нее было вопросом честолюбия прослыть именно за такую женщину.

Либлинг рассказывал в подробностях о катастрофе с Иесселем-младшим, которому удалось в полтора года просадить унаследованные от отца три миллиона, при этом сионист возмущался нравственным падением современной молодежи.

— Таких, как Иессель, единицы! — заметила фрау Пимбуш.

— Куда ни взглянешь, — расточительность и разврат! — торжественно заявил Либлинг.

Фрау Пимбуш возразила:

— Большинство современных молодых людей слишком вялы, чтобы жертвовать собственным покоем ради какой-нибудь страсти. А как иначе станешь расточителем?

— А разврат? — спросил Андреас, которому доставляло удовольствие слушать рассуждения дамы на подобную тему.

— О, все они дрожат за свое драгоценное здоровье. От этих молодых людей мы, женщины, застрахованы, — возразила она.

Фрау Мор засмеялась добродушным воркующим смехом, как и подобает степенной матроне, снисходительно сглаживающей рискованные речи более молодой дамы.

«А ведь на самом деле она почти такая, какой бы ей хотелось быть», — подумал Андреас, гордый своим знанием людей. Он решил поразить тонкостью своих суждений и заметил:

— Вам, сударыня, следует принять во внимание, что наше поколение, родившееся от немало поработавших отцов, имеет все основания быть осторожным. Существующий порядок вещей непрочен, и никто не может поручиться, что в один прекрасный день ему не придется снова работать.

— О! — воскликнула фрау Мор, а фрау Пимбуш сделала брезгливую гримасу. Либлинг громко провозгласил, что ничто не будет так способствовать оздоровлению нравов, как непрестанное снижение узаконенного процента. Вот где дверь в лучшее будущее.

Андреас продолжал:

— Возможно, что жизнь умудрила нас прежде времени. Теперешний юноша знает цену деньгам и бережет свои силы. Обычно он или слишком большой скептик, или слишком осторожен, чтобы пускаться в авантюры, и берет только то, что само дается ему в руки.

Фрау Пимбуш презрительно опустила углы рта.

— Во всяком случае, он хватает все что может, но я хочу вам рассказать, как совсем недавно поступил один из ваших скептиков!

— Твое последнее приключение, Клэр? — спросила фрау Мор с мягкой улыбкой. — Пожалуйста, не стесняйся!

— Мне рассказала это приятельница, которую я, разумеется, не могу назвать. — Она подмигнула обоим мужчинам так выразительно, словно шепнула каждому из них: «Разумеется, это я сама». Затем принялась рассказывать: — Итак, моя приятельница, идя по Беренштрассе, заметила, что какой-то господин следует за ней по пятам. Она замедляет шаг, он — тоже. Она останавливается перед художественной лавкой и разглядывает его в витрину. Ужасно красивый мужчина, черноусый, широкоплечий, ужасно смуглый и сильный. — При этих словах фрау Пимбуш на минуту впала в мечтательность. Затем продолжала: — Он ей ужасно понравился, а в таких случаях моя приятельница долго не раздумывает. Он стоит в двух шагах от нее и не трогается с места. Тогда она роняет браслет — знаешь, милочка, как раз такой же, как еще недавно носила я, золотая змейка с бирюзой и пятью жемчужинами.

— У тебя его больше нет? — спросила фрау Мор.

— Это к делу не относится. Итак, она роняет браслет и быстро заворачивает за угол: теперь он непременно заговорит. Она делает десять шагов, не слышит, чтобы он ее догонял. Останавливается, его все еще нет. Тогда я бегу обратно, нет, что это я, она бежит обратно за угол. Господин исчез, браслет тоже. Что вы на это скажете?

— Браво! — саркастически заметил Либлинг.

Фрау Мор пожала плечами.

— Это в твоем духе, Клэр. У тебя талант.

«Талант?» — подумал Андреас. Рассказ фрау Пимбуш прозвучал так убедительно, что он ей почти поверил. Впрочем, ее лицо, лицо весьма выразительное, могло служить живым подтверждением любой скабрезной истории, какую бы ей ни вздумалось рассказать. В полном восхищении он спросил:

— Почему вы не пошлете этого в газету, сударыня?.

— Ну, что вы! — воскликнула она. — Самые интересные события никогда не записываются, мой милый.

— Это правда! Сколько тайн мог бы поведать такой человек, как Туркхеймер.

— Попросите, чтобы он вам что-нибудь рассказал! — предложила фрау Мор.

— И используйте это! — прибавила фрау Пимбуш.

— Для чего? — спросил Андреас.

Она зло усмехнулась.

— Для торжественного спектакля в день бракосочетания его дочери.

— Ах да, — воскликнул Андреас с наивным воодушевлением, — верно, будет большое празднество? Разве нет еще программы?

Он был так плотно зажат между обеими дамами, что их пышные юбки шелестели вокруг его ног. Супруга водочного заводчика придвинула свою ногу к его ноге, он чувствовал сквозь башмак ее тепло. Фрау Мор обволакивала его ласковой приветливостью взора, меж тем как из зеленоватых глаз фрау Пимбуш струились магические чары. Дыхание женственности овевало его, словно аромат вербены и фиалок.

Если этого было недостаточно, чтобы вскружить юноше голову, то уж во всяком случае он был горд сознанием, что теперь чувствует себя в царстве своих грез как дома. Сегодня он не был затерян в безыменном потоке гостей, а принадлежал к десятку избранных, которые не боялись показать ему кусочек своей жизни, свое себялюбие и мелкую злобу. Неужели это он, собственной персоной приобщенный к роскоши богатой жизни, запросто болтал с пикантными, остроумными женщинами? Успех пьянил его сильнее вина. Все присутствующие внушали ему трогательную симпатию. Какие это искренние, славные люди! Каждому из них он охотно сказал бы что-нибудь приятное.

Часы на самом большом из черных лакированных столиков пробили пять, и охраняющий их золотисто-зеленый дракон пять раз разинул пасть. Тотчас же распахнулись двери, и два лакея внесли уже сервированный к чаю столик. Хозяйка разливала, а фрейлейн Аста разносила чашки. Пимбуш с заученным изяществом наложил себе полную тарелку petits fours [21] и фисташковых пирожных, между тем как Либлинг холодно отверг это лакомство.

Когда Аста подошла к Андреасу, он с любезной улыбкой повторил:

— Ваша свадьба, мадмуазель, конечно, будет отпразднована исключительным образом. Не ознаменовать ли нам ее торжественным спектаклем?

Аста нахмурила сросшиеся брови и презрительно вздернула свои немного угловатые плечи.

— С кем, собственно, собираетесь вы ее праздновать? — пренебрежительно спросила она, не глядя на Андреаса.

Улыбка замерла на губах бедного юноши, который надеялся наконец-то преодолеть молчаливую неприязнь дочери Туркхеймеров. Он почувствовал, что бледнеет. Гнев этой коренастой брюнетки внезапно пробудил в нем воспоминание о той бесцветной блондинке, которая сердито оборвала его: «Что вам в голову взбрело, мальчишка!» Конечно, Аста имела в виду совершенно то же самое, и он был так подавлен ее презрением, что не знал куда деваться. Фрау Пимбуш ехидно улыбалась, но фрау Мор, положив на его руку свою, шепнула с искренним состраданием:

— Мне следовало предупредить вас, что фрейлейн Туркхеймер и слышать не хочет о праздновании. — Она обратилась к девушке: — Милая Аста, с вашей стороны очень нехорошо, что вы лишаете своих друзей возможности принять участие в вашем прекрасном празднике.

— О, скромные свадьбы теперь в моде, — заявил Пимбуш, подходя. Аста высокомерно отвернулась.

— К чему навязывать всему свету свои частные дела? — возразила она. — Такое массовое веселье — просто пережиток.

Либлинг, черная борода которого заметно тряслась, пробормотал что-то себе под нос, но даже он не осмелился громко противоречить решительной девушке. Андреас считал себя обязанным что-нибудь сказать, но не знал, что именно. В страхе он прошептал:

— Фрейлейн Аста воспринимает все с точки зрения современной женщины.

Он чуть не прибавил: «Она скорее существо интеллектуальное, чем сексуальное».

— Пережиток? — повторила, наконец, фрау Пимбуш, и все морщинки на ее порочном лице пришли в движение. — Я даже нахожу, что в свадьбе есть что-то неприличное. Почти что непристойное, — добавила она после минутки раздумья и окинула окружающих взглядом, от которого всем стало неловко.

Кровь бросилась в лицо Асте, на мгновение она мрачно потупилась, затем повернулась и пошла к двери, ни с кем не простившись и не взглянув даже на своего жениха. Фрау Пимбуш и фрау Мор незаметно обменялись многозначительной улыбкой.

Гохштеттен, как в полусне, но все же несколько удивленный, последовал за своей невестой, и Пимбуш тотчас же присоединился к барону. Он взял с этажерки свой цилиндр и осторожно провел по нему зеркальной поверхностью ногтя. Ноготь этот на мизинце левой руки был необычайной длины; над тем, чтобы отточить его и придать ему должный вид, Пимбуш трудился не меньше полугода. Прежде чем поцеловать хозяйке руку, он повертел перед зажженной спиртовкой, на которой кипела вода для чая, свой цилиндр, дабы убедиться в наличии семи бликов. Все это Пимбуш проделал размеренно округлыми движениями, оттопырив локти.

Андреас сознавал, что ему следовало бы вместе с остальными покинуть комнату. После оскорбления, нанесенного ему дочерью хозяев, этого как будто требовало чувство собственного достоинства. Но неужто из-за такой ерунды ставить на карту свою будущность? Он не двинулся с места, глубоко униженный сознанием своего малодушия. Никто как будто больше не обращал на него внимания. Дамы говорили с Либлингом, Андреас молчал, кусая губы.

На его счастье, появилась новая гостья, миниатюрная элегантная дама, птичкой впорхнувшая в дверь. Перья качались на ее шляпке, локоны взбитой прически разлетались вокруг головы. Она села, и из-под ее шелкового платья взвилось облако кружев. Тотчас же она снова вскочила и запорхала по комнате, непрерывно щебеча. И она тоже волновалась из-за «Мести». Никак нельзя достать билетов!

— У меня у самой еще нет, — повторила фрау Туркхеймер. — Вся моя надежда на доктора Бединера.

Она налила чай и оглянулась, ища Асту, исчезновение которой, по-видимому, заметила только сейчас.

— Моя дочь ушла? Ах, в таком случае мне придется воспользоваться вашими услугами, господин Цумзе!

Андреас поспешил к ней и, разнося дамам чашки, постарался щегольнуть столь изысканными манерами, что вновь прибывшая птичка с явным одобрением навела на него лорнет. Это мгновенно подняло его дух.

— Вы позабыли фрейлейн фон Гохштеттен, — заметила фрау Туркхеймер.

— Где же она? — спросил он удивленно.

Фрау Туркхеймер, улыбаясь, указала на амбразуру окна, где перед тем беседовала Аста с женихом. Там сидела фрейлейн фон Гохштеттен, полускрытая желтой шелковой портьерой. Если брат ее по причине анемичности говорил мало, то она, со своей стороны, молчала из высокомерия. Ее обычно забывали в том углу, где она устраивалась, и она так и сидела там до конца, прикрывая лорнеткой умные, осуждающие глаза. Гохштеттеновский нос не оставлял ей никаких иллюзий насчет ее собственной красоты. В тридцать лет на ее худом породистом лице было написано полное отречение. Глядя на ее тонкие, плотно сжатые губы, все ожидали насмешек, и женщины старались держаться от нее подальше. Казалось, она говорила:

«Я не одобряю женитьбы моего брата, но раз уж он оказывает вам честь, принимая от вас деньги, я тоже хочу получить свою долю в этой сделке. Я захирела потому, что тайный советник тратил наши скудные доходы на представительство. Теперь я разрешаю вам вернуть то, что мне принадлежит. Ради этого, конечно, приходится время от времени выносить ваше общество. Иногда я соглашаюсь брезгливо пригубить ваше шампанское вот так же, как сейчас пью у вас чай. Я нахожу, что из ваших гостиных не выветрить запаха подержанного платья, от них разит лавкой старьевщика и задворками. Не беспокойтесь, от меня не скроется то, что об этом напоминает: фальшивые нотки и грубости, которые вырываются у вас. Сколько бы ваши мужчины, покончив с делами, ни важничали и ни распускали передо мной хвост, я без труда обнаружу следы, которые наложили на их фигуру, походку, физиономию их неблагородные занятия — торгашество и считание грошей. Сколько бы ваши женщины ни пыжились, разыгрывая светских дам или кокоток, для меня они всегда останутся тем, чего они боятся пуще огня: наседками из мещанского сословия. Вы увешиваете комнаты настоящими гобеленами и заржавленными латами, едите на старом мейсенском фарфоре, одеваетесь в moire antique [22] и хвастаетесь всякими реликвиями прошлого, словно у вас может быть какое-то прошлое. Да в те времена, когда было создано все это великолепие, о таких, как вы, и не слыхали!»

От высокомерного взгляда, которым фрейлейн фон Гохштеттен смерила его с головы до пят, Андреас заметно оробел. Он разозлился на себя за неловкий поклон, покраснел и поскорей ретировался в сферу чайного столика.

Миниатюрная порхающая дама вскоре простилась. В дверях она очаровательно по-птичьи пискнула, ибо налетела на адвоката Гольдхерца, который, сопя, пропихивал в дверь свой живот. Дамы смотрели на знаменитого защитника с насмешливым сожалением. Бедняга никогда не терял душевного равновесия из-за причуд своей крошки жены, до тех пор, пока они не разошлись по обоюдному согласию. Но тут на Гольдхерца напала запоздалая ревность. Он понемногу портил себе реноме, и его уже почти не принимали всерьез. Миниатюрное созданьице комочком кружев и перьев пролетело мимо него вниз по лестнице, он же, отдувающийся, тучный, поспешил за ней, чтобы в следующей гостиной, которую малютка собиралась огласить своим щебетом, повторить приблизительно ту же сцену.

— Вы честно потрудились, — сказала фрау Туркхеймер Андреасу. — Теперь позаботьтесь о себе самом. Шартрез или бенедиктин?

Она указала ему на стул, положила на тарелку печенья и передала чашку. Он с удовольствием клал в рот печенье, которого касалась ее рука. Фрау Мор и фрау Пимбуш повернулись к ним спиной, Либлинг был человек слишком возвышенного образа мыслей: он не замечал того, что не надо. Итак, Андреас, наконец, очутился наедине с Адельгейдой, сидевшей по другую сторону столика. Все время, что он провел сегодня вблизи своей будущей возлюбленной, он совсем не рвался к ней, а, наоборот, спокойно выжидал, как развернутся события; пусть она сочтет это доказательством его дипломатической выдержки. Ведь не собирается же он влюбиться в нее — сорокапятилетнюю располневшую супругу банкира! Как только он замечал, что Адельгейда смотрит на него, он мечтательно поднимал к ней свои чистые девичьи глаза с длинными, загнутыми кверху ресницами, а против этого обольщения, говорившего только о безграничной преданности, она была бессильна. Постепенно по всему ее лицу, начиная от двойного подбородка, распространился легкий румянец, наполнивший Андреаса радостью победителя. Он заметил, что грудь ее вздымалась сильней под голубой плиссировкой teagown [23], и тихо вздохнул.

— Вы грустите? — спросила она с участием.

— Я просто удивлен, что вижу тут, в этой обстановке, подлинных детей природы.

И он указал на букет садовых цветов, стоявший в пестрой стеклянной вазе среди серебряного чайного сервиза.

— Вы правы, это, собственно, безвкусица. Но что поделаешь, деревенские цветы сейчас в большой моде: георгины, левкои и астры, флоксы, бульденежи, скабиозы, особенно же вот такие пятнистые тюльпаны вы увидите теперь в каждой комнате.

— Странно, откуда вдруг появляется такая мода, — сказал он, только бы что-нибудь ответить.

— Вероятно, ее ввели художники. Говорят, такие цветы часто встречаются на старинных картинах, — пожимая плечами, ответила Адельгейда. — Я вижу, вы не прочь обогатиться новыми познаниями, — прибавила она.

— Если они исходят от вас, сударыня! — сказал он тихо и проникновенно.

— Ах да, я обещала руководить вами. И, как видно, вы благодарный ученик.

Улыбка, с которой она оглядела его новый костюм, была такой ласковой и пленительно вызывающей, что молодой победитель на минуту потерял самообладание. Белые пальцы Адельгейды, чуточку короткие, но все же заостренные на концах, лежали на краю серебряного подноса. Он схватил их и несколько раз быстро поцеловал, отчего аппетит его только разыгрался. «Пожалуй, фрейлейн Гохштеттен из своего укромного уголка может увидеть», — подумал он, но прикосновение к прекрасной пухлой Адельгейдиной руке разгорячило Андреаса, и губы его с каждым поцелуем забирались немножко выше. Только браслет, значительно выше кисти, задержал его жадный рот. Фрау Туркхеймер отняла руку и спросила совершенно спокойно:

— Так вы, значит, не идете на премьеру «Мести»?

— Не знаю, — ответил Андреас, не сразу придя в себя от опьянения. Он вкусил Адельгейдиной плоти.

— Вы только что говорили дамам, что не идете.

— Вероятно, не пойду.

— Но почему? Этого вы не пожелали сказать.

— Не пожелал?

— Ну да, вы сделали таинственное лицо.

Андреас сообразил: «Может быть, и впрямь хорошо иметь тайну!»

— Я не могу, — нерешительно произнес он.

— Но ведь это же будет в воскресенье. В случае если я достану ложу, что еще под большим вопросом, я рассчитываю на вас. Слышите?

Молодой человек молчал.

— Что же мешает вам быть на утреннике? Спектакль идет в воскресенье утром.

— Я не могу, — повторил он, но на этот раз с особой интонацией. Фрау Туркхеймер рассердилась.

— Вы несносны! Неужели вы не видите, что я сгораю от любопытства? Почему вы не можете быть в театре?

— Потому что иду в церковь, — сказал Андреас тихо.

— В церковь?

Она была явно потрясена.

— В какую церковь?

— В католическую, в церковь святой Ядвиги.

Фрау Туркхеймер замолчала. Андреасу пришла в голову мысль, многообещающая мысль, которая медленно созревала. Он еще ни разу не был на утренниках. Когда Адельгейда заговорила о воскресенье, ему почудился далекий благовест гумплахских колоколов. В силу естественной ассоциации он подумал, что в воскресенье утром больше подобает идти к обедне, в церковь, чем на представление «Мести».

Андреас был неверующим, да к тому же убежденным неверующим, какие водятся только в католических краях, где еще время от времени появляются Лютеры. Со дня первого причастия он, пожалуй, ни разу не был у обедни, но сейчас он чувствовал, что попал в такой мир, которому религия значительно более чужда, чем ему. В его задачу, как уверял Кёпф, входило удивлять этих людей своей старой прирейнской культурой. Но о католицизме тот не подумал, это было собственным гениальным озарением Андреаса. В Западной части Берлина ничто не могло произвести более благоприятного и сильного впечатления, чем набожный, соблюдающий все обряды католик. Достаточно было Андреасу посмотреть на испуганную, чуть ли не благоговейную физиономию супруги генерального консула Туркхеймера, чтобы понять, как удачно он напал на нужную ему «блажь», столь существенную для его дальнейшего преуспеяния. Если желаешь чем-нибудь выделиться, обязательно надо приписать себе какую-нибудь оригинальную черточку — правда, не все примут ее всерьез, но как-никак это заставит людей призадуматься, а на тебя, желторотого новичка, наложит печать индивидуальности. Андреас льстил себя надеждой, что своей новоизобретенной блажью перещеголяет даже Либлинга с его сионизмом.

— Вы там каждое воскресенье бываете? — спросила, наконец, Адельгейда робко и деликатно. Он кивнул головой.

— И вы не можете один-единственный раз поступиться этим? Простите мой вопрос!

Она говорила тихо, с очаровательной задушевностью. Он ответил так же:

— Сударыня, чего бы я не сделал, раз вы приказываете! Не будь это как раз ближайшее воскресенье!

— У вас особые обязательства?

— Подумайте, сударыня, ведь я на пороге важного для меня периода жизни. Вы не поверите, как мало я до сих пор был знаком со светом. У нас в провинции не живут, а прозябают, и того, чему я научился за несколько дней у вас в доме, там не узнаешь и за несколько лет. Это ошеломляет, чувствуешь потребность сосредоточиться, все обдумать, как привык с детства. — Он перевел дух. Адельгейда сложила руки на коленях и слушала. — Это не все, — продолжал он. — Я должен найти в себе силы преодолеть страсть, которая грозит захватить меня. То, чего я безумно жажду, — великий грех. Но все же я жажду этого со всем жаром моей пламенной любви, — прошептал он и поднял на нее свои красноречивые глаза. — В таких сложных вопросах совести мы советуемся с духовником.

— Вы исповедуетесь! — пробормотала Адельгейда чуть ли не испуганно.

Он в смущении опустил глаза.

— Не знаю, почему я говорю все это вам. Именно вам! — вздохнул он.

— Может быть, это не так уж страшно? — решилась заметить Адельгейда. Она находила юношу своеобразным и в высшей степени поэтичным, но ему не следует слишком серьезно относиться к своим религиозным обязанностям. Они грозят испортить всю игру.

— А может быть, я — разумеется, если я что-нибудь для вас значу, — без всякой исповеди дам вам отпущение и прощу ваш великий мысленный грех? Но я, понятно, не знаю, в чем он, собственно, заключается, — прибавила она с чарующей улыбкой. — Итак, вы будете в воскресенье?

Он не ответил, — она увидела, как он побледнел, и сочла это за признак внутренней борьбы. На самом деле это был результат безумной радости, охватившей его от успеха его блажи.

— Ради меня, — нежно попросила Адельгейда.

Дверь отворилась, Андреас почувствовал, что пора кончать. Он встал.

— Я ни в чем не могу отказать вам, сударыня, — сказал он с глубоким поклоном.

Вошел доктор Бединер с билетами на «Месть».

— Вы не поверите, сколько людей я восстановил против себя, только бы услужить дамам. О, пожалуйста, для меня это величайшее удовольствие, — уверял он, роняя из глаза монокль.

Вслед за ним вошел Туркхеймер с несколькими молодыми людьми. Еще в дверях увидел он, как его жена отошла в одну, а Андреас в другую сторону, и в лице его что-то иронически дрогнуло. Наметанным глазом оценив ситуацию, он направился к молодому человеку и тепло пожал ему руку.

— Искренне рад снова видеть вас здесь, — сказал он, лукаво улыбаясь.

Андреас поздоровался с Зюсом и Душницким, но решил, что пора уже лишить фрау Туркхеймер своего присутствия. Ее фантазия, которой он дал пищу, заработает от этого еще деятельнее. На улице на него напало неприятное сомнение:

«А вдруг она сочтет меня просто смешным?»

Сцена, которую он только что разыграл, задним числом смутила его. Однако к нему сейчас же вернулась уверенность.

— Э, что там, она в меня втрескалась, иначе не попалась бы на мою блажь. И здорово втрескалась, если после всего, что я ей наплел, не сочла меня за сумасшедшего!

VIII

«Месть»

— Шикарная публика, — услышал Андреас слова господина Пимбуша, входя в туркхеймеровскую ложу.

Фрау Туркхеймер и фрау Пимбуш сидели в первом ряду. Асте пришлось удовольствоваться местом позади них. Она указала веером на пышную спину матери и сказала Либлингу, стоявшему возле нее:

— Мне ничего не будет видно. Тем лучше, только бы и меня не видели. Что за отвратительный балаган!

Либлинг попробовал осторожно возразить:

— Подождем. Я приветствую как радостный симптом социального оздоровления уже то, что мы познакомимся с местом, где веселится и поучается народ.

Ответом девушки был возмущенный взгляд на дощатую перегородку ложи, на которой клочьями висели обои. Унылый, голый зал своим скудным освещением мог нагнать тоску даже на веселых, сытых людей. Казалось, напоминание о нужде и заботах серой пеленой повисло в воздухе.

— Не кажется ли вам, что у нас вид, как на похоронах? — спросил Андреас господина Пимбуша.

Но владелец водочного завода был не столь восприимчив к настроениям.

— Что вы! — воскликнул он. — Мы ведь в лучшем обществе. Быть здесь — это высший шик. А вы как думали? Вот увидите!

Вдруг в оркестре поднялась дикая какофония, так неожиданно ударившая по барабанным перепонкам, что дамы испуганно привскочили на своих местах. Фрау Пимбуш сейчас же вновь опустилась на стул. Она нервно рассмеялась.

— Ах, развлечение только начинается! Я нахожу, что это восхитительно!

Одновременно в зале стало светлее, и Пимбуш подтолкнул локтем Андреаса.

— Ну, что я вам говорил? Шикарная публика.

К своему удивлению, Андреас увидел, что все ложи заняты светскими дамами. Даже высоко под самым потолком сверкали бриллианты, в глубине грязных дощатых лож мерцали атласным отблеском манто. На замызганные барьеры опирались обнаженные женские руки, ложились настоящие кружева, и облако ароматов и пыли, поднятое дамскими веерами, неслось от одного яруса к другому.

Фрау Туркхеймер поклонилась.

— Фрау Мор здоровается с нами, — заметила она.

— Ах, а рядом с ней сидит наша скромница фрау Блош, — сказала фрау Пимбуш. — Святая невинность в беленьком платьице! Неужели и пансионы благородных девиц пришли посмотреть «Месть»!

Фрау Туркхеймер пожала плечами.

— Милая Клэр, ваши ожидания преувеличены. Верно, все будет не так уж страшно.

— Совсем не страшно! — послышался голос. — Дело в том, что спектакль устраивает общество мужчин — поборников нравственности.

Господин Штибиц перегнулся из соседней ложи, так что все увидели его белое лицо, дряблое и жирное. У Андреаса оно вызвало приятное воспоминание. Он ведь встретился с банкиром у игорного стола при весьма счастливых обстоятельствах. Фрау Штибиц и супруга коммерции советника Бешерера тоже поздоровались с дамами.

— Пьеса, говорят, чересчур забористая?

— Скажем, несколько грубоватая.

— На это сетовать не приходится, мы здесь среди простонародья, — заметил Штибиц.

Пимбуш, несмотря на отчаянное сопротивление супруги, протиснулся к барьеру ложи, чтобы раскланяться со знакомыми в партере. Ему необходимо было всем показаться. Разговор перекидывался из яруса в ярус, и казалось, в зрительном зале все знают друг друга. Андреас установил между дамами известное фамильное сходство. Фрау Пимбуш отнюдь не была единичным явлением, ибо многие дамы откровенно старались подражать кокоткам. Возможно, это был последний крик моды, а возможно, угаданное женским инстинктом средство побить конкуренцию.

Защелкали лорнетки, и дамы начали наводить критику на туалеты. Фрау Бешерер была в платье персикового цвета с кружевами экрю, фрау Мор в фуляровом платье цвета резеды на розовом атласном чехле. Фрау Туркхеймер в темном муаровом туалете, с вставкой из прозрачного кружева, сквозь которое матовой белизной мерцала кожа. Андреас не мог ничего возразить против Адельгейды; глядя на ее шею, он даже ощущал какой-то холодок под ложечкой, предвкушение грядущих наслаждений.

В публике называли присутствующих знаменитостей. Пресса была в полном сборе, среди прочих — известный доктор Абель из «Ночного курьера», а также профессор Швенке, эмансипированный ученый с художественной жилкой. У Веннихена как будто не было собственного места, его улыбающаяся птичья головка, увенчанная пляшущим пушком, появлялась то тут, то там. В данную минуту он оказывал честь своим посещением Лицци Лаффе. Она восседала рядом с Вердой Бирац в ложе, наискось от фрау Туркхеймер, Дидерих Клемпнер скромно держался позади.

От дипломатического корпуса присутствовали несколько представителей отдаленных республик, — смуглые мужчины в пестрых орденских лентах. Среди них находился и Туркхеймер в качестве генерального консула Пуэрто-Стервенца.

Несколько лиц из высшего общества, которым удалось получить только плохие стоячие места, подняли пронзительный свист, что прекратило, наконец, какофонию в оркестре. Занавес взвился, и при торжественном молчании переполненного зала началось представление социальной драмы «Месть».

Действие развертывалось в Восточной Пруссии, в небольшом фабричном местечке, где самоуправствовали директор фабрики и его супруга. С левой стороны сцены находился господский дом, с правой — церковь. Последовала экспозиция драмы, простая и энергичная. На сцену вышли голодающие рабочие. Был воскресный день; трактирщик, у которого они забрали в долг под жалованье на несколько месяцев вперед, ничего не отпускал в кредит. Поэтому они решили отомстить обществу за все, в чем оно перед ними провинилось. Изо дня в день приходилось им возиться с серой, ртутью и другими ядовитыми веществами. К сорока годам они превращались в стариков, а более преклонного возраста не достигал почти никто. Очень многие болели туберкулезом. К этому присоединялась и порча нравов, также исходившая сверху, ибо трудно было сказать, кто хуже: директор или его жена. На сцене появлялись пьяные девушки, хилые и увядшие, которых довел до беды директор. Его жена требовала услуг от немногих не утративших еще сил юношей, которых к тому же награждала скверной болезнью.

Разоблачения, показанные со сцены, глубоко взволновали публику. Пролетарии с впалой грудью, с ввалившимися глазами топтались в снегу, их мучил жар, они задыхались. От отчаяния и ярости у многих на губах выступила кровавая пена, актеры больше кашляли, чем говорили. В ложах то тут, то там раздавался стук закрываемого веера и слышались рыдания.

Затем одна юная пара принялась жаловаться товарищам на свое горе. Девушке приказано было ждать директора за церковью, юноше директорша велела прийти в господский сад. В случае отказа их выгонят, и их престарелые родители умрут с голоду. Итак, они вынуждены были покориться, но всякому терпению приходит конец, и на некотором расстоянии их сопровождали мстители. Последующая пауза была заполнена хрипением больных. Но вот раздался пронзительный крик, затем беспорядочный рев, и рабочие выволокли на сцену новую Мессалину. Женщины набросились на нее, произвели заметный беспорядок в ее юбках и принялись рьяно отделывать те части тела, которые уже не прикрывала одежда. Одна за другой бросали они ей правду в лицо, на что сама дама, от ярости и страха впавшая в первобытное состояние, отвечала им так же красноречиво.

Перед этой сценой не устоял никто. Крик мести истерзанного, поруганного народа прокатился по всему залу. Он так потряс дам, что на них зазвенели бриллианты. Фрау Пимбуш, подскакивая на стуле, испускала нечленораздельные звуки. Фрау Туркхеймер ее успокаивала. Стоявшие на входных местах миллионеры кричали «бис». Их белые перчатки лопнули по швам, и занавес пришлось опустить из-за шумной овации, не прекращавшейся несколько минут. На авансцену вышел господин в поношенном фраке и попросил извинить актрису, игравшую директоршу: она не может повторить эту сцену, она боится оскорбить чувство стыдливости уважаемой публики своим костюмом, который превращен в клочья. Однако несколько завсегдатаев партера непременно пожелали передать ей огромный лавровый венок, и, чтобы взять его, она высунула из-за занавеса руку в разодранном рукаве. Только после этого стало возможно продолжать спектакль. Сластолюбец директор вовремя улизнул от опасного свидания и скрылся в доме. Он появился в окне в сопровождении своей вооруженной охраны и оттуда осмелился выступить с речью в духе гнуснейших манчестерских воззрений. Он так разошелся, что стал даже палить в безоружную толпу. Рабочие забросали его камнями, и, наконец, одному из них удалось уложить злодея на месте. Толпа ворвалась в дом. Обломки мебели и ценного фарфора полетели на мостовую. Тут послышались бубенцы санок. Из уездного города весьма кстати пожаловали члены правления, дабы принять участие в заседании у директора. Восставшие отчаянным градом камней обратили в бегство их, а также подоспевших жандармов. Сани разнесли в щепы, и мужчины воспользовались ими, чтобы поджечь господский дом. Под визгливый павлиний крик полуголой супруги убитого, скрытой пляшущими фуриями, занавес медленно опустился.

На несколько секунд зал затаил дыхание, а затем разразился рукоплесканиями. В глазах дам, которые, тяжело дыша, склонились на барьеры лож, сверкали слезы торжества, а многие мужчины побледнели. Виденное и слышанное мощно всколыхнуло в них самые благородные душевные порывы. «Месть» уже сейчас могла быть признана бесспорным литературным событием. Воздух был наэлектризован, как в дни выдающихся спектаклей. Никто не покидал зала, и несмолкающий гул свидетельствовал о сдерживаемом возбуждении присутствующих. Из уст в уста передавалось высказывание одного авторитетного лица. В туркхеймеровской ложе Пимбуш, у которого был особый нюх на то, что будут говорить и думать, на лету подхватил это словцо.

— Совершенно в микеланджеловском духе! — вдруг возвестил он. — «Месть» — в микеланджеловском духе. Это сказал Швенке.

Либлингу пришлось согласиться, что в драме есть размах, который он и попытался изобразить торжественным жестом. Аста сдвинула брови.

— По-моему, это совершенно безвкусная стряпня, — презрительно заявила она.

Все сейчас же на нее набросились. Пимбуш даже застонал, оскорбленный в своих лучших чувствах. Он не понимал, как можно не разделять мнения великого Швенке, и растерянно уставился на девушку. Зато его супруга громко выражала свое негодование.

— Аста, мне жаль вас! Самые высокие чувства не находят в вас отклика! О, нам предстоят еще величайшие наслаждения!

Ее зеленоватые глаза мерцали из-под полуопущенных нарумяненных век. Ее охватила такая дрожь, что флакончик с нюхательной солью, которую она вдыхала широко раздутыми ноздрями, выпал у нее из рук.

На фрау Туркхеймер, втайне занятую более сладостными мыслями, спектакль не произвел такого сильного впечатления. Она сказала успокоительно:

— Но, милая Клэр, чего же вы еще ждете? Народ ведь отомстил за себя.

— О, он отомстит еще совсем по-иному! — прохрипела супруга сивушного заводчика сдавленным от сладострастия голосом.

Андреас был недоволен. Он стоял, прислонясь к двери, ему только раз мельком удалось увидеть сцену. Либлинг и Пимбуш заслоняли от его взора шею фрау Туркхеймер. К тому же она ни разу не оглянулась на него.

Раздалось «тсс!», и Андреас услышал шелест занавеса. Восставшие, по-видимому, забаррикадировались в церкви. Но он отказался от мучительной попытки, перегнувшись вперед, увидеть сцену. Зачем Адельгейда пригласила его сюда? Если за сегодняшний день он не приблизится ни на шаг к победе над ней, это будет равносильно поражению. Придется, верно, начинать все сызнова. Может быть, ей этого и хочется? Или она заставляет его торчать здесь только из желания показать, что ей еще дано привораживать новых поклонников? Ведь она и не посмотрит в его сторону, он даже испугался, что может очутиться в смешном положении, впрочем — ей, очевидно, этого и нужно. На бедного юношу нашли сомнения, и он впал в уныние с такой же быстротой, с какой отдавался самым жизнерадостным надеждам.

Ужасная трескотня и грохот вывели его из раздумья. Ага, это прибыли войска, они стреляли по церкви. Но и пролетарии раздобыли ружья, они отвечали на выстрелы с высоты своих баррикад, возведенных из поваленных престолов, скамей и исповедален. Женщины были впереди; с непристойными жестами издевались они над солдатами, пока, сраженные пулей, не летели кувырком вниз. На авансцене насильно облачали в стихарь захваченную в плен Мессалину. Затем ее отвели на кафедру и столкнули оттуда, так что только взметнулся раздувающийся стихарь. Внизу ее подхватили на вытянутые руки, и мужчины всем на потеху начали перебрасываться полумертвой от страха женой буржуя, как мячом. Затем они окунули несчастную в большую кропильницу и в конце концов водрузили ее, промокшую до костей, на баррикаду, туда, где сыпалось больше всего пуль. Даже солдаты при виде дамы, с которой расправились таким манером, расхохотались, что было тонко подмеченной чертой. Этот эпизод вызвал взрыв веселья. Партер хохотал до упаду, в ложах многие дамы, в том числе и фрау Пимбуш, всхлипывали в экстазе.

Постановка была достойна и более крупного театра. Изможденные, тяжко больные люди с испитыми лицами, скакавшие, надрываясь от яростных выкриков, по разгромленной церкви при неверном мерцании свечей, производили фантастическое впечатление. Все же публика была не вполне удовлетворена. Вмешательство полиции, запретившей артистам пользоваться церковной утварью для отправления своих нужд, нарушало цельность картины. И хотя под конец пролетарии в победоносной атаке обратили солдат в бегство, все же впечатление от второго действия было заметно слабее.

Пимбуш беспокоился, не зная, какого мнения ему придерживаться. Жена его заявила:

— Все-таки сильных переживаний пьеса не дает.

Либлинг прибавил строго и осуждающе:

— Я не могу признать это искусством. Где здесь нравственная идея?

— О, она выражена во всей вещи в целом. Впрочем, может быть, она еще выяснится в дальнейшем, — примирительно сказала фрау Туркхеймер. Но сионист был непреклонен.

— В пьесе с первых же слов чувствуется какая-то бесчеловечная жестокость, — заметил он.

— Подумаешь, тоже фокус! — воскликнул Кафлиш, появляясь в дверях. — В этом вся соль социальной драмы. Наш глубокомысленный автор хочет дать более благородную пищу здоровым народным инстинктам, сладострастию и жестокости, которые обычно находят себе удовлетворение в паноптикуме. — Он принюхался. — Здесь так и разит народным духом! Знаете, что мне напоминает «Месть»?

— Что же? — спросил Пимбуш.

— Всякие забористые сочинения, на которые так падка публика, например, «Дневник горничной»: [24] «Ненависть, месть и отчаяние толкают меня на путь разврата…»

Дамы поморщились. Появление барона фон Гохштеттена помешало журналисту докончить свою блистательную тираду. Жених Асты казался не столь утомленным, как обычно. Он испуганно и взволнованно огляделся и только затем решился высказать свое мнение.

— Я смотрел конец действия из партера. Эта стряпня много хуже, чем я думал. Если станет известно, что это я отхлопотал постановку — ведь полиция ее запретила, — тогда… С его превосходительством шутки плохи, — закончил струхнувший чиновник, растерянно махнув рукой.

Его теща и фрау Пимбуш глядели на него с непроницаемой улыбкой. Не встретив здесь сочувствия, он неуверенным шагом направился дальше.

— Хоть бы уж пьеса имела успех!

С этими глубокомысленными словами он открыл дверь. Но Асту огорчило жалкое впечатление, которое произвел ее жених, и она решила отомстить за него.

— Дай мне манто! — крикнула она так громко, что из соседней ложи высунулась голова Штибица.

Гохштеттен повиновался, и она удалилась, шурша платьем. Он понуро последовал за ней. Оставшиеся мужчины были немного смущены.

— Не так глупо! — сказал Кафлиш. — Что, если и нам последовать примеру предыдущего оратора и в виде протеста покинуть зал?

Фрау Пимбуш пожала плечами.

— Кстати, об анонимном авторе идет много толков.

— Ну, кто же это? — воскликнули дамы. Но журналист напустил на себя таинственность.

— Ага, вам хотелось бы знать? А я не скажу! Посмотрите, как там внизу шушукаются критики! Абель и Бер, Вахелес и Тунихгут одурели от любопытства. Вот они выходят, пойду и я, с разрешения дам. Там, верно, что-нибудь разузнаю.

— Погодите, я тоже пойду! — сейчас же крикнула фрау Пимбуш. Мужчины присоединились к ним.

— Вы, сударыня, остаетесь? — спросил Андреас.

Фрау Туркхеймер обмахивалась веером.

— Здесь, пожалуй, не так жарко. Все теперь толкутся в фойе.

Она мигнула ему, Андреас сразу понял. Он вышел вместе с остальными, но быстро потерял их в общей сутолоке и возвратился в ложу.

— Вы уже опять тут? — спросила Адельгейда, лукаво улыбаясь. — Послушайте, та лампа напротив светит мне прямо в глаза, — прибавила она.

Догадливый юноша понял и этот намек. Он взял подбитое мехом манто фрау Туркхеймер и так ловко набросил его на перегородку и барьер ложи, что в тот угол, где сидела Адельгейда, не мог проникнуть ничей нескромный взор. Она откинулась на спинку стула и сказала:

— Вас, значит, совсем не интересует, что толкуют в фойе об авторе?

Андреас выпрямился, он собрал все свое мужество. — О, я здесь не ради этого, — возразил он.

— Правда? Но пьеса вам все-таки нравится?

— Я все время думал о вас, сударыня.

Он сильно покраснел при этом признании, но взял себя в руки.

— Вы хотите меня уверить, что даже не смотрели на сцену?

— Разрешается мне сказать, на что я смотрел?

— Прошу вас!

— А вы не рассердитесь?

— На этот раз еще нет.

— Между спинами Либлинга и Пимбуша мне все время были видны фиалки у вашего плеча, а иногда, при особой удаче, кусочек вашей спины под кружевной вставкой.

Адельгейда с улыбкой покачала головой.

— Каким вещам вы научились в Берлине! Садитесь сюда! — сказала она тише.

Она придвинула стул, на котором сидела фрау Пимбуш, совсем вплотную к себе, и колени юноши потонули в складках ее платья, между ее коленями. Так, совсем близко, заглянула она с нежным вопросом ему в глаза.

— Значит, вы все-таки пошли не на исповедь, а сюда, — снова заговорила она. — Надеюсь, вы не поступились ради меня спасением души? Верно, вы тогда говорили не всерьез?

Андреас, наоборот, стал чрезвычайно серьезен. Он опустил веки и закусил губу. Адельгейда сильно перепугалась собственной неосторожности. Она обидела его! Как ей испросить прощения за свою бестактность? Ей хотелось поцеловать его длинные пушистые ресницы, отбрасывавшие темную тень на лицо. Вдруг он поднял на нее глаза, полные печали и покорности.

— Вам не следовало напоминать мне об этом, — прошептал он.

Она ответила так же беззвучно:

— Простите меня!

Он еще ближе склонился к ней.

— Вы, Адельгейда, не подозреваете, чем бы я не пожертвовал ради, вас! Поверьте мне!

— Я верю вам, милый Андреас, — ответила она задушевно.

Он схватил ее руку, которую она подняла как бы с просьбой, и почувствовал, что она притягивает его к себе, чуть заметно, но с непреодолимой силой. Она вовремя поймала его в свои объятия, не то он бы со всего размаха упал ей на грудь.

— Как ты меня любишь! — прошептала она, запрокинув голову.

Он тщетно искал слов, соответствующих положению, и наудачу пролепетал:

— О Адельгейда! Позволь мне всегда так же любить тебя. Вот теперь мы, наконец, счастливы!

Эти слова сейчас же показались ему неуместными — совершенно очевидно, что счастье лежать в объятиях фрау Туркхеймер в театральной ложе не могло длиться долго.

Он обнял ее за талию, и ее грузное тело задрожало от этого прикосновения. Она тяжело дышала, грудь ее вздымалась под его грудью. Его лицо склонилось над самым лицом возлюбленной, а она из-под полуопущенных век глядела ему прямо в глаза взглядом, в котором таяла воля. Ее дыхание веяло теплом ему в лицо, губы были приоткрыты; мягкие и красные на матово-белом широком лице, они соблазняли Андреаса, и он погрузил в них рот, словно в подушку из бархатисто-пышных розовых лепестков. Он боялся потерять голову и в страхе задавал себе вопрос, чем окончится эта нежная идиллия, которая могла быть прервана самым неприятным образом.

Адельгейду, верно, мучила та же мысль. Она подняла голову, огляделась, словно приходя в себя, и простонала:

— Не здесь, Андреас!

В то же мгновение они отшатнулись друг от друга, вспугнутые звенящим ударом литавр, вслед за которым раздалась беспорядочная какофония: оркестр снова приступил к исполнению своих обязанностей.

Андреасу, спешно приводившему в порядок одежду, почудилось, будто позади, там, где сгущалась тьма, кто-то тихонько притворил дверь в ложу. Ему даже померещилось на секунду мелькнувшее в щелку довольное лицо Туркхеймера. Верно, это была просто галлюцинация, вызванная испугом. Все же рыжеватые бакенбарды очень явственно врезались ему в память.

Он боялся, что драгоценные минуты их уединения истекут без сколько-нибудь ощутимых результатов, и потому опять схватил мягкую руку Адельгейды и с мольбой склонился над ней. Она нерешительно, с сожалением отняла руку. Его губы на мгновение коснулись ее шеи и фиалок у ворота.

— Не здесь, Андреас! — повторила она мечтательно. — Постой, дай я соображу. Завтра днем у меня портниха, затем базар в пользу детей, отцы которых сидят в тюрьме. Во вторник утро… нет, это не годится, но днем не уходи из дому, слышишь? — Она чарующе улыбнулась. — Ты должен прочесть мне свои стихи. Впрочем, ты тоже напишешь драму, вроде этой, и она будет иметь большой успех. Я хочу, чтобы ты стал знаменит.

«Кёпф прав, — подумал Андреас. — Она сразу же требует от меня доказательств того, что я достоин ее покровительства».

А пока она уже принадлежит ему, она дала обещание! И, исполненный благодарности, он снова покусился на шею Адельгейды, на то местечко, где она выглядывала из-под кружева. Адельгейда рассердилась.

— Да перестанешь ли ты! Здесь, знаешь, что-то слишком жарко, и фиалки мешают. Помоги же мне!

Она вертела во все стороны шеей, слишком короткой для большого букета. Она сорвала его. Андреас торопливо и неловко помогал ей.

— Можно оставить их себе? — спросил он.

— Пожалуйста. Хотя это заметят.

Он жадно прильнул лицом к цветам, согретым ее телом. Затем опустил их во внутренний карман сюртука. Дверь с шумом отворилась. Андреас в скромной позе стоял в трех шагах от фрау Туркхеймер. Убирая с барьера ложи манто, защищавшее ее от света, она заметила:

— Антракт длится невыносимо долго.

Фрау Пимбуш, с трудом переводя дыхание, крикнула:

— Слышали, кто написал «Месть»? Нет? Можно лопнуть с досады! Молодой человек, которого все мы знаем!

— Не может быть!

— Принятый в лучшем обществе, — сказал Либлинг, сурово сдвинув брови.

Пимбуш таинственно улыбнулся.

— Ну? Все еще не догадались? Известный драматург, говорю я вам. Можете полюбоваться на него отсюда! Ну? Да конечно же Дидерих Клемпнер! — с торжеством объявил он, не в силах дольше держать эту новость про себя.

Фрау Туркхеймер недоверчиво покачала головой.

— Он ведь до сих пор ничего не писал? С какой стати портить себе репутацию такой пьесой!

— И на вид он такой благонамеренный! — прибавил Андреас в чрезвычайном удивлении.

Либлинг озабоченно кивнул головой:

— А проповедует революцию!

— Как пикантно! — заметила фрау Пимбуш. Она навела лорнет на ложу драматурга, который попеременно шептал что-то на ухо то рослой Лицци Лаффе, то крошке Верде Бирац.

— Делает вид, будто он тут ни при чем! Но вот уже на него надвигается критика.

Они увидели, как господин Абель и господин Тунихгут вошли в ложу к Клемпнеру, который на все их вопросы, по-видимому, энергично отнекивался.

— Чтобы написать такую вещь, нужна смелость, — задумчиво сказала фрау Туркхеймер. — Впрочем, скоро и господин Цумзе порадует нас драмой.

— Вот как!

Андреаса поздравляли. Пимбуш тряс ему руку, отставив локоть от тела под прямым углом.

Вокруг зашикали. Начиналось последнее действие. Теперь Андреас получил удобное место, но он был еще сильнее, чем прежде, занят собственными мыслями. Честолюбивое желание Адельгейды сделать из него драматурга тревожило его. Столь тягостные обязательства представлялись ему совершенно излишними для Земли обетованной. Неужели его выдумка, его гениальная блажь не произвела на нее должного впечатления? Может быть, подать ее как-нибудь еще эффектнее? Над этим надо подумать. Но вступать в соревнование с Дидерихом Клемпнером, с этим жирным буршем, изображавшим на сцене, как чернь убивает тех людей, у которых он состоит в прихлебателях, — такая перспектива нисколько не привлекала Андреаса. «Месть» ему вообще не понравилась. Из пьесы так и выпирали скотские инстинкты и злоба. Кафлиш прав: от нее разит народным духом. Получив сладостное обещание фрау Туркхеймер, Андреас чувствовал себя собственником, и теперь каждый выпад против имущего класса особенно неприятно задевал его.

Он стал слушать внимательнее только тогда, когда живейшее возбуждение в зале возвестило, что успех драмы обеспечен. На фоне безлюдного зимнего ландшафта шел поезд. Паровоз пугливо свистел, поезд подвигался медленно, так как рельсы занесло снегом. Но под снегом скрывалось, очевидно, какое-то препятствие, ибо неожиданно произошло крушение. Паровоз подпрыгнул, словно собираясь перекувыркнуться. Вагоны взгромоздились друг на друга, задние полезли колесами на спину передних, а затем все рухнули и разбились вдребезги. Несколько секунд на сцене было тихо. Потом из канав и кустов вылезла кучка испитых, оборванных пролетариев, пораженных делом рук своих. Но как только первый уцелевший пассажир попробовал вылезти из окна поваленного вагона, ими снова овладела ярость. Начало положили женщины, придушив вытащенную насильно пассажирку. Мужчинам в руки попался один из улизнувших членов правления. Они вспороли ему ножом живот. При виде крови они остановились как завороженные. Казалось, от сладострастия мести у них помутился рассудок: они высовывали языки, вращали мутными глазами, и впалые груди их потрясала судорога. Очнувшись, они с воем накинулись на свои жертвы, на буржуев, на своих мучителей, эксплуататоров и кровопийц, отданных, наконец, им во власть. Они вытащили их, полураздавленных, из-под обломков, набросились на них, пуская в ход зубы и ногти, и повалились вместе с ними в окровавленный снег. Чтоб выразить свою радость, они строили друг другу отвратительные рожи, щелкали языком, скрежетали зубами, изрыгали хриплые проклятия. И все это с таким захватывающим правдоподобием, что зрители содрогались от жуткого щекочущего ужаса. Какой-то брюзга осмелился вслух утверждать, будто вся эта сцена целиком заимствована, а некий остряк поинтересовался, сколько гектолитров бычьей крови закуплено для спектакля. Но обоим пришлось покинуть зал.

Ибо тут было не до шуток, на этот раз дело принимало серьезный оборот. Несколько пролетариев в последней стадии чахотки, по-звериному рыча от страсти, волокли в ближние кусты двух уцелевших женщин. Дамы в ложах поднялись со своих мест, чтобы заглянуть за кусты, в полной уверенности, что действие продолжается и за кулисами. Иллюзия была так сильна, что особо чувствительные приложили к носу платки. Но мясистые брюнетки во всех ярусах, сильно перегнувшись вперед, прижимали нервные пальцы к тяжело вздымающейся груди. Они закрывали глаза, отдаваясь наслаждению, а на покрывшихся матовой, влажной бледностью лицах зияли раздувающиеся от сладострастия ноздри. Словно в дурмане, впивали они приторный запах крови, который, казалось, теплой волной плыл по залу. Когда, наконец, был подан знак к аплодисментам, они так обессилели от неистовства своих страстей, что едва могли шевелить руками. На шеях и спинах выступили крупные капли, кисловатый запах пота смешался с пряным благоуханием, исходящим от нагревшихся платьев и цветов. То здесь, то там вместе со звоном бриллиантов раздавался резкий дребезжащий смешок. Молоденькие барышни, похотливо выглядывавшие из-за материнских спин, громко взвизгивали. Две или три упали в обморок.

Только большое искусство могло произвести такой эффект. Во всем театре его воздействия избегли самое большее два человека. Молодая фрау Блош, в беленьком платьице, все такая же робкая и чуждая берлинской жизни, какой ее вывез из тихого захолустья темный туркхеймеровский агент, не понимала ничего из того, что видела. Забившись в угол ложи, она улыбалась, держалась тихо и скромно и только морщила носик. В душе она все еще сторонилась наслаждений того мира, к которому теперь принадлежала. Высокий старик Веннихен вряд ли понял больше нее. И он тоже беспрерывно улыбался и озирался на публику, удивленно вертя своей птичьей головкой. Возможно, он недоумевал, почему, собственно, трудолюбивые коммерсанты с женами, представители просвещения и собственности, которым, казалось бы, и так уже немало хлопот с дерзкими юнкерами и мрачными попами, вдруг дошли до того, что рукоплещут низменным эксцессам черни?

Почти все вскочили со своих мест, захваченные завершающим пьесу апофеозом. На пасмурном снежном небе вспыхнул красный бенгальский огонь: зарево пожаров, уничтожавших оплоты буржуазного владычества. Осуществив свою месть, о которой свидетельствовали разбитый поезд и изувеченные трупы врагов, народ, разбившись на пары, блаженно простирая вперед руки, шел навстречу заре человечности и братства. Любящие сердца соединились, свободные, покорные зову природы. Девушка и юноша, спасенные жертвы подлого директора фабрики и его супруги, упали друг другу в объятия и поклялись обвенчаться. Ибо по существу народ нравственен. Таким образом, и Либлинг, удостоверившийся в наличии моральной идеи, мог считать себя удовлетворенным.

После того как актеры, изнемогшие от всего, что им пришлось претерпеть, в одиннадцатый раз вышли на вызовы и театр постепенно опустел, зрители партера, белые перчатки которых висели клочьями, стали горячо требовать рабочий гимн. Еще не ушедшим оркестрантам пришлось в конце концов исполнить их просьбу, и публика с воодушевлением подхватила гимн. В ложе экзотических дипломатов Туркхеймер, благодушно улыбаясь, отбивал такт.

На лестнице Андреаса оттерли от его компании. Ему удалось еще раз попасться на глаза фрау Туркхеймер, когда она садилась в карету. Она кивнула ему, словно подтверждая свое обещание: «Послезавтра!»

В вестибюле произошло замешательство. Какую-то даму вынесли на руках, кучер и лакей водворили ее в карету. Андреас узнал фрау Пимбуш, на которую после слишком пламенных эстетических восторгов напал истерический смех. Ее супруг беспомощно суетился около нее и очень боялся показаться смешным.

Молодой человек направился было дальше, но его любопытство привлекла кучка зрительниц. Они были в большом волнении: писатель Дидерих Клемпнер вступил в круг своих почитательниц. Клемпнер больше не отрицал, что он творец ныне уже прославленной драмы, и только загадочно пожимал плечами и милостиво разрешал барышням хватать его за жирные руки. Некоторые старались их облобызать, но этого Клемпнер не допускал. Дабы сохранить достойный вид, он глядел поверх табуна дам, то и дело поправляя пенсне в черной оправе, а скептическая улыбка, игравшая на его упитанном круглом лице, скрывала удовольствие, доставляемое ему поклонением.

Андреас унес с собой образ писателя, которому женщины курили фимиам. Разыгравшаяся фантазия, незаметно подставившая его самого на место Клемпнера, помогла ему быстро преодолеть неприятное чувство, естественно, вызванное успехом другого. Это он сам, как того желала Адельгейда, написал пьесу, которой рукоплещет теперь весь Берлин. Взоры всех обращены на ложу, где сидит он рядом с ней. Вокруг влиятельная публика берлинских премьер, с которой он только что впервые познакомился, эта публика диктует свои вкусы менее просвещенным слоям немецкого народа и закрепляет за произведением славу, обязательную для всей Германии. И вот уже имя Андреаса в головокружительном триумфе гремит по всей стране.

Сплетая таким образом паутину своих грез, он уже и сам готов был счесть себя творцом «Мести». Восторг, вызванный пьесой, дал ему ключ к ее пониманию. Постепенно в нем тоже забродили дикие инстинкты. В самом деле, почему бы не ощутить себя пролетарием, жаждущим крови буржуа? Как знать, возможно, в нем дремлют инстинкты крестьянина, восставшего против ненавистного, рафинированного горожанина. Тот факт, что он собирался овладеть фрау Туркхеймер, представлялся ему некоей трагической местью. Он мстил ей и ей подобным за себя и за весь народ. Никаких других наслаждений связь с этой пожилой банкирской женой ему не сулила. Как только она будет принадлежать ему, он сделается холодным и неприступным. В нем она найдет жестокого повелителя.

Наряду с этой работой мысли другие, более практические занятия заполнили время до того дня, когда ему предстояло заключить Адельгейду в свои объятия. Он перебрался на Доротеенштрассе, в комнату по соседству с Кёпфом, причем немалые затруднения доставили ему заботы о драгоценной экипировке от господина Берендта. О состоявшемся переезде он известил фрау Туркхеймер письмом, которое заканчивалось следующими словами:

«Нелегко было мне сказать прости моей тихой, уединенной рабочей келье, но чего бы я не сделал, моя горячо желанная, только б быть на сотню-другую метров ближе к тебе и избавить тебя от нескольких лишних ступеней. Теперь я живу во втором этаже. О, приходи поскорей и освети лаской твоей улыбки мое скромное жилище! Приказывай, я думаю, что бы еще принести тебе в жертву!»

Андреас отказался от мысли как-то украсить свою новую комнату. Ну, чем может он импонировать этой богачке? Внешний вид его жилья должен соответствовать его благочестивой блажи, эффект которой он надеялся еще усилить. Он откопал у старьевщиков всевозможные вещицы, которые, пожалуй, могли произвести впечатление на даму с Гильдебрандштрассе.

Во вторник, сейчас же после обеда, он отправился домой. Ему надо было отобрать и просмотреть стихи, которые он собирался прочесть Адельгейде. Время от времени он поднимал голову от работы, исполненный приятных мыслей. Когда она придет — в три или в четыре? Может быть, она уже выехала? Экипаж она, верно, оставит у Бранденбургских ворот и пешком пройдется до Доротеенштрассе. В первом этаже она остановится, чтобы отдышаться: она не привыкла к таким крутым ступеням. Образ тучной дамы, пыхтя взбирающейся на второй этаж только ради того, чтобы упасть в его объятия, привел Андреаса в веселое настроение.

Он хлопнул себя по коленке и захохотал так, что гул пошел от голых стен.

Вдруг ему почудился шорох на площадке лестницы. Он бросился к дверям. Нет, все по-прежнему тихо. А ведь уже почти половина четвертого, Адельгейде не следовало бы заставлять его ждать. И тут совершенно новая возможность пришла ему в голову. А что, если она не придет? Об этом он не подумал, а ведь как легко ей могло что-нибудь помешать или у нее самой могла пропасть охота. Затея эта, верно, потеряла для нее интерес, она предпочла какое-нибудь другое развлечение. Он пожалел, что за это время не повидал Адельгейду, чтобы лично напомнить о себе. Письмо его дышало слишком страстным желанием и слишком большой нежностью; он решил, что она заплатит ему за это, пусть только он ее заполучит. Она не может отказаться от него, она слишком его любит. К тому же она уже скомпрометировала себя ради него. Он отлично заметил, что во время третьего действия «Мести» фрау Пимбуш упорно глядела на Адельгейдино плечо, с которого исчез букет фиалок. Ах, он чуть не забыл о нем. Он вытащил сильно пострадавшие цветы из кармана сюртука, налил воды и поставил их на стол. В то же мгновение раздался звонок у входной двери. Он затаил дыхание. Да, на этот раз он не ошибся, до него долетело шуршание шелка.

Фрау Туркхеймер ничуть не запыхалась. Совсем легко взбежала она по лестнице: ее несли крылья любви. На ней был простой коричневый tailor made dress in covercoat [25]. В таком костюме она могла, не прибегая к маскараду, войти в какую угодно квартиру и не возбудить любопытства окружающих.

— К вам должен был переехать господин Андреас Цумзе? — спросила она хозяйку.

Старуха, уроженка Мекленбурга, была не в духе.

— Не знаю такого. Надо дочку спросить. Софи! — крикнула она в кухню.

Фрау Туркхеймер не очень-то улыбалось попадаться на глаза еще и Софи. Она быстро сказала:

— Он, вероятно, дома.

— Ну, тогда ступайте сами поглядите! — сухо ответила фрау Левцан. Она уперла руки в бока и неторопливо удалилась, шаркая войлочными туфлями и недовольно ворча на то, что нового жильца посещают женщины.

— Он должен быть дома, раз ждет к себе родственницу! — крикнула Адельгейда ей вслед, нащупывая впотьмах ручку двери.

На стук ей никто не ответил. Она открыла дверь, но испуганно отпрянула с порога. Схватившись за косяк, она подавила крик: в комнате сидел монах! Он сидел, прислонясь спиной к железной складной кровати, на деревянном табурете, за некрашеным сосновым столом. Отталкивающе уродливое резное распятие обращало изможденный, окровавленный лик на коричневого рясоносца, который, закрыв лицо руками, по-видимому, был погружен в глубокое раздумье.

Фрау Туркхеймер этот одинокий монах показался страшным, как привидение. При взгляде на него перед ней быстрой вереницей развернулись ужасные картины, навеянные многолетним чтением «Ночного курьера» и «Телеграфа». Ибо ей и прочим просвещенным читателям этих газет не было доподлинно известно, существуют ли еще монахи, а католическую церковь они считали призраком мрачного средневековья, который по временам подымается из могилы, жутко громыхая цепями. Поэтому, немножко оправившись, Адельгейда прежде всего подумала, как бы незаметно улизнуть. Она, верно, вошла не в ту комнату, возможно, даже спутала дом. Но взгляд на прядь, выбившуюся из-под капюшона, удержал ее от отступления. Ведь это волосы Андреаса! Монах медленно поднял голову. Глаза его были закрыты, но она узнала его профиль, слабо выделявшийся в сумерках. Совсем тихо, все еще немного дрожа, подкралась она к нему и нежно положила ему на голову руку. Он открыл глаза, по-прежнему погруженный в раздумье.

— Как ты напугал меня! — прошептала она.

— Напугал? Чем? — спросил он улыбаясь. Он встал и пододвинул ей стул. — Ты имеешь в виду мое одеяние? Это мое рабочее платье.

— Ты всегда носишь такие шлафроки? — наивно спросила Адельгейда.

Он был оскорблен.

— Вам, конечно, не понять, как важна для нас одежда, в которой мы сидим за письменным столом. Неужели ты думаешь, что мне приходят в голову те же самые мысли, когда я во фраке и когда я в рясе?

— Ну, разумеется, нет, — поспешила уверить его Адельгейда. Поведение Андреаса, правда, пугало ее, но все же было очень интересно. У человека выдающегося должна быть своя блажь, а в его блажи было в сущности много шика. — Я понимаю тебя, Андреас, — сказала она, — теперь я представляю себе, как ты пишешь.

— Я пишу в католическом духе, — заявил он решительным тоном, устремив взор на мутно белевшее окно. Адельгейда перевела взгляд с окровавленного Христа, все грознее глядевшего из тьмы, на коричневое облачение Андреаса, и ее пронизал трепет страха и наслаждения. Она была рада, что среди многочисленных молодых людей, принятых у них в доме, с первого же взгляда выбрала именно его. Ни фрау Мор, ни фрау Бешерер, ни Лицци Лаффе и никто другой никогда не испытывали ничего подобного. Он был достоин ее любви. Кроме того, ряса была ему к лицу, она придавала романтический вид.

Она склонилась к Андреасу, положила руку ему на плечо и нежно посмотрела в лицо, которое, казалось, побледнело от раздумий и воздержания. Привольная жизнь последних дней еще не сгладила следов дешевого вегетарианского питания времен «Кафе Ура» и замены многих обедов молодецкой выправкой.

— Ты даже не спросишь, почему я запоздала? — упрекнула его Адельгейда. — Я тут ни при чем. Если бы ты только знал!..

— Ты вольна приходить в любое время. Я всегда буду тебе благодарен, — возразил он, но в тоне его слышалось: «Если нужно, я могу и совсем отказаться от тебя».

— Здесь, однако, жарко, — сказала она и вызывающе выставила вперед бюст. Пальцы ее теребили пуговицы. Он равнодушным взором скользнул по ее груди, распиравшей лиф, так что материя каждую минуту грозила лопнуть, и этим ограничился. Адельгейда почувствовала, что он пренебрегает ею, и это причинило ей такую боль, что она со стоном схватилась за сердце.

— Мне дурно, — прошептала она.

Андреас подхватил ее, но тотчас же выпустил из своих объятий и посадил в кресло. Он поглядел на диван, но решил, что ему не под силу дотащить туда такую тушу, как фрау Туркхеймер. Адельгейда и сама это поняла, она выпрямилась. Продолжая ту же тактику, Андреас зажег лампу.

— Открыть окно? — спросил он.

— Ах, не стоит, поболтаем. Что ты скажешь о «Двести»? Я даже не знаю, понравилось ли тебе третье действие. А рецензии, которые посыпались на Клемппера! Читал ты Абеля?

Она торопливо болтала, только бы заглушить страх. А что, если она слишком стара, действительно слишком стара для него? Что, если он пренебрежет ею?

— Ну и что же Абель! По-моему, он мелет вздор, — заявил Андреас. Он взял «Ночной курьер» и стал читать оттуда наиболее хвалебные фразы, иронически их обыгрывая:

— «Взошла звезда, которая сулит затмить многих наших драматургических эпигонов… Гениальный синтез дифференцированной социальной психологии… Наполеоновское движение масс… Повышенное чувство социальной справедливости…» — Тут Андреас принял позу и стал подражать элегантным жестам доктора Бединера. — Само собой разумеется, в политических статьях мы проповедуем здоровую либеральную экономическую политику и целиком и полностью поддерживаем даже самого последнего мерзавца — директора фабрики. Мы были бы безумцами, если бы поступали иначе. Но в фельетоне мы высказываемся за угнетенных, так как у нас, видите ли, повышенное чувство социальной справедливости. Мы рассматриваем себя как орган германской духовной культуры.

Он поднял правую бровь, словно роняя из глаза монокль: он превосходно копировал манеру главного редактора. Адельгейда была в восторге, она захлопала в ладоши.

— Да ты на все руки мастер, — нежно сказала она.

Андреас был польщен. В сущности абелевская критика понравилась ему чрезвычайно, ибо он читал ее с таким чувством, словно это уже рецензия на его собственное будущее произведение. Но слушать панегирики Клемпнеру в присутствии Адельгейды совсем не входило в его расчеты.

— Ты прав, — заметила она. — Такие вещи не следует принимать всерьез. Газеты в сущности всегда врут.

— А Клемпнер? — спросил Андреас. — По-твоему, он поступил как джентльмен? Был принят у тебя в доме и в других богатых домах, а сам втайне занимался тем, что клеветал на имущий класс и втаптывал его в грязь. Что ты на это скажешь? Я скажу — позор!

— Это правда! О, какой ты благородный!

В ее кругу эта мысль никому не пришла в голову. Она с удивлением смотрела на Андреаса. Его необыкновенная щепетильность в вопросах совести приводила ее в восхищение.

— Какой ты благородный! — повторила она и подумала: «Ах, он не предал бы меня, как Ратибор».

Такой успех обезоружил Андреаса. Он простил Адельгейде свое чересчур нежное письмо и тот час, что прождал ее. Никогда больше не подумает она, будто своим приходом оказывает ему милость: он достаточно проучил ее и теперь может быть немного снисходительнее. Поэтому он придвинулся к ней вместе со стулом так близко, что его колени вплотную прижались к ее коленям, обнял ее одной рукой за талию и прошептал:

— Какая ты сейчас милая! Будь всегда такой со мной, пожалуйста!

— Какой ты благородный! — повторила она, завороженная лаской его девичьего взора и мягкого голоса.

— Тебе уже не жарко?

— Нет.

— Правда, нет?

— Правда, нет.

— А по-моему, все-таки чуточку жарко?

Для виду она противилась, когда он стал возиться с застежками у нее на платье, но от удовольствия даже тихонько заворковала. Руки его обладали каким-то врожденным проворством. Его неумелые ласки были, правда, несколько неуклюжи, но так забавны, что трудно было на него сердиться. Перед роскошными прелестями Адельгейды он притих, как развращенный мальчуган, предающийся преждевременным утехам с собственной кормилицей.

— О Андреас, — стонала она, грузно покоясь в его объятиях и сама удивляясь, что дело зашло уже так далеко.

— Я люблю твою шею, — сказал он, и под его поцелуями она все сильнее запрокидывала голову, между тем как его жадные губы скользили по обширной поверхности ее мясистого двойного подбородка, по белой атласной ласкающей коже. Слишком искренне отдаваясь своим чувствам, чтобы утруждать себя мыслями, она еще раз повторила:

— Какой ты благородный!

— У тебя красивая линия подбородка, — сказал он и потянул ее на свой табурет, грозивший опрокинуться.

— Какой ты благородный, — повторила она, и с этими словами они немного слишком быстро опустились — вернее, повалились на его узкую студенческую кровать, застонавшую под непривычной тяжестью. И все. Андреас не представлял себе, что это так просто.

Когда они очнулись на минуту, он хотел сбросить сутану. Но Адельгейда удержала его за руку.

— Оставь! — приказала она и подумала, что он прочтет на ее лице кощунственную похоть, от которой ей самой становилось страшно. Ибо она находила неизведанное наслаждение в любви монаха. Еще ни разу не овладевала ею столь сокрушительная страсть. Теперь ей стали понятны сатанизм и магия, садизм и другие извращения, о которых она знала понаслышке. Ни одна из ее знакомых, даже сама фрау Пимбуш, хваставшаяся всевозможными гадостями, никогда не переживала ничего подобного. Она подперла голову рукой и глядела на Андреаса с пламенным и жестоким сладострастием сфинкса.

Он был далек от того, чтобы понять ее. Но испытанное им наслаждение также оказалось неожиданно сильным, и он снова упал в объятия Адельгейды, еще до того как они призывно раскрылись. Первое, что пробудилось в нем после полного самозабвения с любимой женщиной, было тщеславие. Он сел на кровати.

— Я еще не прочел тебе моих стихов, — сказал он.

— Ах да!

Она подавила зевок, слушая его. Но затем, при виде бледного поэта в монашеском одеянии, осыпающего ее, во грехе любимую, розами своей поэзии, в ней снова разыгралось испорченное воображение, которое она сегодня впервые обнаружила в себе. Он читал резким голосом с торжественными жестами. Затем он начал задавать вопросы:

— Как тебе нравится эта нюансировка чувств? Ты ощущаешь робкое струение сумеречных ароматов, красок и тонов?

Адельгейда оказалась понятливой. Она вовремя поддакивала.

— Очень мило! Шикарно! Очаровательно! — говорила она, и всегда к месту.

В конце концов она снова притянула его к себе, словно заигравшегося ребенка. Он упал так неловко, что его творения разлетелись бледными бабочками и усеяли пол.

Затем он заявил, что все прочитанное для него уже пройденный этап.

— Это слишком материально, мы возвращаемся к совсем простому и идеальному, — сказал он.

— О, ты баловень судьбы, ты на все смотришь сквозь розовые очки.

Он начал читать оду «К раскаянию». Она заметила:

— Это напоминает Шиллера.

— И должно напоминать, — заявил Андреас.

Она слушала. Но постепенно грудь ее начала вздыматься трепетней, и она вздохнула.

— Ах, мне стало так грустно!

Возвышенное звучание его последнего произведения потрясло ее душу. Стоя на коленях, она зарылась головой в подушки, так что бедра ее горой вздымались под одеялом, и судорожно рыдала. Он старался утешить современную Магдалину; эти покаянные слезы, рожденные его вдохновенным словом, тронули Андреаса.

— Адельгейда, мы ведь любим друг друга! — сказал он.

— Наша любовь греховна, — простонала она, захлебываясь от рыданий.

Им овладело то же настроение; ее раскаяние передалось ему. Он позабыл Ратибора и длинную вереницу прежних любовников, которые обычно мерещились ему в сумраке ее прошлого. Только ради него покинула она стезю добродетели, и, исполненный этого приятного сознания, он плакал вместе с возлюбленной. Восторгам добродетельного пафоса суждено было отгореть в новом объятии.

Затем Адельгейде захотелось выкурить сигарету, и, приумолкнув после сердечных излияний, они курили, лежа на спине и устремив взор в потолок.

Часы пробили половину шестого. Адельгейда вскочила.

— Ну и натворили мы дел, — сказала она, — я опоздаю домой.

В рубашке и черных чулках побежала она к туалетному столику, распустила свои роскошные темные волосы и начала причесываться. Андреас, оставшийся лежать, в полном изнеможении, прищурясь, глядел на нее. Но усталость его была почетная, ибо успехи и труды сегодняшнего дня подняли его в собственных глазах. Он глядел на Адельгейду с гордостью и благодарностью. Так, значит, у него красивая любовница! Кто бы мог это предвидеть! Он ведь добивался связи с дородной супругой банкира только ради карьеры и втайне боялся, как бы не очутиться в смешном положении. Победу над ней он считал легкой и не особенно лестной, но теперь, когда он ее добился, его распирало от удовлетворенного тщеславия. Еще сегодня мечтал он о мрачной мести, как только овладеет Адельгейдой. На самом же деле обладание ею неожиданно дало ему страстное наслаждение. Ее пышные формы, превзошедшие все его мечты, привели его в экстаз.

Бедный юноша так долго был обречен на жизнь, ни в чем не знающую изобилия! Тощие девушки, на чахлой груди которых за скудную плату он находил порой отдохновение, были подобны тем дешевым вегетарианским обедам, которыми он тщетно пытался насытиться. Они даже не способны были пробудить вожделение, не говоря уже о том, чтобы удовлетворить его. Он чувствовал себя как на свет народившимся. В объятиях Адельгейды он впервые ощутил свой темперамент; от этих исполинских форм, от этого изобилия мяса, никогда им не виданного в таком количестве, его охватила неукротимая мужицкая радость. Он решил, что этого ему хватит на всю жизнь; он чувствовал, что ненасытен. Под складками уже надетых ею юбок он снова принялся нащупывать глазами ее тело, которое только что обнимал.

Она кокетливо улыбнулась ему в зеркало, перед которым стояла. Не спеши она так и не будь у нее в зубах шпилек, она надавала бы ему кучу нежных прозвищ. Ибо ее также переполняла удовлетворенная гордость и благодарность. Именно ей, и никакой другой женщине, удалось преодолеть целомудрие благочестивого юного мечтателя. Теперь, когда он принадлежал ей, она посмеивалась над его блажью, теперь она узнала его с более обычной стороны. Но все же он совершенно особенный, и притом свеж и полон сил! Она мечтала, как намекнет фрау Мор или фрау Пимбуш на свое новое счастье. Он-то, наверное, будет молчать, он так благороден. Да, теперь она отомстила Ратибору. И вовсе она не состарилась, что за глупости, нечего было этого бояться. Для Андреаса она хороша, это он ей достаточно доказал, и еще долго, долго будет она хороша для него. Подобно пресловутой мадам де Шон, она полагала, что в глазах простого смертного герцогине всегда не больше тридцати лет.

Он и не подумает бросить ее, ведь у него нет денег! Практичной фрау Туркхеймер это представлялось приятной гарантией. Она держала его будущность в своих руках, она могла заботиться о нем, питать за него честолюбивые замыслы и быть поверенной его горестей. Такая длительная связь, основанная на сердечной любви, была ее мечтой. Все ее огорчения от того и проистекали, что она была доброй женщиной, слишком ласковой с молодыми людьми, как говорил Кафлиш. В сорок пять лет, несмотря на многие разочарования, она все еще надеялась на несокрушимую, вечную привязанность любимого человека. Всякий раз она была готова вновь со всей пылкостью юного сердца раствориться в жизни нового друга, усвоить его манеру думать и выражаться, разделить его вкусы и антипатии и до того к нему приноровиться, словно думала, что связь их не порвется до гробовой доски. Так, например, в прошлом у нее был период, когда она вместе с неким спортсменом интересовалась только лошадьми и скачками, и другой — когда она в сопровождении некоего музыканта до тех пор посещала концерты, пока не начала страдать головными болями и галлюцинациями слуха. В угоду банкиру Ратибору она пристрастилась к биржевой игре и обманывала мужа не только в спальне, но, что гораздо хуже, и на бирже. Как только у нее завязались отношения с Андреасом, фантазия ее приобрела невиданный дотоле размах. В его объятиях ей грезились такие изыски, что она просто диву давалась. Стоило ей только посмотреть на своего благочестивого поэта, как она ощущала приступ жизнерадостности, она начинала актерствовать, как и он, и его блажь передавалась и ей. Она была на все способна; если бы судьба свела ее с таким человеком, как Либлинг, она ударилась бы в сионизм.

Не успев еще надеть корсет, она урвала минутку и послала ему в зеркало воздушный поцелуй. Он сразу вскочил и подбежал к ней. Ему было жалко, что ее бюст скроется под лифом на китовом усу.

— Подожди капельку, — попросил он.

Она сказала только:

— Ах ты дитя!

Он провел руками по ее шелковой нижней юбке, которой гордился. Он даже спросил, что она стоит.

— Ах ты дитя! — повторила она.

— Какими духами ты душишь корсет?

— Crabapple [26].

— Где, собственно, надушено?

Он принялся искать, принюхиваться и успокоился только тогда, когда нащупал надушенное саше.

— Ты бы мог быть прекрасным дамским портным.

— Вот был бы приятный заработок!

Он увивался вокруг нее, ластился к ней, он хотел совсем исчезнуть в ее юбках и от удовольствия мурлыкал, как котенок. Она засмеялась.

— Перестань, ты мне мешаешь! Я так никогда не уйду. Лучше помоги мне надеть лиф!

— Не застегивайся! — взмолился он. — От тебя так хорошо пахнет. Пусть у меня в носу, когда ты уйдешь, останется воспоминание о тебе.

Запрокинув голову, она поглядела на него из-за полуопущенных век.

— Ты находишь, что я хороша, да?

— Что за вопрос!

Он бросился ей на шею, но она отстранила его.

— Осторожно, прическа! Я уж и так растрепана.

— Ну и что ж? — наивно спросил он.

— Ах! Вы таких вещей не замечаете. Но первая же встречная женщина сразу догадается, откуда я иду.

— Правда?

— Святая невинность!

Она потрепала его по щеке, но к себе прикасаться не позволила. Затем опять подошла к зеркалу, чтобы надеть шляпу.

— Ужас, во что превратилась моя прическа, придется идти к парикмахеру. Без щипцов не обойтись. — Она оглянулась на него через плечо. — Ведь я не захватила с собой щипцов.

— А почему?

— Потому что не думала, что ты с первого же раза проявишь такой пыл.

Он засмеялся, польщенный.

Наконец она натянула перчатки и опустила на глаза вуалетку. Он скорчил такую физиономию, будто вот-вот расплачется.

— Ну куда ты уже собралась?

— Он еще спрашивает! Может быть, у меня в гостиной уже с час как полно народу. Хоть бы Аста была дома!

Странно, только что она принадлежала ему одному и вот уже собирается вновь ко всем этим чужим людям. Как это она может с любовной тайной в душе выдерживать их испытующие взгляды!

Адельгейду разжалобило его лицо.

— Не грусти, сокровище мое! Мы можем видеться каждый день. Впрочем, можно и сейчас пойти вместе. — Так как он вытаращил на нее глаза, она спохватилась: — Или приходи спустя полчаса. Что в этом такого?

— Что в этом такого?

Он отскочил от нее на два шага, он не находил слов для выражения своего ужаса. Что же это? Только что они вместе занимались таким делом, а теперь она предлагает ему появиться полчаса спустя у нее в гостиной, поздороваться с ней, как с хозяйкой дома, и выпить с гостями чашку чая. Это уж слишком! Вся его гумплахская добродетель возмутилась. Подобное отсутствие предрассудков не укладывалось у него в голове, хотя и внушало ему известное уважение.

Адельгейда заметила его растерянность, хорошенько не понимая, что, собственно, так поразило его. Но она воспользовалась моментом, чтобы ускользнуть. У дверей Андреас догнал ее. Она коснулась губами его уха.

— Завтра в три, — шепнула она.

Он хотел последовать за ней, но она втолкнула его обратно и приложила палец к губам. Из кухни выглядывало наглое лицо фрейлейн Левцан, хорошенькой хозяйской дочки. Адельгейда захлопнула дверь перед носом Андреаса. Он повалился на стул и слушал, как замирало шелковое шуршание ее нижней юбки. Вот захлопнулась входная дверь.

А все-таки он добился своего! Адельгейда принадлежит ему! Поразительно! Он даже головой покачал. Раздумывая над этим невероятным событием, он несколько раз повторил, с каждым разом все громче:

— Супруга генерального консула Туркхеймера.

Этот титул звучал для него особенно фантастично, словно повышение в чине, выпавшее на долю ему самому. Он не знал, которое из двух слов — «генеральный» или «консул» — особенно импонировало ему. Во всяком случае, все в целом звучало неотразимо.

— Супруга генерального консула, да к тому же еще республики Пуэрто-Стервенца. Эх, знали бы в Гумплахе!

При воспоминании о своих земляках он вдруг вскочил со стула, выкинул антраша и пустился в пляс по комнате, в буйный и неутомимый, радостный пляс, словно торжествующий каннибал, который не израсходовал всех сил на победу и теперь не знает, куда девать избыток энергии. Когда он, наконец, остановился, в дверях стоял его сосед Кёпф.

— Здесь, верно, церковный праздник? — спросил он и приветливо улыбнулся веселому монаху.

— Так и есть, церковный праздник! — заявил Андреас, переводя дух. — И если бы вы только знали, какая церковь, красивая, большая, уж будьте покойны. И богатая церковь! Именуется она Адельгейда Туркхеймер!

— А, поздравляю! — Кёпф был искренне поражен. — Действительно, быстро сладилось.

Андреас принял самодовольный вид.

— Ерунда! — выпалил он.

— Вы довольны?

— Ничего себе, благодарю вас. — Он расхохотался и от возбуждения заговорил по-мужицки, не выбирая слов: — Лапаю у себя в доме самую красивую бабу, какую только видал, а он спрашивает, доволен ли я! Ох, и повеселился всласть! Да, уважаемый, самую красивую, — повторил он. — Прикажете подробности? — Он не стал дожидаться приглашения: — Груди у нее, что твои мешки с мукой, это уж будьте благонадежны. Как набитые мукой тугие мешки. А бедра — таких и вообще не видано!

Он подумал и продекламировал:

Этой плотью колоссальной,

Массой женственных красот

Я владею без хлопот

С деликатностью похвальной [27].

— Это из Гейне, — гордо прибавил он.

Он повернулся разок вокруг своей оси, перепрыгнул через ближайший стул и снова понесся в победной пляске торжествующего каннибала.

IX

Политика и экономика в Земле обетованной

Они жили как во сне, десять дней жили они как во сне.

Адельгейда проводила все утро и весь вечер у себя в спальне, лежа на диване и предаваясь блаженным грезам, которые днем, сейчас же вслед за завтраком, претворялись в действительность. Она поспешно одевалась, неизменно в тот же tailor made dress in covercoat, и уходила из дому, обещая вернуться не позже, как через час, хотя на самом деле была уверена в противном.

По дороге, взяв экипаж, она надевала густую, как маска, вуаль. Деньги за проезд, заранее отсчитанные, она держала в руке и давала кучеру, которого отпускала на углу Доротеенштрассе, щедрую прибавку, соразмерную своему счастью. Подобрав платье и плавно покачиваясь на ходу, она быстро шла по улице; на мокром асфальте плясало перед ней отражение ее полной фигуры. Зонт, защищавший голову и бюст от нескромных взоров, с шумом закрывался, и Адельгейда исчезала в темном подъезде.

Когда она, наконец, возвращалась домой, запыхавшись и сияя от счастья, фрау Мор и фрау Пимбуш уже дожидались ее в желтой шелковой гостиной. О, ей не приходилось возбуждать зависть приятельниц намеками! Сверкающая бледность ее лица оповещала о победе, а глаза с расширенными зрачками, которые вместо атропина вбирали любовные взгляды, влажно мерцали. Фрау Мор, вчера заявившая, что Адельгейде не дашь больше двадцати пяти, сегодня говорила:

— Милочка, ты опять помолодела на пять лет!

Фрау Пимбуш с многозначительным видом осведомлялась:

— Кто вас, собственно, пользует, дорогая?

— Откройте нам, какой курс лечения вы проходите? — просила и фрау Бешерер, шестидесятилетняя старуха, надушенная и одетая под молоденькую. Фрау Туркхеймер в ответ только пожимала плечами. Она спокойно скользила с подносом в руках от одной гостьи к другой, нечувствительная к их намекам. Ее могучие бедра плавно колыхались, и она улыбалась, сознавая, что молода и желанна.

И Андреас пока тоже находил, что их любовь, несмотря на большие требования, которые к нему предъявляются, пошла ему на пользу. Он не открывал уже новых прелестей в возлюбленной, потому что Адельгейда, женщина чрезвычайно добрая, с первого же дня ни в чем ему не отказывала, но по мере сил своих наслаждался теми красотами, которые расхвалил своему другу Кёпфу. Он даже, можно сказать, расцвел, порозовел, щеки округлились, и Адельгейда, держа его в объятиях, не без грусти установила, что объем его талии увеличился дюйма на два. К тому же у него развился небывалый аппетит. Три раза в день кушал он в различных ресторанах неподалеку от дома, ибо ходьба становилась ему в тягость. В полдень, вскоре после пробуждения, и на ночь он насыщался простой сытной пищей, зато в сумерки, как только возлюбленная покидала его, он едва мог утолить голод двумя дюжинами устриц, кровавым ростбифом и дичью. Запивал он это бутылкой шато-лафита, а порой и бокалом шампанского. Когда перед ним стояли черный кофе и рюмочка fine champagne, его охватывало блаженное состояние. Он все глубже погружался в красное плюшевое кресло, кровь приливала к голове, голова склонялась на грудь, и молодой человек начинал дремать. Раз как-то он вскочил, слегка вскрикнув. Сигара, выпав изо рта, прожгла ему манишку и опалила кожу на шее. О, какими нежными поцелуями исцелила на следующий день Адельгейда больное место! Во всяком случае, она приложила все старания.

По истечении недели такого безмятежного существования Андреас признался себе, что ему еще никогда не жилось так славно. Между тем сонливость, одолевавшая его после еды, постепенно распространилась и на весь день. Он чувствовал тяжесть в голове, хотя и отдыхал вволю, и, едва успев доказать Адельгейде свою любовь, засыпал тут же у нее на груди. Она никогда не сетовала на него, даже когда на десятый день он дал ей все основания к сильнейшему неудовольствию. Она понимала, что он не может удовлетворять те повышенные требования, какие она к нему предъявляла. Вместо того чтобы сердиться, она воспользовалась его временной слабостью и постаралась на новый лад доказать ему свою нежность. Она зажала его горячие щеки между своими ладонями, назвала его «крошкой», «худышкой», своей «бедной деткой» и принялась укачивать в объятиях. Андреас воспринимал эти ласковые прозвища как унижение. Его раздражало, что она использовала минутную слабость, дабы заставить его почувствовать свое превосходство. Делала она это, разумеется, без злого умысла. Да он и сам понимал, что вина на его стороне: он не выполнил взятых на себя обязательств. Но тщеславие его возмущалось. При прощании она заметила его дурное настроение.

— Солнышко, — сказала она, — ты слишком много сидишь один, надо тебе опять бывать на людях.

Она потрепала его по подбородку, но он откинул голову.

— Не могу я, — выпалил он.

— Но почему же? Тебя должны встречать у меня в гостиной.

— Я считаю это неудобным.

Впрочем, его твердость была поколеблена.

— Ничего тут нет плохого! — воскликнула Адельгейда. — Именно то, что тебя нигде не видно, вызывает всякие толки. Ты думаешь, они уже не заметили кой-чего?

Андреас смутился.

«Неужели они так догадливы?» — подумал он. Она снова повела атаку.

— Ты обязан это сделать ради меня, солнышко! Ты должен встать на защиту моего доброго имени. Красивая женщина вправе требовать такого рыцарства! Разве я не красива?

Андреасу нравилось, когда она, запрокинув голову, широко раздув ноздри, глядела на него из-под полуопущенных век. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы не уступить сразу.

— Я подумаю, — сказал он.

Она вдруг обвила рукой его шею и шепнула ему на ухо:

— Ведь должна же я показать тебя им. Ты не поверишь, как они мне завидуют!

Эти слова успокоили гордость молодого человека, и они расстались, осыпая друг друга ласками.

Адельгейда превозмогла себя и дала любовнику три дня отдохнуть. Когда она пришла, он снова уже мог соответствовать всем предъявленным к нему требованиям, но к концу их свидания она почувствовала, что поцелуи его стали холоднее, а выражение лица отчужденнее. Это время он сильно скучал и, будучи еще слишком утомленным, чтобы искать развлечений, предавался неприятным мыслям. Теперь он уже был склонен переложить на нее вину за свою временную слабость. Она была слишком примитивна; наслаждению, которое она доставляла, не хватало разнообразия. Его манили экстравагантности, и, так как ему не приходило в голову ничего лучшего, он решил доставить себе удовольствие и в обществе Адельгейды появиться с гордо поднятым челом у нее в гостиной. Кроме того, положение обязывало его добиться официального признания себя другом дома и, если возможно, завязать дружбу с Туркхеймером. Но он дожидался приглашения от нее.

Она слегка кряхтела, застегивая корсет.

— Помоги же мне, — попросила она.

Он не проявил большого рвения.

— Ну как? Обдумал?

— Что именно?

— Знаешь ведь что. Твое появление у меня дома.

— Если тебе этого так хочется, изволь.

— Я знала, что ты душенька!

Он подставил ей для поцелуя шею, в нетерпении отвернув лицо.

— Приходи завтра, а? Хоть повидаемся.

— А почему не сегодня? — возразил он равнодушным тоном.

— Вот как! Откуда такая прыть? — смеясь, воскликнула она и так сильно запрокинула голову на боа, которое он набросил ей на плечи, что всколыхнулась мясистая масса двойного подбородка. Андреас не устоял против соблазна. Как она и ожидала, он сказал:

— У тебя красивая линия подбородка.

Она разрешила ему впиться губами в эту линию и спросила:

— Значит, через полчаса придешь?

— А может быть, сейчас? — как бы вскользь заметил он.

Она удивленно посмотрела на него.

— Можно мне пойти сейчас вместе с тобой? — попросил он, снова став очень ласковым.

Она покачала головой, на лице ее бродила задумчивая улыбка.

— Зачем же? Это не годится, — ответила она.

— Ну позволь, позволь!

Он удвоил свои бурные домогательства, ластился к ней, пока чуть ли совсем не исчез в ее юбках, и в конце концов рассмешил ее. Он снова был неотразимым мальчуганом, несколько неуклюжие ласки которого так восхищали ее. Но она не сдавалась.

— Ведь нельзя же нам появиться вместе, — пробормотала она. — Что за фантазия!

Он вдруг отпустил ее, повернулся на каблуках и сказал:

— Тогда лучше вовсе не надо.

— Как?

— Тогда лучше вовсе не надо.

— Ты вовсе не хочешь приходить? Да что с тобой?

Он бросил через плечо:

— Ты меня не любишь.

— Ну, знаешь! — испуганно воскликнула она. — Как ты можешь так говорить?

— Ты меня не любишь, — повторил он холодно и упрямо.

Она сделала два шага к нему, умоляюще вытянув руку, но он быстро отгородился стулом. И как она ни торопилась обойти препятствие, он с юркостью ящерицы всякий раз перебегал на другую сторону. От усталости она едва переводила дух, а он напряженно морщил лоб, так как гимнастические упражнения дородной дамы смешили его. Наконец она в изнеможении остановилась.

— Ну? — спросил он.

Она попробовала рассмеяться.

— Чего тебе, собственно, надо?

— Отправиться на Гильдебрандштрассе вместе с тобой.

— Хорошо, пойдем. В сущности не так уж важно, если нас увидят.

— Тогда тем более!

Он сейчас же очутился около нее, поправил ей с рыцарской галантностью боа и поцеловал руку. Она смотрела на него, слегка покачивая головой и улыбаясь очень нежно, но в то же время удивленно и озабоченно.

— Я пойду немножко вперед, — сказала она уже в дверях. — Ты догонишь.

Он крикнул ей из таза для умывания, куда сунул голову:

— Только смотри не сбеги, а то…

— Ты сам не струсь, — смеясь, откликнулась она, но в душе она немножко робела. Почему он настаивает на том, чтобы скомпрометировать ее больше, чем надо? Она считала его таким деликатным и благородным. Или, может быть, он любит ее вовсе не так сильно, как она ожидала?

Андреас вытирал лицо и при этом насвистывал уличную песенку. То, что он добился своего, было ему приятно. Он выдумал это из каприза, от скуки, а теперь ему казалось, что это тонко и политично. Он дал Адельгейде понять, что ее любовь сильней, чем его, так как уступила она. А он чувствовал, что тот, кто любит сильней, всегда остается в убытке. Как жаль, что такие вещи не приходят ему в голову, когда он пишет рассказы!

Так как шел проливной дождь, он поневоле согласился на экипаж. Адельгейда собственноручно опустила занавески. Не успели они подъехать к туркхеймеровскому дому, как с другой стороны появилась двухместная карета. Оттуда выскочила фрау Пимбуш и побежала навстречу приятельнице. Она весело воскликнула:

— Ах, это вы, фрау Туркхеймер! И мой экипаж чуть не забрызгал вас у самого вашего подъезда! Знаете ли, я бы сочла это и смешным и неприличным.

Андреас, на которого не было обращено ни малейшего внимания, стоял позади обеих дам, держа два зонта над их шляпками. Адельгейда подтолкнула Клэр Пимбуш к дверям. Несколько лакеев, устремившись к ним, сняли с них пальто, и они стали подниматься по лестнице. Но на первой же площадке что-то вспорхнуло им навстречу, словно спугнутая птица. Миниатюрная фрау Гольдхерц поднялась на цыпочки, быстро поцеловала Адельгейду в обе щеки и возбужденно защебетала:

— Как удачно, что я вас все-таки повидала. Мне надо уходить, это ужасно!

— Останьтесь на минутку, милочка, — попросила фрау Туркхеймер. — Что, собственно, ужасно?

— Жутко вымолвить, — теперь он решил соблазнить меня!

— Кто?

— Да Фердинанд!

— Ваш супруг?

— Пардон, — экс-супруг!

— Фердинанд совсем не так глуп, я нахожу его мысль превосходной, — заметила фрау Пимбуш.

— До свидания, он может прийти сюда с минуты на минуту.

На прощанье фрау Гольдхерц кивнула приятельницам. Перья на шляпке, меховая оторочка на пелерине, юбки — все на ней колыхалось: казалось, будто она машет крылышками. Тут ее взгляд упал на Андреаса, державшегося на заднем плане. Она замерла, лорнетка, висевшая у нее на поясе, совершенно непроизвольно подскочила к глазам, и она сказала, сразу успокоившись:

— Впрочем, я могу посидеть еще минутку.

В гостиной они застали фрау Мор и фрау Бешерер. Фрау Туркхеймер представила последней Андреаса, и он позволил себе поцеловать ее нежную бледную руку без перчатки, свесившуюся с локотника кресла. Но он быстро отпрянул, ощутив на губах привкус сала: рука была набелена. Несмотря на брезгливое выражение его лица, супруга коммерции советника удостоила его милостивым кивком. Она разглядывала его как личность, которая за последнее время приобрела вес и с которой нельзя уже не считаться. Что касается Андреаса, он нашел тощую шестидесятилетнюю даму, одетую под молоденькую, просто жуткой. Выцветший белокурый локон прикрывал зеленоватый, словно подернутый плесенью кусочек ее лба. Сама дама напоминала мумию, законсервированную в креме «Симон». Если бы опьяняющие благовония, исходившие от нее, поразвеялись, то пришлось бы опасаться совсем иных ароматов.

— Что это вас нигде не видно, господин Цумзе? — спросила фрау Мор.

Фрау Пимбуш вдруг сочла необходимым заметить присутствие молодого человека.

— Да куда же вы запропастились, господин Цумзе! — громко воскликнула она. Она крепко, пожала ему руку, приблизив к нему вплотную свое порочное лицо. Андреасу стало жутко от ее гримасы. Затем она прибавила: — У вас лицо, ну такое лицо, просто как у Тангейзера{32}.

Андреас покраснел. Он не знал, что ответить, и злился на себя. Фрау Бешерер и фрау Гольдхерц обменялись многозначительными взглядами. Миниатюрная порхающая дама поднесла лорнетку чуть ли не к самому носу Андреаса.

— В самом деле, — заявила она, обрадовавшись. — Как у Тангейзера. И отчего бы это?

Фрау Мор рассмеялась обычным своим добродушным смехом.

— Что же это вы нас забыли, господин Цумзе? Развлекаетесь где-нибудь в другом месте?

— Вы, сударыня, напрасно меня обижаете, — возразил Андреас, но Адельгейда, хлопотавшая у чайного стола, перебила его:

— Вы напрасно обижаете его, милая Берта. Он с утра до ночи сидит дома за работой, если это, конечно, не пустая отговорка.

— Ох, уж эти мне поэты! — воскликнула фрау Пимбуш. — Иногда поражаешься их трудоспособности! — Она переводила испытующий взор своих зеленоватых глаз с Адельгейды на Андреаса и обратно: — Долго вы еще собираетесь работать с тем же рвением?

— Не слишком утомляйте себя… творчеством! — предостерегла его фрау Бешерер. — Вид у вас действительно усталый. — Она обратилась к фрау Туркхеймер: — А вот вы, милая Адельгейда, сегодня еще помолодели.

Улучив минутку, когда за ним не наблюдали, Андреас удостоверился, как все это принимает Адельгейда. Она гордо откинула голову, что так нравилось Андреасу, и улыбка на ее спокойном лице выражала снисходительное презрение к приятельницам. Их зависть и недоброжелательство, двусмысленная, чуть ли не циничная улыбка Клэр Пимбуш, так же как бессильная злоба старой фрау Бешерер, которая не научилась еще отречению, но уже начинала разлагаться, — все это были волны фимиама, возносившиеся к пышной и хорошо сохранившейся женщине. Все говорило ей, что ни одна из здесь присутствующих не смеет и надеяться любить и быть любимой так, как она.

Андреасу же, наоборот, было не совсем по себе в дамском обществе. Выслушивая многочисленные намеки, на его взгляд не слишком остроумные, но неизменно застававшие его врасплох, он представлялся себе довольно жалкой фигурой. Особенно тягостна была ему резвость миниатюрной фрау Гольдхерц, которая, не опуская лорнетки, порхая и трепеща крылышками, исполняла вокруг него и Адельгейды победный танец. Недоброжелательное и злорадное выражение ее румяного кукольного личика смягчалось искренним удовольствием от разговора на щекотливую тему, при котором ей удалось присутствовать и который она собиралась перенести затем дальше из гостиной в гостиную.

Все больше смущаясь, бедный молодой человек находил только одно надежное прибежище, куда и устремлялся его взгляд: то была добрая улыбка фрау Мор. Сложив руки, сидела она в кресле, без шляпки, уютно, как у себя дома, и, полная материнской снисходительности, улыбалась попеременно то фрау Туркхеймер, то приунывшему Андреасу, словно хотела сказать: «Наслаждайтесь своим счастьем, не спеша и не переутомляясь! А я пока похлопочу за чайным столом и объясню отсутствие хозяйки. Щекотливые намеки отскакивают от моей всепонимающей кротости; я ваш ангел-хранитель и ничего за это не требую, разве только чуточку снисхождения к моим собственным слабостям. Если мы, порядочные женщины, не будем относиться друг к другу со взаимной снисходительностью, что тогда с нами станется!»

— В сущности это так прекрасно, — сказала она, — когда поэт, в остальном, возможно, самый обыкновенный человек, вдруг удаляется от света, запирается у себя в комнате совсем один или же наедине со своими идеалами.

— С любимой тенью, — внесла поправку фрау Пимбуш. — Скажи лучше — с любимой тенью. Но как он это выдерживает? Объясните, господин Цумзе, как вы это выдерживаете?

Появление Лицци Лаффе избавило Андреаса от ответа. Она была в пышной лиловой бархатной накидке и загородила дверь во всю ширину, так что Клемпнеру и Кафлишу, которые ее сопровождали, пришлось отступить на задний план. В течение нескольких секунд, словно с высоты трона, обозревала она общество, а затем с обворожительной улыбкой и с осанкой королевы, вступающей на сцену, шуршащая и импозантная, направилась к хозяйке дома.

Фрау Мор была в мечтательном настроении; она заявила:

— О, истинный поэт переносит вещи более тяжкие, чем одиночество. Я знавала одного, очень был симпатичный юноша, так он вечно сидел с завешенными окнами и при свечах. Три дня в неделю он постился.

— Такой был бедный? — спросила фрау Пимбуш.

— Нет, для вдохновенья. Я нахожу, что это поэтично. И умер он от чахотки.

— Сколько угодно таких случаев, — сказал подошедший Кафлиш. Он сейчас же завладел разговором. — Я тоже знавал поэта, которому не повезло в жизни. Он был одним из многообещающих молодых талантов в нашем приложении «Наш век». Он тоже, видно, жил на пище святого Антония. Заработал он у нас как-то талер, купил на весь талер сосисок и умер от несварения желудка.

— Глупее вы ничего не могли придумать? — спросила с видом сожаления фрау Пимбуш.

Фрау Мор была возмущена.

— Фу, какая гадость!

Лицци Лаффе направилась к дамам, и журналист, довольный произведенным впечатлением, уклонился от дальнейших похвал. Он схватил Андреаса за руку и отвел его в другой угол комнаты, к камину, уставленному цветами. Внизу находился отдушник калорифера, им в ноги пахнуло теплом.

— Как вам нравится Лицци? — спросил Кафлиш.

Андреас пожал плечами. Лицци уже не внушала ему страха, несмотря на то, что, входя, подарила его уничтожающим взглядом. Его дебюта в обществе — оборванного им сатендюшессового шлейфа — она ему, разумеется, все еще не простила. Но какое ему дело до этой женщины с грубым бульдожьим лицом, да и кто она такая? Посредственная актриса, которой придавали некоторый вес ее бриллианты. Он бросил пренебрежительно:

— Ей надо бы заняться своим цветом лица, он портится с каждым днем. Кожа вокруг носа пошла пятнами.

— Но зато у нее формы, — добродушно заметил Кафлиш.

Андреас был неумолим:

— На мой взгляд, формы у нее сомнительные. В этом жанре можно встретить кое-что получше. — И он довольным взглядом знатока и собственника окинул Адельгейду.

Его собеседник вздохнул.

— Счастливец! Вы говорите со знанием дела. Но, впрочем, я не то имел в виду. В Лицци сегодня чувствуется какой-то подъем — вы не замечаете? Какое-то величие! Ну, знаете ли, это очень заметно. Видите ли, она играет здесь свою прощальную роль, понимаете ли, это ее безвозвратно последнее выступление. С Туркхеймером у них дело идет на разрыв, и она подготавливает себе эффектный уход со сцены.

Андреас заинтересовался.

— Что вы говорите! Туркхеймер в самом деле решил от нее отделаться? Кого же он теперь осчастливит?

— Неизвестно. У всех у нас голова трещит от догадок, дорогуша. Уже затеваются пари. Но с Туркхеймером что-то неладно, он сдает. Говорят, его потянуло на худых.

— На худых?

— Знаете ли, на этаких девочек. А раз вступишь на такую дорожку, значит, дело дрянь, особенно если у тебя семьдесят миллионов, как у Туркхеймера. Это уже отразилось на бирже, вчера настроение было вялое, ибо великий муж заявил, что не выносит больше шампанского. Такие вещи, понимаете ли, вызывают там беспокойство, дорогуша.

— Смешно! — заметил Андреас.

— Вы называете это смешным? Это печально!

— А Лицци что теперь будет делать? Удовольствуется Клемпнером?

— Клемпнером? Клемпнер ее пассив, вы же его знаете?

— Разумеется. Что же, она даст ему отставку?

— Для этого у них слишком старая и прочная привязанность, и она становится все нежнее, особенно со времени «Мести». Знаете ли, такой успех во всех смыслах полезен молодому человеку. Вам бы тоже не мешало написать пьесу.

— Э, что там, — небрежно возразил Андреас, — кто теперь не пишет пьес!

— Не правда ли? — воскликнул Кафлиш. — Ведь драматическая форма самая серьезная и сложная; по крайней мере таково общее мнение. И как раз она-то теперь всем под силу, даже тем, кому ничто другое не под силу. Это, собственно, признак большого расцвета.

— И за «Месть» она так в него влюбилась?

— Ну и за прочие добродетели. Ведь он мужчина хоть куда. Трогательно, как она его всюду за собой таскает, даже сюда, на прощальное свое выступление.

Я ничего не говорю, но от такого местечка, как у Клемпнера, никто бы не отказался.

Андреас презрительно улыбнулся.

— Ну-ну. А что, если будущий заместитель Туркхеймера не пожелает его терпеть?

— Придется. Без Клемпнера с Лицци взятки гладки.

— А есть уже на нее?..

— Претендент? Еще бы! Она ведь как-никак бриллиантовая Лицци. Всегда найдется человек, у которого своего рода историческое честолюбие и который ради него идет на некоторые издержки. Говорят, теперь это некий господин Ржесинский, коллега Гохштеттена, недавно приехавший в Берлин.

— Ну? — невольно вырвалось у Андреаса.

— Вы с ним, может быть, знакомы? — спросил Кафлиш.

Но Андреаса просто кольнуло упоминание о Гохштеттене. Инцидент с Астой камнем лежал у него на сердце, и ему стало не по себе при мысли, что он мог повстречаться с ней, когда они вместе с Адельгейдой подъезжали сюда. Но она так и не появилась, и он облегченно вздохнул, как после миновавшей опасности. Место в амбразуре окна за желтой шелковой портьерой еще внушало ему некоторое опасение, но он тут же убедился, что фрейлейн Гохштеттен тоже отсутствует.

— Фрейлейн Туркхеймер что-то не видно. Ей нездоровится? — спросил он.

Кафлиш расхохотался прямо в лицо молодому человеку.

— Нездоровится? Вас так заботит Аста? Можете не беспокоиться. Милая барышня чувствует себя лучше, чем раньше, хотя бы уже потому, что она больше не Туркхеймер.

— Ах!

Андреас настолько опешил, что позволил громко смеющемуся журналисту увлечь себя за собой.

— Милостивые государыни! — воскликнул тот. — Взгляните-ка на эту святую невинность! Он не знает…

— Чего не знает? — спросила фрау Гольдхерц.

— Перемены с Астой!

— А откуда ему знать? — снисходительно заметила фрау Мор. — Мы все и то знаем только понаслышке, они ведь обвенчались, так сказать, инкогнито.

— В нынешнем году это самый шик, — заметила фрау Бешерер. — И то, что они сейчас в Норвегии, тоже еще под сомнением.

—. Никаких сомнений! — заявила Клэр Пимбуш. — Норвегия входит в программу Асты.

— Норвегия сейчас, зимой? — спросил Андреас. — Что же они там делают?

Кафлиш наставительно изрек:

— Катаются на коньках по фиордам.

— Кто этого не испытал, вообще не испытал ничего, — сказала фрау Бешерер, но в лице ее ничто не шевельнулось из-за густого слоя белил, заполнявшего все морщины.

Андреас чуть не спросил, не сама ли она почитательница этого спорта, ибо его серьезно интересовало, как могут трухлявые кости фрау Бешерер выдержать такое испытание. Он был сильно удивлен событиями, которые произошли здесь за его отсутствие, и его смущало, что он ничего об этом не знал. Родная дочь Адельгейды отпраздновала свадьбу, а его возлюбленная и словом не обмолвилась, так глубоко захватила их страсть. Фрау Пимбуш права, он пришел прямехонько из «Венерина грота», ему надо было снова освоиться в обществе простых обывателей. Он огляделся, чуть-чуть прищурился, слегка склонил голову и вдруг, словно кто-то подтолкнул его в спину, направился к фрау Туркхеймер. Он поклонился и сказал с умеренной сердечностью:

— Сударыня, мне стыдно, что я только сегодня приношу вам мои поздравления. Я действительно еще не слыхал о замужестве фрейлейн Асты.

Она ответила:

— Но, дорогой господин Цумзе, разумеется, я не сержусь. Мы ведь знаем, что вы неделями не отрываетесь от работы.

Возможно, что фрау Туркхеймер, принимая поздравления Андреаса, не сумела скрыть нежность во взгляде. Во всяком случае, таково было мнение нескольких свидетельниц. Но уверенный тон молодого человека, против ожидания оказавшегося на высоте положения, озадачил всех. Дидерих Клемпнер выступил из-за юбок фрау Лаффе и фрау Туркхеймер и пожал коллеге руку. Покрой его сюртука был более строг, чем раньше, а сам он со времени постановки «Мести» стал значительно серьезнее и осанистей. На его комическом лице сильнее проступало благонамеренное выражение.

Даже Лицци удостоила неприятного ей юнца снисходительной улыбки. Адельгейда обратилась к актрисе:

— Вы, вероятно, еще не знакомы с нашим другом?. Господин Андреас Цумзе.

— Драматург, — прибавил Кафлиш. — Скоро выступит с пьесой.

— Уж, конечно, с комедией на тему о женщине! — воскликнула фрау Пимбуш. — И притом с неудовлетворенной героиней!

— Правда? — спросила Лицци довольно сухо.

— Совершенно верно, фрейлейн Лаффе, — заявил Андреас с самоуверенностью победителя. Если бы ему сказали, что действие его пьесы происходит на островах Фиджи в двенадцатом столетии, он подтвердил бы и это. Его не смутил даже Кафлиш, ущипнувший его за руку и прошептавший:

— Она не отзывается на фрейлейн, называйте ее фрау!

Общее внимание, центром которого чувствовал себя Андреас, ударило ему в голову, и он продолжал с рыцарской галантностью:

— Для главной роли я имел в виду вас, фрейлейн Лаффе, и почел бы за счастье…

— Ах, так! — протянула Лицци.

Не желая ни в какой мере отвечать ему в тон, она, прежде чем убить его на месте, смерила дерзкого юношу с головы до пят.

— Я так и думала. Теперь каждый старается навязать тебе роль непонятой женщины. — Убедившись по его лицу, что отповедь подействовала, она прибавила назидательно и уже мягче: — К сожалению, то, что вы как будто задумали, потеряло уже всякий интерес.

— Ах, что вы, Лицци! — возразила фрау Мор.

Фрау Туркхеймер невольно подняла руку, и этот жест выдал ее душевное волнение. Но на Лицци возражения не действовали.

— Я-то знаю театр, — сказала она громче. — Сейчас входит в моду народ, и надо следовать за модой. Наполеоновское движение масс…

— Это было уже в абелевской рецензии, — заметила Адельгейда.

— Ну, так тем более! — воскликнула Лицци, обозлившись на возражение. — Народ, масса — вот что теперь в ходу. Попомните мое слово: «Месть» сделает эпоху!

— Эпоху, возможно, — возразила фрау Туркхеймер, — но сборов она как будто уже не делает? Или ее все еще ставят?

Соперницы сняли маски. Они открыто признались друг другу в своей ревности. Андреас, довольный тем, что его оставили в покое, благоразумно ретировался за кресло Адельгейды. Клемпнера заслоняла Лиццина спина. Актриса с сожалением пожала плечами.

— Подумаешь, сборы! Подобные торгашеские взгляды нам, людям искусства, чужды. Будто дело в сборах, когда вопрос идет о новом событии в искусстве, каким является «Месть». В Поземукеле и Мезерице…

— Ах, в Поземукеле и Мезерице…

— Вот именно! Там «Месть» имела большой успех, а ведь подлинное понимание, пожалуй, скорее встретишь в провинции, чем среди нашей чванной берлинской публики. Такая пьеса, разумеется, предназначена для избранных, а женское равноправие теперь только что в помойке не валяется.

— Вы в самом деле так полагаете? Ну, уж если разговор зашел о помойных ямах, то в «Мести», пожалуй, найдется побольше вещей, отдающих помойкой. Уж если на то пошло, подобные нападки на имущий класс кажутся мне не очень-то чистоплотными, когда они исходят от некоторых людей, я имею в виду тех, кто менее всех других вправе на нас жаловаться.

Адельгейда перевела дух. Она уже готова была вслед за Андреасом обвинить Клемпнера в недобросовестности и попрекнуть автора «Мести» каждым приглашением на ужин, принятым им от имущего класса, свержения которого он втайне домогался. Но Лицци опередила ее.

— «Непонятая женщина» — так, должно быть, называется пьеса вашего протеже, а может быть, ей будет дано скандинавское имя: «Эбба», или «Гедда», или что-нибудь в этом роде? Но, скажите на милость, кому это нужно? Из всех женских прав на сцене производит впечатление только право на любовь. Может быть, так пьеса и задумана? — Она торжествующе оглядела всех, а затем многозначительно добавила — Может быть, право на любовь… в известном возрасте?

— В вашем возрасте, милая фрейлейн, — презрительно фыркнула Адельгейда, — пора бы уже оставить подобные шутки.

Голос ее дрожал, хотя в разговоре с возбужденной актрисой фрау Туркхеймер проявляла невозмутимое спокойствие. В то время как у Лицци вокруг носа ясно выступили красные пятна, она, наоборот, очень побледнела, что было ей к лицу. Но успокоить вздымающуюся грудь ей было так же не под силу, как и Лицци. Актриса закусила удила. Резким жестом откинув лиловую накидку, схватившись одной рукой за бриллиантовый аграф на поясе, она перегнулась вперед на стуле и была готова в любой момент вцепиться сопернице в волосы.

— Львицы, защищающие детенышей, — вполголоса заметил Кафлиш своей соседке.

Клемпнер и Андреас присмирели за надежным прикрытием, — за спинами Адельгейды и Лицци. Они тайком переглядывались в большом смущении и нерешительности, не зная, ожидают ли от них, чтобы они заняли твердую позицию в споре своих покровительниц. Андреас счел себя обязанным послать сопернику явно вызывающий взгляд, но на молодцеватом лице Клемпнера он прочел только скептическую улыбку. И, придя к молчаливому соглашению, что в эту бабью ссору мужчинам ввязываться незачем, оба скромно отвели глаза.

Зато все дамы впились взглядом в губы обеих соперниц. Когда те взаимно напомнили друг другу о возрасте, фрау Пимбуш чуть не лишилась чувств от усилий сдержаться и не выразить громко свой восторг. Фрау Бешерер, неподвижно и прямо, будто при помощи каких-то механических приспособлений, сидевшая в кресле, попыталась хотя бы наморщить лоб, но при этом из-за морщин выползло, словно живое существо, заплесневелое зеленоватое пятно. Фрау Мор добродушно улыбалась, а Кафлиш строил всякому, кто случайно взглядывал на него, ужасную рожу, которая должна была изображать удовольствие.

Миниатюрная фрау Гольдхерц, беспокойно порхавшая по комнате, вдруг, пискнув, исчезла между юбками своих приятельниц. Андреас почувствовал на шее чье-то горячее, прерывистое дыхание и, обернувшись, столкнулся нос к носу с вспотевшим, грузным господином Гольдхерцем. Адвокат с растерянным видом раскрыл заплывшие жиром щелочки глаз, не понимая, куда опять исчезла его супруга. Его тяжелый живот разочарованно и грустно заколыхался из стороны в сторону. Рядом с Гольдхерцем стоял Туркхеймер и лукаво покачивал головой. Он осведомился:

— Дамы несколько разошлись во взглядах? Я возьму на себя смелость предложить свои услуги в качестве честного посредника, совсем как наш великий канцлер.

— О, у нас чисто литературный спор, — заявила Адельгейда равнодушным тоном.

Кафлиш прибавил:

— Понимаете ли, спор о германской духовной культуре, господин генеральный консул.

— Ну, в таком случае… — сказал Туркхеймер.

Адельгейда через плечо небрежно пояснила мужу:

— Речь идет о новых драмах. Знаешь, дорогой, нам следовало бы угостить наших знакомых драматической постановкой. А то вечера у нас с каждым годом становятся все однообразнее. Вы не находите? Да и откуда взяться веселью?

Туркхеймер вежливо подтвердил:

— Адельгейда, ты права, как всегда. Мы обязаны способствовать процветанию искусства, кроме нас, ведь некому. Одни ужины — это мещанство.

— Совершенно верно, — заметила фрау Пимбуш, Фрау Мор заявила:

— Имущий класс в большом долгу перед рыцарями духа.

— Повторите это еще раз! — воскликнул Кафлиш, бия себя в грудь. — Король должен идти рука об руку с поэтом, это ведь стало трюизмом.

И он склонился перед Туркхеймером. Тот милостиво улыбнулся и протянул руки Клемпнеру и Андреасу.

— Господин Клемпнер и господин Цумзе, надеюсь, вы доставите нам удовольствие и примете участие в нашем скромном вечере? Не так ли?

Но взгляд жены дал ему понять, чтобы он замолчал. Адельгейда сказала:

— Господин Клемпнер стал знаменит, а рассчитывать на знаменитостей для нашего домашнего спектакля мы не можем. «Месть» идет уже в Поземукеле и в Мезерице.

— Помилуйте… — подхватила Лицци голосом, в котором теперь зазвучали льстивые и ласковые ноты. — Поземукель и Мезериц тут ни при чем. А господин Клемпнер как раз заканчивает новую вещь, о которой уже сейчас можно сказать, что ничего подобного еще не было написано. Размах в ней еще шире, чем в «Мести», все прочее не идет с ней ни в какое сравнение, смею вас уверить. Автор, несомненно, почел бы себя счастливым, сударыня, если бы мог предложить вам свою новинку. Сливки общества, которые собираются у вас, конечно, вправе первыми, раньше широкой публики, познакомиться с таким выдающимся произведением.

Адельгейда улыбалась торжествующей улыбкой, видя соперницу в позе просительницы, чуть ли не у своих ног. Она почла излишним притворяться и с заметным удовольствием выразила сожаление, что ей приходится отклонить пьесу господина Клемпнера.

— Как жаль, что господин Клемпнер может предложить только грандиозную, рассчитанную на целый вечер вещь. Будь это одноактная пьеса!.. Я уже наметила программу. В нее входят миниатюры, отдельные акты и сцены из пьес начинающих писателей, — понимаете, надо дать каждому возможность проявить свои способности.

— Но позвольте, нельзя же обойтись без Клемпнера!

— Вполне можно! А мотивы, по которым мы принуждены отказаться, для него так лестны, что он, конечно, не будет на нас в обиде.

— Ну, разумеется, лестны, — подтвердил Туркхеймер. — Такой талантливый молодой человек.

— Но почему же? — спросила Лицци.

Адельгейда пояснила:

— Очень просто. Дидерих Клемпнер настолько превосходит всех своих соперников, и это уже известно даже в самых глухих наших углах, что было бы несправедливо заставлять менее значительных писателей тягаться с ним. Все прочее, как вы сами говорите, милая фрейлейн Лицци, не идет ни в какое сравнение. Сознайтесь, что это было бы опасно и нежелательно для нашего вечера.

— Нежелательно, нежелательно! — повторил Туркхеймер.

— Но без Клемпнера программа будет неполной! — воскликнула Лицци, уже почти в отчаянии.

— Что ж, придется поступиться полнотой, — небрежно ответила Адельгейда.

Клемпнер, которого Лицци подталкивала локтем, понуждая лично выступить на защиту своих интересов, держался смирно. Улыбаясь с веселой флегмой, он отклонил неискренние комплименты Адельгейды скромным поклоном и предоставил своей злосчастной заступнице унижаться до конца.

— Сударыня, — снова начала Лицци, — как можно так переоценивать положение молодого начинающего драматурга! Клемпнер не менее всякого другого нуждается в поддержке. Успех «Мести» — это, конечно, много, но еще не все. Сборов, как вы знаете, пьеса уже не делает, и постановка его второго произведения, возможно, натолкнется на трудности…

— О! — протянула Адельгейда.

Она откинула голову, и ноздри ее, темные и широко раздувающиеся, явно вдыхали упоительный аромат, аромат Лицциного отчаяния и мучительного унижения. Актриса принудила себя к последнему усилию.

— Имя молодого автора может слишком быстро изгладиться из памяти публики. Достаточно, чтобы вещь не имела успеха, не пошла — и с ним кончено. Клемпнер доказал, что он достоин покровительства, а где может он найти покровительство, как не у вас, как не в вашем доме, сударыня!

Адельгейда с сомнением пожала плечами.

— Я была бы очень несправедлива к господину Клемпнеру, если бы поверила тому, что вы говорите. Неужто наш скромный дом может служить рекламой всеми признанной знаменитости! Милая фрейлейн, вы могли бы с тем же основанием требовать от нас, чтобы мы поддерживали славу знаменитого Веннихена. Нет, гений не так скромен!

Туркхеймер изображал из себя эхо:

— Ну, конечно же, гений не так скромен!

— Скромны только ничтожества, — с ударением провозгласил Кафлиш.

Клемпнер, который делал вид, будто все это имеет к нему весьма отдаленное отношение, расхохотался, и другие последовали его примеру.

Лицци пришлось признать себя побежденной. Она вдруг побагровела, выпрямилась в кресле и резко сказала:

— Странно, вопрос идет как будто бы об искусстве, а на самом деле натыкаешься на интриги и кумовство.

— Вы серьезно так думаете? — спросила Адельгейда, с холодным любопытством наблюдавшая бессильную злобу Лицци.

— О да, к сожалению, это так! Некоторые люди как будто собираются сделать что-то для искусства, а приглядишься, и оказывается, что они просто хотят осветить бенгальским огнем собственного любимчика.

— Нет, я вам скажу! — испуганно вставила фрау Мор.

Адельгейда удовольствовалась тем, что жалостливо и удивленно покачала головой. Дамы хихикнули, наставили лорнетки на Лицци и чуточку отодвинули свои стулья.

Но Туркхеймер проявил необыкновенную живость. Он потирал руки, вихляясь и хихикая, затем склонился с ироническим раболепством перед актрисой и принялся отпускать веселые шуточки:

— Осветить бенгальским огнем собственного любимчика! Феноменально, глубокоуважаемая фрау Лаффе, феноменально! Ведь любимчики есть у каждого из нас, в этом приходится признаться, ничего тут не поделаешь. Иметь любимчика, ой, как приятно, — и обходятся они нам тоже немало, наши любимчики, — прибавил он с новым взрывом веселости.

Он схватил Клемпнера за руку, фамильярно хлопнул его по животу и громко расхохотался ему в лицо. Клемпнер позволил себе подхихикнуть в том же тоне, отчего веселость Туркхеймера только возросла. Его партнер сейчас же тоже удвоил веселость, и с минуту они стояли друг против друга, раскрыв рты, задыхаясь, трясясь от смеха, со слезами на глазах, совсем одурев. В конце концов они сами испугались своей веселости, переходившей в истерику, и, удивленно поглядев друг на друга, разошлись.

Лицци быстро поднялась. Она окинула собрание взором, исполненным высокомерного презрения, затем, шуршащая и величественная, трагической поступью свергнутой королевы, направилась к двери. Клемпнер пошел следом, глубоко втянув голову в плечи.

Общество начало расходиться. Андреас, на которого эта сцена произвела не слишком благоприятное впечатление, собирался незаметно исчезнуть. Но Туркхеймер, внезапно преградивший ему путь, взял его под руку, почти что с нежностью похлопал по плечу и осведомился:

— Уже уходите, мой дорогой? Ну, если вам по вкусу наша компания, приходите почаще. Жена, как я случайно узнал, весьма к вам благоволит. — Он хитро улыбнулся и прибавил: — И я тоже.

На лестнице Кафлиш догнал Андреаса.

— Размышляете о своих деяниях? — спросил он.

— Нет, о каких?

— Ишь ведь, не знает! — ликующе воскликнул журналист. — Попал в самую что ни на есть точку и не знает! Я всегда говорил: таким, как вы, счастье само в руки лезет.

— Позвольте, что вы имеете в виду?

— Ну, только не лишайте меня вашего расположения, дорогуша. Теперь к вам на козе не подъедешь. Вы оказали Туркхеймеру дружескую услугу, а он этого не забывает. Вы теперь, можно сказать, пристроены, и акции ваши стоят высоко.

— Да объясните же, наконец, что вы, собственно, имеете в виду?

— Теперь-то вы, надеюсь, поняли, что совершенно недооценивали Лицци. Хорошими ролями, хоть она до них и большая охотница, Лицци не прельстить, особенно если предлагает их конкурент ее Дидериха. Это-то как раз и есть героическая черта ее характера. В простоте душевной вы, понимаете ли, сильно разозлили бедную девушку вашей «Непонятой героиней». Вот она и стала грубить Адельгейде, а та, конечно, сразу же отыгралась на Клемпнере. По пословице: «Не тронь моей собаки, и я твоей не трону», — не в обиду вам будь сказано, дорогуша.

— Вы намерены сегодня приводить еще много цитат?

— Ладно, пренебрежем. Так вот, я хотел сказать — Туркхеймер воспользовался удобным случаем, чтобы развязаться с Лицци, а иначе он ни за что не решился бы. Сами посудите, что мог он поставить ей в вину? Уж не Дидериха же, — тот включен в договор, как обязательная статья. А теперь он от нее отделался и обязан этим только вам. Потому он и был так игрив с Клемпнером. Ну, вот вы и призадумались, и не без основания. Только не позабудьте, что рассказал вам все я, я — Кафлиш из «Ночного курьера», и разрешите оставить вас наедине с вашими грезами. Мне пора за работу, не то Бединер задаст. — Он побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки и не переставая говорить: — Простота — лучшая политика, это и слепому ясно. Кто это сказал, что…

И он исчез, так и не разразившись цитатой…

До Андреаса, остановившегося на площадке лестницы среди орхидей и пурпурных кактусов, донесся сверху густой ораторский бас адвоката Гольдхерца.

— Скажите, что это за молодого человека вы себе завели?

Туркхеймер ответил:

— Вам он тоже нравится? Это и есть любимчик моей жены. Ее утеха и развлечение на досуге.

— Утеха-то довольно тощая, — сказал Гольдхерц.

— Пока довольно тощая, но он еще нагуляет жирок.

Эти слова были последней каплей. Возвращаясь домой в плохом настроении, Андреас думал, что цинизм Туркхеймера отвратителен, а сцепа Адельгейды с актрисой вульгарна и неприлична. Уж не думает ли она, что оказывает ему, Андреасу, услугу, защищая его от соперницы и ее так называемого любимчика криком и бранью рыночной торговки. Нет, ей следует быть сдержаннее. Женщине, право, ничего не стоит скомпрометировать себя из-за любовника, раз никто не ставит ей этого в вину, а муж только усмехается. Да и вообще, что это за нравы! Туркхеймер, — это же совершенно ясно, — больше всего боится, как бы жена не лишилась своего безобидного юноши и не вернулась к банкиру Ратибору. Тогда могли бы пострадать его дела, а это единственная область, где он не терпит шуток.

«Иначе чем объяснить его искреннее расположение ко мне, которое он все время подчеркивает? Он говорит со мной таким тоном, будто вот-вот предложит выпить с ним на брудершафт. Смотрит на меня, не иначе как с улыбкой, и хитро посмеивается и потирает руки, ни дать ни взять, обстряпал удачное дельце. Может быть, он полагает, что надул меня, подсунул мне Адельгейду?»

Главное — Туркхеймер отделался от Лаффе, и это с его, Андреаса, помощью. Он, Андреас, как ни верти, нужен этим людям, он служит им утехой и развлечением. Так выразился Туркхеймер. Еще раньше Клемпнер сравнил его с Пульчинеллой, а Кёпф приписывал ему милую наивность. После всего этого он поневоле чувствовал себя в дураках.

«Кого я, собственно, обманываю?» — вопрошал он себя с искренним возмущением.

Так уже повелось, что в подобных любовных историях кому-то полагается быть обманутым, и если обманут не Туркхеймер, тогда, значит, козлом отпущения будет Адельгейда. В таком недобром настроении Андреас проявил предприимчивость по отношению к юной фрейлейн Левцан, открывшей ему дверь. Она издала в темной передней крик, которому надлежало прозвучать нежно, но прозвучал он кисло-сладко, и шмыгнула на кухню.

— Мать, — спросила она, — что, у меня лицо не распухло? Наш жилец очень здорово щиплется за щеку.

— Вот я ему покажу! — воскликнула старуха. — Кто это щипнул тебя? Уж не Кёпф ли?

— Куда ему, такому тихоне. Само собой — тот, новый.

— Писака? Ну, тогда нечего тебе задаваться, Софи. Это сущий шут гороховый.

Софи разозлилась.

— Мать, выражайся по-образованному! Молодой человек, кажется, из хорошей семьи, — прибавила она равнодушно, — у него кошелек туго набит.

— Это, доченька, от той толстой старухи, что повадилась к нему, а нам от нее ни разу ничего не перепало.

— Ах, вот оно что! — с наивным простодушием протянула Софи.

Мать заявила:

— Срамота, да и только: старая, а все еще любовь крутит и покупает себе молодого мужа.

— Ты вправду думаешь, она за него замуж собирается? Нет, мать, просто у богатых всегда так, занимаются всякой пакостью.

— Да пусть она и не собирается за него, а все срамота, — упрямо твердила фрау Левцан.

После минутного размышления девушка что-то придумала.

— Ну, а когда она его бросит, так она обязана дать ему приданое и обеспечение. Это уж ему по закону причитается.

Они опять помолчали. Старуха уперла в бока костлявые руки. Ее огромный, вздувшийся от водянки живот отбрасывал на стену чудовищную тень. Она поглядела на свою сметливую дочку с неподдельным восхищением и повторила, туго соображая:

— Так-так-так, это ему по закону причитается, это можно и стребовать.

Девушка, покраснев, отвернулась.

— Ну и придет же тебе в голову, мать! — сказала она тоном инженю.

Старуха только сейчас уяснила себе, что имела в виду ее дочь. Она поспешила крикнуть вслед уходящей Софи:

— Обожди малость, он еще станет к тебе приставать!

И в самом деле, Андреас продолжал свои приставания к Софи. После ужина под каким-то пустячным предлогом он зашел в комнату к Левцанам и подсел к девушке, работавшей при свете висячей лампы. Он выразил свое восхищение узорами и монограммами, которые она вышивала на подушках и бумажниках, обстоятельно осведомился о ценах, выругал эксплуататоров, которые заставляют бедных девушек работать всю ночь напролет за гроши, и в конце концов купил, по его словам, в подарок тетушке бумажник для визитных карточек.

— Знаем мы этих тетушек, — заметила Софи, лукаво опустив глаза, чем доставила Андреасу удовольствие. Он с гордостью подумал, что уже начал осуществлять свою месть.

Затем он принялся восхищаться белыми пальчиками вышивальщицы. Право же, у нее рука, как у принцессы. Она надула губки:

— Мужчины все так говорят. Грош этому цена.

Старуха шлепала взад и вперед в войлочных туфлях, и Андреас не мог отделаться от ощущения бдительного ока у себя за спиной. Наконец он все же решился запечатлеть поцелуй на волосах Софи. Впрочем, без особого пыла, ибо волосы у нее были бесцветные и жидкие. На этот раз она только тихонько пискнула, но, хотя звуку и полагалось быть нежным, он прозвучал фальшиво. «Что с нее взять, — подумал молодой человек, — она не музыкальна».

В общем, победа над хозяйской дочкой мало его привлекала, хотя он и находил ее недурненькой. Лицо у нее было довольно свежее, ей не могло быть больше двадцати лет; но на шее она набрала немного дряблого жиру, вероятно, еще в то время, когда жила в плохо проветриваемой задней каморке у своего покойного отца, лавочника Левцана. Да и в ее кокетстве было много наигранного, слишком заметно проступали утраченные иллюзии и расчет. Несмотря на все ее старания быть приятной молодому человеку, ее острые серые глаза смотрели на него оценивающим, жадным и недоверчивым взглядом ростовщика.

Добросердечный Андреас почувствовал в конце концов жалость к этому неудовлетворенному созданию. Но его слишком влекло веселое и сытое житье, чтобы он мог долго выдержать такую обстановку. Он разочка два украдкой зевнул, не находя что сказать, и, слегка смущенный, ретировался.

Мать с дочерью не знали, как объяснить его поведение. Софи впала в угрюмую задумчивость. Наконец старуха сказала:

— Не убивайся, доченька. Молод еще он, глуп — только и всего.

Софи пожала плечами.

— Тебе, мать, целый день сегодня гадости в голову лезут. Что ты думаешь? Я буду бегать за таким молокососом и дожидаться, пока его старуха смилостивится и отдаст его мне! Отец у меня был честный человек, и я всегда говорю: можно быть бедным и порядочным…

— Так-то оно так. Да от трудов праведных не наживешь палат каменных.

Фрау Левцан поскребла в седом затылке деревянной спицей, придумывая, как бы разубедить дочь, которая только и ждала, чтобы ее разубедили.

— А потом, Софи, мы ведь не знаем; гляди, все и не так уж плохо.

— Что не так уж плохо?

— Да со старухой-то. Может, она и порядочная, может статься, и впрямь ему тетка.

— Не мешало бы это разведать.

— Да, разведать не мешало бы.

На старуху снова напала нерешительность, и умная дочка снова выручила ее. Они потолковали еще немного, да все недомолвками, но под конец Софи добилась того, что мать совершенно самостоятельно напала на правильную мысль: в следующий же визит чужой дамы к жильцу девушка дождется ее в парадном и тайком последует за ней. Если она наймет экипаж, то же сделает и фрейлейн Левцан, — дело того стоит. Когда это было решено, старуха прибавила:

— Нам ведь надобно знать, кто тут приходит и уходит. Не то сюда всякий народ повадится. Вдове с взрослой дочкой надо себя соблюдать.

Софи ответила:

— Наконец-то я от тебя, мать, разумное слово слышу.

Андреас, недовольный исходом своей «эскапады», приготовился встретить Адельгейду очень холодно. Но она не дала ему времени проявить дурное настроение. На следующий же день она впорхнула к нему в комнату, еще более юная и гибкая, чем обычно. Щеки раскраснелись от мороза, а губы, которые она протянула ему для поцелуя, казалось, говорили о счастье. Из выреза перчатки она вытащила кусочек газеты и протянула ему.

— Читай! Только что получила спешной почтой; это пробный оттиск, сегодня же надо вернуть его в «Ночной курьер»!

Он пробежал строчки сначала недоверчиво, потом все с большей жадностью, и они обезоружили его. Текст гласил:

«В наших литературных кругах сейчас усиленно говорят о трехактной комедии нравов Андреаса Цумзе. Господин Цумзе, протеже одной из самых блестящих дам берлинского света, давно знаком читателям нашей газеты, как многообещающий молодой талант. По слухам, пьеса, которая будет называться «Непонятая», уже принята к постановке одним из лучших столичных театров, и премьера обещана еще в этом сезоне. Это событие ожидается всем литературным миром с большим интересом. Успех, несомненно, будет огромный».

— Ну, что ты скажешь? — спросила Адельгейда. Она выжидающе улыбнулась. В порыве благодарности он схватил ее руку и стал гладить и пожимать; затем поднял длинные загнутые ресницы и окинул ее любовным взглядом, полным горячего чувства, как в первое время.

— Ты лучше всех, — сердечно сказал он.

— Правда?

— Как ты это устроила?

— О, Кафлиш сам знает, что нужно.

— Ах, Кафлиш!

Он был разочарован, что Адельгейда не самолично потрудилась над его славой.

— Может быть, ему надо было подлизаться? — предположил Андреас.

— Он сделал это скорее по дружбе. Он человек очень обязательный.

— Вот насчет «протеже» не очень удачно, это у него от Лицци.

Он вдруг весь покраснел от удовольствия: ему пришло в голову, что для него очень лестно именно это выражение в заметке Кафлиша.

— Вот нас уже объединяют в газетах! — сказал он, сдерживая ликование.

Она откинула голову.

— Ну и пусть!

Такая уверенность в себе и независимость внушали ему уважение.

— Пожалуй, не следовало так упрекать бедняжку Лицци, — мягко заметил он.

Адельгейда возмутилась.

— Как? Ты берешь под защиту эту особу?

— Нисколько. Но в чем она, собственно, провинилась? Ведь ты же такая добрая женщина.

Он чуть-чуть не прибавил: «И всегда так ласкова с молодыми людьми!»

— Да, я добрая, — подтвердила Адельгейда. — Но эта особа уязвила меня в моей любви, а этого я никогда не прощаю!

— Ах, так! — небрежно проронил он, чтобы подзадорить ее, так как ему нравилась ее трагическая осанка.

Она в волнении прошлась до двери, затем опять вернулась к нему.

— Туркхеймер может вводить к себе в дом кого угодно, и если он желает, чтобы его содержанки бывали у нас, меня это не касается. Смешно было бы волноваться, особенно при таком муже, как он, зная его возможности. Ублаготворить ее он мог разве только бриллиантами, — кому это лучше знать, чем мне?

Андреас рассмеялся — отчасти от смущения, так как ему пришло в голову, что, собственно, сам он принят на Гильдебрандштрассе на тех же условиях, что и Лицци.

— Но нельзя же требовать, — продолжала Адельгейда, — чтобы я спокойно выслушивала, когда эта продажная особа…

Он вздрогнул, сразу сделавшись серьезным. Нет, сравнение, к счастью, не подходило, ведь он не продажен.

— Да, продажная особа! — убежденно повторила Адельгейда. — И она позволяет себе вторгаться в святая святых моих чувств.

Она схватила его руку и тяжело повалилась ему на плечо, так что он даже пошатнулся. В голосе ее послышались рыдания.

— Все ведь только ради тебя, любимый мой Андреас! Ради тебя я способна на все, даже растерзать ее вот этими своими руками!

Он почти поверил, что это так, когда взглянул в ее вздрагивающее лицо, тускло мерцавшее под черным шлемом волос, на полузакрытые, обведенные темной тенью веки и раздувающиеся ноздри. Распаленный этой сценой, он начал покрывать горячими поцелуями ее губы, но она выпрямилась, она еще не кончила.

— Остальные ее выходки и то, что она попрекнула меня моим возрастом, я ей прощаю! Кто в ее возрасте выглядит так, как она, может внушать только сожаление. Мне сорок четыре года, я от тебя не скрываю. А стара я или нет — тебе лучше знать. Скажешь, я стара?

Быстрым движением расстегнула она блузку, так что две перламутровые пуговки покатились по комнате. Блузка полетела на пол. Андреас, разинув рот, дивился ее прыти. Она уже возилась с корсетом (в дни свиданий он никогда не бывал туго затянут) и, когда корсет упал, почти величественным жестом указала на свою грудь, упругую, сияющую, высокую и пышную, восторжествовавшую над годами.

— Стара? — повторила она, и он нашел, что она великолепна в своем бесстыдстве. Страсть Адельгейды захватила его, ему хотелось упасть к ее ногам. Но она открыла объятия.

К сожалению, всякий раз по окончании праздника любви Адельгейда мгновенно менялась. Как только она видела, что силы его иссякают, — величия ее как не бывало, и она опять раздражала его ребяческими и сюсюкающими ласкательными прозвищами: «солнышко мое», «деточка», «дуся». Он уклонялся от ее нежностей и только злился, и хотя не смел еще сорвать на ней свое раздражение, однако, охотно крикнул бы: «Зачем ты так сама себе вредишь? Неужели ты не понимаешь, что в сорок четыре года наивность смешна? Только что ты была роскошной и жадной султаншей, а сейчас просто дебелая кормилица!» Она не понимала его яростных взглядов и продолжала сюсюкать:

— Теперь моему цыпочке надо засесть за работу. Когда ты напишешь пьесу?

— Ах, да, скоро.

— Поторопись же, дуся! Я хочу показать ее у нас в январе. В феврале мы поставим ее на настоящей сцене, уж это я устрою.

— Да ведь уж декабрь на носу.

— Ну и что же? Только сядь за работу, ты все можешь.

Он вскочил, обозленный.

— Не могу же я драму в трех действиях из пальца высосать! Ты, верно, не представляешь себе, что для этого нужно!

— Ну, зачем же ты сердишься! Ведь я не то имела в виду. Я знаю, вдохновение…

— И материалы тоже — прошу не забывать.

— И материалы, я понимаю. Ну, не сердись!

Он как будто успокоился. Но в душе его очень тяготили увещевания, к которым она непрерывно возвращалась. На первое время хватит заметки в «Ночном курьере», пьеса тем самым как бы уже написана. Чего ей, собственно, еще надо? Она опять принялась за свое:

— Послушай, солнышко! Я рассчитала, можно повременить и до февраля. До тех пор ты успеешь много сочинить. Подумай только: целых два месяца!

Он равнодушно пожал плечами и не стал возражать.

— Тогда нашей любви будет уже три месяца. Какой долгий срок! А потом ты станешь знаменит и богат. — Она зашептала ему в самое ухо, нежно и мечтательно: — Скажи-ка мне, детка моя, ты ни в чем не терпишь недостатка? Деньги у тебя еще есть?

Он разом отскочил и посмотрел на нее. Глаза его посветлели от ярости. Затем он повернулся к ней спиной, поднял длинную рясу и, сунув руки в карманы брюк, принялся громко насвистывать. Она попробовала прильнуть к нему, но он отстранил ее резким движением плеча… Он прошелся по комнате большими взволнованными шагами, а затем проговорил сквозь зубы.

— Это уж слишком! Право, слишком! Ты принимаешь меня за Лицци Лаффе! — вдруг крикнул он.

Она пробормотала, остолбенев от испуга:

— Прошу тебя, успокойся, ведь ничего не произошло!

— Ничего не произошло?!

Он злобно расхохотался ей в лицо и опять зашагал в возбуждении по комнате. Продажная особа! Хоть бы уж не говорила как раз перед этим о продажной особе! А теперь…

Адельгейда овладела собой. Она устремилась к нему, с мольбой протянув руки.

— Ведь не думаешь же ты, что я предлагаю тебе деньги!

— А разве нет?!

Он остановился, удивленный, чуть ли не разочарованный, ибо ее отрицание лишало его возможности выступить в благородной роли. Она принялась увещевать его с удвоенным жаром.

— Ради бога, не думай этого! Ну неужели я тебя не знаю! Я только имела в виду… — Она растерянно оглядывала комнату. Внезапно она нашла то, что нужно, и притянула Андреаса к зеркалу. — Я просто имела в виду твой туалетный столик! Видишь ли, мне не хотелось бы обижать тебя, но он такой простой. А в зеркале, как посмотришься, желтая-прежелтая.

— Хорошо, так в чем же дело? — недоверчиво допытывался он.

— На днях я где-то видела очаровательный столик, кажется, на Лейпцигерштрассе. Как раз то, что тебе нужно, рококо и с прибором, и к тому же по случаю, всего сто марок. Вот я и спросила, нет ли у тебя лишних денег.

— О, это совсем другое дело.

— Ну, видишь. И из-за таких пустяков ты сразу выходишь из себя, вот злюка! Я подумала, что могла бы на обратном пути заехать туда и купить столик, но со мной нет денег.

— Очень мило с твоей стороны. Пожалуйста.

Он вытащил бумажник и с изысканным поклоном протянул ей банкнот. Адельгейда ясно видела, что в бумажнике больше ничего не осталось.

Андреас почувствовал, что обязан извиниться.

— Ах, я рад, что ошибся, — сказал он легким тоном.

— Правда? Вот как можно превратно понять друг друга, даже когда живешь душа в душу, как мы с тобой! Ах, бедное наше сердце!

Чувства обуревали ее. Не будь уже так поздно, она охотно отпраздновала бы примирение. Ее любовь вышла из этой размолвки, если только возможно, еще более окрепшей; к ней примешивалось робкое благоговение перед нравственной силой возлюбленного. Самая мысль принять от нее подарок вывела его из себя. Это прямо нечто небывалое! Уже в дверях она прошептала между поцелуями:

— Какой ты благородный!

Когда Андреас остался один, на него все же напали сомнения. А может быть, следовало воспользоваться случаем и попросить у нее взаймы? Не всякий, имея богатую любовницу, проявил бы такое бескорыстие. Брать взаймы — еще далеко не значит быть продажным. И вообще что за сравнение: он, Андреас Цумзе, и люди вроде Клемпнера и Лаффе!

В возвышенных убеждениях ему никак не откажешь; но разрешать себе подобные убеждения без особых неудобств можно, собственно, только при известном благосостоянии. И он со вздохом вывернул все карманы, собирая остатки серебра: двадцать одна марка тридцать пять пфеннигов. Все, что осталось от выигрыша у Туркхеймеров. Эта бумажка в сто марок составляла сумму, получаемую им ежемесячно из дому. Он отдал ее — и ради чего? Ради того, чтобы Адельгейда не казалась себе в зеркале желтой.

За таким разгулом благородства должно было вполне естественно последовать похмелье. Перед его духовными очами уже вставали призраком семь тощих годов. Возвращались времена «Кафе Ура»; придется опять, как в ту пору, заменять обед молодецкой выправкой, и это теперь, когда ему особенно необходимо обильное питание! Придется считать каждый пфенниг, и это вращаясь в кругах, где деньги прямо на полу валяются. Великое счастье — попасть в Землю обетованную и блистать там воздержанием, меж тем как остальные едят до отвала. Он чувствовал себя до некоторой степени пострадавшим и задним числом сердился на Адельгейду за то, что она не сумела убедить его разумными доводами.

А знакомые, весьма вероятно, считают его богачом. Ну, конечно, считают, ведь и Полац и доктор Либбенов, когда он столкнулся с ними на Потсдамерштрассе, окинули его элегантный костюм таким взглядом, словно с чем-то поздравляли. Вспомнил он также встречу с толстяком Големом, который уверенно направился к нему с приветливой улыбкой, безошибочно указывавшей на желание призанять. Андреас едва успел завернуть за угол. Все были убеждены, что связь с туркхеймеровским домом дает ему большие доходы, и при мысли о том, до чего они ошибаются, он чувствовал себя униженным и обманутым.

Кто мог распространить о нем такие ложные сведения? Возможно, Кёпф, — он человек с хитрецой. Но вероятнее всего — Кафлиш, а ему как раз следовало бы постыдиться, ведь он еще не вернул ту сотню марок, что занял у Андреаса после его выигрыша. Беспардонность человека, который был ему должен, а сам распространял про него сплетни, разозлила Андреаса. С холодной решимостью оделся он и вышел из дому.

Он намеревался разыскать журналиста в редакции «Ночного курьера», но повстречал его уже на Унтерденлинден в обществе нескольких коллег, от которых его трудно было отличить. У всех у них элегантность не шла дальше магазина готового платья, а брюки были забрызганы грязью.

Кафлиш собирался пройти мимо, приветливо кивнув, но Андреас взял его под руку.

— Будьте добры, на два слова, — решительно сказал он.

Репортер с любопытством впился в его лицо.

— Ну, что хорошенького? У Туркхеймеров что-нибудь стряслось?

— Чему там стрястись!

Андреас собирался поговорить с ним резко, но в последнюю минуту на него напала застенчивость, и он спросил сравнительно вежливо:

— Кстати, нельзя ли получить с вас сто марок?

— А дальше что? — добродушно спросил Кафлиш.

— Может быть, вы отдадите мне сейчас эту сумму?

— Это все, что вы хотели сказать? И из-за такой неостроумной шутки вы отвлекли меня от дел? Непохвально с вашей стороны, дорогуша.

Он хотел высвободиться и догнать коллег. Но Андреас не отпускал его.

— Мне эти деньги нужны, — сказал он хладнокровно.

Кафлиш, казалось, не на шутку рассердился.

— Бросьте чудить! Вам угодно разыгрывать нищего? Этот номер не пройдет, дорогуша! Только свой кредит подорвете, если будете гоняться за какими-то жалкими грошами.

— Жалкие гроши! — с упреком повторил Андреас. Сейчас для него сто марок были целым состоянием.

Кафлиш заявил:

— У вас теперь денег куры не клюют, напрасно вы так прижимаете бедного человека.

— Почему вы так думаете?

— Ну, кто связался с Адельгейдой Туркхеймер, у того денег куры не клюют.

— Значит, вы не собираетесь возвращать мне долг?

— Да откуда же мне взять!

И репортер перешел на тот благодушный тон, к какому обычно прибегал, желая заговорить людям зубы и выведать у них то, что ему хотелось знать.

— Скажите-ка, между нами, денег она вам еще не предлагала?

Андреас попробовал принять высокомерный вид.

— Достаточно мне только пожелать!

— И что же? — допытывался Кафлиш. — Уж не страдаете ли вы ложной стыдливостью, мой бедный друг? Нет, он и вправду покраснел! — Кафлиш так и прыснул. — Вот это мне нравится, — сказал он, — просто упоительно! Вы, видно, еще не знаете всей механики, надо мне вас просветить. Дело свое я все равно упустил.

Они вошли в кафе Бауэр и поднялись в бельэтаж. Журналист все еще трясся от смеха.

— Просто упоительно! Эх вы, святая невинность!

Задыхаясь от смеха, заказал он две рюмочки настойки. Он раскланивался направо и налево, кое-кому пожал руку и возвратился к Андреасу.

— Итак, вы не принимаете никаких подарков? — спросил он.

— Я человек честный… — холодно возразил Андреас.

— Подумаешь, фокус какой! Мы все люди честные. Принимать подарки и не следует.

— А что же следует?

— Просто войти в долю.

— Войти в долю?

— Разумеется. Либо ты член семьи, либо нет. Понимаете? А если ты член семьи, тогда требуй свою долю.

— Долю чего?

— Туркхеймеровского национального достояния.

— Я не понимаю.

— А ведь это так ясно! Надо знать, кто такой Туркхеймер. Красть совсем не плохо, знаете ли, но когда один человек накрал так безумно много, как Туркхеймер, то ему никого не убедить, что все это и впрямь принадлежит только ему. Да он и не собирается убеждать! Он рассуждает так: «Надо жить самому и давать жить другим». Туркхеймер как раз человек довольно передовой, он понимает, что столь популярный нынче коммунизм действительно отвечает потребностям нового времени. Само собой, только здоровый коммунизм, который придерживается разумных границ. Политика прикармливания не может, конечно, выходить за пределы семьи, это было бы бессовестной растратой национального достояния. Но семья-то сильно разветвлена и, с одной стороны, включает в себя титулованных особ, которые время от времени сажают деревце в туркхеймеровском саду. Вы и не подозревали? Садоводство это прибыльное. А с другой стороны, она захватывает и нас, грешных, так что иногда и нам при ловкости и проворстве удается подхватить на лету кредитку в пятьдесят марок. Понимаете ли, дорогуша?

— Приблизительно. Но для этого надо, мне кажется, что-то делать.

Кафлиш вытаращил глаза.

— А вы что — не делаете? Шутник!

— Ах так, — ответил Андреас и улыбнулся, польщенный. — Поистине это Земля обетованная, — прибавил он, заметно развеселившись.

— Правильно — Земля обетованная. Ну и умница вы, как я погляжу! А теперь я посвящу вас в систему политической экономии, которая в Земле обетованной положена в основу всяческого благополучия: лишь бы ничего не менять! Система включает всех, кого вы знаете. Не говоря уж о нас; под нами я разумею «Ночной курьер»! Что такое Иекузер? Вы скажете: он торгует мировыми событиями, но важнее всего для него те, которые по заказу Туркхеймера он высасывает из собственных пальцев или из пальцев Бединера, что в сущности одно и то же. И не будь туркхеймеровских эмиссий, мне не заработать бы даже тех жалких пфеннигов, что я получаю за неполную строку.

— Он так влиятелен?

— Мало сказать влиятелен. Вы думаете, какой-нибудь театр согласился бы поставить пьесу, если бы, говоря о ней, Туркхеймер пожал плечами? Теперь, когда мы так далеко шагнули вперед, оскорбление величества или богохульство может позволить себе последний бедняк, но слыханное ли дело задеть Туркхеймера! Это, знаете ли, куда щекотливее. Попробуйте-ка, и вы сейчас же вылетите вон — только вас и видели. Обратите внимание, как быстро покатилась под горку бедняжка Лицци; говорят, она уже без ангажемента. А Клемпнер! Ни одна собака не возьмет его пьесы. А как им хорошо жилось в Земле обетованной. Когда Клемпнер отдыхал от Лицци и заводил себе девочку и ключ от квартиры, кто платил в конечном счете? Ну? Разумеется, Туркхеймер. И целое семейство было обеспечено. Так далеко в народ простирает свои границы Земля обетованная, и каждому хочется туда попасть. Возьмите род баронов Гохштеттенов, купленный Астой вместе с его представителем. Так вот, фрейлейн Гохштеттен жертвует на построение храмов, отправляет шерстяные чулки в Палестину для обращения в истинную веру бедных еврейских детей. А на какие деньги она это делает? На туркхеймеровские капиталы! Нет, вы даже представить себе не можете, сколько народу к ним пристроилось и кормится. Хотя бы Либлинг…

— Либлинг? Такой серьезный человек!

— А почему бы и нет? Другие выезжают на шутках, а он — на серьезности и личном достоинстве.

— Значит, на самом деле он не такой?

— А почему бы ему не быть таким? В этом-то вся штука. Оттого он и добился многого, что всегда был таким. Феликс Либлинг родился от богатых, но честных родителей. Он рано стал проявлять вкус к благотворительности, но сперва ему не везло. Сначала он основал газету под названием «Горбун, центральный орган для защиты интересов убогих и калек как физических, так и нравственных». Когда она, против ожидания, не встретила сочувствия, Либлинг стал носиться с мыслью учредить институт, который должен был носить прекрасное наименование «Материнское молоко» и предназначался для искусственного разведения кормилиц, причем Либлинг исходил из мысли, что для удовлетворения потребностей современного общества эту ценную категорию девушек следует значительно расширить. К несчастью, полиция помешала осуществлению столь человеколюбивого начинания. Затем Либлинг пустился в различные аферы, правда, капитал его все таял, зато вывозило нравственное начало, пока, наконец, обстоятельства не принудили его всецело отдаться сионизму. Этим он добился полного признания и положения.

— А денег?

— Где положение, там и деньги. Вы этого не знали? Ведь Либлинг — доверенное лицо Туркхеймера. В дипломатических и чисто житейских вопросах он то же, что Блош в деловых. Хочет ли Туркхеймер расстаться со старой любовницей, или приобрести для какого-нибудь экзотического принца либо тайного советника мундштук, осыпанный бриллиантами, — Либлинг тут как тут. Высоконравственная натура помогает в самых щекотливых положениях. Это он обставил палаццо на Гильдебранд-штрассе, он открыл Клаудиуса Мертенса; он вечно в погоне за чем-нибудь новым. Дамы советуются с ним даже по части туалетов, он на все руки мастер. Странно, Либлинг живет припеваючи, и все же Туркхеймер тратит вполовину меньше прежнего. Он сам говорит.

— Ну, стало быть, все довольны.

— В Земле обетованной всегда все довольны, — заявил Кафлиш. Собственное красноречие опьяняло его; исполненный доброжелательства, он еще ближе подсел к Андреасу, хлопнул его по плечу и сказал: — Знаете ли, сегодня выдался такой удачный денек. Что, если нам еще немного потолковать?

Когда они спускались по лестнице, он торжественно заявил:

— Приглашаю вас закусить вместе.

На улице он продолжал свои разъяснения:

— Сейчас у нас как раз свистопляска с акционерным обществом «Техасские Золотые Трясины», на которых зарабатывают чудовищные суммы. За кулисами и тут орудует Туркхеймер, только пока еще неизвестно как. Мы все, сотрудники «Ночного курьера», принимаем в этом участие и просто купаемся в золоте.

И, не обращая внимания на прохожих, он начал делать плавательные движения.

— Раз вы сейчас при деньгах, — сказал Андреас, — вы все-таки, может быть, отдали бы мне сто марок?

— Чего ради? — весело воскликнул Кафлиш. — Бросьте вы это. А вот вкусным ужином я вас угощу. Что вы скажете о Гиллере?

От Гиллера они отправились к Ренцу, потом к Кемпинскому, где пили портер с шампанским, затем в кафе Кек, а затем со спутницей, которую подцепил Кафлиш, в погребок к Лукасу Больсу. Когда около трех часов утра журналист, прислонясь к уличному фонарю, обнимал на прощание своего приятеля, он с трудом выговорил:

— За сегодняшний вечер вы обошлись мне, дорогуша, гораздо больше ста марок. Ничего, вы дороже стоите. Ну, разве я не честный человек? Подумаешь, фокус какой, все мы люди честные!

X

Удовольствие видеть людей насквозь

Весь следующий день у Андреаса была тяжелая голова, он нервничал, поджидая Адельгейду, и будущее представлялось ему в мрачном свете. Она пришла только день спустя, лицо ее светилось застенчивой радостью, которую она не решалась высказать.

— Подумай только, — сказала она, крепко прижавшись щекой к его щеке, — как я волновалась.

— Волновалась?

— Да, все из-за твоих денег.

— А!

Он совсем позабыл об этом и теперь опять рассердился.

— Ты ведь хотела приобрести для меня туалетный столик.

— Столик. Ах, да… — Она не сразу припомнила. — Да, столик оказался уже проданным, а другого подходящего не было. Знаешь, душенька, когда дело касается тебя, я разборчива. Вот я и подумала, нельзя ли найти лучшее применение для твоих ста марок.

— Ну, и?.. — недоверчиво протянул Андреас.

Но она набралась храбрости и залпом выложила, словно выучила наизусть.

— И, наконец, я придумала, сперва, разумеется, тщательно все взвесив. Потому что ведь это большой риск, и деньги могли пропасть. Так вот — я отдала их Туркхеймеру.

— Туркхеймеру?

— Да, Туркхеймеру. Я иногда даю ему свои деньги, когда у меня остаются лишние. Он играет ими на бирже. Бывает, я выигрываю, бывает, теряю. Так вот я приложила твои сто марок и попросила приобрести для меня акции «Техасских Золотых Трясин». Они сейчас нарасхват.

— Знаю. На них чудовищно наживаются.

— Ну, вот видишь. Там как раз открыты новые месторождения. И сегодня акции настолько повысились, что я предпочла продать, знаешь, из предосторожности и чтобы сейчас же получить наличными.

Она пользовалась каждой паузой, чтобы осыпать быстрыми поцелуями его левое ухо.

— Можно было и не спешить, — сказал он с небрежным жестом.

— Так вот твоя кредитка принесла потомство. Разумеется, у тебя была только пятая часть акции, кроме того, ты мог все потерять. О, поэту такие вещи непонятны, он настолько выше их. С золотыми приисками всегда так, и Туркхеймер говорит, что Фридрих-Вильгельм Шмербрюхен, — он у них главный воротила, — рано или поздно обанкротится, но это строго между нами. А пока что «Техасские Золотые Трясины» бойко лезут вверх.

— Прекрасное название, — заметил Андреас. — Действительно, в трясине сплошь золото?

Адельгейда пожала плечами.

— Туркхеймер говорит, что над такими вещами нечего ломать голову. Техас так далеко отсюда. Но это была рискованная операция, поверь мне. Ты не представляешь себе, как иногда можно попасться. Я-то действую более или менее наверняка, по туркхеймеровским указаниям, и все же, знаешь, ты рисковал всеми деньгами.

Она все время твердила одно и то же и с нежной мольбой глядела на него. Достаточно, по ее мнению, разъяснив ему, какому риску он подвергался, она решилась, наконец, вытащить из муфты маленький кожаный бумажник. Робким, неуверенным движением повертела она его перед глазами Андреаса и, только когда он как будто привык к его виду, положила бумажник на краешек письменного стола. Андреас, слегка покраснев, глядел в сторону.

— Знакомство с тобой может оказаться опасным, — сказал он. — Если бы я лишился той маленькой суммы…

Но того, что его пугало, он не сказал. В течение нескольких недель ничто не нарушало согласия и задушевности их встреч. Самый важный вопрос был позади. Андреас приобрел верный доход, за который ему не приходилось краснеть. Биржевая игра давала достаточно для беспечной жизни. Вначале его, правда, удивляло, что какая-то сотня марок, доверенная им Адельгейде, за неделю превращалась в четыре или пять. Он углубился в чтение биржевых газет, но только запутался и вскоре отказался от понимания вещей, его недостойных, как неоднократно уверяла его возлюбленная. Теперь он успокоился на том, что с деловитой небрежностью опускал во внутренний карман пиджака выигранную на бирже сумму, которую она деликатно передавала ему в запечатанном конверте. Вопрос, откуда берутся эти деньги, он всецело оставлял на совести заправил Земли обетованной. Там, где золотые совершенно непостижимым образом валяются прямо на полу, никто не несет личной ответственности; все подчиняются высшему промыслу.

Настроение портилось только тогда, когда Адельгейда справлялась о его драме. Она заставала его во власянице, он сидел, подперев рукой голову, за сосновым столом под распятием, на котором кровоточил Христос.

— Перечень действующих лиц близится к концу, — сообщал он.

— А!

— Героиню зовут Хильдегарда Трентменихен, она пожелала называться так и после замужества. Правда, выразительное, романтическое имя?

— Имя прекрасное. Как ты до него додумался?

— Имя должно создавать настроение, от этого многое зависит. Ее муж — грубый материалист и пропойца. Его зовут Алоиз Пфаундштейслер.

— А центральная сцена, о которой ты мне рассказывал прошлый раз?

Андреас запустил руку в волосы.

— Это просто какой-то рок. Дидерих Клемпнер уже где-то ее использовал.

— Клемпнер невозможный человек!

— Чего ты хочешь? Выходцы из Силезии и Познани вечно становятся всем поперек дороги. В наше время они заполонили все. — Он пожал плечами. — Что и говорить, в новой немецкой культуре есть какой-то налет Востока.

Он часто возвращался к этой мысли в часы одиночества, когда его брало сомнение в собственных творческих силах. В сущности Лицци Лаффе была права, — непонятая или освобожденная женщина низко пала, только что в помойке не валяется, эти выходцы из Силезии и Познани совсем ее затрепали. Они тяжелодумы и фанатики, что свойственно их культурному уровню; на более высоком уровне сейчас в моде легкий скептицизм. Там ни к чему не относятся серьезно, и уж во всяком случае к ноющим женщинам, у которых в конечном итоге все сводится к одному определенному вопросу. Серьезной драмы эти женщины не заслуживали, и он решил отнестись к ним свысока. Он оглянулся и полюбовался в зеркало на свою победоносную улыбку.

Затем в порыве вдохновения написал поэтический монолог супруга, который поражен душевной опустошенностью, внезапно овладевшей его женой, и напрасно старается понять, откуда она взялась. Припев гласил:

Нужна немалая сноровка —

Постичь загадку сей головки!

Последняя строфа монолога звучала явно неприлично, и это слегка беспокоило Андреаса. Однако он вспомнил, что ему придется иметь дело с публикой, видевшей «Месть». И в самом деле, Адельгейда, которой он прочел свое произведение, нисколько не была шокирована.

Она пришла в бурный восторг от красот стиха, предсказала поэту великие почести и блестящую будущность и, восхищенная его гением, проявила столь пламенную страсть, что увлекла и его, как в первые дни их любви.

Затем она решила, что необходимо подыскать исполнителя для идеального образа, созданного Андреасом. Потребуется несколько репетиций. Она назначила спектакль на следующую пятницу. Во время торопливого прощания она успокаивала юношу, которого волновала столь близкая перспектива первой встречи с публикой:

— Не тревожься, солнышко мое, и ни о чем не заботься, поэт должен быть выше этого. Я уж обо всем похлопочу. Приходи завтра в три на Гильдебранд-штрассе!

Он заставил себя явиться с опозданием. До него пришли шесть молодых поэтов, фамилии их он не расслышал от смущения, которое пытался скрыть под маской неприступности. Кроме того, собралось несколько друзей дома: супруги Пимбуш, фрау Бешерер и фрау Мор. Адельгейда сейчас же познакомила его с главным действующим лицом — директором Капеллером. Андреас узнал его: это был тот кругленький подвижной человек, который тогда, на рауте, так услужливо протискался к роялю сквозь жаждущую потанцевать толпу. Услужливость, по-видимому, была основной чертою Капеллера. Он всегда был под рукой. Внимательно, хотя и деликатно, ко всему прислушивался, подхватывал на лету капризы толпы и умел стать необходимым. Он обладал способностью не навязчиво, но упорно, одним своим присутствием напоминать о себе сильным мира его. Если бы случилось спешно передать доходную должность первому, кто подвернется под руку, то получил бы ее Капеллер. Он всегда был тут как тут.

Как явствовало из его звания, он когда-то руководил театром, по всей вероятности где-нибудь в захолустье. То, что требовалось от него здесь, было как нельзя лучше ему знакомо, и он сейчас же с большой уверенностью овладел положением.

— Милостивые государыни и милостивые государи, — начал он елейным, вкрадчивым голосом. У него был слегка саксонский выговор, и это, казалось, забавляло его самого. — Если вы не возражаете, я возьму на себя обязанности режиссера, и так прекрасно написанную господином Цумзе роль я тоже могу раздраконить, простите — создать. От былых времен, когда я заведовал Лейтмерицским театром-варьете, у меня остались навыки в этом жанре. То есть поскольку…

Он прервал свою речь, так как заметил, что фрау Пимбуш хихикает.

— Что вам кажется смешным, сударыня? Театр-варьете? В таком случае позволю себе сказать: не смейтесь! Для глухих углов театр-варьете культурный фактор первостепенного значения, он с успехом служит воспитанию нравов и художественного вкуса. Итак, у меня в этом жанре есть навыки, то есть поскольку здесь вообще можно говорить о жанре, ибо то, что создал господин Андреас Цумзе, представляется мне чем-то совершенно своеобразным и, если позволено будет так выразиться, никогда доселе не виданным. Трудно, или, вернее, невозможно исчерпать полностью те новые и дотоле неслыханные красоты, которыми просто кишит этот шедевр.

Его распирало от самодовольства. Он обольстительно плавно развел руками и разочка два схватил воздух короткими пухлыми пальцами, словно ловя еще более осязательные похвалы. Вдруг он втянул в рот мясистую нижнюю губу, склонил голову на левое плечо и обнял беззастенчиво нежным взглядом Адельгейду и Андреаса, стоявших рядом. Теперь Капеллер был уверен в успехе. Он возбудил одобрительную веселость дам, польстил самым нежным чувствам фрау Туркхеймер и удовлетворил авторское тщеславие Андреаса, как бы взыскательно оно ни было. Большего нельзя было и требовать. Шесть поэтов, которые робко жались в углу, не были приняты во внимание, он обошелся с ними с милостивым пренебрежением и, не глядя, рассовал их рукописи по своим глубоким карманам. Он отлично знал, для чего его позвали, и, отгородившись несколькими низенькими стульчиками, которые изображали рампу, приступил к монологу удивленного супруга. Он с чувством декламировал стихи, многозначительно подчеркивал рискованные мысли поэта и, словно прячась от трудности поставленных здесь проблем, громозвучно выпаливал припев:

Нужна немалая сноровка —

Постичь загадку сей головки!

В то же время он с неожиданной прытью два-три раза обежал пространство, отведенное под сцену. Круглое туловище, казалось, вот-вот скатится с коротких ножек; эффект получался самый ошеломляющий. Капеллер ухмыльнулся в публику, повторил тот обольстительный жест, которым уже очаровал дам, и на бегу помахал им ручкой. А ручка эта была неотразима. Она напоминала красноватого моллюска, ловящего воздух. Но вот Капеллер очутился на прежнем месте и продолжал, мягко и вдумчиво, как ни в чем не бывало, свои выпады против увлечения женской эмансипацией.

Вначале Андреас был поглощен одной заботой, чтобы не заметили его жалкой растерянности. Ценность собственного произведения, в которое он до сих пор столь твердо верил, вдруг показалась ему сомнительной. Он не узнавал своих стихов в устах Капеллера и прислушивался к ним, как к чуждым звукам; однако он должен был согласиться, что постепенно стихи становились все красивее. Гостям они как будто тоже нравились, и их настроение, хотя они и не выражали его вслух, передавалось чуткому автору. Когда Капеллер, тяжело дыша, закончил третий тур пробега, Андреасу уже было совершенно ясно, что успех обеспечен; только явное неприличие последней строфы могло оказаться для него пагубным, особенно в данном толковании. Вместо того чтобы незаметно скользнуть по рискованному месту, Капеллер налег на него всей своей тяжестью. Он засунул руки в карманы брюк, выпятил живот и запрокинул голову так, что низкий лоб исчез из виду, а двойной подбородок во всей своей красе занял место лица. Делая паузы, он высовывал кончик языка и облизывал губы. Андреасу Капеллер казался воплощением самого грязного, самого отталкивающего цинизма. И, однако, как раз те самые стихи, которые дали Капеллеру к этому повод, наполняли их творца особой гордостью.

Затаив дыхание, оглядывал он присутствующих; только двое из шести поэтов покраснели. Фрау Пимбуш хлопала себя перчатками по коленям. Она закатила глаза, и страшно было смотреть, как извивается в узком воротничке ее длинная тонкая шея, над которой колыхалась голова, словно яркий и пышный ядовитый цветок. Миниатюрная фрау Гольдхерц с тихим щебетом порхала по комнате, неподвижная фрау Бешерер пробовала скорчить гримасу. Как обычно, у нее зашевелились только морщины на лбу да зеленоватое заплесневелое пятно выползло из них, точно живое. Фрау Мор ласково улыбалась, а Пимбуш держался выжидательно, предаваясь созерцанию собственных ногтей. Общий вид публики действовал успокоительно.

Капеллер закончил. Он еще раз повторил припев, на сей раз не громозвучным, а умирающим голосом, при этом лицо его было одухотворено такой усталой всепонимающей мудростью, в какой его трудно было заподозрить. Аплодисменты он принимал со скромностью, указывая на автора. Среди присутствующих с быстротой молнии распространилось мнение, что тут одновременно открыты два больших таланта. Пимбуш, к которому только сейчас вернулась жизнь, возбужденно бегал от одного к другому, разузнавая, находят ли они исполнение декламатора ultrasmart [28], а поэзию господина Цумзе superchic [29] и на высоте ли то и другое. Собрав все голоса и составив таким путем собственное мнение, он торжественно подошел к обоим мастерам, с непогрешимым изяществом пожал им руки и произнес:

— Господа, вы оба вполне на высоте! Господин директор, ваше исполнение ultrasmart! Господин Цумзе, вы пишете superchic, ничего не скажешь, вполне на высоте!

Андреас отвернулся; он вдруг почувствовал, что его бросило в холодный пот. После всех тревог и волнений нервы сдали. Он разыскал Адельгейду и был счастлив, что может уединиться с ней на минутку у чайного столика, который как раз внесли. Она мимоходом коснулась его дрожащей руки и весело и успокоительно улыбнулась. Во время репетиций она сохраняла полное спокойствие и на лице ее лежала та чувственная бледность, которую придавал ему отблеск свечей. Любящая женщина ни разу не усомнилась во всепобеждающем действии произведения, которое еще недавно серьезно беспокоило его создателя, и с приветливым спокойствием принимала восторженные комплименты, которые сыпались на нее еще обильнее, чем на автора. Каждое ее движение говорило: «Мне принадлежит не только творение, но и творец!» Андреас восхищался ее величием и любил ее за эту гордость.

Удовольствие портил только Капеллер, с которым как будто приходилось делить успех. Андреас находил это ниже своего достоинства и обратился к Адельгейде:

— Вам, сударыня, не кажется, что у директора Капеллера слишком засаленный фрак? Нельзя ли как-нибудь деликатно намекнуть ему на это?

Она предложила:

— Мы просто закажем ему новый.

Но подошедшая фрау Пимбуш быстро шепнула:

— Дорогая, не портите дела! Разве вы не понимаете, что Капеллер и его фрак неотделимы друг от друга. Они оба одинаково сальные.

— Ну, конечно, — подтвердила фрау Мор. — Капеллер вдумчивый актер, и фрак его подходит к роли. Это как раз и производит огромное впечатление.

— Особенно здесь, у тебя в гостиной, — прибавила миниатюрная фрау Гольдхерц.

Фрау Бешерер коснулась плеча Андреаса.

— Ваша поэзия, голубчик, связана с этим сальным фраком на жизнь и на смерть, — заявила она со злорадным смешком.

Он вздрогнул и побледнел; выручил его сам Капеллер. Актер, казалось, всецело сосредоточил внимание на том углу, где жались шесть поэтов, но у него был чрезвычайно изощренный слух на то, что думали и предполагали сильные мира сего. Как ни тихо обменялись замечаниями дамы, инстинкт подсказал ему, что против него нарастает враждебность, и он с добродушной, чуть ли не смиренной улыбкой приблизился к Андреасу: это был тот враг, которого следовало успокоить. Он начал с обезоруживающей искренностью:

— Простите, сударь, если я вас обидел.

Когда юноша с удивлением посмотрел на него, он пояснил:

— Видите ли, у меня совесть не чиста: благосклонная публика делает вид, будто я способствовал редкостному успеху вашего творения. Но я должен сейчас же заявить, что это недоразумение; я, так сказать, подручный и чувствую в известной мере свое бессилие перед всеми теми красотами, которыми, как я уже раз имел честь упомянуть, просто кишит ваше произведение. Выудить их все я не в силах, милостивый государь, не в силах, вы должны извинить меня. — И он с чистосердечным видом прижал руку к груди.

Обезоруженный Андреас готов был извинить все что угодно и приветливо кивнул ему. Но Капеллер еще не успокоился.

— Одному человеку это не под силу, и требовать с него нельзя. Вот будь нас двое! Я уже думал, что моя жена, — я имею в виду непонятую супругу, она ведь главное лицо в драме, — тоже должна бы принять участие в спектакле. Говорить ей не придется: ей просто надо быть пикантно одетой, глядеть нагло и кокетничать вовсю. Если уважаемой публике угодно, я подыщу хорошенькую девушку, которая сможет раздраконить, я хочу сказать — создать эту роль.

Андреаса вдруг осенило, он подумал:

«А ведь толстяк прав. Раз на сцене два лица, то это, собственно, уже не монолог, а драма. Тогда, выходит, я написал драму!»

Радостное смущение, отразившееся у него на лице при этом открытии, успокоило совесть Капеллера. Испросив разрешение дам, он скромно и деловито простился. Вторая репетиция была назначена на следующий день.

Все снова собрались в том же часу. Капеллер привел Верду Бирац, которой сейчас же завладела фрау Пимбуш. Супруга водочного заводчика увлекла девушку в уютный уголок, обняла хорошенькую гетеру за плечи и сделала такое лицо, словно говорила всем и каждому:

«Мы болтаем об альковных тайнах». Юная Бирац опустила глаза и со стыдливым видом одернула на себе платье. Андреас подумал:

«А ведь если потребует богатый покровитель, она с удовольствием прогуляется по Унтерденлинден совсем без платья».

Наконец Капеллер получил возможность ввести актрису в роль. Он приступил к этому с развязным юмором:

— Пока я читаю монолог, вы должны гримасничать и время от времени показывать ноги до колен. Больше вам делать нечего. Вот только пряди с ушей немножко уберите, а то у вас только кончик носа виден. И красное шелковое платье придется приобрести. — Он обратился к дамам: — Так как у фрейлейн Бирац голос не из приятных, то даже лучше, что роль у нее без слов.

— Хорошо бы, если б у вас, господин Капеллер, был неприятен только голос, — возразила юная Бирац, однако постаралась при этом любезно улыбнуться. Она была слишком умна, чтобы нажить себе здесь, в светском мире, врага, с которым могла встретиться в мире театральном.

Во время репетиции Капеллер тиранически обращался со своей партнершей. Он прерывал свой монолог, чтобы поучать ее.

— В этом месте откиньте корпус назад и высуньте мне язык! Левую руку на бедро и задерите повыше платье! Стесняетесь ножки показать? Правда, они у вас точно палки. Случалось ли вам, милостивые государыни, встретить актрису с красивыми ногами? — обратился он к зрительницам. — Мне ни разу!

Тонкое проникновение в чувства сильных мира сего подсказывало Капеллеру, что нельзя удачнее польстить светским дамам, как унизив актрису. Он догадывался, что таким образом удовлетворяет жажду мести, в которой не сознавались себе фрау Пимбуш, фрау Бешерер и другие дамы. Поражение Лицци Лаффе в споре с Адельгейдой доставило им немалое удовольствие; но насколько большей радостью было для них торжество над Вердой Бирац, ибо они завидовали ее развращенности, состязаясь с ней в обирании одних и тех же мужчин. Звезда Верды Бирац взошла не так давно, юная актриса поглощала значительную долю сил и доходов мужчин Земли обетованной. Чем сильнее завидовали дамы этой девушке, тем с большим блаженством глядели они на ее истязание. Фрау Пимбуш, четверть часа тому назад нежно прижимавшаяся к юной Бирац, теперь, погрузившись в глубокое кресло, извивалась в сладострастных судорогах. Когда Андреас случайно проходил мимо угла, где жались шесть безыменных поэтов, он услышал, как кто-то из них сказал:

— Ну и женщины! Ведь это граничит с садизмом!

Он направился к Адельгейде, которая несколько поодаль спокойно взирала на происходящее, и спросил:

— Видели ли вы что-нибудь подобное, сударыня? Как дамы наслаждаются грубостями, которыми Капеллер изводит бедняжку, — я не знаю, ведь это граничит с садизмом!

— О, — прошептала она и с робким восхищением посмотрела ему в глаза: — Ты ужасно проницателен!

Слова эти приятно звучали в ушах Андреаса, когда он уходил от Туркхеймеров. Он думал, что может быть спокоен за исход своей театральной авантюры, но на следующее утро на него снова напали сомнения, а за те три дня, что оставалось ждать, они возросли и стали невыносимы. Начинал он с того, что задавал себе вопрос: «Неужели правда, на сцене будет поставлена моя драма? Моя? Просто не верится! Ведь я же никогда серьезно не думал ни о чем подобном!» А под конец им овладевало предчувствие, что его постигнет неудача. «Что-нибудь да стрясется, в таких случаях обязательно что-нибудь да стрясется!»

Вдруг на него нападало отчаяние: «Ну и дурак же я! Мне прекрасно живется в Земле обетованной, у меня обеспеченное положение, которому все завидуют, а меня черт дернул ставить пьесу. Ведь я же рискую всем! В случае неудачи я — просто комическая фигура, и тогда я пропал. Пойдет ли Адельгейда против общественного мнения? Нет, она бросит меня!»

Он лихорадочно размышлял, как бы предотвратить постановку «Непонятой». Он рвался к Адельгейде, чтобы подготовить ее к самому худшему. Но домом на Гильдебрандштрассе завладели шесть поэтов, произведениями которых теперь поневоле занимался Капеллер. Жирный актер веселил дамский кружок бестактностями, которые он позволял себе по отношению к юной актрисе. Какая отвратительная улыбка искривит кровавые губы фрау Пимбуш, если он, Андреас, войдет в комнату с расстроенным видом. Он не решался отправиться к Туркхеймерам и написал спешной почтой Адельгейде, прося навестить его. Она ответила, что никак не может. У них все в доме вверх дном «из-за приготовлений к твоему празднику».

Тогда Андреас покорился неизбежности. В пятницу он встал очень поздно, вечером плотно поел и выпил бутылку шампанского. В десять часов Капеллер должен был произнести первое слово его монолога; и только в двадцать минут одиннадцатого молодой человек вошел в огромный белый с золотом парадный зал, в конце которого была воздвигнута сцена. Гости, как и за первым его ужином в туркхеймеровском доме, сидели за столиками. На этот раз там стояли только пивные стаканы и ведерки с шампанским, все присутствующие курили. Воздух был насыщен испарениями, струившимися отовсюду: от надушенных туалетов дам, от вспотевших подмышек, от пропитанных крепкими эссенциями волос, от крема, которым были покрыты лица и плечи, от разогревшихся вянущих цветов на лифах; от напомаженных затылков мужчин, от их усов, кончики которых были склеены брильянтином под самыми глазами, и от капель опопонакса на галстуках. Острый запах египетских сигарет смешивался с этими ароматами. Вместо свечей, которые освещали комнату в тот раз, три большие люстры струили яркий белый свет. В прическах и на плечах переливались драгоценные камни, в нервных пальцах звенели стаканы, временами сквозь чокание прорывался резкий смех. В наэлектризованной атмосфере слышалось непрестанное потрескивание шелка, то тут, то там в женском взгляде как будто вспыхивал огонек усталого нездорового желания, быстро потухавшего. Его пробуждал на мгновение флегматичный голос упитанного человечка в засаленном фраке, в последний раз обегавшего на своих коротких ножках сцену. Он все так же помахивал зрителям ручкой, которая напоминала красноватого моллюска, ловящего воздух.

Когда он остановился, его тучный живот, выведенный из равновесия, заколыхался в такт тяжелому дыханию. Подтяжки, должно быть, отстегнулись: между брюками и жилетом вылезла пропитанная потом серая рубаха, а брюки жалкой гармоникой сползли вниз. Галстук очутился где-то под правым ухом. Капеллер судорожно схватился за воротник, который стал ему тесен. На его лице все еще держалась торжествующая улыбка, хотя румяна расползлись, а взмокшие пряди волос липли ко лбу. Он все еще делал дамам ручкой, что так их обвораживало. Но, по мнению Андреаса, вид у него был отталкивающий, устрашающий и жалкий. С высоты подмостков актер сейчас же заметил бледное лицо поэта. Надутое самодовольство моментально исчезло с его физиономии и сменилось выражением скорбного самоотречения, отклоняющим от себя всякую заслугу.

Овация непрерывно возрастала. Верда Бирац, которая, не выходя из роли, все еще корчила публике гримасы, теперь неожиданно повернулась к ней спиной. Она так ловко откинулась назад всем корпусом, что красное шелковое платье «бэбэ» взметнулось ярким пламенем до самых ляжек. Но взорам предстало только облако кружев, что вызвало несколько возгласов разочарования. Однако Либлинг, сидевший недалеко от Андреаса, громко произнес:

— Brava! Нравственность следует уважать. Brava! — повторил он зычным голосом.

Окружающие смутились; побежала молва, что самый шик кричать «brava» с «а» вместо «о» на конце. И когда Капеллер сошел с подмостков в зал, его окружила толпа почитателей, во всю глотку оравшая «brava».

Вдруг кто-то любовно хлопнул Андреаса по животу. Туркхеймер, кивая головой и покачиваясь на каблуках, улыбался ему подбадривающей улыбкой. Он сказал, многозначительно растягивая слова:

— Ну, ну, теперь мы знаем, для чего нам наши… ну да — наши любимчики. Ведь я же вам говорил, что очень вас люблю. Не меньше, чем моя жена… — Он почесал подбородок между рыжеватыми бакенбардами. — Разумеется, каждый по-своему, — прибавил он. — Честь и слава, дорогой мой, вы показали себя. Честь и слава!

Андреас слегка зарделся, обрадованный признанием человека, который лучше других понимал, что такое успех у толпы.

«Честь и слава, дорогой господин Цумзе!» — все время повторял Туркхеймер, настойчиво и гнусаво. Кто же этот красивый юноша, которому сам Туркхеймер целых пять минут расточает похвалы? Все обратили на него внимание, от столика к столику прокатилась волна.

— Это автор!

Не знакомый Андреасу человек отделился от одной группы, подошел к нему, щелкнул каблуками и назвал себя. За ним последовали другие, затем продефилировала вся толпа. Туркхеймер потирал руки, он ухмылялся, как ухмыляется философски настроенный властелин, когда подличают ему в угоду, и сам познакомил поэта с несколькими почитателями его музы:

— Доктор Клумпаш, наш знаменитый врач, архитектор Кокотт, мадам Тейфэль, фрау Штибиц, господин Блош, господин Ратибор…

Последнему Андреас поклонился ниже, чем остальным. Ибо даже на неприступной крутизне славы, в лучах которой он сейчас грелся, он все же робко благоговел перед сиятельным происхождением, приписываемым банкиру, перед репутацией опасного человека, установившейся за ним на бирже и в фехтовальном зале, и перед обдуманной уверенностью, с какой Ратибор продал фрау Туркхеймер ее собственному супругу.

Туркхеймер отошел в сторону, устав от толкотни, но бдительным оком следил за тем, чтобы любимчику его жены был оказан должный почет.

С невозмутимым видом, с церемонной благосклонностью принимал Андреас поздравления. Он старался каждого почтить по заслугам и думал только об одном — как бы сохранить спокойную осанку, которую не может изменить даже самый головокружительный успех. Душницкому, Зюсу и Гольдхерцу он пожал руки, как старым знакомым, Клаудиуса Мертенса почтил обращением «дорогой маэстро»; а профессора Швенке, ученого покровителя современной литературы, который, из боязни прослыть педантом, болтал руками и, разговаривая, раскачивался всем корпусом, счастливый автор уверил:

— Всем, чего я достиг, я обязан только вам, глубокочтимый учитель!

Доктор Бединер приветствовал его с элегантной сердечностью. Он уронил монокль из глаза:

— Ну-с, дорогой мой, кто предсказал вам это с первого же дня? Разве я не сразу открыл в вас многообещающее молодое дарование?

«Не дурно», — подумал Андреас, вспомнив, что в «Нашем веке» все еще лежат ненапечатанными несколько его стихотворений. Но, памятуя, что рекомендация главного редактора открыла ему доступ в туркхеймеровский дом, он решил сменить гнев на милость.

— Чем бы я был без вас, господин доктор? — бросил он. Но тут же вздрогнул, так как кто-то пребольно стукнул его в плечо острыми костяшками кулака. Путешествующая по свету русская княгиня Бубукова взглянула на него ласковыми славянскими глазами и сказала:

— Vous n’y allez guere de main morte, mon ami! [30]

— Что? — невольно вырвалось у него.

Она пояснила:

— Vous n’avez pas froid aux yeux, mon coco [31].

Когда он не понял и этого, она опять дружелюбно стукнула его в плечо и проследовала дальше. Князь, ее сын, который тащил за собой свою слишком декольтированную любовницу, тоже пожелал обратиться с речью к Андреасу. Но у молодого человека с клоунской физиономией, которая всех смешила, был неповоротливый язык, а напирающие сзади торопили, и он не успел с ним справиться.

Либлинг, который, как всем было известно, предпочитал самое избранное общество, стремился примкнуть к свите княгини. Он спешил и потому удовольствовался крепким и многозначительным рукопожатием. Все же он счел своим долгом хотя бы мимоходом подчеркнуть моральную идею произведения: если старания, которым он посвятил свою жизнь, когда-либо увенчаются успехом, то в стране его мечтаний ни в коем случае не будет эмансипированных женщин.

Андреас не мог подавить улыбку превосходства. В душе он назвал серьезного Либлинга старым чудаком. «Все еще носишься со своей блажью, — думал он. — А ведь ей ни за что не привести тебя туда, куда привела меня моя». Вслух он сказал:

— Вы правы. А кроме того, эстетическая сторона! Эмансипированные женщины всегда тощие. Я хвалю вкус кочевников пустыни. Первой красавицей почитается та женщина, сдвинуть которую с места под силу только верблюду. Затем следует та, что ходит, опираясь на двух рабынь.

Среди взрыва веселья, вызванного его словами, он расслышал дребезжащее блеяние, которое показалось ему знакомым. И тут же перед ним остановился безбородый человечек с орлиным носом и пергаментной кожей, черные волосы космами падали на воротничок сомнительной белизны, а непомерно просторный сюртук придавал ему вид не то пастора, не то музыканта-виртуоза. При виде доктора Абеля к Андреасу сразу вернулись серьезность и самообладание.

— Вот это я называю здоровым остроумием! — воскликнул критик. — Вам, господин Цумзе, удачные мысли приходят, видно, не только за письменным столом. Так и должно быть. Чутье и вдохновение — это главное!

От улыбки, которой влиятельный театральный критик сопроводил свои слова, обнажились его черные зубы, а лицо стянулось в тысячу грязных морщинок; и все же Андреасу оно показалось обаятельным.

— Господин доктор, я смущен вашей снисходительностью! — вежливо произнес он.

Но вид у Абеля был самый серьезный.

— Помилуйте, какая там снисходительность! Снисходительность с моей стороны? Что вы, сударь! Спрашивается, что называть снисходительностью? И какая может быть снисходительность, когда дело касается поэта, которому мы обязаны самыми яркими впечатлениями за весь театральный сезон? Вот уж подлинно, такую снисходительность можно было бы назвать дерзостью.

— Право же, господин доктор!..

— Плоды сегодняшних впечатлений вы найдете в последнем выпуске «Ночного курьера». Я сейчас же отошлю все в набор. Ваша «Непонятая» дает мне драгоценный повод для сравнительного изучения литературных произведений более легкого жанра. Я имею в виду нашу немецкую национальную кафешантанную поэзию и родственные ей иностранные произведения. С последними я собираюсь основательно свести счеты. Какое прискорбное отсутствие глубины во французских шансонетках!

Абель сразу осекся, так как Пимбуш бесцеремонно отодвинул его в сторону, позабыв о всякой тонкости обхождения. Водочный заводчик не владел собой от волнения. Он запоздал, хотя и потерял в толпе свою гардению и измял манишку, стремясь раньше других предстать перед чествуемым поэтом. Теперь он, можно сказать, умирал со страху, что прозевал тот момент, когда еще можно было, не уронив собственного достоинства, назвать исполнение ultrasmart, а самый монолог superchic. А вдруг эта оценка уже стала достоянием широких кругов, тогда Пимбушу придется счесть себя опозоренным, словно он тут ни при чем. Он прохрипел:

— Сердечно поздравляю, дорогой! Ну, а теперь судите сами, прав я был, когда утверждал, что Капеллер играет ultrasmart, а вы пишете superchic? Вот видите? Ничего не скажешь, а ведь я сразу же, на первой же репетиции это говорил. — Он пояснил окружающим: — Нас присутствовало на первой репетиции человек семь-восемь. Я, жена, еще кое-кто. Все ясно, я сейчас же сказал.

Соседи отпихнули его от Андреаса, и он уже издали деловито помахал юноше правой рукой, согнутой в локте. И, повторяя все те же слова, Пимбуш потонул в потоке дефилировавших перед Андреасом гостей.

Но Абель, случайно изо всей силы толкнув напиравших сзади, неожиданно снова всплыл на поверхность. Рассекая воздух сухим, фанатическим движением руки, он продолжал:

— Какое прискорбное отсутствие глубины во французских шансонетках! Случалось ли вам заметить хоть в одной из них попытку разрешить ту или иную современную проблему, как вы сделали в вашей «Непонятой»? Конечно, нет! В Германии же, напротив, серьезная социальная идея и ученое глубокомыслие пронизывают даже кафешантанную поэзию! И в этой области солидное немецкое просвещение также противостоит романской фривольности. Как известно, даже самое понятие просвещения недоступно остальным народам.

«Что ему от меня нужно?» — подумал удивленный Андреас.

Абель меж тем выпятил нижнюю губу и подбородок, дабы подкрепить авторитетность своего суждения наполеоновским профилем. Но в тот же миг маститого критика окончательно смыло набежавшей волной. Неудержимо надвигалась фрау Пимбуш. Она по-товарищески пожала поэту руку.

— Сегодня вы мне импонируете! Ведь чтобы шепнуть вам несколько слов на ухо, надо раньше три раза в обморок упасть. — Она чуть не вплотную приблизила свое лицо к его лицу, так что он увидал влагу, поблескивавшую между острыми зубами и в кривившихся уголках ее кроваво-красного рта. — Знаете, сегодня вы мне в самом деле нравитесь. У вас здесь прием, как у посланника! — прошептала она с хриплым смешком.

— Как у посланника искусства, — сказал он торжественно, но голос его слегка дрожал. — Оно назначило меня сюда посланником.

От дуновения воздуха несколько карминно-красных завитков коснулись его лба. Она почти дотронулась до его носа своим длинным острым носом; белый как мел торчал он на ее розовом, неестественно одутловатом лице, аромат которого возмутил спокойствие его плоти. Кровь ударила Андреасу в голову. Она скорчила насмешливую гримасу прямо ему в лицо.

— Браво! Если такие удачные дни будут повторяться, я разрешу вам навестить меня! Я даже рассчитываю на вас, — бросила она через плечо, прежде чем исчезнуть.

На миг он позабыл о месте и времени, в такое изумление повергла его встреча с Клэр Пимбуш. Ведь она была не человеком, а символом, воплощением порока; казалось, такое может привидеться во сне, но можно ли желать ее в действительности? До сегодняшнего дня это ни разу не приходило ему в голову. Только сейчас ее зеленоватый, затуманенный взгляд задал ему волнующую загадку, ибо взгляд этот был откровенно вызывающим. Андреас назвал его в душе даже пожирающим.

Он машинально ответил на десяток поклонов. Но тут он услышал знакомый голос:

— Ну, ну, досточтимый маэстро, вы как будто уж и старых друзей не узнаете.

— Ах, Кафлиш!

— Значит, все-таки узнаете, — сказал репортер, вытаскивая истрепанную записную книжку. — Ну, валяйте, жду!

— Как так «валяйте»?

— Не представляйтесь, будто вы с луны свалились, маэстро, мне недосуг! Родился: когда? Где? Родители? Наследственность? Любимое кушанье? Как вам нравится в Берлине? Сколько платите за квартиру?

— Ах, так! — спохватился Андреас и сообщил требуемые сведения. Кафлиш повторил:

— Автор, как известно, родился в Гумплахе, городке на Рейне. Я пишу «как известно», это производит впечатление и ничего не стоит. Теперь продиктуйте мне названия ваших книг.

Андреас замялся.

— Мои книги еще не издавались.

— Ну понятно. А разве речь об этом? Но ведь можете же вы придумать несколько интригующих названий? Нет? Но, помилуйте, это всякий сумеет. А то поручите это мне? Ну, ладно, будет вам сюрприз. Только потом не извольте приставать к нам с опровержениями! А уж если будете писать опровержение, так по крайней мере уступите мне гонорар за эти две-три строчки. Вы ведь теперь как сыр в масле катаетесь, что вам стоит побаловать нас, бедных людей.

Журналист собрался было уходить, но вдруг перегнулся пополам, так, что почти коснулся подбородком живота. В двух шагах от них стоял Иекузер. Андреас уже раньше заметил его за отдаленным столиком, где он благодушествовал, засунув одну руку в карман брюк. Пока зал пустел, владелец «Ночного курьера» допил последнюю бутылку шампанского и теперь, сдвинув черный парик на затылок и величественно улыбаясь, приближался к Андреасу. На кого был он похож: на актера или на Цезаря? Мгновенно в представлении Андреаса объединились сотни тысяч подписчиков «Ночного курьера», и миллионы его читателей-подданных, и министры этого государства в государстве, каким, несомненно, являлся «Ночной курьер» с армией мелких служащих, с правом взимать налоги и полнотой политической власти, и во главе всего Иекузер, конституционный монарх. Как ни был Андреас пресыщен сегодня дифирамбами сонма почитателей, он все же не мог побороть благоговейного трепета, когда великий человек разжал губы и заговорил с ним. Но Иекузер сказал просто:

— Знаете что? Дайте нам для печати это ваше творение.

— Честью для себя почту, господин Иекузер.

Андреас запинался, издатель же благосклонно кивнул ему, не задерживаясь дольше. Мимоходом он осведомился:

— Вы, надо полагать, удовлетворитесь рекламой, которую мы вам сделаем, и откажетесь от гонорара?

— С величайшим удовольствием.

— «С величайшим удовольствием» — сильно сказано, — заметил Кафлиш, когда Иекузер уже не мог его услышать. — Ничего не поделаешь. Наш хозяин страх как не любит платить денег. А вообще он ангел, только, пожалуй, не ангел-хранитель, а ангел-грабитель. А propos, сколько вы пообещали Абелю?

— Как так?

— Да ведь он пишет о вас статью.

— Ну так что же?

— Но, маэстро, вы вправду чересчур наивны. Вам же известно, что Абелю всегда следует что-нибудь пообещать. Это так вдохновит нашего добрейшего Абеля, что он разразится панегириком в вашу честь. После вы можете дать половину, он ничем не брезгует, все кладет в карман. Он ведь покладистый. Однако я заболтался. Будьте здоровы, маэстро.

Кафлиш поспешил дальше. На Андреаса, у которого затекли ноги, напала зевота. Напротив у прохода он заметил Туркхеймера, тот тоже как раз открыл рот. У обоих одновременно выступили на глазах слезы. Туркхеймер устало улыбнулся молодому человеку, и Андреас с гордостью подумал:

«Мы друг друга понимаем».

Ряды поздравителей редели. Туркхеймер, которому надоело зрелище вольных швейцарцев, приветствующих геслеровскую шляпу{33}, отвернулся со скучающим видом. Но те с прежним рвением стремились к Андреасу, окружая его черной вспотевшей толпой. Каждый вытягивал шею, размахивал в воздухе руками, бесцеремонно наступал соседям на ноги и сам получал тумаки в бок. Каждый, раньше чем склонить голову перед чествуемым поэтом и принести свое поздравление, бросал на дверь, у которой стоял Туркхеймер, робкий, заискивающий взгляд, казалось, моливший: «Владыка, соблаговоли хоть на полсекунды заметить, что я существую. Удостоверься, что я выполняю свой долг и воздаю все человеческие и божеские почести тому, кого ты соизволил возвеличить. С таким же успехом мог бы ты вместо этого молодого человека поместить сюда в угол для поклонения твою собачку или даже ее нечистоты: перед любым созданием твоей прихоти я паду ниц и как верующий буду лежать во прахе. Но когда ты снова низвергнешь золотой дождь на благословенную тобой землю и напоишь их, всех твоих присных, тогда, о владыка, благоволи вспомнить обо мне, твоем слуге и преданнейшем рабе!»

Депутат Тульпе, в качестве политического деятеля привыкший уважать большинство и никогда не отказывавший в поддержке сильнейшему, тоже не преминул выразить герою дня свой восторг. Каково же было его удивление, когда Андреас расхохотался ему в лицо!

Высокий старик Веннихен до того тряс головой, что белый пушок у него на темени так и плясал; он высказал свое мнение:

— Благородно написано, молодой человек. Приветствую в вашем лице энергичного соратника в борьбе за идеалы свободы и прогресса.

Однако Андреас смерил устаревшую знаменитость с головы до пят взглядом, исполненным холодного сострадания.

Его задним числом сердило, что даже сегодня он оробел перед величием Иекузера. «Что такое в сущности Иекузер? — думал он. — Колосс на глиняных ногах! Стоит Туркхеймеру дать ему пинка, и он падет ниц. Сегодня я могущественнее его; не будь это так, стал бы он мною интересоваться?»

Иекузер ничуть не лучше всех остальных; он такой же, как Бединер, который объявляет себя покровителем Андреаса; как Либлинг, наживающий капитал на своих нравственных устоях; Пимбуш, боящийся остаться незамеченным, и его жена, желающая совратить удачливого поэта; Абель, который не носит фрака, ибо в нем он слишком незаметен и потому выходит на поиски щедрых заказчиков газетных славословий в потешном пасторском сюртуке; такой же, как Гольдхерц, Веннихен, Швенке и неисчислимая толпа безвестных людей, гнущих спину перед Туркхеймером, — клиенты, нахлебники, жадная трусливая челядь, которой случается перехватить один-другой золотой из тех, что валяются здесь на полу. Все они гораздо более достойны презрения, чем Кафлиш, тот не претендует на стойкость взглядов и простодушно признается, что живет подачками. И если они не так откровенно подличают, как Капеллер, то в сущности у них у всех та же собачья натура, что и у жирного актера, который доводит до слез молоденькую актрису, чтобы подлизаться к своим господам, и, смиренно виляя хвостом, просит прощения, как только кто-либо из власть имущих косо на него посмотрит.

Высоко над этой мерзкой суетой, над сферой, где приходится подличать, чтобы жить, стоят двое: Туркхеймер и он, Андреас. Тут действительно поэт, как и должно, пребывает вместе с королем на вершинах человечества. Ибо чтобы постигнуть жизнь во всем ее объеме, поэту надо вкусить от власти, которую держат в руках Туркхеймеры. В сущности какая трагическая судьба — стоять наверху. Тут полное пресыщение, тут не надо завоевывать то, из-за чего там, внизу, кипят страсти. Какая олимпийская скука! Ибо наслаждение властью заметно умаляется безграничным презрением к тем, над которыми властвуешь. На обнаженной вершине, где стоит властелин, для него остается только одна печальная услада — видеть людей насквозь.

Усталый, отягощенный этими мыслями, Андреас собрался уходить. Туркхеймер исчез, зал опустел, в нем еще держалось зловонное облако застоявшихся испарений. Выходя, Андреас столкнулся с молоденькой фрау Блош, которая несколько робко ответила на поклон; его произведение, по-видимому, напугало бедную провинциалочку. Фрейлейн фон Гохштеттен, проходившая мимо, неприязненно и высокомерно навела на него лорнет. Его манил клаудиусовский зал; там как будто никого не было, но когда он вошел, за группой пальм кто-то шевельнулся, и баронесса Аста под руку с необычайно длинным, бледным, обворожительно гибким брюнетом прошуршала мимо Андреаса в дверь. Он равнодушно отпарировал ее взгляд, полный яростного презрения, и, пожимая плечами, посмотрел ей вслед:

«Уже вернулась из свадебного путешествия. Сердечно поздравляю. Охотно верю, что я не пришелся по душе ни тебе, ни всем твоим, но что вы можете сделать? Бессильная злоба рабов!»

Полной грудью втянул он прохладное дыхание листвы, расправил плечи и в приятном утомлении от почестей и триумфа опустился в кресло. Перед ним стояла хрупкая маленькая нимфа, которая, склонившись над ручьем, оборонялась от неуклюжих приставаний мраморного Силена.

«Вот оно — искусство Клаудиуса Мертенса», — подумал он, но легкое покашливание прервало его размышления. Он привскочил от неожиданности, ибо позади него стоял Дидерих Клемпнер, тот самый, что в свое время сказал именно эту фразу на этом именно месте ему, новичку. На молодецком лице Клемпнера лежала тень смущения. «И не без основания, — решил про себя Андреас. — Как мы оба изменились! Я был тогда неловким, никому не известным пришельцем, полным радужных надежд, и ему ничего не стоило разыгрывать из себя благодетеля; блестящее положение в Земле обетованной давало ему на это право. Теперь Клемпнера вместе с его Лицци вышвырнули отсюда. Теперь он совершеннейший нуль, а я… о, как жизнь играет нами». В счастье следовало выказать себя великодушным, поэтому он решил обойтись с Клемпнером как с равным. Он протянул ему руку:

— Дорогой коллега…

— Вам можно позавидовать! Ну как вы переживаете славу? — спросил Клемпнер.

Андреас зевнул.

— Так себе. Утомительно.

— Я тоже так думаю.

— Вообще…

— Не правда ли?

Они сидели друг против друга. Клемпнер сложил руки на животе и вертел большими пальцами.

— Все эти светские обязанности… если бы мы не так в этом нуждались!

— Да, если бы мы не так в этом нуждались! — повторил Андреас. — Они отнимают у нас столько сил.

— И ради чего?

— Вот об этом-то я и спрашиваю. Если бы можно было уйти от всего! Всецело отдаться работе! Где-нибудь на пятом этаже, в трущобах Берлина или в далеком лесном захолустье — все равно где, только работать, работать!

— Или надо обладать трудоспособностью Клаудиуса Мертенса, — прибавил Клемпнер.

Андреас окинул ласковым взором окружающие их произведения искусства.

— Ах, ему все нипочем. У него на неделе десять приглашений. Он принимает заказы за ужином и зарабатывает, переваривая пищу.

Клемпнер подавил улыбку: он вспомнил, что его собеседник в свое время слышал эти слова от него, Клемпнера. Но Андреас позабыл об этом. Он мечтал, уставившись в потолок.

— Ах, Клаудиус!

— Слыхали последнюю новость о нем? — спросил Клемпнер.

— Что такое?

— Arazzi.

— Как вы сказали?

— Arazzi, узор для ковра, символический, верх изящества. Крупные декоративные цветы, обрамленные арабесками. А если присмотреться внимательнее, то увидишь, что это готические буквы, и при некотором старании расшифруешь прекрасное изречение: «С честностью не прогадаешь».

— Так, так. И ковер, вероятно, для…

— Вы догадались: для… Туркхеймера.

— Ай, ай, ай!

— И представьте, ковер в десять квадратных метров. На нем будет выткано приблизительно полторы сотни цветов, и все с надписью: «С честностью не прогадаешь».

— Перестаньте, я лопну.

— Ковер, как говорят, предназначен для туркхеймеровского рабочего кабинета.

Андреас откинулся на низкую спинку кресла. Он весь корчился, держась за бока, задыхаясь от смеха. То счастье, непредвиденное, сверхчеловеческое, сказочное счастье, которое весь сегодняшний вечер распирало ему грудь и которое до этого мгновения он подавлял, вылилось в неудержимый, непрекращавшийся смех.

Клемпнер раскатисто хохотал вместе с ним, но в то же время оглядывался на дверь, прислушиваясь к каждому шороху отдаленных шагов. Он первый овладел собой и, все еще прерываемый шумной веселостью счастливого поэта, снова начал:

— Клаудиусу наплевать на всю эту ерунду, он может себе это позволить. В сущности компания, с которой здесь общаешься, внушает скорее жалость, чем что-либо другое. Помилуйте, что за нравы!

Андреас выпрямился: это замечание подействовало на него как ушат холодной воды.

— Какие нравы?

— Хотя бы баронесса Гохштеттен. Вы разве не заметили, что она вышла отсюда со своим любовником?

—. Аста? Ну, конечно, и я сейчас же подумал, что свидание за пальмами несколько преждевременно.

— Ну, скажите на милость! Через два месяца после свадьбы! Да еще здесь, в доме родителей!

Андреас с удивлением посмотрел на своего собеседника. Он думал: «Что такое с Клемпнером? Почему его так волнует любовная сторона жизни Асты?» Клемпнер опять олицетворял собой мужественность и студенческую выправку. Он сидел, выпрямившись, крахмальная манишка внушительно топорщилась на груди, своему комичному лицу он придал строгое выражение. Вид у него был в высшей степени благонамеренный.

— Вы, наверное, знаете, что это ее любовник? — осведомился Андреас. Клемпнер недовольно пожал плечами.

— Если еще не любовник, то может стать им, как только захочет.

— А как его зовут?

— Это тоже отягчающее вину обстоятельство. Зовут его фон Ржесинский, он коллега Гохштеттена по министерству.

— Ржесинский, — задумчиво повторил Андреас. — Где я слыхал эту фамилию? А-а!

От удивления он привскочил на месте. Кафлиш не так давно рассказывал ему, что некий господин фон Ржесинский принял участие в покинутой Лицци Лаффе! Так вот почему Клемпнер решился еще раз переступить порог дома, который покинул в последний раз при столь унизительных обстоятельствах. Его гнала сюда забота о хлебе насущном! Аста занялась нечестной конкуренцией! Чего ради богатой женщине отнимать средства к существованию у бедных людей: у стареющей Лицци, которая, несмотря на пятна, с каждым днем все сильнее проступающие у нее на лице, как будто нашла себе последнюю опору, и у несчастного, всеми позабытого Клемпнера: его «Месть» уже не идет даже в Поземукеле и Мезерице, и пьесами его больше не интересуется ни одна собака! Ах, бедные, бедные! Сколько горя таят энергичное лицо и героическая грудь Клемпнера! Впрочем, он удачно разыгрывает комедию, всякий другой ему бы поверил. Но он, Андреас, уже слишком свыкся с печальным удовольствием видеть людей насквозь.

Теперь оставалось только выяснить, с какой целью друг Лицци посвящал в свои дела именно его. Маленькие глазки Клемпнера, прикрытые пенсне в черной оправе, слегка прищурились, а шрам на левой щеке покраснел. Однако он продолжал с большой уверенностью:

— Видите ли, я многое допускаю. Здесь, конечно, не то, что в деревне. Мы вращаемся среди людей светских, а высокая культура способствует порче нравов. Но нельзя же переходить границы! Если, например, единственная дочь Туркхеймеров спустя два месяца после свадьбы готова у всех на глазах обмануть мужа, да еще с его ближайшим другом, тогда все же приходится сказать: это граничит с… с…

— С чем? — спросил заинтересованный Андреас.

— Я предоставляю вам самому судить, с чем это граничит. Но во всяком случае это черт знает что, и на месте матери я бы воспротивился!

Последнее он произнес особенно громко. Андреас с удовлетворением отметил, что раскусил Клемпнера. Он осведомился:

— И вы думаете, я мог бы тут чем-нибудь помочь?

— Почему бы и нет — в качестве одного из самых близких друзей дома. Вы понимаете, я взываю к общему нашему чувству чести: честь Туркхеймеров до известной степени и наша честь. Если здесь бог знает что творится, то в конце концов это касается и нас, людей, близких к семье.

— Я отлично вас понимаю, — заверил Андреас. Но собеседник решил поставить точки над «и».

— Итак, коллега, теперь вам вполне ясно, что дурное поведение Асты задевает интересы очень многих.

Андреас поддакнул:

— А кроме того, кому это нужно, чтобы круг близких друзей Туркхеймеров расширялся? Нам надо сплотиться против непрошенных гостей!

Клемпнер встал, обрадованный готовностью Андреаса пойти ему навстречу.

— Для меня, уважаемый коллега, было истинным удовольствием провести часок в приятной беседе, с вами, — сказал он, крепко пожимая Андреасу руку. — Ваши старания удержать молодую женщину на стезе добродетели, несомненно, увенчаются успехом. Честь имею!

Андреас задумчиво смотрел, как Клемпнер с чувством собственного достоинства удалялся по главному проходу.

«Ему хочется, чтобы я поговорил с Адельгейдой; правда, дело это щекотливое, но что стоит мне ввернуть несколько слов? Я испорчу Асте удовольствие — это, собственно, нехорошо. Но чего ради мне щадить ее? Она бы меня не пощадила».

Никто еще не уязвлял его больнее Асты, никто, разве только кельнерша в «Кафе Ура». Теперь он мог проучить Асту. Кроме того, и затравленная Лицци заслуживала участия.

Меж тем Клемпнеру не удалось беспрепятственно покинуть комнату. В дверях он неожиданно попал в стремительную стайку девиц, и его без всяких церемоний прижали к стене. Андреас с бьющимся сердцем вспомнил сцену после премьеры «Мести»: драматург, окруженный почитательницами, которые пытаются поцеловать ему руку. Как вскипело в нем тогда честолюбие, жгучее желание, чтобы ему так же поклонялись. И вот теперь эти же самые девицы мчались мимо позабытого Клемпнера, прямо на него, на Андреаса. Вокруг стояло бессвязное взволнованное щебетание:

— Только, пожалуйста, не говорите маме, что мы здесь!

— Ах, что там, моей можно. Маэстро, вы пишете очаровательно!

— Божественно! Скажите, вы представляете себе, какие невозможные вещи вы пишете?

— Почему невозможные? — спросила одна бойкая девица, на вид весьма осведомленная.

— Многое мы, разумеется, не поняли, в этом вы, конечно, не сомневаетесь!

Андреас ответил скромно:

— Меня радует, что я вам угодил.

Бледная брюнетка с преждевременно развитыми формами, которыми она щеголяла больше, чем остальные барышни своими скудными прелестями, мечтательно заметила:

— Вы совсем не такой, как ваши сочинения.

— А какой же?

— Очень милый.

— Дайте мне ваш адрес, маэстро, — вдруг выпалила девица в белом платье, которая стояла, опустив руки, и критически разглядывала молодого человека. Он вздрогнул и покраснел. Неужели она… Вот это, очевидно, Клемпнер и называет переходить границы. Но она насмешливо улыбнулась: — Я пошлю вам свой альбом. Напишите мне что-нибудь на память!

— Ах! и мне тоже, но только что-нибудь вполне приличное.

— Где можно приобрести вашу карточку, маэстро?

— Подарите мне вашу карточку, но с автографом и посвящением!

— Маэстро, подарите мне старую перчатку, которую вы долго носили. Я буду беречь ее, как зеницу ока.

Андреас сконфуженно озирался по сторонам, и это, казалось, забавляло его почитательниц. Он не знал, что отвечать, ему было не по себе среди этого стада «индюшек», как он их мысленно называл. Несмотря на все свое презрение, он робел перед ними еще и сегодня. Даже на вершинах человечества чувствовал он превосходство этих загадочных созданий со светлыми, любопытными и ничего не говорящими глазами, прячущихся за свою наивность как за каменную стену, вызывающих и недоступных. Огорошив его какой-нибудь двусмысленностью, они тут же разъясняли недоразумение, прибавив несколько безобидных слов, и злорадствовали над его разочарованием. Он даже не мог понять, где в их похвалах кончается восхищение и начинается насмешка! Испуганно прятал он руку, которую они ловили. По мере того как девицы все энергичнее наседали на него, ему казалось, что прикосновения их гнетут его, хотя вокруг порхали только газовые платья, тюлевые оборочки и цветочные гирлянды. У него кружилась голова от разноголосого щебетания и хихикания и от терпкого кисловатого аромата девственности. В задних рядах одна шепнула:

— Ну, разве он не душка? Представь его себе амуром в розовом трико! — Она громко взвизгнула. — И с крылышками.

Остальные заразились ее озорством, и молодого человека охватило мучительное беспокойство, ибо он видел, что эти нелепые создания еле сдерживают смех, и не мог понять почему. Одна долговязая нескладная девица вдруг сверкнула у него перед глазами ножничками.

— Позвольте локон, маэстро!

Тут Андреаса обуял ужас, придавший ему отваги. Резким движением проложил он себе дорогу. В мгновенной тишине, вызванной общей растерянностью, он вытащил часы, ведь теперь у него были золотые часы, и с жаром воскликнул:

— Ах, чуть не позабыл о самом главном!

Он выскочил за дверь и остановился, только когда смех и крики за его спиной утихли. Он решил подкрепиться у буфета и, жуя, бросал вокруг высокомерные и угрожающие взгляды, мстя за смущение, в которое повергли его девицы. Но кого бы они не смутили! В утешение себе он решил, что они ему не нужны — не им вдохновить поэта. Поэтичными их делают ленты, кружева и всякие финтифлюшки, которыми они себя украшают; но поэтична в лучшем случае их портниха, а не они. К тому же у большинства из них — только кожа да кости. Он вспомнил, что сегодня вечером еще не виделся с Адельгейдой, и почувствовал желание отдохнуть от девиц у нее под крылышком. Но он напрасно искал ее во всех трех гостиных. В бледно-зеленой знакомые хотели было вовлечь его в разговор, но он прошел мимо, будто не узнав их. В ярко-красной кто-то барабанил на рояле. Теперь Андреас уже знал, что Туркхеймеры платили артистам по пятьсот марок за вечер, и из уважения перед этой суммой он в течение двух минут слушал музыку. Но вокруг слишком шумели. В третьей гостиной — bleu mourant и рококо — в кресле помпадур, обычном месте Адельгейды, восседала страховитая фрау Бешерер. Молодой человек в испуге ретировался и, улучив минутку, шмыгнул за одну из тех ширмочек, которым шлифованные стеклышки в рамках с завитушками придавали сходство с выломанными стенками старинной парадной кареты. Там, как он знал, штофными обоями была замаскирована раздвижная стенка. Он вошел в маленькую, устланную пушистыми коврами комнату и осторожно приблизился к другой дверке, полуоткрытой и тоже замаскированной обоями; только немногим близким друзьям был известен этот вход в желтую шелковую «чайную комнату», в дни больших приемов обычно закрытую. Андреас заглянул туда. Она стояла там, склонившись над черным лакированным стульчиком с золотым рисунком, опершись коленом на подушку в блеклых тонах, и грезила, слегка опустив голову и глядя на пламя единственной свечи, горевшей у ее ног в канделябре, который поддерживал бронзовый дракон. Он с удовольствием подумал, что она представляет сейчас редкостную картину: ее пышную грудь облегал, наподобие матово-мерцающего панциря, лиф из серебристой ткани, а над ним насыщенным блеском светилась полная и белая шея; белая атласная юбка была заткана голубыми лилиями, другие лилии из драгоценных камней своим сиянием венчали шлем черных волос над низким лбом. Полумрак и тишина держали ее в своем плену.

Андреас кашлянул, и она подняла голову, нисколько не удивившись.

— Вот и ты! — просто сказала она. — Ну?

В этом единственном слове слышалось множество вопросов: «Теперь ты доволен? Радует тебя слава? Или тебе надоели овации? Хочешь очиститься дыханием подлинной любви от всех банальных и лживых речей, что хлынули на тебя? Так иди же!»

При взгляде на нее он, сам не зная почему, почувствовал себя слегка пристыженным, и ему сразу стало как-то не по себе. Он быстро заговорил, лишь мимоходом скользнув по ней ласковым взором своих девичьих глаз, осененных густыми, загнутыми кверху ресницами:

— Уф! Знаешь, я скорее утомлен, чем доволен. Ах, это грешное человечество, прошедшее передо мной! Эти поклоны! Я совсем разбит, мне нужен массаж. Да, да, едва добудешь славу, и уже надо растить и поливать ее. Что только мне не предстоит! Вот хотя бы Абель заботит меня. Он хочет, чтобы его подмазали за фельетон в «Ночном курьере».

— Он напишет о тебе статью? Как хорошо!

— Хорошо-то оно хорошо. А деньги! В данный момент у меня их нет, и я как раз хотел попросить тебя вернуть те двести марок, на которые ты собиралась купить мне вчера Золотые Трясины. Если ты еще не приобрела их…

— Послушай, двести слишком мало для такого важного случая. Впрочем, акции стоят уже гораздо выше, ты опять заработал. Завтра же пошлю тебе деньги.

— Сколько?

— Тысячу.

Он опешил, такое везение показалось ему чрезмерным. За день заработать восемьсот марок! Впрочем, раз навсегда решено, что эти дела его не касаются.

— Тем лучше, — небрежно заметил он. — Этого хватит.

— Он и за четыреста превознесет тебя до небес.

Андреас собрался с духом.

— Мне надо потолковать с тобой еще на одну весьма деликатную тему: дело идет о твоей дочери.

— Об Асте?

— К сожалению, она забывает свой долг.

— Ах, так! Я что-то об этом уже слыхала.

— И собираешься вмешаться?

— Я? Да ведь она замужняя женщина!

Такая снисходительность взорвала Андреаса. Он сказал:

— Но ведь ты мать! Я многое допускаю, но нельзя же переходить границы! Спустя два месяца после свадьбы! С ближайшим другом своего мужа! Да разве это мыслимо?

Она была смущена.

— Ты, разумеется, прав, солнышко. Но, с другой стороны, подумай, что она скажет, если именно я заговорю с ней об этом. Ты понимаешь, мы сами… словом, как она на меня посмотрит?

Такой намек на его собственное положение испортил Андреасу все удовольствие. Он думал проучить Асту и предстать спасителем перед бедной Лицци и ее Клемпнером; и вот теперь все дело портят возражения Адельгейды. Он счел, что это с ее стороны просто бессовестно, и твердо сказал:

— Я полагаю, мать при всех обстоятельствах имеет право вмешаться. Кроме того, для меня это дело чести. Честь Туркхеймеров в известной мере также и честь друзей дома. Ведь если здесь будет бог знает что твориться, то это коснется и нас — и мы сделаем отсюда свои выводы.

Она начала понимать и с ужасом посмотрела на него. Он хочет бросить ее! И только из повышенной щепетильности!

— О! — Ее голос задрожал от страха и нежности. — Как можешь ты так. говорить! Если бы я думала, что ты придаешь этому значение… ты же знаешь, я сделаю все, что ты захочешь. Если понадобится, я устрою ей скандал, будь покоен, душенька, я пригрожу лишить ее наследства!. Ну, доволен?

— Я надеюсь, что эта молодая особа вернется на стезю добродетели, — ответил он еще довольно сурово, но уже наполовину смягченный.

Она обвила рукой его плечи.

— Скажи, душенька, ты только ради этих… дел ко мне пришел? Мы уже столько времени церемонно стоим друг против друга, словно кругом посторонние. А я дожидалась тебя здесь, где нас никто не видит. Ведь я знала, любовь моя, что ты придешь! — Она страстно зашептала: — Сегодня — праздник нашей любви. Так хорошо, как сегодня, еще ни разу не было. Подумай: теперь ты знаменит, и мы счастливы своей любовью. Как я счастлива: я крепко держу в объятиях моего великого поэта.

Он чувствовал, что надо как-то проявить себя, и поцеловал ее в шею.

— У тебя красивая линия подбородка, — заметил он.

С благодарностью прижалась она щекой к его щеке. От вздымающихся и опускающихся кружев у нее на лифе в лицо ему пахнуло пьянящим ароматом. Он отдался сладостному дурману, радуясь, что может отдохнуть после всех треволнений и трудов сегодняшнего вечера. Издалека в их уединение слабым, замирающим эхом доносились искусные пассажи пианиста за пятьсот марок, словно последнее напоминание о печально гаснущей мелодии.

— Он очень мило играет, — сказал Андреас, погруженный в грезы.

— С настроением, — прибавила Адельгейда. — Это ноктюрн Шопена, кажется двенадцатый.

Затем они опять замолчали.

Он раздумывал над тем, что с сегодняшнего дня в его отношениях к Адельгейде наступила существенная перемена. До сих пор его могли называть ее протеже, называть вульгарной кличкой «любимчик». Другое дело сейчас: автор, имя которого гремит по всей немецкой земле, грандиозная реклама для дома, где он свой человек. Отныне ему обязаны благодарностью. Адельгейда, правда, называет его «своим» поэтом и думает, что навсегда «удержит» его в своих объятиях. Напрасные иллюзии! Какие у нее права? Она его любит, ну и что же? А вдруг он в один прекрасный день совершенно разлюбит ее? Тогда — какие же тут могут быть сомнения? — он с властным эгоизмом художника, не терпящего оков, отшвырнет от себя плачущую женщину, как бы она ни цеплялась за него. Угасшая любовь, в пепле которой роется женщина, не накладывает никаких обязательств на художника, который прежде всего должен развивать свою личность и свободно отдаваться своим чувствам и стремлениям.

Между тем она, прильнув к его плечу, размышляла о том, каких успехов уже добилась для него своей настойчивостью, как сильно его любит и что еще она завоюет для него и чем ему пожертвует.

Приближающийся шорох вспугнул их обоих. Адельгейда очнулась, вспомнила, где она; затем с грацией, которую она умела придавать своей тяжелой фигуре и которую Андреас с некоторых пор находил чуточку смешной, скользнула к двери, скрытой обоями, и бесшумно заперла ее на задвижку. Сейчас же вслед за тем кто-то дернул раздвижную стенку. Послышался голос Асты:

— Заперто. Впрочем, я, признаюсь, очень спешу.

А теперь позвольте спросить, о чем вы так таинственно собирались говорить со мной?

Другой голос ответил:

— Вы сами знаете, милая Аста, и мне хотелось именно вас спросить, чем объясняется то двусмысленное поведение, которое вам угодно было избрать на сегодняшний вечер. Неужели мне надо говорить вам об этом! Вы на пути к тому, чтобы скомпрометировать себя.

— А если таково мое намерение? — резко возразила Аста.

— Аста?!

— Что, дорогая Гризельда?

— Гризельда? — тихонько переспросил Андреас.

Адельгейда вернулась к нему и в страхе зажала ему рот рукой.

— Фрейлейн фон Гохштеттен, — пояснила она.

Он заметил:

— По имени ее называют, верно, только в торжественных случаях. Оно, правда, звучит несколько драматически.

— Объясните мне, пожалуйста, — раздалось за стеной, — что вы имеете против моего брата? Вы идете на скандал?

— На развод, милая Гризельда.

— Не понимаю почему?

— В известных вопросах надо обладать тактом, который в вашей семье, кажется, не очень развит.

— Что можете вы знать о таких семьях, как наша, милая Аста?

— Больше, чем мне того хотелось бы. Впрочем, угодно вам меня выслушать, милая Гризельда?

— Пожалуйста.

— Вчера только поставила я на вид вашему брату, — называть его моим мужем я по некоторым причинам не хочу, он этого имени не заслуживает, — вчера только за обедом поставила я ему на вид, что у меня в гостиной, особенно вечером, следует появляться в лакированных ботинках. Уже в течение всего путешествия изводил он меня своими не аристократическими, я бы сказала, мещанскими привычками. И что бы вы думали?

Сегодня он явился сюда, на большой раут к моим родителям в самых обычных ботинках для улицы! Я вынуждена счесть это открытым вызовом.

— Это все? И вы воображаете, будто это основание для развода?

— Разумеется. Я, правда, не знаю ваших законов, но я убеждена, где-нибудь, наверное, сказано, что жена может потребовать развода, если муж не носит лакированных ботинок!

— Это у нее от «Норы», — шепнул Андреас на ухо Адельгейде.

Аста начала снова:

— Кроме того, господину фон Гохштеттену недостает необходимых личных качеств. О некоторых вещах не принято говорить с девушками, но вы, милая Гризельда, уже в том возрасте, когда можно все выслушать. Словом, я ждала от своего супруга только того, чего всякая женщина, даже самая бедная, вправе требовать от мужа.

— Допустим, что я поняла вас правильно, — возразила старая дева очень холодно, — все же я не могу счесть вашу жалобу обоснованной. Вы, Аста, в девушках, конечно, были не совсем наивны. В среде, где вы росли, наивность отсутствует. Раз вы собирались замуж за отпрыска древнего, очень древнего рода, вам следовало предвидеть, что от него нечего ждать, как бы это лучше выразиться… примитивного темперамента какого-нибудь парвеню — словом, человека вашего собственного круга.

— Примитивного темперамента! Вы переоцениваете меня, милая Гризельда. Этого я от вашего братца не требовала. Но разве не его долг сделать мне наследника?

— Не говорите мне о наследнике вашего состояния, милая Аста, лучше скажите: продолжателя рода Гохштеттенов!

— Вы, верно, очень презираете деньги, милая фрейлейн Гохштеттен? Я также, но зато я на бирже не играю даже на собственные деньги!

— Позвольте, что вы имеете в виду?

— То, что мне вполне ясно, почему ваш брат не носит лакированных ботинок. У него просто нет на это средств. Ведь те карманные деньги, которыми я его так щедро снабжаю, вы, милая Гризельда, у него отбираете, чтобы приобрести на них Золотые Трясины.

— Ах, какая подлость, какая подлость!

— Ведь не станете же вы отрицать, милая Гризельда! Довольствовались бы посылкой на мои деньги шерстяных чулок в Палестину для обращения в христианскую веру еврейских детей! Но с недавнего времени вам понадобились Золотые Трясины!

— Какая подлость!

В пылу возмущения фрейлейн Гохштеттен громко взвизгнула. Андреас корчился от сдерживаемого смеха; он уткнулся лицом в шею Адельгейды. Нет, это просто замечательно. Та самая Гризельда, которая нынче еще смерила его взором, полным ледяного презрения, которая расхаживала с такой неприятной и кислой миной, будто здешнее общество внушает ей столь сильное отвращение, что ее мутит и она не может ни к чему притронуться, — эта самая аристократическая старая дева ничем не лучше хотя бы Капеллера или Дидериха Клемпнера! Она тоже хватает золотые, которые валяются на полу!

— Если бы я только подозревала, — всхлипывала фрейлейн Гохштеттен. — Если бы у меня было хоть малейшее подозрение, в какую семью попадает мой брат. Никогда, никогда бы я этого не допустила.

— Малейшее подозрение, милая Гризельда? — спокойно возразила Аста. — Немного же вам нужно! Вы же были точно осведомлены обо всем, о чем вам требовалось знать. Но, ради скромных доходов, на которые вы рассчитывали, вы вполне примирились с самыми предосудительными вещами. Между прочим, с моей мамашей, всеми уважаемой матроной. Так вот, видите ли, я также оставляю за собой право поступать по своему усмотрению. Современная женщина обязана из уважения к самой себе обманывать мужа, раз он ее не понимает, не носит лакированных ботинок и не выполняет супружеских обязанностей. Она обманывает его открыто, без постыдных уверток и с подлинным шиком. Она избирает любовника, против которого супруг ничего не может возразить, человека его же общества, хотя бы даже его друга. Он был бы вправе протестовать, если бы я выбрала ему в соперники своего кучера. А ведь именно так или в таком роде поступает моя мамаша, и вам, милая Гризельда, это было давно известно. Вы не хуже меня и любого из бывающих здесь в доме знали, что фрау Туркхеймер питает недостойную слабость к молодым людям неизвестного происхождения, с двусмысленным положением в обществе и темными доходами. Последний из этих сомнительных обольстителей…

Андреас не дослушал Астиной речи. Он почувствовал, как тяжело дышит рядом с ним Адельгейда, и понял ее умоляющий взгляд. На прощанье он шепнул ей:

— Прости, что я говорю это тебе, но у твоей дочери черствая душа. Для нее не существует ничего святого.

Когда же она печально кивнула ему в ответ, у него нашлись для нее ласковые, отрадные слова:

— О, ты не такая! Спасибо тебе за все!

Затем он бесшумно, но с достоинством вышел из комнаты через главную дверь. Колкости Асты, в которых слышалось брюзжание бессилия, ничуть его не тронули. Он был глубоко удовлетворен разоблачением Гризельды, не устоявшей перед соблазнами Земли обетованной. И опять он испытал печальное удовольствие видеть людей насквозь.

На лестнице его ослепил поток света. Он хотел присесть на одну из скамеечек, на кожаной обивке которой был вытиснен турок, размахивающий саблей; но из высоких кустов гелиотропа, из-за орхидей и пурпурных кактусов выглянула бледная жирная физиономия господина Штибица, приветливо поклонившегося ему.

— Ну вот, а мы не знали, куда вы запропастились, уважаемый маэстро. Как вы насчет того, чтобы сыграть разок? Будьте добры, внесите чуточку оживления в нашу лавочку. Что? Не собираетесь? Полноте, разве о лошадках речь! Чего стоят лошадки? Что такое лошадки? Детская забава. Пойдем попробуем разочек, один разочек в баккара. Верно, еще не пробовали? А ведь это входит в образование, и при вашем всем известном счастье вы можете выиграть кучу денег.

Но Андреас уже сбегал с лестницы. Он думал:

«Пока биржа приносит достаточный доход, баккара мне ни к чему».

От Туркхеймеров он пошел пешком и, помахивая тросточкой, насвистывая, направился эластичной походкой на Потсдамерплац. Здесь он зашел на телеграф и в свободных изящных выражениях набросал телеграмму, которая извещала «Гумплахский вестник» о «феноменальном, сногсшибательном успехе «Непонятой», последнего драматического произведения высокоодаренного уроженца вашего города, господина Андреаса Цумзе, сразу завоевавшего симпатии столицы».

Затем счастливый поэт отправился на покой и заснул с той мыслью, что к его пробуждению телеграф и пресса раздуют его славу до неслыханных размеров.

Утром в десять часов посыльный принес ему в постель сверток. В нем оказалась голубая атласная бомбоньерка, и в самом радужном настроении он тут же, одеваясь, набил себе рот конфетами. Радость душила его, ему необходимо было с кем-нибудь ею поделиться, но Кёпф уже ушел. В коридоре Андреас столкнулся с фрейлейн Левцан, которую он после своего неудачного визита упорно избегал. Она хотела пройти, не поклонившись, но ее угрюмое лицо нарушало его настроение. Он ощутил потребность развеселить озлобленную девушку и без долгих разговоров так сильно ущипнул ее за щеку, что она громко взвизгнула. «Она действительно совершенно немузыкальна», — подумал он, но все же обнял ее за талию.

— Что вы, белены объелись, что ли? — спросила она с наигранным кокетством, стараясь высвободиться.

— Белены? Нет, дамы присылают мне к завтраку другие деликатесы. Знаете ли, фрейлейн Софи, случается мимоходом одерживать маленькие победы.

— А у вас одно на уме: чем бы прихвастнуть.

— Избави боже. Сущая правда. Не угодно ли отведать?

Она жеманно сунула в коробку два пальца. Но во второй раз оказалась менее сдержанной, а в третий запустила в бомбоньерку всю руку. Он испугался.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — сказал он. — Как вам нравится?

— Сладко, — причмокнула она и попыталась сложить в лукавую усмешку губы, между которыми проступило немного шоколадной кашицы. Но вдруг она перестала грызть и вытаращила глаза. Она достала из бомбоньерки бумажку и сунула ее ему под нос. Он покраснел: это была ассигнация в тысячу марок.

— Ах, это, верно, от тети, — пролепетал он, стараясь овладеть собой.

— От тети Адельгейды, так ведь?

— Вы знаете?

Она язвительно хихикнула.

— Ну, кое-что всегда узнаешь, знакомые у каждого есть.

Он пожал плечами.

— Раз это доставляет вам удовольствие…

— Еще бы, вы как сыр в масле катаетесь, так вам наплевать, что люди скажут. Какая добрая старая тетушка, дарит своему дорогому мальчику сласти!

Она все еще размахивала у него под носом кредиткой. Он опомнился и вырвал у нее деньги.

— Однако у вас собачий нюх! — холодно заметил он и повернулся к ней спиной.

Ее злой смех преследовал его до самой комнаты. Он понял, что обманул ее ожидания; отсюда и ее раздражительность. Но чем может она насолить ему?

Он вышел из дому, купил «Ночной курьер» и за обедом упивался, словно лаской гурий, медоточивой лестью Абеля. Затем он зашел в редакцию отдать благодарственный визит критику и, словно по рассеянности, сунул под бумаги у него на письменном столе четыре сотенных.

Вскоре по его возвращении, в половине четвертого, у входной двери раздался звонок, и он услышал хорошо знакомый шелест платья Адельгейды. Однако она не сразу вошла к нему; ее, по-видимому, задержала фрау Левцан. До Андреаса донесся грубый, тягучий голос старухи:

— Извините, сударыня, мне надо вам словечко сказать. Уж вы, сударыня, не обижайте меня, бедную женщину, управляющий-то пронюхал, что к моим жильцам дамы повадились.

— Я вас не понимаю, — ответила Адельгейда.

— Погодите маленечко, поймете. Жильцам принимать дам по нашим правилам не полагается. Управляющий может меня в любой день выгнать. А не выгонит, так плату за квартиру набавит. Надо людей знать, все они на один лад: каждый норовит прижать тебя как только может.

«Так, попытка вымогательства, — подумал Андреас, — вот во что вылилась щепетильность семьи Левцан». Тихонечко приоткрыл он дверь и поглядел в щелку. Софи, готовая ринуться в бой, стояла позади матери; она больше не заботилась о выражении своего лица и взглядом барышника — оценивающим, жадным и недоверчивым — рассматривала Адельгейду и ее костюм. Она перевела глаза с бриллиантовых серег на зонт с золотой ручкой: казалось, она хотела вырвать его из рук посетительницы.

— Вы, сударыня, конечно, не откажетесь прилично вознаградить нас? — поддержала она свою мамашу.

— Вознаградить вас? — спросила Адельгейда, скорее удивленная, чем рассерженная. — Но за что же? Какое мне дело, что хозяин набавит вам?

Но фрау Левцан потеряла терпение.

— И вправду она такая бестолочь или прикидывается? — спросила она дочку.

Софи ответила:

— Мы свои деньги без труда получим, стоит нам только обратиться к вашему супругу.

Наглая угроза возмутила Адельгейду.

— Моему мужу известно, где я бываю, — сказала она с холодным пренебрежением.

— Ишь ты фря какая! — крикнула старуха, и честное простонародное негодование левцановской семьи излилось на Адельгейду. — От таких дел все нутро переворачивает. Богатая барыня шляется к одинокому жильцу, а супругу известно, где она бывает! Господи, срамота-то какая! Ну, доложу я вам, ежели у господ такое творится! Уж на что я не люблю на людей наговаривать, но от таких дел волосы дыбом становятся.

— Да замолчите же! — крикнула Адельгейда.

— Держи карман шире. Почему такое мне молчать, раз у меня в доме невесть что творится! Ведь такие дела полиция запрещает. Уж и так до чего бледный да хлипкий молодой человек стал; словно из него всю кровь высосали. Если вы от него не отстанете, он, чего доброго, помрет здесь, у меня на руках. Тогда с ним намаешься. Барыньки-то и след простынет, а на меня, бедную женщину, еще все расходы, и убытки, и неприятности свалятся!

Дочка вторила пронзительным голосом:

— Дайте нам сотню талеров, фрау Туркхеймер, не то мы вам такой скандал устроим, что вы своих не узнаете!

Адельгейда почувствовала, что с этими людьми надо говорить на их собственном, весьма недвусмысленном языке, не то от них не отделаться. Она собралась с духом и выразительно произнесла:

— Пошли вы к черту!

— Сама в задницу ступай! — незамедлительно раздалось в ответ.

Вскрик, дверь распахнулась, и Адельгейда, рыдая, упала в объятия Андреаса. Он выказал большое присутствие духа, повернул ключ, швырнул сигарету в печку и попытался успокоить обомлевшую от стыда и обиды Адельгейду. Это было нелегко; она стонала, захлебываясь от слез:

— Ты слышал? О, что за гнусность! Я бы все перенесла, но такое гнусное слово! Почему нам приходится сталкиваться в жизни с такими мерзостями!

— Успокойся, — просил он. — Эти люди рождаются с низменными инстинктами. Нам их не понять, они другой породы. Когда они попадаются нам на дороге, мы испытываем такое чувство, будто нас коснулась отвратительная нечисть, жаба или крыса. Надо вымыть руки и забыть об этом. Забудь об этом!

Он сам поражался своей скептической мудрости. Она шепнула в носовой платок, который прижимала к мокрому лицу:

— О, какой ты благородный!

— Я совсем не собираюсь вдаваться в мораль, — продолжал он, — но с эстетической точки зрения эта чернь так низменна! В мошенничестве могут быть красота и величие. Человек, доводящий до разорения целые толпы людей, чтобы сунуть себе в карман бесчисленные миллионы, как… — Андреас колебался, не назвать ли ему Туркхеймера, но оставил это намерение. — Такой человек морально тоже уязвим, но с эстетической точки зрения в нем есть известное величие. Он грабит открыто, среди бела дня, и плевать ему на закон. Но как противны мелкие, темные плутни, которые высиживает в затхлых каморках всякий сброд! Ты только представь себе, сколько времени эти нищие прикидывали и торговались, удовлетвориться ли им восьмьюдесятью талерами, или рискнуть и запросить с тебя сотню! И как они втайне тряслись, прибегая к своей жалкой попытке вымогательства! Уж так и быть, придется кинуть им какую-нибудь мелкую подачку. — Большими шагами, торжествующе прошелся он по комнате. — Собственно говоря, все это забавно, — сказал он. — Удовольствие видеть людей насквозь в какой-то мере искупает для нас убожество бытия.

Адельгейда вдруг вскочила со стула.

— Тебе нельзя здесь оставаться! — горячо воскликнула она. Она обвила руками его шею. — Ни одного дня нельзя здесь оставаться. Временно ты переедешь в гостиницу, где нам никто не будет мешать, а затем снимешь квартиру.

— А деньги? — возразил он.

Она топнула ногой. Как ей на этот раз преодолеть его щепетильность в денежных вопросах? Пожалуй, он будет слишком изумлен, если невзначай заработает на бирже приличную обстановку для трех-четырех комнат? Она собралась с духом и смело посмотрела ему в глаза. Лицо ее было бледно, темные раздувающиеся ноздри трепетали. Она запрокинула голову с величественным видом, — такой он любил ее.

— Что ты предпочитаешь, — сказала она неуверенным голосом, — сделать долг в несколько тысяч марок или подвергать самым грубым оскорблениям женщину, которую ты любишь и которая любит тебя?

— Как можешь ты спрашивать? — ответил он и запечатлел поцелуй на ее подбородке. Она почувствовала, что бурным натиском одержала над ним победу.

— Я подыщу тебе хорошенькую квартиру в первом этаже и похлопочу обо всем необходимом. Скажи только где? Но обязательно неподалеку от нас.

Он сказал нерешительно:

— Ну, допустим, на Люцовштрассе?

XI

Девчонка Мацке

Стоимость обстановки, которая должна была украсить его новую квартиру, наводила Андреаса на размышления. Адельгейда была недовольна, когда он сам вскрывал адресованные ему счета. Она отбирала их и оплачивала полностью. Но до каких пор это будет длиться? Тисненая сафьяновая мебель, без которой он не мыслил кабинета, обошлась невероятно дорого, а Адельгейда ни за что не хочет отказаться от резной золоченой кровати в стиле Людовика XV, хотя та и стоит две тысячи марок. Откуда взять такую уйму денег? Игра на бирже пока что обеспечивает приятное существование, но этого честного источника доходов недостаточно для такой неумеренной роскоши. Временами он с горячностью сангвиника мечтал о смелом ходе в туркхеймеровском стиле, однако ничего определенного представить себе не мог. Со вздохом принимался он снова за чтение биржевых бюллетеней, заброшенное в дни более беззаботного житья.

Его удивляло расхождение во взглядах на «Техасские Золотые Трясины». Упорной, беззастенчивой рекламной шумихе «Биржевого листка», поддерживаемого немецко-американским банкирским домом Ф. В. Шмербрюхена, энергично вторили «Телеграф» и «Вечерняя газета»; зато «Ночной курьер» держался осторожно и выжидательно. Что-то было здесь не так, ибо за кулисами всей этой операции, несомненно, стоял Туркхеймер. Его лейб-орган намекал, что до сих пор велась эксплуатация одного-единственного будто уже выработанного участка. Один уже открытый прииск якобы пришлось оставить. Кроме того, окрестности Золотых Трясин — смрадная малярийная местность без питьевой воды, непригодная для поселения европейцев. В последнее время акции поднимались туго; в тот день, когда «Ночной курьер» высказался столь недвусмысленно, наступил застой. Андреас обратил на это обстоятельство самое серьезное внимание и решил не давать больше денег Адельгейде на приобретение Золотых Трясин.

Но сутки спустя газета Иекузера опубликовала на видном месте восторженную статью известного путешественника-исследователя господина фон Биркенбуша-Феллентина. Там говорилось, будто Золотые Трясины — это та же копилка: достаточно вскрыть — и увидишь, что она сверху донизу набита благородным металлом. По большей части обходятся даже без промывки, ибо многие золотые самородки по форме напоминают готовые монеты, только, к сожалению, без чеканки. Кроме того, местность одна из самых здоровых на земле, — цветущий сад, настоящий земной рай.

— Кому же верить? — спросил Андреас. — Ведь не станет же лгать такой известный ученый!

— Надеюсь, что нет, — отозвалась Адельгейда. — Одно только можно сказать определенно: сегодня из-за Золотых Трясин драка идет. До сих пор Туркхеймер выжидал, а сегодня и он рискнул крупными суммами. Он мне сам говорил.

— Ну, тогда… — он замялся, — вот все, без чего я могу в данный момент обойтись.

И с меланхолической грустью проводил он взглядом две тысячи марок, которые она сунула себе в муфту: стоимость пышной кровати.

Спал он неспокойно и наутро, тревожимый предчувствиями, схватил «Ночной курьер». Там жирным шрифтом была напечатана телеграмма господина Биркенбуша-Феллентина, кратко извещавшая, что он отнюдь не является автором статьи о копилках. Он оставлял за собой право на дальнейшие шаги. В редакционной заметке выражалось возмущение наглым фальсификатором, который искуснейшим образом подделал почерк известного путешественника-исследователя. К сожалению, рукопись, согласно установившемуся обычаю, уничтожена. Но редакция также оставляет за собой право на дальнейшие шаги.

От горя, какого он уже давным-давно не испытывал, Андреас повалился головой на письменный стол. Он закрыл лицо руками, оплакивая свои погибшие деньги. Они были ему не менее дороги, чем гроши, омытые потом его отца, виноградаря, который нянчился со своими виноградными лозами, словно с грудными младенцами, и радовался, когда они раз в семь лет приносили хороший урожай. Наконец он поднялся, провел рукой по лбу и решил обдумать все хладно-кровно и действовать беспощадно. Всему виной Адельгейда! Как обстоит дело сейчас? Вчера после статьи о копилке Золотые Трясины подскочили с девяноста до ста семидесяти выше номинала; по этой цене Туркхеймер, вероятно, и купил их. Неужели же дожидаться падения курса, которое неминуемо последует за телеграммой в «Ночном курьере»? Нельзя ли реализовать их раньше? Адельгейда должна знать через кого и как это сделать. Во всяком случае, сегодня Золотые Трясины наводнят рынок — может быть, уже сейчас, до открытия биржи, они превратились в клочки бумаги. Все равно! Андреас, пообещав кучеру на чай, спешно покатил на Гильдебрандштрассе, но не застал Адельгейду дома, что показалось ему дурным предзнаменованием. Он оставил ей письмо с категорическим требованием продать все немедленно.

После завтрака, который он скушал без всякого аппетита, бледный и возбужденный от ярости, Андреас отправился на Бургштрассе.

Здесь его поглотила густая толпа единомышленников. Настроение подогревалось ожиданием в слякоти и грязи. Обманутые люди грозили кулаками зданию биржи. Одни выкрикивали ругательства по адресу биржевых спекулянтов и мошенников, другие, не заинтересованные, зубоскалили. Старательно сгоняемое ретивыми шуцманами в один угол людское скопище постепенно приобретало компактность и силу.

Неожиданный толчок передался толпе. Напротив открылась дверь; там, в облаке пыли, мелькали жестикулирующие руки и поднятые палки. Оглушительный воинственный рев приближался, он преследовал спотыкающегося, перепуганного, потерявшего человеческий облик мужчину в продавленном цилиндре, расстегнутом пиджаке, разорванном галстуке, в брюках со следами пинков. Словно мягкий грязный узел старого платья, скатился он со ступеней прямо в ожидавший его экипаж. Лошади подхватили, кучер погнал их на сгрудившуюся толпу, которая разразилась яростными угрозами.

— Долой Шмербрюхена!

— Бей его, собаку!

— Кости ему переломать мало!

— Дубинкой его по голове, мразь такую!

— Чертова балаболка!

Зубоскалы кричали в окно кареты:

— Не первый, видно, раз такие штучки выкидываешь? Сволочь!

— Вам бы галстуками торговать!

Потом вспугнутая конными полицейскими с шашками наголо обманутая толпа, точно разбушевавшаяся стихия, понеслась вслед за мчавшимся вскачь экипажем. Когда Андреас очутился на Унтерденлинден, у конторы банкирского дома Шмербрюхена, железные жалюзи на окнах оказались спущенными. Глухой ропот и проклятия осаждающих улеглись: пополз слух, будто раздался выстрел. Только спустя четверть часа начальство в лице районного комиссара проникло в помещение. Еще через двадцать минут появилась карета скорой помощи, а затем под громкий свист и улюлюканье вынесли то, что недавно еще было Фридрихом Шмербрюхеном. Народ, от чьей ярости он спасся, покинув сей мир, остался равнодушен.

— Всадить себе пулю в лоб всякий сумеет! — кричали вслед покойнику.

— Струсил, а поправить ничего не поправил.

— По миру меня пустил!

Шуцман, приставленный к дверям, оказался весельчаком. Он, ухмыляясь, заявил любопытным, что Шмербрюхен одновременно выстрелил себе в рот из револьвера и перерезал бритвой горло. Быстро распространившаяся весть всюду была встречена очень весело. Толпа покатывалась со смеху, кучера хлопали себя по ляжкам и держались за козлы, чтобы не свалиться; школьники прыгали и ржали от восторга.

Но Андреас понимал, что смерть Шмербрюхена, на всех подействовавшая примиряюще, все же не вернет ему потерянных денег. В общем, чисто одетая публика, по-видимому, держалась того же мнения. Воинственного и внушительного вида старик в сером цилиндре сказал очень громко:

— Неужели этим господам все дозволено? Сознательно вводя в заблуждение публику, они грабят людей, а затем уклоняются от ответственности! А для ограждения честного биржевого дельца ничего не предпринимается?

Под впечатлением этих подзадоривающих слов Андреас снова отправился на Гильдебрандштрассе. Не обратив внимания на ироническую усмешку лакея, взбежал он, прыгая через две ступеньки, на лестницу и не успел опомниться, как очутился перед Адельгейдой. Она вскрикнула:

— Что случилось? На кого ты похож!

Он оглядел себя и заметил, что каждый шаг его оставляет на паркете жидковатую кашицу. Брюки по краям забрызганы, сюртук намок и безобразно измят. Это открытие еще сильнее озлобило его.

— Мне пришлось смешаться с толпой! Но дело не в этом. Кто виноват во всем, что произошло, в том, что я по такой погоде бегаю за своими деньгами?

— Андреас! За своими деньгами?

— Вам угодно, сударыня, разыгрывать наивность. Вы, разумеется, не подозреваете, что Золотые Трясины пошли прахом.

— И не слышала! Я все утро была на примерке.

— Ах, так!

Он свистнул сквозь зубы и с трагическим видом зашагал по комнате, паркетный пол которой под его ногами утратил свой привычный блеск. Вдруг он остановился, выпрямившись во весь рост, бросил на испуганную женщину пронизывающий взгляд и отчеканил:

— Статья о копилке — фальсификация… Золотые Трясины с сегодняшнего дня — ничего не стоящая бумага! Шмербрюхен перерезал себе горло… а я… лишился… двух тысяч!

Испуганная Адельгейда задумалась и ничего не ответила.

— Не может быть, чтобы Туркхеймер просчитался, — сказала она наконец.

Слабое впечатление, произведенное его драматическим рассказом, раздосадовало Андреаса.

— По-видимому, это единственный вопрос, интересующий тебя в данном деле? И это называется любовью! Спасибо! Что мне за дело до Туркхеймера? Если его обчистят на полмиллиона или даже на целый миллион, поделом ему, — ведь все, что у него есть, краденое, прости, что я так говорю. Бывают положения, когда откровенное слово действует освежающе.

Но и это не облегчило его душу. Не обращая внимания на ее умоляющий взгляд, он безжалостно продолжал разглагольствовать.

— Интересно было бы узнать: неужели этим господам все дозволено? Неужели им разрешается, вводя в заблуждение публику, грабить людей. А для ограждения честного биржевого дельца ничего не предпринимается?

Она болезненно наморщила лоб, лихорадочно придумывая, чем бы успокоить возлюбленного. Отчаяние сделало ее изобретательной.

— Подумать только, сегодня утром я сама дала мужу двадцать тысяч марок на Золотые Трясины. Все свои сбережения.

— Двадцать тысяч…

Он запнулся; размер суммы поколебал его самоуверенность. Адельгейда быстро подхватила, щадя его самолюбие:

— Две ли, двадцать ли тысяч, разумеется, одинаково досадно.

— Вот это самое я и говорю. Что мне в сущности эти две тысячи? Две ли, двадцать ли, я, собственно, не вижу разницы. Бог мой, в мире идей, где я привык жить, цифры играют подчиненную роль. Но чувствовать, что тебя надули, — вот что невыносимо! Стать жертвой подлой хитрости людей, стоящих значительно, значительно ниже тебя, людей чуждого мира. Ах, какие тягостные переживания! Я теперь надолго выбит из колеи.

Он снова принялся свирепо шагать по комнате, но Адельгейда сейчас же очутилась подле него и страстно схватила его за руку.

— Ты даже не подозреваешь, как ты прав. Ты высказал то, о чем я болею всю жизнь. Вот в каком мире мне приходится жить! А меня всегда влекло ввысь. Я всегда симпатизировала писателям и художникам. Конечно, моя судьба могла бы сложиться и хуже. Туркхеймер по крайней мере человек покладистый, и что ему не следует видеть, того он и не видит. Но с другой стороны… — Она слегка замялась, раньше чем принести супруга в жертву справедливому гневу своего возлюбленного. Однако победа над собой далась ей легко. — Как меняется этот человек, когда дело коснется денег! Если он обставляет меня на бирже, это еще полбеды. Я допускаю, что он способен вложить наши деньги в Золотые Трясины, в то время как сам уже предвидит крах. Его надо знать, ему это представляется остроумной шуткой. Ну и пускай. Но ведь он ко всему, решительно ко всему подходит с точки зрения деловых интересов — к честности, и к вере, и к семейной жизни, и ко всем подобным вещам, и даже ко мне — о! Ты не подозреваешь, как часто он продавал и снова выкупал меня, свою жену.

Наступило молчание. Оба, несколько сконфуженные, вспоминали о Ратиборе. Андреас подумал:

«Значит, это бывало не раз?»

Признания Адельгейды мстили за ущерб, нанесенный ему людьми, подобными ее мужу. Нет достаточно сильных слов, чтобы по заслугам унизить и заклеймить Туркхеймера и ему подобных.

— Утешься, — заметил он пренебрежительно. — Он и его присные — представители атавистической разбойничьей морали. Они немногим выше обезьян. Впрочем, совсем недавно мне пришлось обратить твое внимание на прискорбные душевные качества твоей дочери.

— А ведь только ради нее отказывалась я до сих пор от развода.

Адельгейда глубоко вздохнула, прижавшись лицом к его отсыревшему плечу. Она чувствовала, что он только наполовину успокоился, что плохое настроение только временно рассеялось. В голосе его еще звучал резкий тон, который Адельгейде приходилось теперь слышать постоянно во время все учащающихся бурных сцен. Она не могла больше скрывать от себя, что он ищет ссоры. Почему он с таким ожесточением говорит с ней, будто противник, защищающий свои интересы? Ведь не мог же он не заметить на ее лице страха и муки, которые причиняет ей всякое его злое слово! Неужели его любовь начала остывать? Впервые шевельнулась в ней эта мысль; она обдала ледяным холодом ее горячее сердце, и оно в ужасе затрепетало. Крепче прильнула она к плечу возлюбленного и воскликнула, осененная внезапной мыслью:

— Зачем нам считаться с пустой условностью? А что, если все-таки решиться?

— На что?

— На развод!

— Да ты…

В испуге он отступил на шаг. Но когда он уяснил себе смысл ее слов, глаза его расширились, а лицо покраснело.

— Хочешь, давай убежим! — сказала она настойчиво.

— Убежим? Мы с тобой? Этого еще недоставало!

Она улыбнулась.

— Ты не веришь? Но ты меня не знаешь, я на все способна.

— Кажется, что так.

Жилы у него на висках вздулись, он засмеялся сперва совсем тихо, но затем все громче и громче, не в силах совладать с веселостью, охватившей его при мысли о побеге с Адельгейдой. Ведь в тот вечер, когда он совершил свое вступление в обетованную землю, захваченный ребячливыми, радужными мечтами о будущих победах, он решил, что никакой идиллии быть не может и что увозить на остров любви супругу генерального консула Туркхеймера незачем. А теперь ей непременно хочется, чтобы ее похитили. Он видел, как она с грацией разжиревшей красотки прыгает в утлый челн. В нем они вместе поплывут по синему морю на остров, уготованный чувствительным душам. Прелестно!

С удивлением и тревогой следила она за его все возраставшей веселостью. Но, слава богу, она совсем рассеяла его дурное настроение. Как он хорош, когда его глаза смеются; а крепкие белые зубы под белокурыми усиками! И Адельгейда стала ему вторить сперва из покорности, а затем от всего сердца.

В это время в дверях смежной комнаты появился Туркхеймер. Он вошел мелкими шажками, совсем разбитый, и бережно опустился в кресло.

— Уф, вот где можно отдохнуть. Есть же еще беспечные люди, которые умеют смеяться от души. А мне на бирже солоно пришлось.

Покачивая головой, с хитрым видом осмотрел он костюм молодого человека и следы грязи на полу.

— А вы тоже, верно, оттуда? Сумасшедший дом, правда ведь?

— Я только со стороны смотрел, — заявил Андреас.

Туркхеймер уловил сухость в его тоне.

— Не понравилось? — спросил он вкрадчиво.

— Так себе. Если бы знакомство с биржей давалось не столь дорогой ценой, я бы не имел ничего против этого института.

— Вы очень любезны. Верно, вас тоже немного пощипали?

— Я думаю, вам это лучше чем кому-либо известно, господин генеральный консул.

— Неужели? Вы как будто упрекаете меня?

Адельгейда вмешалась.

— Джемс, ведь господин Цумзе через меня передавал тебе различные суммы на покупку Золотых Трясин. Ты же оказываешь эту любезность многим нашим друзьям, не только господину Цумзе.

Туркхеймер почесал рыжеватые бакенбарды. Он посмеивался, восхищенный остроумием и находчивостью супруги. Вот, значит, каким способом снабжает она деньгами молодых людей. И пройдохи же эти женщины! Он нацепил на нос золотое пенсне и вытащил записную книжку.

— Так и есть, — сказал он. — Ваше любезное поручение было выполнено незамедлительно.

— Премного благодарен, — ответил Андреас холодно. — Разрешите мне, однако, нескромный вопрос, господин генеральный консул: вы вчера приобретали Золотые Трясины и для себя лично?

— Что за вопрос! Само собой. По доброте сердечной я тоже принимал в этом участие, чтобы не портить другим удовольствия.

— Ну, значит, вы тоже влипли.

Он удовлетворенно вздохнул. Но Туркхеймер улыбался, склонив голову на плечо.

— Вас это радует? Вот злодей! Ну, так я вам открою секрет. Все Золотые Трясины, которые я вчера приобретал для себя лично, я потихонечку тут же спускал.

— Ага! — произнес Андреас в самом мрачном настроении и отвернулся.

Туркхеймер схватил его за фалду.

— Вы думаете, я хочу вас обмошенничать, маэстро и друг? По вашей спине вижу, что вы так думаете. Но позвольте спросить: чего ради? Разве я не ценю вашей дружбы? За знаменитыми писателями, вроде вас, ухаживают, сами понимаете! Ну, так вот!

— Хороша дружба, господин генеральный консул, раз вы уже вчера знали, что статья Биркенбуша-Феллентина — чистейший подлог и что сегодня неминуем крах, а мне и слова не сказали.

— Не волнуйтесь, маэстро, вам это не к лицу. Надо фасон держать, хоть и себе в убыток! Вы сердитесь на меня за то, что вчера я опять купил для вас Золотые Трясины. Так послушайте, что я вам скажу: для вас я вчера ничего не купил.

— Ах, не купили? Вы право же… это право же…

— Очаровательно, — досказал за него Туркхеймер.

В радостном волнении схватил Андреас его правую руку, устало свесившуюся со спинки кресла, и сказал сердечно:

— Вы чрезвычайно любезны, господин генеральный консул.

— Не правда ли? И я таков двадцать четыре часа в сутки. Ну, а теперь дослушайте до конца.

— О, пожалуйста, мне эти две тысячи не к спеху.

— Вот что я хотел сказать: вчера, когда они стояли на сто семьдесят выше номинала, я вам ничего не купил, но сегодня, когда их даром отдают, я вложил в них ваши две тысячи целиком.

— Быть не может!

Андреас так испугался, что даже сел. Он почувствовал, как у него выступает холодный пот. Туркхеймер продолжал свою речь, добродушно гнусавя, покачивая головой, выдерживая большие многозначительные паузы и таким образом усиливая интерес к своему рассказу, который он излагал словно смешной анекдот.

— Участь Шмербрюхена вполне им заслужена и, сверх того, поучительна. Бывает, бездарнейшему аферисту попадет в руки прекрасное дело, только он этого сам не подозревает. По привычке он врет людям напропалую и плутует там, где и плутовать-то незачем. Я вас спрашиваю, с какой стати мне плутовать, если честностью я достигну значительно большего? Ну, так вот, Шмербрюхен искусственно своим дурацким враньем вздул Золотые Трясины, а они сами поднимались бы лучше и ровнее. Тут появляется некий мудрый незнакомец, его жалость берет, глядя на такое прекрасное дело, вот он и перекрывает Шмербрюхена, наврав еще больше. Что же происходит после статьи, приписанной Биркенбуш-Феллентину? Золотые Трясины взлетают до ста семидесяти. А что происходит после опровержения нашего великого ученого? Они падают ниже номинала. Так оно и должно было случиться. А Шмербрюхен чик-чик и перерезал себе горло. Ну, скажите на милость, почему бы ему не перерезать себе горла? Разве он этого не заслужил? Подумайте только, сколько дураков он разорил своей махинацией! По большей части все бедные люди, их гроши политы горьким потом, как маринованная селедка уксусом. В наши дни никак не обойтись без социальных чувств, иначе в теперешнее время нельзя, — ведь дураки тоже люди!

Андреас безнадежно махнул рукой, но Туркхеймер продолжал с улыбкой превосходства:

— Вы полагаете, тут и конец всей истории? Как бы не так. Крах оздоровил положение. Мудрый незнакомец из «Ночного курьера» снова поставил дело на солидное основание, и завтра же биржа это учтет. Золотые Трясины будут покупаться и стоять твердо.

— И это говорите вы, господин генеральный консул.

— Сделайте мне одолжение и не глядите так мрачно. У вас необыкновенно счастливый характер, нам всем это очень нравится, ведь правда, Адельгейда? Хандрить — не ваше амплуа. Мужайтесь, молодой человек! Завтра ваши бумажки уже кое-что принесут, хотите пари? На бутылку сельтерской?

Андреас поборол огорчение и сказал как можно развязнее:

— Лучше на порожнюю бутылку. Мне теперь каждый пфеннинг дорог.

— Согласен.

Туркхеймер пожал Андреасу руку, потом, от души посмеиваясь, несколько раз дружески похлопал его по животу. Адельгейда, рассеянная и озабоченная, то и дело переходила с места на место и теперь при прощании захотела убедиться, что ее поэт умиротворен и успокоен. Но он избегал ее робкого умоляющего взора.

На лестнице ему повстречалась Гризельда фон Гохштеттен, на этот раз утратившая свое высокомерное спокойствие. Полудлинное плюшевое пальто старой девы было расстегнуто: задыхаясь, ни на кого не глядя, в испуге и смятении мчалась она наверх. Андреас, которого она собиралась не заметить, поклонился с нарочитой вежливостью. Проходя, он сказал:

— Золотые Трясины стоят ниже номинала, сударыня.

Он вздохнул полной грудью, наслаждаясь своей местью: настроение его прояснилось. Он с удовольствием подумал, что вел сейчас очень оригинальную беседу. Кто мог бы похвалиться, что разговаривал с генеральным консулом Джемсом Л. Туркхеймером в том тоне, какой позволил себе он, Андреас Цумзе? Ведь он, можно сказать, наговорил Туркхеймеру дерзостей.

Вечером он выпил больше красного вина, чем обычно. Но настоящее утешение принес ему вечерний выпуск «Ночного курьера». Добродетельное негодование, какое охватывает людей, обычно незлобивых, при вести о неслыханно подлом злодействе, нашло свое яркое выражение в органе Иекузера. Только теперь редакция поняла во всем объеме мерзость того обмана, жертвой которого она стала. Значит, эти гнусные махинации были рассчитаны на то, чтобы разорить доверчивых людей, игравших на бирже и предполагавших, что, покупая Золотые Трясины, они вкладывают свои честно заработанные деньги в солидное предприятие. Поистине необходимо от имени благомыслящих деловых людей самым энергичным образом осудить подобные гнусные махинации, ибо они могут подорвать уважение к бирже и всему коммерческому миру и повредить им в общественном мнении. К тому же имеются определенные сведения, будто в высших сферах весьма неодобрительно отзываются обо всем случившемся. Что касается виновника событий, то, очевидно, он сам осудил себя! Совершенно ясно, что Шмербрюхен ошибся в своих преступных расчетах. Опровержение нашего высокоуважаемого путешественника появилось на день раньше, чем это входило в планы Шмербрюхена, и он не успел реализовать и надежно припрятать награбленное. Этот профессиональный разбойник, разоренный дотла и преследуемый проклятиями всего народа, не придумал ничего лучшего, как приставить нож к собственному горлу. Habeat sibi [32]. Если, по заветам римлян, мертвых следует поминать только добрым словом, то о Фридрихе-Вильгельме Шмербрюхене лучше промолчать.

Но на следующий день Андреас прочел в утреннем выпуске новую телеграмму господина Биркенбуша-Феллентина, напечатанную жирным шрифтом. Если в злонамеренно приписываемой ему статье утверждалось, будто Золотые Трясины подобны копилке, которую достаточно вскрыть, дабы убедиться, что она сверху донизу набита готовенькими золотыми монетами, то это, разумеется, нелепое преувеличение. Однако отсюда еще не следует, что данное предприятие не имеет под собой солидной научной базы. Он очень сожалеет, что первая его телеграмма вызвала панику на бирже. На самом деле до сих пор вырыты два шахтных ствола и пять квершлагов, и, по его научно обоснованному мнению, в дальнейшем предвидятся весьма значительные результаты. Предположение, будто климат там один из самых благоприятных на земле, правда, наукой еще не подтверждено, равно как и сравнение с цветущим садом и земным раем. Все это не выдерживает критики. Но согласно научно обоснованным данным, европеец может вынести жизнь в этой местности при условии употребления фланелевого белья и отказа от алкоголя.

К закрытию биржи молодой человек снова отправился на Бургштрассе. В публике, менее многочисленной и возбужденной, чем вчера, события сегодняшнего дня были уже известны. После успокоительных сообщений прессы Золотые Трясины окрепли: они несколько снизились против тридцати выше номинала из-за массовой продажи, но затем снова приобрели устойчивость, благодаря увеличившемуся спросу. В общем, они шли на подъем.

Сколь это ни странно, все предприятие, которое теперь рассматривалось как в высшей степени солидное, как надежное помещение капитала для отцов семейств, оказалось целиком в руках банкирского дома Джемс Л. Туркхеймера. Андреас, услыхавший, как обменивались мнениями по этому поводу два дельца, не утерпел и вмешался в разговор.

— Я случайно знаю, как Туркхеймер это устроил, — сказал он, краснея от гордости. — Третьего дня, когда Золотые Трясины неудержимо лезли в гору, он покупал их только для отвода глаз, зато вчера, когда их отдавали даром, он скупил все, что было выброшено на рынок. Теперь все акции в его руках.

— В таком случае он знал, что статья в «Ночном курьере» подложная, — заявил его собеседник.

— Несомненно, или скорее весьма вероятно, — ответил Андреас, таинственно улыбаясь. Он ничего при этом не думал; и вдруг ему в голову пришла потрясающая мысль. А что, если Туркхеймер и есть тот мудрый незнакомец, о котором он все время твердит? Это он инспирировал злосчастную статью в «Ночном курьере», он вызвал крах, стоивший Шмербрюхену жизни, и он же внес оздоровление. Все ясно как на ладони. И как только он, Андреас, так долго ничего не видел! Молодой человек не мог устоять на месте, — уж очень не терпелось ему обнаружить свою осведомленность. Наконец он начал:

— Ну и народ эти финансисты! Ведь надо же: дать в газету ложные сведения, сгубить тысячи жизней и, пользуясь крахом, захватить все дело в свои руки, — им это нипочем! Они ведь властители жизни, а мы, прочие, в счет не идем. Теперь все валят на Шмербрюхена. Ну, ясно, у бедняги покойника спина широкая, выдержит. Но надеюсь, вы этому не верите? В действительности все обстряпал Туркхеймер и никто другой.

Подошло еще несколько слушателей; Андреас, в сознании своей важности, с высоко поднятой головою, оглядывал всех.

— Это было бы уж чересчур, — заметил кто-то. — Вы так хорошо осведомлены?

— О, я свой человек у Туркхеймеров.

Небрежно бросив эти слова, он удалился. Напротив, в вестибюле биржи появилось несколько человек, постепенно набралось много народу, затем они расступились шпалерами: в глубине показался Туркхеймер. Между двумя шеренгами согнутых в три погибели, притихших янычаров вышел он, улыбаясь, в упоении властью, из той самой двери, из которой в трагическую для себя минуту вырвался на свободу Фридрих-Вильгельм Шмербрюхен. Огромная норковая шуба тяжелыми прямыми складками ниспадала до самых пят, мешая при ходьбе и придавая ему нечеловечески застывшую величавость византийских владык. Рыжеватые бакенбарды светились в солнечном луче, как издалека приметный отличительный знак его грозного могущества. На улице его встретил лишь почтительно робкий шепот. Никто из ограбленных и не подумал разразиться против Туркхеймера, против победителя, теми мятежными криками, какими был встречен несчастный Шмербрюхен. Казалось, с равнодушием тирана шагает он по склоненным выям своих современников: пускай ненавидят, лишь бы боялись. Ходили слухи, будто за этот день он заработал шесть раз по сто тысяч. Кое-кто допускал, что только по восемьдесят тысяч, зато другие, не смущаясь, говорили о пяти миллионах.

Туркхеймер удалился пешком, он двигался медленно, ему мешала тяжеловесная пышность одеяния. Элегантное ландо с турком, размахивающим саблей на дверцах, и с кучером в серебристо-зеленой ливрее следовало на почтительном расстоянии. Серебристо-зеленый лакей шел в трех шагах от Туркхеймера.

Напрасно пытался Андреас поймать взор великого человека; зато несколько знакомых завсегдатаев биржи поздоровались с Андреасом. Он пожал руку Зюсу и Душницкому.

— Бесподобный ход! — сказал он. — Чисто туркхеймеровский!

— Это называется аферой, — с кислой миной возразил Зюс, зато Душницкий, который заработал на этой операции, самодовольно улыбнулся.

— Шмербрюхен с его подлой фальшивкой тоже приложил руку к этому делу, — сказал он.

— Неужели вы так думаете? — воскликнул Андреас. — Ну и народ эти финансисты! Ведь надо же: дать в газеты ложные сведения…

Он опять высказал свое убеждение, что мудрый незнакомец не кто иной, как Туркхеймер. Затем покинул удивленных слушателей. По дороге ему попался Кафлиш из «Ночного курьера».

— Добрый день, маэстро. Вам тоже повезло?

— А как же иначе? Ведь это же было ясно, что сегодня Туркхеймер внесет оздоровление в это предприятие.

— Ну и хитрец же вы!

— Он мне вчера сам сказал.

— Вы шутите!

Кафлиш широко открыл глаза и рот.

— Неужто вы тоже поверили басне о шмербрюхенской фальшивке, которую Иекузер преподнес своим наивным читателям? — спросил Андреас. Он еще раз повторил свое изречение: — Ну и народ эти финансисты! Ведь надо же: дать в газеты…

— Значит, Туркхеймер сам все обстряпал? — спросил журналист; он все еще сомневался. — Ну, допустим, что так.

И он открыл свою записную книжку. Андреас струсил:

— Что вы делаете? Надеюсь, вы…

— А что здесь такого?

Кафлиш уже писал.

— …не собираетесь разглашать то, что я сообщил вам совершенно конфиденциально?

— Пусть будет конфиденциально. А для чего вы мне сообщали, раз этого нельзя разглашать? И для чего Туркхеймер вам сообщал? Уж, конечно, он понимал, что вы не способны держать язык за зубами, а это ему как раз и надобно. Вы его не знаете, он тщеславен, как все великие люди, и желает, чтобы публика догадывалась о его делах, но не имела неоспоримых доказательств. А вы, маэстро, вообразили, будто он из чистейшего добродушия выбалтывает вам свои самые сокровенные тайны. Ох, уж эти мне поэты! Если на вас случайно не снизойдет вдохновение, то вы ничего ровно не понимаете!

Кафлиш исчез. Андреас оглянулся, ища Туркхеймера; его житейский нюх подсказывал ему, что нельзя упустить момент, что обязательно надо попасться на глаза победителю в минуту его торжества. Он нагнал его у памятника Фридриху Великому и, описав дугу, перешел к нему через улицу, озабоченный тем, как бы поклониться вовремя, когда его поклон будет замечен. Туркхеймер приветливо подозвал его.

— Вы должны мне бутылку сельтерской, — сказал он.

Молодой человек не мог сразу ответить: гордость и счастье душили его. Не сгибая шеи, высокомерно щурился он на прохожих, которые видели его рядом с одним из властителей века.

— Только бутылку сельтерской? — наконец выговорил он. — О господин генеральный консул, вы и не подозреваете, как много я вам должен. До какой степени ценно для писателя знакомство с таким гением действия, как вы, — этого даже не скажешь! Пусть моралисты мелют всякий вздор о ложных газетных сведениях, об обмане общественного мнения и ограбленном населении. Для меня в вашей личности и в вашей деятельности самое важное — эстетическая сторона. Вы даете возможность нам, пигмеям современности, созерцать тип победителя, человека эпохи возрождения!

— Ну, ну, — скромно возразил Туркхеймер, однако он был приятно польщен и выставил немножко сильнее свое брюшко. Андреас искренне воодушевился.

— Я далек от низкопоклонства, но позвольте вам прямо сказать, господин генеральный консул: вы великий человек!

— Всегда им был! Ах, маэстро, прекрасная афера, проведенная вами сегодня, верно, чуточку опьянила вашу поэтическую душу, и вы уже витаете в эмпиреях.

— А разве очень много? — спросил Андреас дрожащим голосом.

— Чего много?

— Того, что я… ну, что я заработал на Золотых Трясинах.

— При скромных требованиях достаточно. Потерпите еще денек, другой, и я обещаю вам… ну, скажем…

— Скажем?

Андреас затаил дыхание. Туркхеймер щелкнул пальцами и шутливо наобум бросил:

— Скажем — тридцать тысяч.

— Тридцать тысяч!

Андреас подпрыгнул. Чтобы не завопить от радости, он до боли закусил губу. Затем, став очень серьезным, подумал, что стоит на пороге важных событий. Это уже не деньги на карманные расходы; он, очевидно, начал приобретать состояние игрой на бирже. Обстановка квартиры на Люцовштрассе, тисненая кожаная мебель, резная позолоченная кровать в стиле Людовика XV в эту минуту словно спустились к нему на веревочках из некиих высших сфер: теперь он может владеть ими с чистой совестью. Самая необузданная роскошь постепенно перестанет быть мечтой. С другой стороны, надо наживать капитал, первая сотня тысяч набежит быстро, так как отныне он может, играя на бирже, оперировать более крупными суммами. Он решил, после того как накопит полмиллиона, поехать в родной город и ослепить гумплахцев своим великолепием.

Комочек грязи, попавший ему на брюки, вернул его с неба на землю. Андреас сердито оглянулся, мимо прогромыхала придворная карета. Уловив легкую усмешку на лице Туркхеймера, Андреас решил, что понял его, и сказал:

— В наши дни, разумеется, не принято высказывать демократические убеждения, но с какими ископаемыми древностями приходится и сейчас еще иметь дело. Придворная карета! Двор!

— Вам это кажется смешным?

— Я рассуждаю как философ и социолог. Что, собственно, делают эти люди? Изображают из себя то, чем они вовсе не являются, и возбуждают страх и ненависть масс, настаивая на власти, которой у них уже давно нет. Ведь где теперь власть? Где решаются судьбы нации, где кипят истинные страсти, где взлетают на вершины общественной жизни или низвергаются в бездну? Это же ясно: за полчаса, проведенные на Бургштрассе, перед биржей, я куда больше ощутил силу подлинной власти, чем узнав о каком-нибудь государственном мероприятии.

— В том, что вы говорите, есть что-то величественное, — заметил Туркхеймер, ухмыляясь. — И это вовсе не вздор.

— Это же элементарные факты. О дипломатах и сановниках и говорить не стоит, но представьте себе государя, недоброжелательно относящегося к данному частному лицу, либо к данной профессии, либо к данному классу населения. Он желал бы покарать их; он хмурит брови, бряцает оружием и, допустим, изрыгает угрозы. Ну и пускай, — у него же нет средств привести в исполнение свои угрозы. Ничто ведь не связывает его с нами и с нашей повседневной жизнью. Пускай себе точит на меня свой меч, мне и горя мало, не в его власти даже единый волос у меня с головы снять. А вот вы, господин генеральный консул, можете раздавить меня как муху.

— Поостерегусь! Да и с какой стати я стану вас давить?

— Достаточно вашей прихоти, кивка — и человек разорен: бездна семейств впадает в нищету или процветает — единственно по вашему усмотрению; нуждающиеся сословия разоряются дотла или же получают возможность существовать дальше, и социальное недовольство спадает или растет. Если бы вы, господин генеральный консул, носили подбитый ватой мундир с золотым галуном, шнурами, пуговицами и кисточками, а на голове каску с грозно развевающимся султаном, тогда все бы видели, где власть. А тут глупая чернь все еще верит, будто власть у тех, кто пестро разодет, тогда как они простые статисты. Держать речи, раздавать ордена, сидеть на торжественных банкетах и целовать в лоб придворных дам, принимать воскурение официального фимиама, и в то же время быть предметом насмешек, злиться на прессу и погибнуть от руки анархиста — все это, по существу говоря, подобает вам, господин генеральный консул!

— Да ну! — испуганно воскликнул Туркхеймер. — От руки анархиста… Что это вы про анархистов говорите! Хоть вообще вы и очень приятный собеседник, а тут хватили через край. Идемте-ка, я покажу вам новое здание моей конторы.

Они завернули на Фридрихштрассе. Андреас в сладостном упоении от собственного красноречия (ибо счастье развязало ему язык) со всего маху налетел на господина, остановившегося, чтобы поздороваться с Туркхеймером. Туркхеймер сказал:

— Вот и вы, Кокотт, идемте с нами!

Андреас вспомнил архитектора; после постановки «Непонятой» он один из первых в веренице поздравителей приветствовал поэта. Это был узкогрудый человек с необычайно длинными конечностями. Голова сидела на длинной жилистой шее, торчавшей из слишком просторного отложного воротничка. Щеки и подбородок щетинились реденькой черной бородкой, крючковатый нос был словно вдавлен в смуглое худое лицо, глаза смотрели злобно, испуганно и по-звериному уклончиво. Кокотт был без пальто, из коротких рукавов его потертого сюртучка высовывались руки, волосатые, большие, со скрюченными пальцами. Он производил впечатление человека несчастного, строптивого и полного безрассудных порывов.

— Куда вы запропастились? — спросил его Туркхеймер на ходу. — Почему вас не видно у меня в конторе?

— Не знаю, мне там что-то не нравится, — сказал Кокотт хриплым и кротким голосом, скосив глаза.

Туркхеймер хихикнул.

— Ну, есть ли у этого человека понятие о делах? Вы ведь не заплатили по векселям, которым истек срок. Ну что мне с вами делать? Пишите новые.

Архитектор обратился к Андреасу:

— Коллега Цумзе, я тоже, пожалуй, стану писателем.

— Почему?

— Ну кто столько пишет…

— Хорошо сказано, Кокотт, — заметил Туркхеймер. — Получите еще ящик. Знаете, первосортных. У вас еще есть?

— У меня скоро рубахи на теле не будет. Что мне с этими сигарами делать?

— Необязательно курить в рубахе.

Андреас от души расхохотался. Кокотт грустно заметил:

— Это еще лучше сказано, господин генеральный консул.

Туркхеймер, ухмыляясь, то и дело поглядывал исподтишка на архитектора. Казалось, ему нравится таскать за собой эту большую злобную обезьяну, которая кусает свою цепь и скалит зубы, что, пожалуй, страшновато, но в то же время и забавно.

Сутолока на тротуаре разъединила их. Андреас с архитектором отстали на несколько шагов; Андреас осведомился:

— Итак, вы строите новое конторское здание?

Кокотт пожал плечами.

— И какое здание! Железный ящик на американский манер, двенадцать этажей, все под конторы. Где здесь место для искусства? Но так и должно быть, раз мы, его представители, попадаем в рабство к маклерам и эксплуататорам.

— О-о! — произнес Андреас, для которого столь резкие слова звучали сегодня грубой неблагодарностью. Но Кокотт продолжал вкрадчиво и с большой готовностью:

— Мы ведь не можем обойтись без них. Взять хотя бы меня. У меня большой талант, но нет денег. Поэтому-то я и позволил вот ему… — Он указал широким желтым пальцем на Туркхеймера, шедшего впереди. — Вот ему, причесать меня под модного архитектора.

— Так, так, под модного архитектора, — сказал Андреас, не вникая.

— Известно, как они это делают. Он дал мне в долг кучу денег, столько мне и во сне не снилось: на это я должен был строить дом. Денег, конечно, не хватило и, когда поставщики насели на меня за то, что я задерживаю платежи, пришлось объявить себя несостоятельным должником. Вы спросите, почему я, художник, пускаюсь на такие темные дела? Но жить-то надо!

— А на что же вы живете?

— Ну на деньги за молчание, которыми он затыкает мне рот.

— Ах так, на деньги за молчание. Ну, рассказывайте же дальше!

— Когда я объявил себя несостоятельным должником, мои кредиторы, понятно, ничего не получили, ведь я, к сожалению, не имею средств. Стройка перешла к нему, ибо он, разумеется, внес в реестр свою ссуду как первую закладную. Рабочие ничего ровно не получили; прав у них, само собой, никаких не было. Из особого человеколюбия он им позволил… ну-ка угадайте… что?

— Что же?

— Продолжать работать на стройке. Чем они и занимаются с полной готовностью.

— Феноменально! — вполголоса воскликнул изумленный Андреас. Кокотт скорчил за спиной у Туркхеймера кровожадную рожу. Он оскалил обе челюсти.

— Вы, вероятно, догадываетесь, что гонорара я еще и в глаза не видал. Да и надежды на это нет, ведь я, как себя помню, у него в долгу. Что ни день, истекает срок какому-нибудь векселю, и я еще должен быть доволен, если он мне позволит всю жизнь даром строить ему дома. Но пусть только мне удастся залучить его на леса, он сразу же очутится внизу, и значительно быстрей, чем ему того бы хотелось. — Так закончил Кокотт, глухо и зловеще. И тут же стал усердно приглашать Андреаса: — Сюда, сюда, уважаемый маэстро, мы уже пришли.

Он поспешил за Туркхеймером, который раньше них очутился на Маркграфенштрассе, и повел его на стройку, а затем вверх по лестнице, проявляя большую расторопность, непрестанно извиваясь всем телом и изображая на лице подобострастие. В первом этаже паркетчики собирали свой инструмент.

— Паркет у нас из конкурсной массы Бомке и Пипа, — сказал Кокотт, — достался нам даром, все, как вы приказывали.

Один из рабочих, который еще был занят, при входе господ поднялся с колен.

— Тоже нелегкая принесла, — сказал он, подходя к окну.

Туркхеймер, пыхтя и сгибаясь под тяжестью своей легендарной шубы, направился к другому окну. Он плутовато покосился на стоявшего неподалеку пролетария — плешивого человека в вязаном жилете, испитого, с багровым носом и взлохмаченной рыжей бородой. Под неприятным впечатлением, которое за последнее время производили на его утонченные чувства случайные соприкосновения с низшим классом, Андреас глядел вниз на улицу. Мимо протарахтели две пролетки. Вдруг он услышал ворчание рабочего.

— Ишь жирная стерва, лежебока, цельный день баклуши бьет, на резиновых раскатывает. Просто зло берет!

За окном быстро, как тень, промелькнуло открытое ландо, в котором, откинувшись на шелковые подушки, сидела Адельгейда. Вот уже и топот копыт замолк.

Андреас был смущен; он изобразил на лице отвращение. Туркхеймер, чрезвычайно довольный, покачивал головой. Однако Кокотт взволновался. Он уверял, отчаянно гримасничая, что очень сожалеет о случившемся, но Туркхеймер заметил:

— Это же просто здоровый народный юмор.

Они спустились вниз, меж тем как пролетарий приставил к губам круглую фляжку. Кокотт продолжал извиняться:

— Он пьяница и опасный бунтовщик. Мы бы давно его рассчитали, но он пользуется слишком большим авторитетом среди своих товарищей.

— А как его зовут? — спросил Туркхеймер.

— Его зовут Мацке.

У ворот баловались дети. Они бросились врассыпную, заслышав сверху голос рабочего:

— Агнесса, стерва ленивая, почему такое с ребятами валандаешься, погоди, дома задам тебе трепку!

Долговязая семнадцатилетняя девушка, худая, наглая, анемичная, с претензиями, хоть и оборванная, зло огрызнулась на отца. Затем скорчила проходившим мимо мужчинам гримасу и вызывающе подмигнула каждому в отдельности прищуренными водянистыми глазками. Но на Туркхеймере она задержала взгляд.

Чуть сильнее посапывая, мелкими шажками засеменил он к ней: его неудержимо влекло ее плечо, выглядывавший из разорванной кофты кусочек тела, бледного, как у всех, кто вырос в подвале. Она ждала, пока Туркхеймер, желая удовлетворить свое любопытство, описывал небольшой круг. Не шевелясь, следила она за ним из-под опущенных век. Розовые ноздри вздернутого толстого носа и узкие ярко-красные губы выделялись наглыми пятнами на ее бескровном лице. А волосы того же цвета, что и отцовская борода, всклокоченной копной, словно горящая пакля, стояли вокруг головы.

Все, несомненно, ощущали то щекочущее и соблазнительное, что было в ее облике. Смутно чувствовалось, что она — и сейчас уже достаточно вызывающая — еще далеко не достигла той степени бесстыдства, для какой, казалось, была создана.

Туркхеймер попробовал осторожно тронуть ее за подбородок, но она так резко повернулась, что локтем ударила его под ложечку. Не глядя на него и на Кокотта, подбоченясь одной рукой и закинув голову, соблазнительно улыбаясь, подмигнула она Андреасу.

— Ай да девчонка Мацке! Ай да девчонка Мацке! — пробормотал Туркхеймер, направляясь к подъехавшему только что экипажу. — Должен сознаться, Кокотт, она мне нравится. В ней есть какая-то особая утренняя свежесть. Только в народе найдешь подлинную безыскусность. Ваше мнение, маэстро?

Андреас замялся.

— Смотря с какой стороны подойти…

— Понятно. Это не ваш вкус… надо сказать, к счастью. Вы еще недостаточно созрели. Такой молодой человек, вы еще многого не понимаете.

Андреаса удивил оживленный тон туркхеймеровского голоса. И кожа у него на скулах слегка порозовела, а в померкшем взоре великого человека вспыхнул слабый огонек. Очевидно, это заметил и Кокотт; он услужливо вмешался в разговор:

— Вы, господин генеральный консул, правы. Девушка заслуживает всяческого участия. Правда, отец… Ну, да в конце концов и отец не так уж плох; столько несчастий, сколько пришлось на его долю, не под силу одному человеку. Жену его уморили голодом в Charite [33]. После этого можно понять многое.

— Совершенно верно. В нашем обществе не все в порядке. Для народа надо что-то сделать. Пошлите-ка Мацке с дочерью ко мне, в контору. — Туркхеймер, вздохнув, опустился на подушки экипажа. — Февраль, а уже такая теплынь. Что там не говори, а я не верю, что земле грозит оледенение.

— Верно, это просто враки, — услужливо подтвердил архитектор.

Андреас снял шляпу, лошади тронулись. Однако Туркхеймер еще раз подозвал своих спутников. Он вытащил из кармана брюк монету в пять талеров, она аппетитно поблескивала между его большим и указательным пальцами.

— Видите вот это, Кокотт? Ну-ка, скорчите еврейскую физиономию.

— Позвольте ваше пенсне, господин генеральный консул, — ответил Кокотт. Он нацепил пенсне на кончик носа, вдруг ставшего плоским, выпятил толстые губы и стянул лоб в грязные морщины. Его лицо сразу как-то обрюзгло и вдруг приобрело жадное, озабоченное и лукавое выражение.

Туркхеймер трясся от хохота.

— Браво, Кокотт. У вас огромный талант.

— У меня много талантов, но, к сожалению, нет денег.

И, отдавая пенсне, он потянулся другой рукой за серебряной монетой. Экипаж тронулся под оживленный смех мужчин.

XII

Вот где жизнь, вот где наслаждение!

Возвращаясь с Люцовштрассе, где они осматривали еще не вполне обставленную квартиру Андреаса, Кёпф заметил:

— Вы, мой милый, действительно сделали головокружительную карьеру.

— Вы находите? — спросил Андреас.

— Ну, разумеется. Я, правда, предсказывал вам блестящий успех, — вы, конечно, помните. Но такого и я не ожидал.

— Вы меня действительно недооценивали. Я открою вам секрет. Это чисто психологическое наблюдение: в Земле обетованной, чтобы стать счастливым, достаточно казаться счастливым.

«Кроме того, надо еще обладать приятным даром забывчивости», — про себя добавил Кёпф. Ибо он помнил, что в свое время сам посвятил приятеля в глубины этих психологических откровений. Он сказал:

— Только старайтесь сохранить ваш дар бесхитростно наслаждаться жизнью. Благодаря ему вы можете добиться очень многого.

— Бесхитростно! Э, что там! — Андреас скорчил скучающую мину. — Что значит бесхитростно? Недавно, в тот знаменательный день, когда мы с Туркхеймером возвращались с биржи по Унтерденлинден, я ему прямо в лицо сказал, что он человек эпохи Ренессанса, тип конквистадора. В ту минуту я, пожалуй, и сам этому верил. Не стану отрицать, что в махинациях финансистов меня вдохновила эстетическая идея. Не так ли?

— О, еще бы! Но сейчас вы уже другого мнения?

— А как же иначе? Недаром наш брат ведет двойное существование. Мы бы охотно, не раздумывая, отдавались впечатлениям, охотно бы, как и прочие, наслаждались и восторгались. Но тот критический зуд, который одолевает нас, литераторов, вечно заставляет нас обращать внимание на изнанку жизни, на ее мелочную сторону. Разве вы этого не замечали? Все мы страдаем от сомнительного удовольствия видеть людей насквозь. Так же вот и человек эпохи Ренессанса оказался мыльным пузырем.

— Правда?

— Все вздор, дорогой коллега. Когда я ему разъяснил, что в почетные обязанности властелина входит, между прочим, и честь погибнуть от руки анархиста, он перепугался. Вот я вас и спрашиваю: если бы он с тем же правом, как «Туркхеймер», мог зваться «Борджа»{34}, разве бы он испугался? Нет, — нам следовало бы всегда помнить о нашем превосходстве над такими людьми; это самые обыкновенные грабители.

— Вы строги, коллега.

— Но справедлив. Ведь они прикарманивают национальное достояние. Национальное достояние! — повторил он с ударением.

Это слово, которым он гордился, вдохновило его на еще более резкие суждения.

— Другой пример. Туркхеймер хочет вызвать крах, убрать с дороги конкурента и разорить широкие слои населения. Он называет это — внести оздоровление. Обратите внимание: прежде чем решиться на крупную операцию, он подыскивает для нее красивое название. Точно так же поступает он с девчонкой рабочего, о чем я вам уже рассказывал. Приглашая ее со стариком к себе в контору, он тут же находит этикетку: на его языке это значит — сделать что-нибудь для народа. Как вы полагаете, зачем ему это?

— Не знаю, что и сказать.

— Ну, так я вам объясню. Бедняга боится собственной совести! — А!

— Совесть замучит его, если он не прикроет все свои проделки этаким фиговым листком. Поверьте моей опытности: у Туркхеймеров, несмотря на цинизм, предписываемый хорошим тоном, в сущности все напичканы моральными предрассудками. В конце концов это самые обыкновенные мещане.

— Что вы говорите! Откуда у вас такая проницательность!

Кёпф подозрительно щурился. Он вкушал радость бескорыстного ментора, слыша из уст преуспевшего ученика, первыми шагами которого на скользком жизненном пути он руководил, все свои поучения, твердо усвоенные способным юношей.

— Берегитесь только, как бы ваши богатые друзья не заметили, что вы их раскусили, — сказал он.

— Подумаешь! Боюсь я их! — Андреас прищелкнул пальцами. — Будто они не нуждаются в моей дружбе больше, чем я в их.

— Да неужели?

— Туркхеймер сам мне сказал. Я даже собираюсь при первом удобном случае подложить ему свинью. Если бы я только знал…

С видом завоевателя пронизывал он взглядом даль, словно ища возможности доказать властелинам Земли обетованной свое могущество. Луч солнца, прорвавшийся сквозь тучи, сверкнул на сбруе лошадей и в фонаре экипажа, приближавшегося издалека по Кениггрецерштрассе.

Кёпф покачивал головой, полный невысказанных сомнений. Он, правда, предвидел, что сангвинический молодой человек очень быстро возомнит о себе и переоценит свое положение в обществе. Счастливое самодовольство к лицу Андреасу; на какой-то срок с ним, пожалуй, будут мириться. Ну, а что, если он выкинет чрезмерную глупость и этим заденет слишком много личных интересов? Что, если от него пожелают избавиться? Тогда раньше времени оборвется многообещающая карьера и останется неразрешенным чрезвычайно любопытный вопрос: сколь пышно может расцвести на тучной почве Земли обетованной его счастливо одаренный «крестник», наивный карьерист и жуир, простодушный спекулянт. Охваченный мрачными предчувствиями, доброжелательный друг, так же, как и Андреас, готовился к неожиданностям. Откуда появится препятствие, о которое суждено споткнуться нашему бедному простаку?

Но тут его спутник замедлил шаг и Кёпф увидел, что Андреас, вытянув шею, уставился на собственный выезд, который приближался к ним. Там сидела молодая дама. Ее бледное лицо утопало в огненных красках. Огромное ярко-оранжевое сооружение из перьев склонялось, качаясь и кивая, над окрашенными чуть светлее волосами, легкими завитками окаймлявшими ее лоб. Поверх зеленого бархатного визитного платья на ней был белый golf-cape [34] с сизо-серым стоячим меховым воротником, рядом с которым еще ярче пламенело огненное великолепие прически и шляпы в перьях. Между колен она держала тросточку с серебряным набалдашником, а правой рукой в белой перчатке поглаживала шелковистую шерсть большой собаки, которая, смиренно опустив маленькую озабоченную морду, похожую на морду гиены, занимала почетное место рядом с хозяйкой. На передней скамеечке сидел рыжебородый, элегантно одетый господин. В неудобной позе, растопырив на коленях огромные руки в желтых перчатках, он с тупым и надутым видом взирал на прохожих.

Андреас притронулся было к краю шляпы, но снова опустил руку: казалось, он недоумевал. Но дама подняла лорнетку. Вместо того чтобы поднести ее к глазам, она потрясла ею в воздухе, замахала обеими руками и закивала, ласково улыбаясь, Андреасу и его приятелю. И унеслась под приглушенный топот своих рысаков, словно вспыхнувшее и погасшее пламя.

Молодые люди переглянулись. У Кёпфа чуть заметно дрогнули ресницы.

— Ведь это как будто она… девчонка… девчонка…

— Девчонка Мацке, — торжественно заявил Андреас. — Это она.

— Впрочем, у вас, дорогой коллега, вид был, мягко выражаясь, озадаченный.

— Но ведь это в самом деле нечто сногсшибательное!

— Признаюсь, что да.

— Нечто совершенно сногсшибательное, — рассеянно повторил Андреас, словно мысли его были где-то далеко. Весь остаток пути о его внутреннем потрясении можно было судить только по коротким возгласам.

— Нет, вот ведь бестия! Уже научилась орудовать лорнеткой!

— По-вашему, она держала ее как полагается?

— И всего за какие-нибудь две недели!

— О, женщина никогда не принадлежит к определенному классу, — заметил Кёпф, и глазом не моргнув. — Изысканнейшие манеры и низкопробная вульгарность присущи им чуть не с пеленок. Наряди их в новое платье, и они тут же и внутренне преобразятся.

— А старик!

— Он как будто примирился с резиновыми шинами!

— А ведь слыл опасным бунтовщиком!

— Теперь он, очевидно, горой стоит за существующий порядок. Туркхеймер, должно быть, обратил его в свою веру.

— Если уж и товарищи начали просачиваться в Землю обетованную…

— Тогда все еще может хорошо кончиться.

Прощаясь, Андреас опять выразил удивление:

— А экипаж! Видали, коллега? И золотисто-красные ливреи! Пожалуй, выезд элегантнее, чем у фрау Туркхеймер!

— Хотя бы потому, что он совершенно новенький, — поддакнул Кёпф.

Волнующий образ девчонки Мацке, в ярком великолепии красок промелькнувшей мимо него вместе с догом и лакеем, отцом и кучером, неотвязно преследовал Андреаса. В этом году на масленой он часто бывал в танцевальных залах и услаждал свои ночи вином и любовью. Но среди праздничного угара его грызло какое-то тягостное чувство, словно сознание скучной обязанности. При первой встрече во дворе строящегося дома на Маркграфенштрассе девчонка Мацке вызывающе улыбнулась ему, тогда как Туркхеймеру достался удар в живот — и только; а теперь она принадлежит Туркхеймеру. Спокойней всего было бы с этим примириться, но Андреас опасался, как бы не пострадало его достоинство. Ну, можно ли допустить, чтобы Туркхеймер поймал на тривиальную денежную приманку девушку, которая, несомненно, гораздо охотнее принадлежала бы ему, Андреасу! Такая низменная личность, как Туркхеймер, ограниченный мещанин, социальный паразит и жалкий диабетик! Если он, Андреас, потерпит такое положение, то он, пожалуй, и вправду заслуживает то двусмысленное прозвище, которым в свое время под веселую руку наградили его властители Земли обетованной. Тогда он, может быть, и впрямь своего рода Полишинель, шут и любимчик, тощая услада и любезный собеседник, который выйдет из своей роли, как только ему вздумается на что-нибудь обидеться. Но теперь-то он отомстит. Он заранее платил богачам безграничным презрением за то благосклонное пренебрежение, в котором подозревал их. За шампанским поздно ночью в веселом дамском обществе метал он против Туркхеймера гром я молнии. Он осведомился у Верды Бирац:

— Где же он поселил свою костлявую красотку?

— Костлявая красотка — недурно сказано. Ты за словом в карман не лезешь. Туркхеймер обставил ей квартиру, ты не знал?

— А где?

— В западной части города, вилла «Бьенэме». Собственная вилла, котик. Деньги роли не играют.

— Целый дом за кости да кожу! Откуда только этой девчонке такое счастье привалило?

— Сама не пойму. И такая уже потасканная, а ведь всего семнадцать лет!

— А «Бьенэме»? Это что такое?

— Ее новое имя, оно тоже входит в приданое. Агнесса, видишь ли, недостаточно аристократично, она теперь барыня, сам понимаешь, и на все носом крутит.

На следующий же день Андреас стоял перед золоченой садовой решеткой, в которую причудливыми письменами было вплетено благозвучное название владения. В глубине парка взглядам посетителя представал дом, небольшой, нарядный и светлый, — скрытый за верандами и оранжереями приют любви. Андреас обменялся взглядом с дышащей страстью головой Моисея, смотревшего с каменной стены над вертящейся дверью, затем лакей проводил его в гостиную.

Сердце его усиленно билось: к своей досаде, он не мог подавить чувства почтения к обладательнице такого богатства. Кончиками пальцев осторожно провел он по светло-зеленому шелку с матовыми того же цвета атласными полосами, которым были обтянуты мебель и стены. Попробовал, тяжелы ли стулья: массивные поместительные стулья красного дерева с настоящей бронзой. На минутку присел в углу у большого стола. На бронзовых изогнутых ножках покоилась треугольная доска красного дерева, в середине которой на вделанном в нее зеленом шелку демонстрировал свои мускулы рослый бронзовый дискобол. Бронза, красное дерево и зеленый шелк; все говорило о солидном, устоявшемся вкусе, о привычном благосостоянии. Ни назойливо лезущей в глаза прихоти парвеню, ни крикливого сладострастия, присущего обстановке гетеры. Кто мог бы поверить, что здесь обитало существо по фамилии Мацке?

Андреас подошел к горке; за стеклами сверкали дорогие безделушки: омнибус филигранной работы с серебряными лошадками, золотая погремушка, бомбоньерка, усыпанная бриллиантами. Пышная и стройная Венера, вырезанная из оникса, смотрелась в зеркало, представлявшее собой крупную жемчужину. И пока он восхищался гением Клаудиуса Мертенса, дверь отворилась. Хозяйка дома весело впорхнула в комнату и пожала ему руку, как другу детства. Над ее лбом, как и тогда, во дворе стройки на Маркграфенштрассе, вздымались растрепанные огненные волосы, зато теперь за нею волочился длинный шлейф небесно-голубого капота, затканного белыми с золотой каемкой розами; на ходу он распахивался, так что виден был розовый шелк некоей интимной принадлежности туалета. С первого же взгляда гость решил, что девчонка Мацке не помнит себя от счастья, что под властью огромного потрясения, не зная — плакать или смеяться, закружилась она в каком-то сказочном празднестве, куда попала, сама не понимая как.

— Здрассте, — сказала она. — Как я рада, сударь, видеть вас. Мы намедни уже имели удовольствие вспомнить наше знакомство.

Андреас почтительно поклонился.

— Я счастлив, что вы не забыли меня, флейлейн Бьенэме.

— Да как это можно! Кокотт мне разболтал, кто вы. Моего высокого покровителя я решила лучше о вас не расспрашивать. Сами знаете, какие они вредные, эти старикашки. Еще вообразит чего. Понимаете?

— Вы так любезны, милая фрейлейн Бьенэме…

Всякий раз, как он произносил ее повое имя, лицо ее освещалось улыбкой благодарности.

— Я даже определенно рассчитывала, — сказала она, — что вы заявитесь на мою виллу «Бьенэме», что долго ждать не придется. Вы ведь знаменитый писатель, а на таких надо вблизи поглядеть, для образованности. Туркхеймер ведь хочет сделать из меня образованную.

— Ах, так ему еще и это понадобилось!

— Вот вбил себе в голову. Уж и не знает, чего выдумать! Потому и так уже воротит с того, что он от меня требует. — Она сразу с ловкостью светской дамы перевела разговор: — Но что же мы стоим и болтаем? Садитесь сюда на мой зеленый буф.

Он с восхищением обвел взглядом комнату.

— У вас очаровательно, фрейлейн Бьенэме. В самых лучших домах не часто встретишь столь изысканный вкус.

— Это что еще! Я вам потом такое покажу, что у вас глаза на лоб полезут. Электричество мое видали?

Она подбежала к консоли, на которой стояли четыре девичьи фигуры прозрачного алебастра. В высоко поднятых руках они несли белые чаши-цветы, в которых девчонка Мацке зажгла свет.

— Здесь, где хочете, всюду электричество, — пояснила она. — И не обязательно ему на месте стоять. Куда ткнешь, там горит.

Она подбежала с одной из ламп к столу и принялась выключать и включать свет. Делала она это медленно, обдуманно и даже с некоторой опаской. Всем корпусом навалившись на стол красного дерева, напряженно сжав губы, она целиком ушла в свое таинственное занятие.

— Видали? — спросила она. — А там, думаете, не загорится? И там загорится!

И, подобрав шлейф, она перескочила через лежавший на полу провод, словно здесь, на смирнском ковре, все еще прыгала через веревочку с той же грацией, как в былые времена где-нибудь на задворках. Один раз игрушка подвела: свет не зажегся.

— Вот сволочь! — выругалась Бьенэме, но сейчас же спохватилась: — Я хотела сказать — не всегда получается. Ну его!

Она отставила в сторону девушку с цветком и вернулась к Андреасу.

— Скажите, знакомый ваш — тоже писатель?

— Какой знакомый?

— Нечего представляться. Ну тот, с кем вы намедни шли по Кениггрецерштрассе, вы тогда еще на меня глаза пялили, как я со всем моим барахлом выехала.

— Ах, тот?

Его слегка задело, что она заметила Кёпфа, да еще запомнила его.

— Я мало знаком с ним, — сказал он, — да, он тоже пишет, но, по-видимому, известностью не пользуется.

— А зовут его как?

— Как его зовут? Но, милая фрейлейн Бьенэме, откуда же мне знать?.. Видите ли, я встречаюсь со столькими людьми, а он даже не принадлежит к тому избранному обществу, в котором я обычно вращаюсь.

Она лукаво посмотрела на него и оставила эту тему.

— Что же это я держу вас в такой душной комнате, — воскликнула она, вскакивая со стула. — Нет уж, пошли в залу.

Она отдернула портьеру, закрывавшую дверь красного дерева; верхняя половина была зеркальная, разделенная на квадратики медными прутьями. Бьенэме остановилась, подмигнула собственному отражению и лукаво усмехнулась в зеркало Андреасу, ожидавшему позади. Затем она распахнула дверь в парадные апартаменты, в торжественном молчании переступила порог, кашлянула и уставилась на гостя. Он не сразу нашелся что сказать.

— Ничего подобного я вообще не видывал, — произнес он, наконец, в невольном восхищении.

Она облегченно вздохнула.

— Верно? Ну, теперь определенно вы меня уважать будете… Ангелочков там, наверху, видали?

Овальный потолок был густо населен розовыми телами, которые плыли по чистой лазури среди цветочных гирлянд или же качались в больших блестящих раковинах, нежно прижавшись друг к другу. В искусных ракурсах являли они взору то плечо, то бедра, из сплетшихся рук и ног выступали пышные ляжки. Пряди волос, неизвестно какой голове принадлежащие, золотыми стягами развевались в воздухе.

— Как подумаешь, труда-то что положено, — заметила. девчонка Мацке с явным почтением.

Андреас снова заговорил о впечатлении от всей комнаты в целом.

— И как гармонично подобраны красные тона! Вы все это сами придумали, фрейлейн Бьенэме?

— Тоже сказали! Будто не знаете, что я в таких вещах ни бэ ни мэ. Нет, мне все это обстряпал один дяденька, Либлингом зовут, душа человек.

— Мы с ним большие приятели.

— Ну, стало быть, знаете, какой он с личности в своем длинном черном лапсердаке. Вот только мне мораль читает, всю голову задурил. Зато денег не жалеет, да и не к чему — деньги-то не его.

— Я знал, что у моего приятеля Либлинга изысканный вкус.

С видом знатока, заложив руки за спину, оглядывал Андреас обстановку. Темно-красные штофные обои обрамляли высокие зеркала, из которых, словно хрустальные руки, протягивались бра. А в промежутках пять окон струили шелковые складки своих малиновых драпри. Рояль Эрара{35}, стоявший посреди комнаты, был покрыт шалью цвета павлиньего пера, вышитой яркими букетами. Танцующие фигуры на большой резной чаше слоновой кости с улыбкой склонялись над своим бледно-желтым отражением в зеркальной поверхности черного стола. Мебели было немного, несколько золоченых диванчиков и стульчиков стояло по стенам и перед камином, доска которого опиралась на головы белых мраморных юношей. На камине выпячивали живот восточные вазы перегородчатой эмали, а над ними в светлых рамах висели две картины испанской школы: сцена в церкви, где в сиянии свечей и облаках ладана мелькали белые вуали и черные глаза, флердоранж, мозаика, ризы, миртовые венки; и женщина, играющая на гитаре, чрезвычайно реально изображенная: на ее платье из прозрачной ткани можно было различить каждую ниточку.

— А яркие-то какие, красота! — серьезно заметила девчонка Мацке, стоявшая перед ним, засунув палец в рот.

Андреас показал на пустой промежуток между двумя картинами.

— Тут, верно, чего-то не хватает?

Она кивнула головой.

— Здесь будет самый шик.

— Что же это такое?

— Нипочем не догадаетесь. Я всегда о такой мечтала, когда еще сопливой девчонкой была и конфирмировалась.

Она тихонько вздохнула и покачала головой. Он постарался развеселить ее.

— Вы когда-нибудь музицируете, фрейлейн Бьенэме?

— Полно вам надо мной надсмехаться!

Одним прыжком очутилась она у рояля, подняла деку и хватила по струнам так, что загудело, потом ударила по клавишам и одним пальцем подобрала шесть нот германского гимна.

— И все, — заметила она. — А ведь выходит! Ну-ка, теперь вы покажите свою образованность и чему вы у господ научились. Ведь вы дольше моего возле них третесь.

Андреас покраснел. И сейчас же яростно набросился на клавиатуру. Он старался отыскать в памяти какую-нибудь мелодию, но припомнил только одну польку и забарабанил, извлекая из инструмента такие неистовые звуки, что стекла дребезжали, а подсвечники звенели стеклянным звоном. Складки шелковых портьер зашуршали и зашелестели, какая-то дверь распахнулась, а девчонку Мацке как вихрем подхватило. Она закружилась, зажмурив глаза, открыв рот, подняв руки и запрокинув голову, словно охваченная внезапным неистовством менады; рыжие волосы хлестали по белому, как мел, лицу, шлейф капота развевался вокруг, словно перья громадной голубой птицы, то взмывая вверх, то снова опадая. Налетев с размаху на стол, так что чаша слоновой кости свалилась с подставки, владелица виллы «Бьенэме» очнулась от экстаза. Она остановилась, прижала руку к сердцу и, тяжело дыша, все еще не приходя в себя, прошептала с блаженной улыбкой:

— Ну и музыка! Прямо за душу хватает! — Отдышавшись, она добавила: — А теперь держитесь!

Через столовую, где на темных панелях и на полках резного буфета мерцали белым светом парадные серебряные сервизы, и через гостиную с дубовыми колоннами, мебелью янтарного бархата и с цветущими померанцевыми деревьями у окон они вышли на лестницу. Там им поклонился лакей. Бьенэме кивнула ему.

— Это мой лакей Фридрих, — сказала она. — Правда, красивый мужчина? Я даже побаиваюсь за себя. Да только Антон (я вам его тоже покажу) еще красивше. Антон — мой кучер. Вы здесь уже прибрались? — спросила она лакея, напуская на себя строгость. Но тут же снова обратилась к Андреасу: — Фридрих стирает пыль с этого старья, у него до черта ловкие руки, мыльный пузырь возьмет — и тот не лопнет. Я-то уж сама ни до чего до этого не касаюсь, упаси бог.

И она указала на изящную бронзу, на мейсенские и севрские статуэтки{36}, которые стояли на металлических столиках с мозаичным кожаным верхом вдоль всего обитого темно-красной материей коридора.

Остановившись на пороге спальни, она сказала:

— А теперь валяйте прямо в рай!

Но Андреас попятился: перед ним выросла какая-то фигура, — гладкая, упитанная матрона с напомаженными черными волосами над набеленным лбом; руки, грудь и живот были сплошь покрыты блестящими дутыми бусами. Она вежливо поклонилась, а девчонка Мацке пояснила:

— Эта дама — фрау Калинке, моя экономка и компаньонка, понимаете? Фрау Калинке, а вот это друг и приятель Туркхеймера. Мой покровитель прислал его сюда, чтоб он полюбовался на мою виллу «Бьенэме».

Почтенная женщина ответила:

— Ну, ну, деточка, зря вы мне очки втираете. Я знаю, что такое молодость и как у молодежи говорит сердечко.

Она немножко повздыхала, плутовато погрозила пальцем, унизанным кольцами, и услужливо удалилась, деликатно позвякивая бусами.

— Она женщина не плохая, Калинке, — сказала Бьенэме, — надо ей чего-нибудь подарить за то, что она добрая. А Туркхеймер тоже хорош: приставил ко мне в няньки Калинке. Теперь ему две вместо одной нос натягивают, только и всего. А говорят еще, — он пройдоха. Куда там, дурак он — и больше ничего.

«Удивительно, — подумал Андреас. — Для такой, как она, все очень просто. Великий человек в ее глазах дурак. Она никого из нас не уважает».

Эта мысль испортила ему настроение. Он сказал весьма прохладно:

— У вас здесь уютно.

— Правда? Приятное помещеньице для спальни.

По голубому шелку, которым была затянута комната, словно огромные насекомые в летнем небе, были разбросаны черные рамы картин. Зеркало на высокой подставке черного дерева возвышалось прямо посреди золототканого ковра. На камине из него antico стояла бронзовая группа борцов.

Постель под балдахином между массивными витыми колоннами была чуть приоткрыта. В голубых шелковых складках виднелось что-то белое, кусочек простыни, казалось хранившей еще легкий отпечаток тела, которое незадолго перед тем она обнимала. Но монументальная роскошь порождала холод, исключавший всякий сердечный трепет. Уверенным шагом, не обращая внимания на лукаво прищурившуюся спутницу, прошел молодой человек через комнату.

В соседней комнате царил зеленоватый полумрак. С потолка спускался хрустальный шар, светло-серые, с золотым багетом стены не были прорезаны ни единым окном. Они образовывали восьмиугольник, грани которого раздвинулись под рукой хозяйки. Андреас вздрогнул при виде ее туалетов. Хотя он и приобрел права гражданства в Земле обетованной, все же до сих пор еще ни одна из ее обитательниц не открывала перед ним дверцы своего гардероба. И он ощутил мучительную прелесть этой роскоши при мысли о той беззаботности, с какой любая из этих женщин, возможно даже уродливая, носила на себе состояние, которое могло прокормить целую семью.

Андреас провел кончиком пальца по атласной юбке, скользнул ладонью по бархатному рукаву и с любопытством пощупал кружевной лиф. Он недоумевал, как все это могло быть изготовлено так быстро! Возможно, что это туалеты Лицци Лаффе; уж не приказал ли Туркхеймер ушить их наполовину для девчонки Мацке? Она отодвинула последнюю створку.

— Вот эти тряпки я одеваю, когда мой покровитель приходит ко мне кофию попить, а я перед ним плясать должна. Не верите? — прибавила она. — Ах, простому человеку и в голову не придет, какие вредные эти старикашки.

Он боялся прикоснуться к необычным платьям, похожим на туники. Лифом служил узкий поясок, а от него шло множество прямых полосок, при малейшем движении воздуха развевавшихся, как паутина. Блеклые тона материи, усеянной золотыми и серебряными крапинками, пленили его. Он невольно представил себе, как Туркхеймер, ухмыляясь, любуется белым существом, сладострастно изгибающимся в вихре ярких ленточек и рыжих волос. Ему стало как-то душно. Из шкафов со всех сторон надвигался на него волнующий аромат женственности, казалось притаившейся в этих рассчитанных на соблазн покровах. За его спиной хихикала девчонка Мацке. Когда он отошел, хладнокровие его было несколько поколеблено.

— А вот здесь я занимаюсь туалетом, — пояснила Бьенэме. — Как вам нравится моя ванная?

— Очень оригинальна, — отозвался он.

— Вы какой-то мороженый! А я-то думала, кому я свою ванную покажу, тот сразу обалдеет.

Посредине большой, выложенной цветными изразцами комнаты находился бассейн. Он имел форму раковины, в розоватую глубину которой спускались три матово-белые мраморные ступеньки. По ту сторону золотой решетки, окружавшей бассейн, в простенках между окнами с цветными, как в соборе, стеклами, за светлыми вышитыми занавесками стояли длинные белые полированные столы, уставленные всевозможными туалетными принадлежностями из слоновой кости.

— Целая куча гребенок, — заметила девчонка Мацке. — А потом баночки, и щеточки, и пуховки, и чашки, и плошки, и коробочки, и кисточки, и пузырьки, и всякая всячина — я и назвать-то ее не умею. Сама Калинке не знает, а она уже давно к этому делу приставлена.

— Там, верно, духи? — спросил Андреас и указал на стеклянные полочки, на которых выстроились рядами хрустальные флаконы.

— Правильно, — ответила она. — И этой парфумерией у меня все тело пропахло. Сижу, плескаюсь в теплой воде, а Калинке так и прыскает на меня то из одного пузырька, то из другого. Я, как хочете, так и пахну — спереди так, а сзаду этак. Прямо сказать, шик.

— Да, — сказал он рассеянно.

Удушливая атмосфера жарко натопленной комнаты, насыщенная разнообразными ароматами, ударила ему в голову, лоб у него покраснел, от нарисованной Бьенэме сцены воображение разыгралось: он ощутил в себе дух предприимчивости.

— А теплынь-то тут какая, — заметила она. Высунув кончик языка, она пытливо глядела на него исподлобья своим порочным взглядом. — Ну, чего глаза вылупили?

Он вдруг обнял ее за талию, привлек к себе и потянулся губами к ее шее. Но она откинулась всем корпусом назад и высвободилась из его объятий, ударив его в живот точно таким же ударом, каким в свое время наградила Туркхеймера за его первые ухаживания.

— Не лапайте, а то в морду дам!

Он был ошеломлен.

— Но, флейлейн Бьенэме, я вовсе не то имел в виду. Ведь не думаете же вы…

— Нечего мне зубы заговаривать. Думали, можно ко мне без уважения. Да не выгорело, мой милый! — Она с важным видом прошлась по комнате, припудривая пуховкой лицо. И вдруг, словно невзначай, высыпала все содержимое коробки ему на лоб.

— Не помешает, — пояснила она, — маленечко поостыть надо.

И не успел он отряхнуть свой костюм, как она уже потащила его к двери.

— Ну, а теперь пошли ко мне в блудуар, только ведите себя как порядочный. Понимаете?

Ему показалось, что она уже смилостивилась, стала даже любезной, и потому он позволил себе вопрос:

— Стало быть, вы не хотите?

— Да я же ничего не говорю, — добродушно возразила она. — Глядеть — гляди, а рукам воли не давай. Вот какое дело. А нам обоим еще придется поближе познакомиться и узнать друг друга как следует.

Он с удовлетворением решил, что его ухаживания приняты благосклонно.

— Здесь в самом деле уютно, — сказал он, поддавшись настроению комнаты, где матовые стекла ламп струили приятный ровный свет. Окна тут тоже были высокие, с маленькими, оправленными в свинец стеклышками. На пушистом красном ковре вокруг отделанных бронзой столиков были расставлены удобные плюшевые кресла с пестрой ручной вышивкой квадратами. С серебристых штофных обоев самодовольно и благодушно улыбался портрет Туркхеймера во весь рост.

Когда они удобно уселись друг против друга на низких диванчиках, Бьенэме произнесла:

— Да, да…

Он вопросительно посмотрел на нее. Она повторила:

— Да, да! Это уже как кому на роду написано. Такой талант от бога.

— Вы о ком? — спросил он, зардевшись от удовольствия: стало быть, он все же внушает ей уважение.

— У вашего приятеля, с кем вы по Кениггрецерштрассе шли, верно, очень большой талант. Бросьте, бросьте! — быстро крикнула она, когда он, крайне раздосадованный, попробовал возразить. — Вы само собой очень шикарный молодой человек и с личности симпатичный, но чтобы ваш приятель неважный сочинитель, так я вам скажу: заткнитесь, мой милый. С вас не это спрашивают.

— А с вас что? — ответил он, уязвленный.

Она с светским видом остановила его.

— Пожалуйста, без намеков. Тут меня не проведешь, будьте спокойны, я талант за версту вижу. Уж по тому, какой на нем узкий черный сюртук. Из себя щуплый такой, а обхождение самое благородное, будто вам, обезьянам напомаженным, говорит: я вам всем нос утру. — Она понизила голос. — Я так понимаю, что он от благородных родителев.

— Вы правда так думаете?

— Я это не зря говорю. У него ну точка в точку одно лицо с красавчиком принцем, что я раньше знала: весь в голубом атласе ходил, а рукава буфами и трико полосатое, белое с голубым. Красивше мужчины я не видела, и никогда, никогда мне его не забыть.

Андреас разглядывал ее. Неужели это та самая девчонка Мацке, что прыгала через электрический провод, как через веревочку, что танцевала под его польку и обсыпала его всего рисовой пудрой? Она грезила с открытыми, затуманенными глазами, и по лицу ее блуждала глуповатая улыбка.

— Где же вы с ним познакомились? — осведомился он.

— В детстве, я была еще сопливой девчонкой, и, когда мать по стиркам ходила, она меня с собой брала. Вот раз в прачечной у одного генерала я его и нашла. Он был нарисован на старой коробке из-под духовитого мыла, она там в помылках плавала. И я, дура-девчонка, до смерти втюрилась в красавчика принца и захотела его взять, да другая девчонка — зараза такая — Бертой звали, отняла. Вот и сейчас еще злоба у меня на нее.

Она, казалось, погрузилась в воспоминания. Он попробовал отвлечь ее.

— И ваш принц с коробки из-под мыла похож на моего тогдашнего спутника?

— Я же вам говорю. Как два сапога. Только рукавов буфами да голубого с белым трико вашему приятелю не хватает.

— Во всяком случае, сказочному принцу все это по штату полагается.

— Вот видите! Так мне и пришла в голову знаменитая идея: хочу я здесь, в моей вилле «Бьенэме», устроить маскарад и пригласить туркхеймеровскую компанию и всю прочую музыку. Пусть полюбуются на моего принца, какой он красавчик. Что вы на это скажете?

— Поразительно!

— А на идею на эту вы меня навели, потому как вы мне в парадной моей гостиной сыграли. Ай да танцевальный зал, хорош, подумала я. Здесь нам надо с ним полечку сплясать. Есть же счастье на свете!

Она вдруг очутилась рядом с ним на диване и прижалась к нему всем телом.

— Ну, нечего дуться, — попросила она, — скажите мне, как его зовут и где он живет?

— Не знаю.

— Я вам тоже чего-нибудь подарю.

— Как Калинке?

— Нет, получше.

— Право, не знаю.

Она вздохнула.

— Ну, так оно и есть. Уж, конечно, никто не знает, кто он. Это тайна по случаю благородных родителев. Как подумаю об этом, так совсем другой делаюсь.

Быстро приняв решение, она подбежала к письменному столу, раскрыла тисненый кожаный бювар и вернулась с листочком бумаги.

— Я уже приготовила к нему письмецо, передайте, когда в другой раз встретите.

— Охотно, — сказал он с холодной яростью.

— Я так и знала. Вы человек любезный. А теперь прочитайте, что я тут понаписала. Понимаете, может не все правильно; а то что он обо мне подумает, если тут ошибки?

— Понимаю.

— Погодите, я вам электричество зажгу, здесь больно темно.

Она пододвинула стол с лампой поближе к нему и, преисполнясь усердия, поправила у него за спиной подушки. Он мельком пробежал старательно обдуманные строчки, раздраженно покусывая усы. Так вот зачем будоражила она ему кровь пышностью своей опочивальни, вот зачем позволила сунуть нос к себе в гардероб и в ванную! Он должен был, порабощенный любовью, разносить ее нежные послания. Но она недооценила его. Если он не побоялся соперничества с Туркхеймером, то уж такого пассивного, живущего исключительно духовной жизнью человека, как Кёпф, он сумеет убрать со своего пути. «Хитрая бестия, — подумал он, — никогда тебе не лежать в объятиях твоего сказочного принца. А что, если?..» У него в голове начал складываться дьявольский план, меж тем как в сознание проникали отдельные фразы из письма девчонки Мацке.

«… и у вас, без сомнения, благородное и возвышенное сердце, что даже очень мне приятно.»

Вы сумели, милостивый государь, в такой короткий срок завоевать мою любовь, потому как вы, конечно, благородных родителев, хоть сами не знаете. Это часто бывает и еще раскроется.

Я тоже, как и вы, была бедная и благородная и теперь в богатстве ничуть не возгордилась.

Андреас подумал, что здесь все налицо: и сентиментальность уличной девчонки и грубая фантазия бульварных романов. Стоило ей, откинувшись на подушки, прокатиться в собственном ландо с кучером, догом, отцом и лакеем, как она уже трогательно влюбилась в первый попавшийся поношенный сюртук… и, недолго думая, превратила его в голубой атлас.

Бьенэме продолжала взывать к своему идеалу:

«Когда вы видите, как мы прохлаждаемся, разъезжая на резиновых шинах, вы, конечно, восклицаете: «Вот где жизнь, вот где наслаждение!» Так каждый вечер говорил переписчик, что снимал у нас комнату, еще когда мамаша была жива, а он возвращался из трактира и видел, как господа гуляют с девицами по Фридрихштрассе. Так что прошу у вас моего извинения и не хочу ставить вас на одну доску с тем пьяницей. Просто хочу показать, что хоть живем и наслаждаемся, а к бедным со всем своим расположением и преисполненная христианских чувств, хоть я и не святоша, как иные прочие, и презираю попов, и неверующая, чтоб…»

Она запуталась в ненужных подробностях. В заключение она приглашала его к себе на костюмированный вечер, который должен был состояться через неделю.

«Итак, я непременно рассчитываю на вас и остаюсь заранее благодарная, преданная вам Бьенэме Мацке».

— Что ж, вы выражаетесь вполне свободно, — сказал Андреас, подымаясь.

Она ответила:

— Это мне даже очень приятно. Уж вы потрудитесь с письмом и на той неделе в среду приводите его сюда, на мою виллу «Бьенэме», и чтобы в трико и на рукавах буфы.

— Приложу все старания.

Он церемонно откланялся и сейчас же пошел к портному Берендту, которому заказал костюм, описанный девчонкой Мацке. Он надеялся, что вытеснит из ее памяти потертый сюртук Кёпфа, представ перед ее очами во всем великолепии ее детских грез. Его план состоял в том, чтобы подменить ее мечту собственными чарами. Чем он хуже других, и почему бы ему не сойти в ее глазах за переодетого принца?

С другой стороны, его бесило, что ему приходится воплощать идеал, который породили прачечная и коробка из-под мыла. Но, чтобы очаровать девушку из простонародья, надо было спуститься до уровня чувств народа. На свежую голову, освободившись от запахов и соблазнительной роскоши ее дома, Андреас должен был признаться, что девчонка Мацке, собственно, совсем не в его вкусе. Земля обетованная прельстила изголодавшегося молодого человека своим изобилием, привычным с детства богатством, плотью, нежней которой нигде не сыщешь, откормленной на изысканных яствах, умащенной дорогими духами, выхоленной неустанным уходом, сохраняемой необыкновенно искусными средствами. А из прорехи на плече у Агнессы Мацке глядели только кожа да кости, как обычно у бедняков. К двадцати пяти годам у нее будут морщины. Но эта тощая и уже тронутая тлением юность зажгла последнее пламя в потухшем взоре Туркхеймера! Это неспроста. Слова великого мужа: «Такой молодой человек — вы еще многого не понимаете» — растревожили честолюбивого Андреаса. Он действительно полагал, что его долг — пополнить свое светское образование связью с Бьенэме.

Представ перед зеркалом, он остолбенел от изумления: голубой атласный кафтан, невероятно пышные рукава с желтыми прорезями, штанишки буфами и белоголубое трико. Он надел голубой плюшевый берет на белокурый парик с длинными локонами, прицепил шпагу и накинул на плечи серебристо-голубой короткий плащ. Господин Берендт выбрал самые дорогие ткани; аграф на белом султане был с настоящими бриллиантами. Андреас подумал, что это — предел сказочного очарования и что даже в пору расцвета чувственных радостей едва ли бродили по земле более прекрасные юноши.

В вечер костюмированного бала он несколько замешкался дома, ему пришла в голову мысль об Адельгейде. Потрясенный, опустился он на стул. Так вот она, давно предвиденная минута, когда художник во имя высших целей отстраняет прискучившую возлюбленную. Ах! Пусть цепляется за него эта плачущая женщина, ей не удержать его. Он еще раз приложил к шелковистым усам горячие щипцы и отправился на бал.

В гостиной было пусто, зато в обитом красным штофом зале, казалось, гуляло несметное множество празднично разодетых гостей. Зеркала, расположенные одно против другого, создавали иллюзию бесконечной анфилады комнат, где, насколько было доступно взгляду, мелькали переливчатые шелка, прозрачный газ и нежное кружево на тяжелом бархате. Ослепительные женские плечи, яркие платья, блеск глаз, драгоценности, горящие синими, желтыми, красными, зелеными и фиолетовыми огнями, тонули в мерцающей дали, точно в огромном букете цветов, искрящихся электричеством.

Уже с порога стал он искать глазами хозяйку дома. Пребывая в непривычной для себя неподвижности среди вертящихся пар, она стояла около толстого господина, которому как раз в эту минуту высунула язык. Андреас скоро понял, в чем тут дело. Ее полуобнаженную грудь обвивал только серебряный поясок; начиная же от живота, девчонка Мацке была засунута в покрытый блестящей чешуей футляр, удлиненный конец которого завивался в крутые кольца и волочился за ней по полу. Внизу из маленького отверстия высовывались ноги, и Андреасу представлялось загадкой, каким образом рассчитывала она ими пользоваться. Но чуть только девчонка Мацке заметила присутствие сказочного принца, как сейчас же, явно волнуясь, принялась подвигаться к нему крошечными, торопливыми шажками. Она балансировала руками, так что несколько золотых браслеток, дребезжа, скатились до самых подмышек. Спеша опередить спутанные ноги, она подалась всем корпусом вперед. Пряди волос, в которые были вплетены большие голубые звезды цветов, извивались, как огненные змеи, вокруг острых плеч Бьенэме.

Она оттеснила его обратно в зеленую гостиную и заперла за собой дверь. При этом она ни на минуту не спускала с него глаз, словно боясь, как бы он случайно не ускользнул, будто прекрасный сон. Она любовалась им, оробев от счастья.

— Так это взаправду вы? — спросила она дрожащим голосом. Но сейчас же запнулась.

Андреас ответил:

— Это я, прекрасная Мелузина.

— Да ну?

Она уставилась ему в самое лицо. И вдруг подбоченилась:

— Бросьте дурака валять! Это совсем не вы!

— Я, сказочный принц Фортунато, собственной персоной, — уверял ее Андреас с рыцарской галантностью. Но он не мог преодолеть ее гнев и разочарование.

— Я скажу вам, кто вы такой: прохвост вы, вот вы кто, коли хотите знать!

Он вытащил ее письмо, засунутое за крагу перчатки.

— Получите обратно вашу грамоту, прекрасная дама. Я не мог передать ее монарху, к которому вы меня посылали. Он не зарегистрирован в полицейском участке.

— Так вы думали, Бьенэме можно надуть и всучить ей вместо сказочного принца собственную свою дурацкую личность? Да не на такую напали!

— Прекрасная Мелузина, разрешите мне…

— Нечего вашей Мелузиной тыкать! Запрещаю вам всякие намеки. Да что вам в голову взбрело, мальчишка!

Он отшатнулся; он не ожидал, что еще раз услышит из женских уст ужасные слова белобрысой кельнерши из «Кафе Ура». Она задела больное место, и он возмутился.

— В конце концов я в праве одеваться как мне угодно, — сказал он.

Она презрительно рассмеялась.

— Ишь и лицо нарумянил. Я бы вас вон выгнала из моей виллы «Бьенэме», да только я к вам холодна как могила, — плевать, оставайтесь.

— Покорно благодарю, — ответил он и последовал за ней.

Прошло немало времени, пока она в своей картонной клетке добралась до залы. Там она крикнула пронзительным голосом:

— Дорогу его величеству! Сюда пожаловал сказочный принц Фордыбака!

— Фортунато, — скромно поправил ее Андреас.

Кафлиш из «Ночного курьера» подбежал к ним, напевая:

— «Ты здесь, но уже вечереет!»

Он был в живописном разбойничьем плаще, в остроконечной шляпе и все время бренчал на мандолине. В его устах все превращалось в песню.

Миниатюрное существо женского пола, в чересчур коротенькой юбочке, щебеча и порхая, вертелось под ногами у Андреаса. Спереди ее бил по ногам кусок белого атласа, сзади — иссиня-черного бархата. На плечах торчали исполинские крылья, а на прическе огромная птичья голова с длинным клювом и стеклянными глазами. Узенькая полумаска, не шире очков, чуть прикрывала лицо от бровей до переносицы.

— Ты меня знаешь, прекрасный принц? — спросила она.

— Пока еще нет.

— Я ласточка, я повсюду возвещаю весну, цветы и тепло!

Она упорхнула, испуская пронзительные крики и размахивая руками. Крылья ее лезли гостям в глаза, задевали прически дам и всех раздражали.

— Да ведь это Верда Бирац! — сказал Андреас. — Добрый вечер, господин Либлинг.

Чародей перс в черной мантии, с посохом, в высокой конусообразной шапке с магическими письменами, бледной рукой поглаживал черную как смоль бороду.

— Вот где жизнь, вот где наслаждение! — сказал он, обводя комнату широким жестом. И сейчас же прибавил: — Видите, мой юный друг, и у вас бы могло быть не хуже.

— То есть как?

— Вы обставляете себе новую квартиру на Люцовштрассе, не отпирайтесь, мой дорогой. Такие вещи быстро узнаются, мир тесен. Ну, так что я хотел сказать? Если бы вы доверились мне, вашему старейшему другу, все было бы уже устроено. Больше того: устроено вполовину дешевле и, несмотря на это, гораздо лучше. Спросите самого господина генерального консула! Спросите нашу любезную хозяйку фрейлейн Бьенэме Мацке. Чего только я для нее не раздобыл! Новое имя я ей раздобыл, и все прочее обошлось ей так же дешево.

Невидимый оркестр заиграл «Сэр Роджер»{37}. Мимо них, изящно изогнувшись, провальсировал с чистенькой цыганочкой в сатен-дюшессовом платье, усыпанном бриллиантами, Пимбуш; водочный аристократ, одетый во фрак и домино, издали помахал Андреасу:

— Вот где жизнь, вот где наслаждение!

Пимбуш считал своей обязанностью приобщить каждого к этому изречению. В его устах оно приняло сакраментальный характер. Если бы сегодня какой-либо достойный сожаления субъект употребил в свое время модное, а ныне устаревшее словцо «святая невинность», взгляд Пимбуша дал бы ему почувствовать всю неуместность этого.

Лицци Лаффе появилась под руку с господином Ржесинским; ее белое бархатное платье в стиле Ренессанс, сверху донизу затканное золотыми арабесками, с талией мысом, с огромными, вздувшимися пузырем рукавами, ниспадало тяжелыми складками.

— Она чересчур туго затянута, — сказал Андреас зевавшему соседу, — но зато вырез очень скромен. Да и незачем делать его больше! Она права — нечего выставлять напоказ прелести, и без того всем хорошо известные.

С тех пор как с его помощью было в корне пресечено сердечное влечение Асты, столь опасное для Лицци, он питал бескорыстную симпатию к бывшей туркхеймеровской даме сердца.

— Хорошо, что благодаря Ржесинскому она не совсем утрачена для нас, — заметил он. — Я не мыслю себе Земли обетованной без нее.

— Вы, сударыня, царица бала, — произнес он, когда она провальсировала мимо, чуть не задев его за плечо.

В знак признательности она замахнулась на него веером.

Но мужчины, вытянув шеи, плотным кольцом обступили хозяйку дома. Не будучи в состоянии сдвинуться с места, она занимала поклонников вакхическими изгибами торса.

— Ну чем не жизнь! — воскликнула она. — Ни в чем тебе отказу нету; чего хочешь, того и требуй. Все предоставим, со дна моря достанем. Вот на ту пеструю картиночку посмотрите, вон там позади над камином. Чем не хороша?

Все обернулись. Чуть пониже прекрасных полотен Бенлиуре и Вильегаса, на почетном месте между ними, в массивной позолоченной раме висела дешевая олеография, сентиментальное изображение мещанского семейного счастья. Растроганная Бьенэме пояснила:

— Вот эта самая картиночка, по которой я обмирала, когда еще девчонкой была и конфирмировалась. Так мне ее захотелось, пусть ей пять пфеннигов цена. Мой высокий покровитель все вверх дном поставил, а господин Либлинг только на извозчиков пятьдесят марок просадил, а картиночку раздобыл. Вот как! Сами видите — достали.

Дидерих Клемпнер, как раз пожимавший Андреасу руку, заметил:

— Подумать только, мы до такой степени теряем голову из-за наших скотских инстинктов, что сразу позабываем, как вопиюще смешны эти женщины. Но, увидите, я им еще покажу!

С тех пор как Клемпнер только через Ржесинского поддерживал слабую связь с Землей обетованной, он вопреки своей благонамеренной внешности все решительнее высказывал демагогические взгляды. Андреас боялся знакомством с ним повредить своей репутации и отошел от коллеги. Однако громкая болтовня девчонки Мацке и на него произвела тягостное впечатление. Он подозревал, что и он сам и его сказочное великолепие пробуждают в душе преуспевшей уличной девчонки те же представления, что и сентиментальная мазня на стене. Возможно, и семейное счастье и принц ведут свое происхождение из одной и той же прачечной. Как это унизительно! Должно быть, вместе с девчонкой Мацке перебралось сюда с задворков много затхлых воспоминаний, и теперь они жалкими привидениями бродят по парадным покоям.

Его недовольство постепенно распространилось на все общество. Ласточка, возвещающая лето, была далеко не самой поэтической выдумкой здешних дам. Кухарка в розовом шелковом туалете с глубоким вырезом и короткими рукавами, в кружевном фартучке и тюлевом чепчике, покачивая в такт бедрами, гремела деревянными ложками, сковородками и терками, которые вместе с развевающимися лентами болтались у нее на поясе и на подоле. Сатанелла в огненном платьице с желтыми шелковыми языками пламени скакала, как озорной чертенок. Она упорно теряла красный башмачок и опаляла безумца, который приносил его, профессионально кокетливым взглядом. Шапочка на ней пылала, а сама она потрясала трезубцем. Зато прелестные дети весны, на голове у которых красовался увеличенный анютин глазок или гигантский шиповник, скромно и чинно прохаживались среди гостей; у Швейцарки, красная юбка которой едва доходила до колен, задираясь при каждом шаге, черный корсаж весь сиял пестрыми блестками, огромные банты на затылке и лакированных туфлях были приколоты бриллиантовыми пряжками. Бархатный костюм итальянской крестьянки, приблизительно из той местности, где мрут от постоянного недоедания и лихорадки, тоже был весь усыпан драгоценными камнями. Коренастая блондинка украсила свое белое атласное платье черной вышивкой, изображавшей нотную систему. Линейки и нотные значки были разбросаны без всякой связи, основной же мотив узора составляли скрипичные ключи. На голове возвышалось искусное сооружение из нотной бумаги. Как только оркестр начинал играть новый танец, она останавливалась и с мечтательной улыбкой поднимала дирижерскую палочку. Андреас без труда признал в этой даме Музыку, облекшуюся плотью. Зато он никак не мог разгадать смысла другой, сходной фигуры, одежда которой была усеяна вместо нот заглавными и строчными буквами вперемешку. Со спины, шелестя, ниспадал тяжелый трен, на котором болтались раскрытые книжные обложки. Плечи и голову украшал убор того же типа. «Может быть, она должна изображать германское просвещение?» — подумал Андреас, но, заметив его недоумение, маска тут же пояснила:

— Я — книжный червь.

— Ах, мне следовало бы самому догадаться. И здесь тоже книги? — спросил он, собираясь освидетельствовать содержимое ее корсажа, показавшегося ему слишком объемистым. Но она обиделась.

— Нечего сказать, хорош мальчик! Сказочные принцы, верно, воображают, будто мы, простые смертные, и держать себя не умеем.

И она отошла, явно не в духе…

«Мне сегодня не везет, — подумал он. — Фортунато — имя неудачное».

Несколько женских масок, приветливо с ним заговоривших, он отпугнул холодной насмешливостью. Андреас никак не мог решить, кто глупее: порядочные женщины, которых он встречал в туркхеймеровской гостиной, или же те создания, что резвились тут. Пожалуй, пальму первенства следовало отдать здесь присутствующим. Они бесились с нарочитой развязностью, с щедростью отчаяния выставляли напоказ все свои прелести и визжали как оголтелые, но стоило драконьему крылу Сатанеллы измять кому-либо страусовое перо или чьей-нибудь неловкой руке оборвать развевающиеся шелковые тряпки, как шаловливые физиономии невольно стягивались в привычные для них злые, старческие и жадные гримасы.

Мужчины представляли собой зрелище столь же безотрадное. Они решили, будто домино обязывает их вести себя не так, как обычно, но только не знали — как. Они выкидывали причудливые антраша и позволяли себе двусмысленные жесты, но сейчас же, растерянно улыбаясь, извинялись за свои выходки. Они подавляли скучающий зевок и подзадоривали друг друга кличем: «Вот где жизнь, вот где наслаждение!» — сопровождая его глубоким вздохом, как тот пьянчужка переписчик, который благодаря девчонке Мацке завоевал право духовного гражданства в Земле обетованной.

«Их веселье раздирает душу! — думал Андреас. — Да и может ли быть иначе? Настоящего-то карнавала они никогда не видели».

И он упивался сознанием, что вкусил от старой и радостной культуры своей родины, где любой крестьянин — аристократ по сравнению с этими раззолоченными бродягами с непросвещенного Востока. Но раздумье его было прервано чьим-то прикосновением, точно около него терся жулик. Он обернулся: то была хозяйка. Молча и внимательно принюхивалась она к его костюму. Пойманная на месте преступления, она заявила:

— Извините, мне бы только докопаться, тем ли пахнет. На вид все как есть, а вот чем пахнет, не пойму.

— А чем же должно пахнуть?

— Ну, да коробкой из-под мыла, сами знаете, той самой, где был нарисован мой идеал. Она такая духовитая была, и провалиться мне, если вы не так пахнете…

Андреас решил про себя, что чары воспоминаний начинают действовать на Бьенэме. С мужественной грацией оперся он правой рукой на стройное бедро, левую положил на эфес шпаги и так гордо выпятил грудь, что кафтан затрещал по всем швам.

— Значит, я все-таки довольно близок к вашему идеалу, — сказал он.

Она пожирала его глазами, побледневшая, серьезная, заметно робея.

— А то нет? — мечтательно ответила она.

— Почему же вы только что вели себя со мной так невежливо?

— Вы еще сердитесь? Вот ведь дело какое, дерзкая я на язык, это у нас в роду. Сколько нас Мацке ни на есть, все мы такие, понимаете? Но чтобы зло помнить — упаси бог! Вы и вправду мужчина красивый и благородный.

— Вот видите!

— Ничего не скажешь, изо всех, что околачиваются здесь у меня на вилле «Бьенэме», уж конечно, вы всех красивше.

— Ну, так тем более. — Он равнодушно отвернулся. — Где же Туркхеймер? — спросил он.

— Загляните-ка за шелковые ширмы с пестрыми картинками, вон те, что перед камином. Верно, там торчит. Он сегодня не в духе. Да и где ему, такому старикашке!

Низенький экран, казалось, отгородил Туркхеймера от всех житейских радостей. Голубой шелковый кафтан на нем блестел, широкие атласные шаровары вишневого цвета ниспадали складками на зеленые туфли с загнутыми носами. Живот был стянут пурпуровым шарфом, на голове в кровавом сиянии рубинового полумесяца покачивалась белая чалма. Но, утомленный собственным блеском, он смежил набухшие веки, нижняя губа отвисла до самого подбородка, рыжеватые бакенбарды безвольно распластались на груди, расшитой золотыми и серебряными узорами и озаренной бриллиантовым орденом Солнца республики Пуэрто-Стервенца. На широких ножнах его огромного ятагана искрились все сокровища сказочного царства, но на портупее покоилась дряблая рука. Султан примостился на кушетке, уныло прислушиваясь к собственным немощам.

— Ну, как я могу поживать? — ответил он на настоятельные расспросы Андреаса. — Неважно, очень неважно. Вот спросите Клумпаша. Клумпаш, послушайте!

Светски выдрессированный врач поспешил к нему. Туркхеймер спросил:

— Все столько же?

— Сорок грамм, господин генеральный консул. Туркхеймер призадумался.

— В сущности это немного, — вздохнул он.

— Ну, для начала хватит. Надо соблюдать диету.

— И ни капли шампанского?

— Будьте благоразумны, господин генеральный консул. На своем веку вы выпили немало шампанского.

— Я и не спорю. И дело не в шампанском, просто я сам себе кажусь таким, как бы сказать, таким… сладким — при том количестве сахара…

— Чистейший виноградный сахар, господин генеральный консул.

Туркхеймер помолчал, почесывая подбородок. Затем изрек:

— Если бы его еще можно было в дело пустить!

— Чего вы захотели — еще и в дело пустить! Довольно с вас того, что он у вас есть.

— Собственно, надо бы побольше. Скажите, доктор, а нельзя ли его употребить для каких-либо промышленных целей?

— Это мысль, господин генеральный консул, над этим стоит поработать.

— Да, над этим стоит поработать.

— Итак, желаю вам плодотворной работы, господин генеральный консул.

Клумпаш удалился. Андреас подумал: «Сорок грамм сахара. Бедняга!» Вслух он сказал:

— Впрочем, у вас великолепные краски, господин генеральный консул.

— Вы хотите сказать на костюме? Э, бросьте. Чего ради я здесь? Почему не ложусь спать? Да вот надо помочь моей крошке Бьенэме отпраздновать новоселье на ее игрушечной вилле. Ну, разве бы она без меня справилась? Милая девчурка, посмотрите-ка, вон она там стоит. Ведь правда, она похожа на ветку лилии?

— Красной лилии, господин генеральный консул! — воскликнул Зюс, просунувший голову за шелковый экран.

Туркхеймер вяло улыбнулся.

— Так оно и есть, Зюс, в точку попали. Вы мне друг, Зюс, я возьму вас в долю… ну, потом придумаю, куда… Кажется, пора кушать. Что значит кушать? Разве мне можно кушать?

На пороге столовой появилась фрау Калинке в черном атласном платье, которое шуршало, трещало и грозило лопнуть. Она скрестила на животе пухлые руки и, ласково склонив голову на левое плечо, засеменила к девчонке Мацке.

Хозяйка, как только села за стол, заявила:

— Ну, а теперь приналяжем на мой ужин.

Голос ее звучал уверенно, большими сияющими глазами обвела она сидящих за столом. Хотя до ужина она держала себя весьма непринужденно, теперь, когда она увидала свое отражение в массивном серебряном сервизе, ею овладело торжественное настроение. Между ней и Туркхеймером стояла огромная Леда с лебедем — шедевр из мастерской Клаудиуса Мертенса. Преисполненная чувства величайшей ответственности, взяла она из рук своего соседа, барона Гохштеттена, его стакан и обтерла собственной салфеткой. От его протестов усердие ее только возросло.

— Я с детства к чистоте приученная, — заявила она.

И, к ужасу фрау Калинке, принялась перетирать своей салфеткой сверкающую посуду — стаканчики для бордо, рейнвейна, шерри и плоские граненые бокалы для шампанского — все, до чего только могла дотянуться. Обтереть хрустальные кувшины с серебром, в которых искрилось красное вино, она не решилась; теперь она обеими руками схватила свою матово-белую тарелку с монограммой и золотым извилистым ободком, наотрез отказываясь положить себе что бы то ни было, пока не будут ублаготворены все гости.

Директор Капеллер привлекал живейшее внимание своих соседей. Дидерих Клемпнер спросил его:

— Правда ли, господин директор, что вас собираются назначить руководителем «Немецкого национального балета?»

— Я льщу себя этой надеждой, — ответил актер со скромной улыбкой.

— Да как же вам так повезло? — воскликнула Лицци Лаффе.

Андреас удивленно заметил:

— Кто мог бы сказать месяц назад!

Но Кафлиш заявил:

— А почему ему не быть директором «Немецкого национального балета»? В Земле обетованной всякий может стать кем угодно.

— Помилуйте, господа, — начал Капеллер. От страха возбудить в окружающих зависть он ерзал на стуле. — При чем тут я, господа, сами посудите. Разве я повинен в чужой глупости? Зачем было несчастному директору Солидкрюкену вешаться на крюке у себя в директорском кабинете?

— Да еще на солидном крюке, — добавил Кафлиш. — Шмербрюхен выстрелил себе в брюхо, а Солидкрюкен повесился на себе самом. Как все это глупо!

Из благодарности к журналисту Капеллер громко расхохотался. Он почувствовал, что с окружающей его завистью можно столковаться.

— Словом, господа, достойный всяческого сожаления человек, запутавшийся в непреодолимых финансовых затруднениях, вешается; и как раз в тот момент, когда весть об этом несчастье доходит до господина генерального консула, — а ведь он, как вы знаете, финансирует «Немецкий национальный балет», — я случайно оказываюсь тут же. Так, зашел мимоходом, понимаете, просто чтобы напомнить о себе нашему могущественному и милостивому меценату… Ну, а кто попался на глаза, тот и получил. В чем тут моя заслуга? Ни в чем. Господин генеральный консул спрашивает: «Капеллер, что вы скажете на этот счет?» А я отвечаю: «Господин генеральный консул, я к вашим услугам и надеюсь, что с делом справлюсь не плохо». Чего вы хотите? При чем тут я? Разве это моя заслуга?

Смиренно улыбаясь, прижал он жирный подбородок к взмокшей манишке. Внутренний голос подсказывал ему, что даже самая большая удача в конце концов простится, если только она не вызвана личными заслугами. Затем он обратился к Андреасу:

— Вы разрешите мне рассчитывать на вашу любезную поддержку? Необходимость тесной связи с литературными кругами стала для нашего театра непреложной истиной. Надеюсь, вы не откажете дать нам для постановки вашу «Непонятую»?

Не успел еще молодой человек ответить, как на директора набросились исполинский Шиповник, Кухарка и Книжный червь. Они добивались ангажемента.

Душницкий, запихивая в рот кусок фиолетового трюфеля, заметил:

— Недурной кабак!

— Стоит почаще заходить, — прибавил Зюс.

На стол были поданы черные, фиолетовые и белые трюфели, трюфели целые и нарезанные кусочками, соуса из трюфелей, трюфели в шампанском и пюре из трюфелей. Испанское рагу из дичи под белым соусом с каперсами, маслинами и коринкой, в соединении со слоеными пирожками и кресс-салатом, разожгло страсти. После того как большинством это блюдо было признано новинкой, Пимбуш из честолюбия заявил, что уже едал его где-то. Против него поднялась волна негодования. Либлинг серьезно увещевал его не лгать. Бьенэме была возмущена.

— Чего хвастаете! Кушанье моя кухарка сама выдумала. Ну и кухарка! Другой такой днем с огнем не сыщешь, я вам. говорю. Едва в дверь пролезает.

И ничего вроде эта ленивая сво… — Она вовремя спохватилась: — И ничего вроде эта женщина не делает, только обед стряпает. Может, вы воображаете, что она к чему в доме притронется. Ни-ни! Скорее палец себе откусит.

Внимание хозяйки всецело поглотили кушанья.

— Вот она, утка! — воскликнула она. — Уж прямо еда для больных, а то кому еще это нужно? Шея и грудка — больше и есть нечего, все выжарено. Потому и соус черт знает какой наваристый.

Туркхеймер вздохнул.

— Что мне с этой утки? — Он с завистью поглядел на беззаботно жующего Иекузера и отложил в сторону салфетку. — Шампанское мне запрещено, — сказал он. — Чего я спать не иду? Только потому, что моей крошке Бьенэме я нужен на ее первом рауте в новом доме. Ведь она молода. Ведь она неопытна. К такой девочке легко подкрасться соблазнам.

Он несколько раз повторил свои плаксивые жалобы, покачивая при этом головой. Потом пожевал немножко докторского хлеба и, погруженный в мрачное раздумье, принялся надавливать ножом на хрустящие крошки. Они неожиданно подпрыгивали, как лягушки, а когда какая-нибудь исчезала совсем, он озирался, разинув рот. Верда Бирац, наискосок от него, переняла это развлечение. Она так ловко переправила через стол кусочек хлебной корки, что он влетел Туркхеймеру прямо в разинутую пасть. Он поперхнулся, закашлялся, так что слезы выступили у него на глазах, и с перепугу и досады выпил бокал шампанского.

Девчонка Мацке была в возбужденном, приподнятом настроении и выпила больше, чем полагалось бы на первый раз. Она все еще сидела прямо, но гостей своих разглядывала уже из-под отяжелевших век. И вдруг начала болтать для самой себя неожиданные вещи.

— Я уже выпивши, — сказала она, блаженно икая. — Да думаю еще нализаться. Вот увидишь, старый процентщик!

И, подмигнув Туркхеймеру, она высунула ему язык. Старания Лицци Лаффе вернуть ее на стезю светских приличий успехом не увенчались. Туркхеймер нежно улыбался всякий раз, как Бьенэме называла его своим процентщиком. Кафлиш изрек:

— Когда великому человеку приходит крышка, то закат его, если можно так выразиться, всегда торжественен.

— Процентщик — неплохо сказано, — заявил Клемпнер. — Знаете, кого это мне напоминает? Дю Барри{38}, когда она, обращаясь к старому королю, называла его la France. «La France, не пролей кофе», — говорила она. И в том и в другом случае такая вот девчонка вышучивает и развенчивает весь режим в лице его коронованного представителя.

— О, — зашептал Либлинг, — кому вы это рассказываете? Вы бередите мои сокровеннейшие раны. Такие девчонки — форпосты революции в нашем собственном лагере. Они втираются к нам и загаживают все, что для нас свято, они подрывают почву, на которой мы стоим. Раз уже такой человек, как Туркхеймер, позволяет девчонкам Мацке называть себя процентщиком, да еще польщенно улыбается, значит…

— Значит, скоро развязка! — ликующе воскликнул Клемпнер. Он щеголял сведениями, которых, надо полагать, ни у кого из окружающих не было, и пил больше всех, и то и другое, чтобы вознаградить себя за утраченное уважение окружающих. Либлинг укреплял свои высокоморальные принципы обильными возлияниями шампанского. Кафлиш же пил попросту, без затей. Будучи невосприимчив к серьезным проблемам, он осведомился у хозяйки, как поживает ее отец и не появится ли он сегодня здесь. Возможно, он ожидал, что она оценит его внимание; однако она высказала неудовольствие:

— Воображает, будто каждый болван может лезть ко мне с глупыми надсмешками. Погодите, вот доберусь до вашей масленой рожи! Кто меня заденет, моментально вылетит из моей виллы «Бьенэме». Здесь все мое, мне здесь указывать некому, могу каждому на голову сесть, так что только крякнет. А что, не так?

Все поспешили согласиться, и она постепенно утихомирилась.

— Девчонка, а ого-го какая! — заметил Кафлиш, не оправившись еще от потрясения.

Несмотря на такие инциденты, праздничное веселье не захватило общества. Душевная подавленность Туркхеймера гнетом лежала на всех. Только Пимбуш с Гохштеттеном оживленно беседовали за спиной у Музыки, все время набивавшей себе рот паштетом из гусиной печенки. Сходная супружеская доля сблизила их, они поддерживали и утешали друг друга. Кошелек водочного заводчика всегда был широко раскрыт для барона, который из-за своей сестры получал от Асты только на карманные расходы. Зато Пимбуш предлагал обычно вдвое больше, чем тому требовалось. Он питал безумную надежду попасть благодаря дружбе с Гохштеттеном в архиаристократический жокей-клуб. Орден, обусловленный отцом Асты в брачном контракте, заставлял себя ждать, и Туркхеймер дулся на Гохштеттена. Но Пимбуш продолжал любить своего друга, как прекрасную мечту, в которую хочется верить.

Временами слышалось только сдержанное хихиканье, которое шло, казалось, откуда-то из-под стола, да непрерывное размеренное чавканье господина Иекузера. Владелец «Ночного курьера» не был курильщиком, но зато был большим любителем покушать. Среди вялого молчания кто-то простонал:

— Кельнер, рюмку живительной влаги!

Но этот крик отчаяния замер, казалось — будто его заглушили, поглотили тяжелые складки живописных костюмов, окаймлявших стол. Эти праздничные одеяния, широкие и роскошные, должны были бы облекать брызжущих весельем победителей с сильными и ловкими телодвижениями, возбужденных сиянием свечей, серебра и хрусталя, запахом яств, чувственным дыханием цветов, победителей, вступающих в единоборство с женщинами и вином, — тогда только эти одежды раскинулись бы и засверкали во всем своем великолепии. А здесь они обмякли на вялых и истомленных несколькими часами вымученного веселья телах, они обвисли на грудях, которые не ликовали, а предусмотрительно берегли дыхание, они захирели на желудках, которые боязливо соблюдали диету, и краски их померкли под тусклыми взглядами переутомленных глаз.

Насытившись, Андреас начал принимать позы, одна другой обольстительнее; действие их на девчонку Мацке превзошло все его ожидания. Она широко открыла глаза, когда он, взмахнув длинными ресницами, повернулся к ней профилем, обрамленным золотистыми кудрями. Он положил руку на спинку стула, так что кружевная манжета опустилась ему на пальцы, он мечтательно склонил чело, на которое упали волосы, — и Бьенэме вздохнула. Но вдруг он встрепенулся, прижал к груди кулак, нахмурил лоб, с гордым и воинственным видом поджидая неизвестного соперника. Тогда она сложила руки, и он услышал ее прерывистый шепот:

— Ну и красота! Такого и в театре не увидишь!

Никто не обращал внимания на счастливцев; Капеллер как раз излагал захватывающую повесть о своем дебюте в Иноврацлаве двадцать лет тому назад. Оказалось, что уже в те отдаленные времена он знавал Лицци Лаффе.

— Чудесная пора юности, — сказал он, слегка умилившись.

Она засмеялась довольно кисло.

— Ах, да. Tempi peccavi.

Либлинг поправил:

— Pater passati [35].

— Точно я без вас не знаю! — воскликнула она.

— Ну само собой. Это так только, лишь бы что-нибудь сказать, — уверял он в свое оправдание. — Маленькое недоразумение, сударыня.

Но на лице у актрисы под пудрой выступили большие красные пятна. Она тяжело дышала.

— А вы не юлите! — произнесла она с подчеркнутым презрением; и, встав с места, под руку с молчаливым и неизменно любезным Ржесинским, шуршащая и торжественная, покинула зал.

— Утешьтесь, Либлинг, — сказал Кафлиш. — Вы тут ни при чем. Добрейшая Лицци слишком затянулась, терпеть дольше стало невмоготу. Вот она и обеспечила себе приличный уход со сцены. А что еще нужно актрисе?

Многие гости воспользовались случаем и начали прощаться, Туркхеймер заявил, что давно пора на боковую, и, кряхтя, поднялся. В девчонке Мацке жизнь сейчас же забила ключом.

— Процентщик отправляется на боковую! — крикнула она. — Ну, теперь держись, у Мацке все вверх дном пойдет. Ура!

Покашливая и жеманясь, фрау Калинке, по ее приказанию, стащила с нее через ноги футляр, покрытый чешуей, и, как только Бьенэме почувствовала себя на свободе, она принялась с громким визгом скакать вокруг своего удаляющегося на покой покровителя. Ее красная шелковая нижняя юбка, взметнувшись, словно от вихря, взлетела до самых бедер. Она протягивала к Туркхеймеру обнаженные руки, но ему не удавалось коснуться их. Вдруг, чуть не смазав его по лицу своей пламенеющей всклокоченной шевелюрой, она состроила ему ужасную гримасу и, раньше чем он успел опомниться, в шутку раза три-четыре сильно хлопнула его по животу. Он, кисло усмехнувшись, кивнул ей на прощанье с тоскливым сожалением во взгляде. Мелкими шажками, в сопровождении скачущего красного бесенка, добрался он до двери. Там он еще раз обернулся и сказал унылым и полным отречения голосом:

— Вот где жизнь, вот где наслаждение!

Оставшиеся переглянулсь, как бы ожидая, что теперь весь тон изменится. Из соседней комнаты через балконную дверь струился тусклый белесый рассвет, в котором пламя свечей казалось желтым, а лица гостей бледными. От сознания, что они провели всю ночь в танцах и за столом, гости вдруг почувствовали безумное веселье. Дидерих Клемпнер заорал:

— Разве мы рождены не для роскоши!

Оказывается, все они были твердо в этом убеждены. Постепенно накапливающийся хмель, до сих пор сдерживаемый угрюмой скукой, теперь сразу прорвался наружу. Кто считал, что не выполнил программы, спешно наверстывал упущенное. Душницкий без особой в том нужды проглотил полный стакан коньяку. Девчонка Мацке, которая и без того была пьяна, схватила графин с надписью «малага» на серебряной табличке и стала пить прямо из горлышка. Кафлиш терзал струны своей мандолины и кричал петухом. Зюс попробовал стать на голову на стуле, но Швейцарка крикнула:

— Нечего ногами дрыгать, старая рухлядь! — и, как он ни брыкался, столкнула его со стула.

С упрямством пьяного Зюс снова разбежался, но она с тою же бессмысленной жестокостью воспрепятствовала его удовольствию, и тогда он, обессилев и потеряв всякую надежду, громко всхлипывая, повалился на пол.

Верда Бирац во весь голос звала Антона, здешнего кучера, но хозяйка дома, недолго думая, вцепилась всей пятерней ей в волосы.

— Пришелся тебе по вкусу, старая дура! Да ты для такого красавца мужчины рылом не вышла.

Либлингу с трудом удалось разнять дам. Но и сам поборник нравственности позволил себе, правда мимолетное, отклонение от общепринятых норм. Он сунул свою высокую шапку кудесника, испещренную магическими письменами, в горящий канделябр и подбросил ее к потолку. Кто-то поймал ее на лету, и все принялись перебрасываться пылающим факелом, нимало не помышляя об опасности пожара.

Сатанелла и Кухарка вместе с Кафлишем и адвокатом Гольдхерцем пустились в пляс, весьма далекий от добрых нравов. Но хотя все галдели наперебой и слонялись в обнимку по комнате, вопя без памяти, все же казалось, будто всякий живет своей обособленной, бесконечно одинокой жизнью. На бледных потных лицах с остекленевшими глазами и широко открытым ртом застыло выражение погруженного в себя, одержимого навязчивой идеей маниака.

Зюс, окруженный женщинами, вопившими, как павы, молча срыгивал часть съеденного на красный плюшевый ковер. Музыка, одолев паштет, боролась с сильным приступом удушья. Ей распустили корсет и вылили за корсаж бутылку шампанского. При виде этого Бьенэме, пораженная в самое сердце, перевесилась через спинку стула, закрыла лицо руками и принялась жалобно стонать:

— Ох, не чует мать в гробу на Хейнерсдорферштрасском кладбище, что я молодость свою с престарелым тираном загубила!

Мужчины в восторге подхватили:

— Престарелый тиран, ура, ура, ура!

Бьенэме вскочила.

— Как тут не лопнуть с досады! Ну, да с меня хватит, теперь держись, я отдамся…

— Пьянству? — предположил Клемпнер.

— Пороку? — спросил Гольдхерц.

— Нечестию? — осведомился Либлинг.

— Нет, безумству страсти! — крикнула она и, открыв объятия, откинулась, словно в экстазе, и устремила на сказочного принца молящий, исполненный нежности взгляд. Но, по его мнению, момент еще не настал. Он отстранился от нее эластичным движением, демонстрируя ей игру мускулов на своих ляжках, обтянутых бледно-голубым трико.

Не обращая внимания на все эти мелочи, Капеллер взобрался на стол и там среди облетевших цветов, хлебных корок, окурков и остатков вина начал декламировать пролог, которым собирался открыть «Немецкий национальный балет», но выступление его продолжалось недолго; громко вопя от боли, соскочил он на пол: Ласточка сильно ткнула его в икру своим длинным клювом.

И только Душницкий спокойно сидел на месте. Но вот тонкая улыбка осветила его черты, ему пришла блестящая мысль. Он взял в правую руку матово-белую фарфоровую тарелку с монограммой Б. М. и золотым ободком, минутку покачал ее на руке и хорошо обдуманным движением, грациозным и сильным, запустил ею в потолок. За первой тарелкой последовала вторая, и вскоре с ловкостью, которая приобретается практикой, Душницкий отправил той же дорогой целую дюжину. С сигаретой в зубах, скользя вокруг самодовольным взглядом своих миндалевидных бархатных глаз, он уверенно и без помехи продолжал это занятие.

Бьенэме долгое время, не понимая в чем дело, смотрела на него. Наконец она крикнула:

— Ай, да этак он всю мою посуду переколотит! Вы что, не знаете, сколько за все это, за новое, заплачено?

Заливаясь слезами, она упала на грудь к Андреасу, да так там и осталась. А ее гости, подняв высоко над головой оба указательных пальца, свистя, визжа и горланя во всю глотку, плясали вокруг Душницкого в вихре развевающихся шлейфов и фалд. Они толкали друг друга под град черепков, сыпавшихся с потолка. Кого задевал обломок бывшего сервиза девчонки Мацке, тот падал на пол под непрерывный пронзительный визг окружающих и дрыгал ногами.

Клемпнер и Либлинг, оба — натуры с повышенным чувством человеческого достоинства, случайно взглянули друг на друга и опустили глаза. Либлинг, который в припадке неожиданной мальчишеской веселости нацелился было на пролетавшее мимо блюдо и уже поднял руку, теперь опустил ее, с сожалением пожал плечами и как ни в чем не бывало вернулся к покинутой им бутылке. Пристыженный Клемпнер юркнул в дверь. Постепенно и ко всем остальным начало возвращаться сознание. Гости один за другим в изумлении озирались вокруг, словно видели все впервые. Каждый вдруг осознавал, к своему ужасу, что на него напал приступ безумия. И тогда сразу как-то оседал и молча удалялся развинченной походкой, сгорбившись, с каплями пота на бледном лбу, душевно опустошенный. Рассвет потянулся в комнату серой леденящей рукой призрака и вымел всех.

Андреас все еще держал на груди хозяйку дома. Он ощущал болезненное вздрагивание ее стройного тела, видел страдание, причиняемое ей желудком, и зеленоватую бледность ее лица. Время от времени она бессмысленно лепетала, громко икая:

— Так было б это хорошо.

А он каждый раз, как кто-нибудь из уходящих гостей скользил по нему многозначительным взглядом, только безотчетно повторял: «А почему бы и нет?»

Но в спертой и тоскливой атмосфере этой опустелой арены человеческих страстей каждый вздох приносил печальное отрезвление. Тело девчонки Мацке казалось ему слишком разгоряченным и увядшим, от него исходил неопределенный и сомнительный запах. Волосы и полуобнаженная грудь были влажны на ощупь, плечи, на которых сквозь густой слой белил проступали капли пота, липли к его щекам. «Ей бы следовало помыться», — подумал он. Да и у него самого был во рту дурной вкус, от которого он тщетно пытался избавиться.

«Куда мне такая авантюра после бессонной ночи, когда голова трещит с похмелья? — думал Андреас. — Она мне просто противна. — Но он тут же вспомнил о Туркхеймере и гордо выпрямился. — Пускай знает, с кем имеет дело!»

Затем он подумал об Адельгейде и Кёпфе. Настроение его сразу повысилось.

«Здесь уж не приходится спрашивать, кого я, собственно, обманываю. Ну-ка: я обманываю Туркхеймера, обманываю Адельгейду, обманываю Кёпфа и обманываю девчонку Мацке, которая спутала меня с ним. А может статься, она теперь всерьез вообразила, что я сказочный принц?»

Он повторил, и на этот раз уверенно: «А почему бы и нет?»

Либлинг, удалившийся последним и против всякого ожидания державшийся чрезвычайно бодро, кивнул ему с некоторым неодобрением, но все же сочувственно. Лакей Фридрих нерешительно поглядывал на хозяйку, но фрау Калинке, приложив палец к губам и таинственно шурша атласным платьем, выпроводила его за дверь. Андреас остался один в опустевшем зале с тихо стонущей нежной ношей на груди. Сквозь шум в голове от шампанского, сквозь охватившую все его существо дремоту он услышал, как запирали парадное.

XIII

Высшая развращенность

— Вот бы вошел сейчас мой покровитель, я бы прямо лопнула от радости, — сказала Бьенэме, появившись в первый раз в новой квартире Андреаса на Люцовштрассе.

После каждого свидания им было тошно глядеть друг на друга, но мысль о Туркхеймере и о физиономии, которую он скорчит, если вдруг появится на пороге, удерживала влюбленных от разрыва. Каждый раз после благополучно сошедшей встречи у них оставался неприятный осадок, словно они старались впустую. Но все же они начинали сызнова.

— Куда бы лучше у меня, на моей вилле «Бьенэме», — мечтала девчонка Мацке. — А он не вовремя сунул бы туда нос. Вот была бы потеха! Ты только представь себе его дряблый живот и бакенбарды! — вздохнула она, все еще продолжая фантазировать.

Андреас представил себе и то и другое.

— В таком случае, почему бы нам не отправиться к тебе?

Лицо ее стало серьезным.

— Ну нет! Такого я не сделаю. Тоже придумал!

— Ты слишком щепетильна.

— Не из-за него. Да у меня в доме сразу все узнается. На разговоры мне, правда, плевать. Но я боюсь скандала из-за прислуги. Не следует подавать дурной пример низшему сословию. Не то что станется с общественным порядком и всей прочей музыкой? Надо вести себя так, как будто за господами таких делов не водится. Вот мое правило.

Закинув голову, торжественно подняв лорнетку, шурша платьем, прошлась она взад и вперед по ковру. Он наморщил лоб. Вероятно, ее заботил не столько общественный порядок, сколько припадки ревности лакея Фридриха или кучера Антона. У него были основания опасаться, что она дала одному из них известные права на себя, а возможно, и обоим. С нее все станется. Он заметил пренебрежительно:

— Ну, это хорошо, что ты осторожна. В конце концов ты зависишь от Туркхеймера.

— А ты?

Она уперла руки в бока. Он смерил ее с головы до ног в сознании своего превосходства.

— Я сам зарабатываю.

— Нечего мне очки втирать! — Она насмешливо огляделась. — Лучше поклонись твоей старухе да скажи ей от меня, что спаленка молодых просто прелесть. Никому другому таких нежностей не придумать.

Андреас прикусил язык. Девчонка Мацке догадалась, что его спальня — детище Адельгейды. Тонкие золотые спирали, начинавшиеся в углах, вились вверх по белым шелковым стенам и снопами расходились на потолке. Дорогая кровать в стиле Людовика XV под голубым атласным балдахином сияла свежей позолотой. Изогнутые ножки вышитых кресел тонули в пушистых мягких шкурах.

Бьенэме двумя пальцами взялась за кончик бледно-розовой оконной занавески.

— Ишь ты, того гляди улетит, — сказала она. — И не поймаешь.

Затем она приподняла с дивана мягкую подушку и сунула нос в глубину сиденья. Он отвернулся, покраснев. Ему вспомнились влажный взгляд, нежное и выжидательное выражение Адельгейды, когда она ввела его в эту комнату, словно в святилище. Вся ее душа была воткана в эти ткани, вплетена в стройные арабески, и, затаив дыхание, она ждала похвалы. Он, разумеется, весьма холодно выразил ей свое одобрение. Для солидной матроны вкус у нее был поразительно девичий. Но разве это мешало комнате быть очаровательной? Он счел шуточки девчонки Мацке несправедливыми, они обижали его, и все же у него не нашлось резкого возражения. Между тем как часто устраивал он Адельгейде сцены из-за гораздо менее значительных расхождений во вкусах. Но Бьенэме имела над ним необъяснимую власть; она непрестанно злила его и все же вызывала в нем только чувство какой-то детской беспомощной грусти.

— Я тоже мог бы высмеять убранство твоей виллы, — заметил он наконец. — Но я предпочитаю придерживаться общепринятых правил приличия и не хотел бы отступать от них даже в твоем обществе.

— И не надо, котик!

Она бросилась к нему на шею и увлекла за собой через биллиардную с обоями под кожу и белыми полированными ликерными шкафчиками, через строгий рабочий кабинет с тиснеными кожаными креслами, резными книжными шкафами и высокими комнатными растениями. Вихрем влетели они в столовую, где влюбленных ждал убранный цветами стол. Андреас приготовился с достоинством выполнить свои обязанности хозяина дома, но Бьенэме сегодня все обращала в шутку.

— Только бы не наплевали нам в суп вон те куклы на стене! — крикнула она и высунула язык пяти белым бюстам, глядевшим со стен, разрисованных под помпейские фрески.

Терпеливо принялся он объяснять дочке товарища Мацке, кто такие Гейне, По, Бодлер, Ницше и Верлен. Он чтил их всех, одних — основательно с ними ознакомившись, других понаслышке, приняв их талант на веру. И вот теперь эти титаны духа все вкупе глядели, как завтракают Андреас с девчонкой Мацке.

Очень часто у молодого человека являлось желание выставить возлюбленную за дверь. Но его останавливали следующие доводы: «Если она нарочно злит меня, ее дело; меня это не трогает. Ибо я продолжаю с ней отношения не ради нее, а по соображениям чисто светского порядка. Теперь вся Земля обетованная знает, что я живу с любовницей Туркхеймера. Мне лично она не нравится, но она необходима для завершения моего светского воспитания. Любовь Адельгейды досталась мне слишком легко; у нее я никогда не знал отказу. А это злое, сухое и глупое создание мне каждый раз приходится завоевывать сызнова, хотя, по правде говоря, и завоевывать-то нечего. Но она зажгла последнее пламя в померкшем взоре Туркхеймера! Я обязан насладиться ею именно потому, что не вижу в ней никакого очарования. В этом-то и есть высшая развращенность!»

Он приносил свои симпатии в жертву ясно осознанному долгу. По временам его природные склонности мстили за себя, его одолевала мужицкая тоска по изобилию плоти. Тогда он принуждал себя к еще большей холодности с Адельгейдой.

Она надеялась, что здесь, на Люцовштрассе, в этих комнатах, среди созданной ее мечтой декорации их любви, они отпразднуют новый медовый месяц. Она вырвала возлюбленного из мещанской обстановки, из когтей низких людей, из оскорбительной повседневности и укрыла его в нарядном и мягком гнездышке, которое они вместе свили и куда только ей, ей одной разрешалось следовать за ним. Когда она в белой шелковой спальне в первый раз запрокинула голову и предоставила его поцелуям пресловутую линию подбородка, она позабыла о его прежних, уже остывших объятиях и мечтала только о бесконечных, вечно юных ласках, которые приберегла для него и которых хватит на долгую, необозримо долгую жизнь. И вдруг побледнела и закрыла глаза: его губы были холодны.

Она пыталась согреть их своими губами, она не сдавалась больше месяца. Ей пришлось, однако, покориться его воле, и с тех пор они жили без упреков, но и без нежных слов, в тепловатой атмосфере устоявшейся дружбы, которую приходится подогревать вкусными блюдами и изысканными винами. Адельгейда сама заботилась о столе Андреаса, она пользовалась его преклонением перед чудесами кулинарии, чтобы незаметно втереться в его жизнь, которая должна всецело и безраздельно принадлежать ей. Она сама ездила к Густеру за дроздами, икру покупала у Шишина, а раков — у Мартини. Для нее помыслы о нем безраздельно соединялись с хлопотами о лакомых кусочках — в конце концов она даже перестала обижаться, что встречала относительно приветливый прием только тогда, когда приносила ему какое-нибудь новое угощение. Результаты сказывались за десертом. Выпив рюмочку коньяку и выкурив сигару, он, к ее великой радости, снова превращался в того озорного, преждевременно созревшего мальчугана, который так очаровательно ластился к ней еще тогда, в начале зимы, в убогой студенческой комнате на Доротеенштрассе. Она с грустью вспоминала минувшие дни.

— Как чудесно было тогда, — вздохнула она как-то.

— По-моему, здесь значительно приятней, — холодно заметил он.

Ко дню его рождения, пятого мая, она выписала полный завтрак от Шеве из Парижа, Они пировали вдвоем. Он сидел напротив нее, во фраке, с вышитым жабо, с бутоном розы в петлице, и в каждом его движении чувствовалось элегантное равнодушие. Адельгейде пришлось пережить горькие минуты.

«Где сейчас его душа? — задавала она себе вопрос. — Есть у меня хоть какая-нибудь власть над ней? Увы, я могу воздействовать только на его вкусовые ощущения».

Ах, где та длительная связь на основе искренней любви, о которой она мечтала! Теперь основой для этой связи служил паштет из козули и мясной салат.

Когда они уже вставали из-за стола, принесли большой сверток. В нем оказались две лампы. И Андреас узнал стройных обнаженных Цветочниц, которыми забавлялась Бьенэме.

— Зачем ты так потратилась? — заметил он с недовольством.

Она не могла понять, что рассердило его.

— Мне они понравились. В магазине сказали, что точно такие же лампы купила какая-то очень знатная особа.

— Да? Ну, так у этой особы вкус кокотки. Прости, но мне эта штука кажется слащавой дешевкой, антихудожественной и непристойной.

— О!

— Тебе я это могу сказать, ведь не ты же ее сделала. Вещь рыночная и несерьезная в художественном отношении.

— Ты строг.

— Речь идет об эстетических принципах.

И еще долго защищал он серьезность и честь искусства, — такая насмешка и обида почудились ему в этом совпадении, в том, что он получил от Адельгейды точно такие же статуэтки, как те, что ее супруг подарил девчонке Мацке. Напрасно молила она:

— Скажи мне, солнышко мое, чем тебя порадовать?

Наконец он прервал свою речь:

— Подари мне какую-нибудь недорогую безделку. Ценность подарка определяется для меня тем, насколько он соответствует моей индивидуальности. Я поэт, не так ли? Может быть, ты замечала, как лихорадочно шарю я иногда по всем карманам в поисках листка бумаги или карандаша. Впрочем, я нисколько не упрекаю тебя, если ты этого не заметила. Ведь понимаешь, у нас, поэтов, мысль работает непрестанно. Впечатления воплощаются в образы, мы не в силах задержать их натиск ни во время еды, ни укладываясь спать. Хорошо, если бы в каждой комнате у меня под рукой был блокнот. То, что я уже давно не завел этого, тоже одна из загадок, которые задает мне моя натура. Но уж таков интеллектуальный человек, всякое действие стоит ему неимоверных усилий.

Она купила ему блокноты, и время от времени он вырывал листок и записывал рубашки, которые отдавал в стирку, ибо он берег свое добро, как истый скопидом-крестьянин. Он тут же рассчитал мальчика-слугу за то, что тот тайком лакомился остатками компота. В полдень, после ванны, облекшись в шелковый шлафрок, закурив папироску, выслушивал Андреас отчет о хозяйственных расходах; он регулярно проверял наличность кладовой. Кушал он в два часа, затем ездил с визитами или принимал у себя, а к вечеру обычно отправлялся в «Клуб победителей». Ввел его туда Либлинг; он встречал там большинство своих знакомых: Кафлиша, Блоша, Гольдхерца и Абеля, Штибица и коммерции советника Бешерера, Капеллера, Ратибора, Бединера, Иекузера, Гохштеттена и Клаудиуса Мертенса. Члены клуба пользовались многими преимуществами: к их услугам всегда был холодный душ, массажист и учитель фехтования, а через администрацию клуба они раньше всех прочих получали последние лондонские новинки — перчатки, воротнички и галстуки.

С шести до семи часов в фехтовальном зале имел обыкновение прохаживаться важным шагом банкир Ратибор. Благодаря установившейся за ним славе человека опасного перед ним заискивали. Андреас старался присоединиться к нему; за обедом, а затем в курительной комнате за стаканом виски он был самым внимательным его слушателем. Покончив с курсом бумаг и с биржевыми остротами, переходили к разговорам о женщинах, — этой темы хватало на весь остаток вечера. И хотя в «Клубе победителей» не возбранялось врать сколько душе угодно, все же, чтобы заставить слушателей верить всем этим небылицам, требовалось большое искусство. Андреас учился ему у Ратибора; вскоре он сам стал рассказывать не терпящим возражения тоном о самых невероятных приключениях, и никто не позволял себе усомниться в них, так как взгляд его был грозен, как клинок сабли. Только раз, когда он упомянул Клэр Пимбуш, по желтому бретерскому лицу Ратибора скользнула легкая усмешка. Молодой человек сразу перевел разговор. Впрочем, никто другой и бровью не повел.

Счастье в биржевой игре никогда не изменяло Андреасу, а если он начинал проигрывать в рулетку, то немедленно вставал и уходил. Его положение в обществе можно было считать упрочившимся, он неоднократно убеждался, что пользуется большим кредитом и влиянием, чем предполагал сам. Как-то в разговоре с доктором Бединером он случайно упомянул о затруднительном положении Дидериха Клемпнера, к которому продолжал питать симпатию. Он разгорячился и стал утверждать, в угоду собственному красноречию, что фамилия знаменитого драматурга послужила бы украшением для любой газеты. Неделю спустя, когда он уже позабыл об этом, Клемпнер обосновался в редакции «Патриотического труженика», популярного приложения к «Ночному курьеру». На далекой родине слава Андреаса, очевидно, выросла до баснословных размеров. Время от времени к нему являлся с рекомендацией от господина Шмюке очередной юнец из Гумплаха, раззадоренный примером своего гениального земляка и тоже желавший зарабатывать на жизнь литературным трудом. Андреас не скупился на благожелательные и веские советы, сопровождая их элегантным и небрежным помахиванием руки над своим монументальным письменным столом, где стоял его бюст работы Клаудиуса Мертенса. Усидчивой, очень усидчивой работой всякий может добиться того же, что и он. Надо быть бережливым, рассудительным и практичным, хорошо также побольше жить духовной жизнью. Само собой разумеется, необходима и некоторая удача. Под конец он вручал почтительному юнцу свою визитную карточку с двумя собственноручными строчками и вскоре же с удовлетворением узнавал, что его протеже заработал первые две марки.

Постепенно на туалетном столике Андреаса, не хуже, чем на столике у девчонки Мацке, стали скапливаться предметы ухода за красотой. В клубе никто не мог тягаться с его коллекцией духов. В минуту слабости Либлинг выдал ему последний секрет ухода за кожей — желтовато-молочную жидкость, которую он выписывал из Брюсселя для фрау Туркхеймер и еще немногих избранных; говорили, будто она приготовлена из продуктов человеческого организма. Когда начали носить усы по новогерманской моде, слабая растительность у него на лице оказалась как нельзя более кстати, он укладывал волоски по одному, пока они не доходили до нижнего века. Жесткость и решительность взгляда, перенятые им у Ратибора, он умел усиливать темной тенью, наведенной углем. Тем же способом он придал складке над переносицей кажущуюся глубину. Целый месяц дулся он на господина Берендта, которого упрекал в недостатке пластической выразительности; тому якобы не удавалось выставить его торс в достаточно выгодном свете.

С первых же весенних дней он перешел на манишки цвета гелиотроп и светло-голубые. Из-под широких брюк виднелись черные носки с пестрой шелковой вышивкой. Он тверже прежнего ступал желтым хромовым башмаком по тротуарам центральных улиц и с вызывом и презрением заглядывал прохожим под шляпы, не уступая дороги. Если ему случалось встретиться с другим представителем золотой молодежи, то они, словно два разъяренных кота, фыркая, обходили друг друга. Каждый старался внушить другому страх своими архимужскими добродетелями: холодностью, грубым цинизмом и чрезвычайной запальчивостью. Некий девятнадцатилетний гвардейский лейтенант, смело наступавший на Андреаса, расставив локти, вынужден был в последний момент признать свою ошибку. Перед самым столкновением он вдруг посторонился с легким поклоном.

От этого случая у Андреаса осталось такое ощущение, словно его возвели в дворянское достоинство. Он снял с входной двери дощечку и заказал другую с надписью «Андреас цум Зее». Он находил, что так эта фамилия звучит если не совсем аристократично, то уж во всяком случае и не по-мещански. Геральдическая контора снабдила его гербом: между крутыми скалами — озеро, из которого поднимается обнаженная женская рука, — мотив, несомненно, овеянный легендой. Он охотно изобразил бы то же на дверце кареты, но пока что ему приходилось довольствоваться экипажем, который вместе с одетым в ливрею кучером предоставлялся в распоряжение членов клуба.

Быстро и легко привык Андреас к жизни, о которой раньше имел только смутное представление, как о чем-то изысканном и недосягаемом. С Гильдебрандштрассе — в западную часть Берлина, с Люцовштрассе — в клуб, из цветочного магазина — к портному и к поставщику сигар, из театров — в рестораны и увеселительные места, где его встречал все тот же беспечный круг друзей, вечно в пути, но всюду как дома, вечно в хлопотах, но все же подобный равнодушному фланеру, колесил он по нарядным аристократическим кварталам Берлина, словно по собственному саду. Все удовольствия стали легки и доступны, отовсюду тянулись руки армии нуждающихся, предлагавших купить все, чего душа просит. Механизм целого культурного мира двигался, работал и производил все только для того, чтобы он мог наслаждаться.

— Жизнь предъявляет ко мне неслыханные требования, — говорил он Адельгейде, с которой частенько делился мыслями. Она была гораздо более благодарной слушательницей, чем девчонка Мацке. — Обязанности, налагаемые на меня светом и положением, место, занимаемое мною в прессе и в обществе, и постоянный контроль над собой, необходимый всякому, кто находится на виду, — этого достаточно, чтобы заполнить жизнь десятка обыкновенных людей. Где уж им заботиться о какой-то душевной утонченности! Я же не могу махнуть на нее рукой. Люди думают, что знают меня, — правда? Ну так вот, никто меня не знает. У меня — я чуть было не сказал «к сожалению» — необычайно чуткая душевная организация, и я как никто восприимчив к новым, едва уловимым веяниям времени. Ах, как в сущности мало во всей Европе нас, людей, с такой чуткой душой! Мы составляем, так сказать, тайное содружество, цель которого чувствовать то, чего еще никто не чувствует, только еще предвкушаемую утонченность, еще не рожденное сладострастие высшей духовной развращенности. Чувствовать — в этом все! Какой смысл сочинять стихи или писать роман?

Он не писал романа. Зато вульгарность девчонки Мацке, пресыщенность наслаждениями и однообразная вереница неизменно счастливых дней все чаще загоняли чувствительного поэта в угол биллиардной, где он удобно усаживался на мягком кожаном диване перед открытой зеркальной дверкой полированного ликерного шкафчика. Когда по языку Андреаса стекали масленистые голландские ликеры, над ним реяли, возникая из тумана, ласкового, как летний ветерок, золотистые тела, нежные, словно тающие от прикосновения, и все же неуловимые. Он выпивал две рюмочки зеленого шартреза и под влиянием жгучего, будоражащего возбуждения, вытянув руки и блаженно улыбаясь, предавался воображаемой погоне за сверхчувственными радостями, за женщинами, которых мы только мысленно держим в объятиях, или за теми, пол которых преображен легендарными чарами отдаленнейших времен, за Еленой, уже давно покоящейся в могиле, и за женщиной будущего, томящейся во мраке небытия. Он вскакивал, рыдая от метафизического желания; он тоже глотнул пимбушевской сивухи.

Андреас купил несколько ярко-красных свечей с фольговыми звездочками и немножко ладана. Несколько дней подряд он питался только лунным светом и ароматом фиалок. Он приказал задрапировать пустую комнату прозрачными блеклыми тканями, а из ящиков, покрытых коврами, соорудил нечто вроде алтаря. Затем он вытребовал к себе девчонку Мацке.

При взгляде на его бледное, торжественное лицо она примолкла; в ней заговорила совесть. От удивления она не шелохнулась, когда он возложил ей на грудь и плечи два огромных, тяжелыми складками спадающих на пол куска парчи. Он взял ее за руку и повел в свое погруженное в полумрак святилище; свечи горели за полузадернутыми занавесками. Она поднялась по ступеням. Она стояла наверху, между дымящимися чашами. Воздух был насыщен ароматом вянущих цветов и возжигаемых курений. А он, преклонив колено, размахивал перед ней кадильницей.

Не успел он погрузиться в молитву, как она упала ему на грудь и, запутавшись в своем византийском облачении, покатилась вместе с ним на пол.

— Ну, а теперь давай свет! — крикнула она. — Ты что, думаешь, я без воздуха жить могу, прямо в нос мне дыму напустил.

— Тише! Ты ведешь себя недостойно.

— Плевать я хочу на достойность. Чего коптишь меня, как треску?

— Бьенэме! Ты сама не знаешь, что ты губишь во мне!

— Никак обалдел? Что ты вздор несешь?

Андреас решил не мешать, пусть отведет душу, он и сам уже был рад, что она обратила все это в шутку. Она схватила его и, невзирая на протесты, вихрем закружилась вокруг алтаря и запела звонким детским голосом:

— Дураку пришел конец, молод, молод, молод он!

Этот опыт огорчил его. Бывали минуты, когда он уже готов был обратиться к духу зла и возмущения. Он думал: «А что, если потопить желания моей мятущейся души в сатанинских оргиях?»

Но с кем? Адельгейда для таких вещей слишком добродушна, девчонка Мацке слишком глупа. Он был в отчаянии. Не могу же я поместить объявление в «Ночном курьере»: «Интеллигентный молодой человек желает познакомиться с тихим семейством для совместного устройства черных месс и т. д.»

Но вдруг по телу Андреаса пробежала дрожь: он вспомнил фрау Пимбуш. Он представил себе, как тогда в гостиной у Туркхеймеров она то обнимала молоденькую Верду Бирац, то изводила ее, и ему снова послышались слова молодого поэта из безвестных: «Ведь это же настоящий садизм!» А ее насмешливая гримаса в памятный вечер его триумфа, после постановки «Непонятой», взбудоражившая его кровь! А завитки ее карминно-красных волос, коснувшиеся его разгоряченного лба!

«Ведь она соблазняла меня! Почему, собственно, я не отозвался? Ах, меня затянула пошлая жизнь. Кто знает? Может быть, мне предстоит приключение, полное загадок и необычайных опасностей».

Дабы придать себе храбрости, он в тот же вечер предложил банкиру Ратибору, не замечая тонкой усмешки на его желтой бретерской физиономии, пари — в течение двух недель он овладеет Клэр Пимбуш. Подобные пари были обязательны для светского человека, они заключались чуть не ежедневно, сколько раз читал он об этом. В следующий же вечер он пошел к Пимбушам.

Бледный лакей, весь в черном, строгий, степенный, бесшумно открыл обитую войлоком дверь. Андреас очутился в комнате, где в зеленоватом полумраке как будто дремала тайна. Посреди комнаты на оттоманке шевельнулось что-то белое. Он приблизился, и хозяйка пригласила его сесть. Она молчала; Андреас кашлянул и сейчас же испуганно огляделся: звук терялся, поглощаемый, словно жидкость, ватой, которой здесь было обито все: обтянутые белым шелком стены, мебель, ковры, потолок. Здесь человек чувствовал себя освободившимся от житейских невзгод, укрывшимся от толчков и ударов. Здесь все становилось мягким, невесомым, воздушным, здесь, казалось, ты оставляешь землю, освобождаешься от тела и вплываешь в мерцающий зеленым светом сказочный мир, где душу пугают и чаруют безыменные и нелепые видения. Фантастические растения с наростами, похожими на лица, шевелили мясистыми листьями, словно живые существа, вытягивающие щупальцы. Умирающие солдаты, истекая кровью, с ужасными развороченными ранами лежали на сверкающем снегу, а к ним неслись длиннобородые призраки в черном одеянии. Вот они добрались, выпустили когти и впились в раны в поисках драгоценностей. Один откусил офицеру палец, с которого не слезало кольцо. Другой занес нож над испуганным человеком с бледным лицом и вставшими дыбом волосами: на шее у его жертвы золотая цепочка с амулетом, замочек которой не поддавался усилиям грабителя. На постаменте, покрытом черной с серебром дорожкой, волосатое чудовище, возможно искомое связующее звено между обезьяной и человеком, обвивало отвратительной длинной рукой юную девушку с рыжими косами, от ужаса лишившуюся чувств. Другой рукой чудовище каждые пять минут грозило незримому врагу. Андреас, не сходя с места, все время подвергался опасности получить пощечину.

— Мне снились сны, — сказала фрау Пимбуш, зевнув. — Наркотические сны. Пожалуй, несколько тяжелые, но что поделаешь? Спасаешься от скучной действительности как умеешь. Вам знакомы наркотические сны?

— К сожалению, нет, сударыня, но я думаю, что они пришлись бы мне очень по душе.

— К ним надо привыкнуть. Я довела прием наркотика почти до чайной ложки. Мир скучен, правда? Нет сильных переживаний. Но достаточно пол-ложечки наркотика, и я переживаю все, что угодно. В груди какая-то пустота, бытия своего не ощущаешь, я чувствую только биение собственного сердца, биение все усиливается. Сердце вздымается, как на высоких волнах, которые уносят меня.

— Куда, если это не нескромный вопрос?

— Куда угодно. Я путешествую по всему свету, наслаждаюсь тем, чего даже не существует, переживаю приключения, а иногда даже погибаю от руки убийцы. Но, конечно, оживаю вновь.

— Да ведь это же как раз то, что мне нужно! — воскликнул Андреас, постепенно воодушевляясь.

Фрау Пимбуш продолжала усталым, каким-то стеклянным голосом:

— Уверяю вас, про некоторые далекие путешествия я даже не могу сказать, совершила я их в действительности или нет. Может быть, они мне только приснились? Ну, да в конце концов это все равно.

— Пожалуй, даже лучше.

— Мы понимаем друг друга. Однажды разбойники так прямо и спросили меня, есть ли при мне деньги.

— А!

Она заметила его разочарование и прибавила:

— Могло быть и хуже. Как-то я отправилась в Италию, мне написал оттуда один мой приятель, что там дивная природа. Я выхожу из вагона, омнибуса нет. Подозрительного вида молодчик предлагает довезти меня. Ехать ночью… я решаю переночевать в гостинице. Но что за гостиница! Внизу сидят одни отвратительные итальянцы, совершенно желтые, и по-немецки никто не понимает. Мне отводят парадную комнату, там стоят две кровати! Я вхожу в нее уже со страхом. Поднимаю подушки — под ними ничего. Двери не запираются. Вокруг дома — галерея, кому не лень, может влезть. Я забаррикадировала дверь своим чемоданом. Но разве это поможет? Снаружи все время кто-то скребется, уверяю вас, все время кто-то скребется, и по сей день не знаю, что это было.

— Может быть, мыши?

— Ах, что вы! Наутро, проснувшись, я сама удивилась, что еще жива. Итак, я отправляюсь с этим подозрительным возницей, другого нет. Но, может быть, я все равно взяла бы именно его, вы понимаете? Адски красивая местность; я, разумеется, наслаждаюсь. Вдруг возница поворачивается с козел ко мне, смотрит на меня жутким взглядом и о чем-то спрашивает. Я не понимаю, но чувствую: сейчас что-то произойдет. В конце концов я поняла, что этому несчастному нужны были от меня только деньги. «Есть у вас золото?» Говорю: «Нет, сейчас я не могу с вами расплатиться», и делаю наивное лицо. Ну, а когда мы приехали на дачу к моему приятелю и я вытащила портмоне, тогда молодчик этот так на меня воззрился, ну, знаете, таким пронзительным взглядом, словно хотел сказать: «Если бы я только знал, что при тебе столько золота…»

— Неслыханная наглость! — воскликнул Андреас, оскорбленный в лучших чувствах собственника.

Но она презрительно усмехнулась:

— Вы думаете? Я рассказала моему приятелю, и он привлек его к ответственности.

— А!

— Вы меня не поняли. За покушение на грабеж я бы, вероятно, не пожаловалась на него.

— А за что же вы пожаловались?

— Сначала, когда я еще не разобрала его вопроса, я ожидала чего-то совсем иного. Вы все еще не догадываетесь? Нет? Я думала, что он хочет меня изнасиловать.

— О, как ужасно!

— Отвратительно, не правда ли? И я не могла простить ему, что потом он потребовал только денег. Поэтому я донесла на него полиции с особым чувством, как бы сказать, с известного рода сладострастием… А какой красавец, смуглый и сильный.

«Вот опять садизм», — подумал Андреас. Вслух он сказал:

— Вы, сударыня, проявили действительно большое самообладание. Какие у вас еще были приключения в Италии?

Она хихикнула.

— А вы думаете, они были? Кто вам сказал, что я не нанюхалась эфира? В общем, Италия меня больше не интересует, она слишком сладенькая. Чем живут итальянцы? Каждый только и думает, как бы надуть приезжего и отбить у соседа милую. Такой итальянец пырнет соперника ножом, а потом в ближейшей церкви раздобудет себе отпущение грехов — и все опять в порядке. И это на фоне возмутительно голубого пейзажа без всякого настроения. Нет, я за норвежцев. Те сидят в своих деревянных хибарках, пропахших ворванью, и умучивают себя до полусмерти размышлениями о боге, дьяволе, о своих греховных помыслах и о вечной каре, которую ад изобрел нарочно для них. У таких людей по крайней мере есть душа.

— Пускай даже заплесневелая, — подхватил Андреас, одобрительно кивнув. — В утонченном самоистязании таких людей, собственно говоря, тоже есть своего рода садизм. Какого вы, сударыня, мнения о садизме, позвольте вас спросить?

— О, самого высокого. Разве можно было ожидать от директора Капеллера чего-либо подобного? Он открывает «Немецкий национальный балет» альковной сценой.

— Ничего постарей он не мог придумать?

— Вы хотите сказать — ничего поновей. Кто-то подглядывает в замочную скважину, как раздевается перед сном дама. Она расстегивает блузку, в это мгновение раздается стук: любовник, которому не терпится. Но она в нерешимости, она снимает юбку. Он барабанит сильнее, начинает браниться, она находит, что это свинство, и принимается за корсет. Вдруг наступает тишина, сквозь замочную скважину слышно его прерывистое дыхание. Она начинает испытывать сильное удовольствие. Вполне понятно, не правда ли? Она распускает волосы, приступает к умыванию… Он смиренно молит за дверью. Затем новый приступ ярости, он пытается высадить дверь; тщетные усилия, слышатся его душераздирающие рыдания. И вдруг он умирает! Он действительно умирает! Слышно противное хрипение. Она улыбается публике счастливой улыбкой и медленно, с наслаждением стаскивает через голову рубашку. Очень тонко, как вы находите?

— Очень тонко, — повторил Андреас. — Да и вообще садизм…

Она со вздохом протянула руку и нажала на кнопку в полу. Сейчас же стол около нее задвигался. Он бесшумно скользнул по ковру, исчез за занавесом и скоро въехал из противоположной стены обратно в комнату. На столе были чай и папиросы. Фрау Пимбуш жадно втягивала сладкий запах табачного дыма.

— Да! садизм! — заметила она. — Вот, например, когда я ем мясо. Вы понимаете, мясо нам подобных существ.

Она погрузилась в молчание, насыщенное думами и вожделением. Он наблюдал, как раздувались ее ноздри. Глядя на ее волосы, с горечью и презрением вспоминал он об огненной пакле бездумно вздымающейся над головой девчонки Мацке. Голову Клэр Пимбуш овевал дурман; бледные тела распутных сновидений, печальные и порочные, скользили вверх и вниз по темному кармину ее кос.

«Я уже наполовину выиграл пари, — решил он. — Незачем было и две недели выговаривать. Я мог бы уже сегодня взять ее, вот тут же, на месте. Вероятно, она только этого и ждет! Но на сей раз я потрудился достаточно, пускай ее воображение будет занято мной. Когда я приду в следующий раз, ей уже нечего будет терять».

Он пошел в клуб оповестить о своем успехе.

— В этой женщине есть что-то жуткое, нечеловеческое. Чтобы осуществить то, что я задумал, необходимо мужество, господа, даже большое мужество. Она представляется мне воплощением порока — символом.

— Что там, — сказал доктор Клумпаш, — бедняжка совсем больна, а вы со своей неврастенической фантазией только поощряете ее.

Взгляд Андреаса испугал его, он спохватился:

— Я хотел сказать: с вашей поэтической натурой. Не посетуйте на меня за мой язык профессионала.

В следующий его визит она детально расспросила его о телосложении тех мужчин, в обществе которых он купался и делал массаж. Один из них кривобокий, у другого плоская стопа, у третьего искусный покрой одежды из ателье Берендта прикрывает еще более неприятный недостаток. Всякая подробность возбуждала в ней горячий интерес. Мало-помалу она начала представляться ему волшебницей: под руками колдуньи Пимбуш даже самые безобидные вещи становились циничными. Она заговорила об обилии детей у своей приятельницы Мор, матери большого семейства.

— Я лично спасаюсь от этого божьего благословения самыми гнусными средствами, — произнесла она медленно и отчетливо. А затем спросила: — Допустим, вы обманете обеих своих любовниц, имена которых всем известны, еще с кем-нибудь, скажем, со мной. Доставит это вам удовольствие? Что вы при этом почувствуете?

Он ответил не совсем уверенно:

— Вероятно, я пожалею об этом, но страсть будет утолена.

— И только-то? А я теряю сознание от наслаждения, когда ставлю себя на ваше место. Я бы вообразила себе обеих дам вместе, не буду говорить как…

Она закрыла глаза и нажала на другую кнопку в полу. В белых шелковых обоях образовалось круглое черное отверстие, и глухой голос принялся декламировать:

Sur ta chair le parfum rôde,

Comme autour d’un encensoir [36].

Фрау Пимбуш застонала.

Et tu connais la caresse,

Qui fait revivre les morts [37].

Вдруг она скорчила гримасу, ту самую, которая однажды уже лишила его спокойствия. Кроваво-красные углы ее рта кривились, сквозь припухшие накрашенные веки мерцал зеленоватый свет. Зеленоватый свет комнаты, казалось, исходил от нее, он омывал ее матовобелое рыбье тело, таинственный, похотливый плеск будоражил чувства Андреаса. Из темноты глухо доносились слова:

Quelquefois pour apaiser

Ta rage mystérieuse,

Tu prodigues, serieuse,

La morsure et le baiser [38].

— Как бы вы отнеслись к любовнице, которая для утоления инфернальной страсти попеременно то кусала, то целовала бы вас?

Он перевел дыхание, не находя, что ответить. Растерянно уставился он на безобразного питекантропа, который еще сильнее сжимал своей отвратительной рукой дрожащую девичью фигуру. При виде этого Андреас устыдился. На окне вздулась занавеска, дождливый летний день посылал в комнату свое горячее и влажное дыхание.

И вдруг он склонился над лежащей неподвижно фрау Пимбуш, на лице его выступили капли пота. Она же, преждевременно реагируя на движение, которого он еще не сделал, подняла отчаянный пронзительный визг, исполненный отвращения и безумного ужаса. Андреас отшатнулся, сжав пылающее лицо ладонями: холодная твердая рука наотмашь ударила его по щеке. Он оглянулся: может быть, здесь и вправду все заколдовано? Откуда такая сила у этой вопящей женщины? Щека кровоточила. Вдруг он встал, отрезвев и остыв: ведь это же не кто другой, как этот отвратительный питекантроп, поминутно грозящий волосатой лапой какому-то незримому преследователю.

Дверь отворилась, Пимбуш вошел в комнату, припомаживая брильянтином усы.

— Что случилось, милая Клэр? — спросил он. — Тебе нехорошо?

Он заметил молодого человека, делавшего вид, будто ему что-то понадобилось на столе.

— Ах, господин Цумзе, очень рад вас видеть. Вы, верно, хотели помочь моей бедной жене? Бросьте! Когда она кричит, ее не унять. Я-то знаю.

Вдруг он запнулся, ему стало не по себе в этой напряженной атмосфере. Его супруга время от времени испускала резкие звуки, билась головой о подушки и истерически хохотала. Пимбуш посмотрел на Андреаса; его молчание окончательно разъяснило супругу ситуацию. Он чуть ли не со страхом отдернул любезно протянутую руку, опасливо посмотрел на нее и поднес к губам мизинец с длинным, изящно наполированным ногтем.

— Что вы натворили? — торопливо прошептал он с предупредительной улыбкой. — Я вижу, у вас были… кое-какие поползновения. Но вы ошиблись, сударь. — Он настойчиво и, словно извиняясь, повторил: — Вы серьезно ошиблись.

Андреас взял себя в руки и объявил смело и галантно:

— Господин Пимбуш, я покусился на ваши права и предлагаю дать любое угодное вам удовлетворение.

Водочный заводчик подпрыгнул на месте.

— Покусились? Пожалуйста, покушайтесь! Только вряд ли что выйдет! — Его заметно волновало предстоящее удовлетворение. — Вы подходите к этому вопросу с совершенно ложными представлениями, — воскликнул он фальцетом и прибавил наставительно, строго сдвинув брови: — Как уже сказано, могу вас уверить, что желаемое вами покушение вообще неосуществимо. Мне незачем запрещать его вам, оно запрещено само собой. Понимаете?

Сильно озабоченный тем, что ему придется понапрасну защищать свою честь, он несколько раз повторил то же самое. Наконец Андреас, видно, понял; до него дошло, что здесь ему больше делать нечего и говорить не о чем. Он опустил голову и удалился не очень гордой поступью, преследуемый истерическим хохотом разоблаченной дамы и болтовней супруга, честь которого неуязвима.

«Стало быть, я все еще во власти иллюзий», — подумал он, уже выйдя на улицу, и мысль эта настроила его против фрау Пимбуш. Ну, что это за женщина, что за поведение! А ее фантазии! Италия — это дивная местность, где орудуют разбойники, а именно, мыши и возница, потребовавший вперед плату. Затем следует уже знакомый ему красавец мужчина, «ужасно смуглый и сильный», которым заканчиваются все приключения этой дамы; такие рассказы поднимают ее в собственных глазах. В ее скабрезностях ровно столько же филистерства, сколько в чопорности других. Но что возьмешь с этих людей? Как глупо искать высшую духовную развращенность, свойственную немногим избранным, рассеянным по всей Европе гурманам там, где не найти ничего, кроме дошедшей до непотребства тупости, слабых нервов и истощенной, рыбьей крови, а в худшем случае физической ненормальности, как у этой бедняжки. Эти люди из кожи лезут вон, только бы отделаться от мещанской морали, и не приобретают взамен ни крупинки ума. Гризельда фон Гохштеттен, надменная старая дева, позволяющая себе презирать людей, на подачки которых живет, в сущности права: в Земле обетованной водятся только благонамеренные мещане.

А фрау Пимбуш, чья голова походила на сверкающий всеми красками набухший ядовитый цветок на слишком тонком стебле, кем оказалась она при ближайшем рассмотрении?

И Андреас ответил:

«Мещанкой и кликушей».

XIV

Семейный совет

Сначала он намеревался отправить Ратибору деньги за проигранное пари по почте. Но когда он все же вручил их ему лично и совершенно официально в большой гостиной клуба, ему удалось принять такой грозный вид, что никто не посмел его расспрашивать. Однако уважение света не могло вознаградить его за ущерб, нанесенный его самолюбию скандальной сценой у четы Пимбуш. Остался какой-то осадок, чувство глубокого разочарования. Желая забыться, он отдавался во власть причудливых фантазий.

«Такими переживаниями, — думал он, — мы обязаны модному увлечению, которое рассматривает женщину как самостоятельную личность. Одна-единственная заполняет все наше существование, мы слишком обнажаем перед ней свою душу. И это подрывает ее уважение к нам. Я бы не прочь купить яхту, что вообще необходимо нынче каждому порядочному человеку, и населить ее одалисками».

А пока он предпринял розыски той девушки, которая когда-то во времена «Кафе Ура» из любви к нему стирала его рубахи. Теперь он мог бы засыпать ее контрамарками, которых тогда она так и не дождалась. Как была бы она счастлива и горда им! Но хозяева рассчитали ее, ибо она больше интересовалась физическими и душевными качествами заказчиков, чем их платежеспособностью. Отыскать ее не удалось.

Бесцветная блондинка, в свое время столь глубоко его обидевшая, все еще царила за стойкой на Потсдаммерштрассе. Андреас каждый раз, проходя, косился на нее. Он строил самые неожиданные планы.

«А что, если поручить двум-трем падежным молодцам схватить ее в темном переулке и втащить в заранее приготовленную карету! А потом привезти в незнакомое ей место, позволить снять с глаз повязку, пусть увидит свое отражение в стенных зеркалах среди обитой шелком мебели в спальне, где разложены бархатные платья и кружева. И в эту минуту вдруг откроется дверь, и я, когда-то выслушавший ее пренебрежительные слова, войду, скрестив руки, с гордо поднятой головой! Нет, это слишком театрально; я буду держать себя так, словно ничего не произошло».

Но и эта мысль не была приведена в исполнение. Вместо того он написал как-то на Доротеенштрассе, фрейлейн Софи Левцан, что, должно быть, при переезде позабыл там воротничок. Вероятно, она его прибрала и если теперь соблаговолит принести его лично, это его чрезвычайно обрадует.

Она пришла, когда он уже потерял всякую надежду. Лицо ее, чуть-чуть раскрасневшееся от жары, казалось под черной шляпкой с перьями не таким утомленным. Потрепанный летний жакет был в пятнах, перчатки благоухали бензином. Тем не менее Андреас радостно воскликнул:

— Значит, вы на меня больше не сердитесь, фрейлейн Софи?

— Неужели из-за пустяков стать врагами, — ответила она.

Он задал ей необдуманный вопрос:

— Вы тогда деньги все-таки получили?

— Какие деньги?

— Ну… вознаграждение, которое вы требовали с моей… с моей тетушки?

Она пробормотала:

— Это все мать: у старухи свои понятия о приличии и обо всем таком. А что до меня, я ведь знаю, как это бывает и как молодые люди вообще устраиваются.

Он успокоил ее, обняв за талию и попытавшись поцеловать в шею. Она кокетливо отстранилась, но лицо ее, несмотря на любезную улыбку, выражало озлобление — следствие многих разочарований.

— Вам с тех пор еще больше повезло? — заметила она, холодным взглядом ростовщика оценивая обстановку его кабинета.

— Да, жаловаться не приходится. Знаете ли, Софихен, мне везет. Счастье не покидает меня, а наоборот, преследует.

Он показал ей квартиру, затем они сели завтракать.

— А вам как живется? — спросил он. — Вы еще похорошели. Дома все в порядке?

— Какой там в порядке! Что тут поделаешь. У кого ничего нет, у того ничего и не будет, мать лежит, у нее водянка.

Он выпустил ее руку, есть он больше не мог. Молчание было прервано только после того, как он выпил несколько рюмок ликеру. Она смотрела на него холодно и внимательно и усердно набивала рот.

За десертом он занялся ее блузкой. Она не противилась, но, когда он расстегнул третью пуговицу, она слегка отодвинулась и сказала:

— Я ведь не говорю — нельзя!

— Этого мне вообще еще ни одна не говорила, — заявил он.

— Ах, так? Ну, значит, они того и стоили. Надо знать, что такое порядочная девушка. Если у вас честные намерения…

Она осторожно встала, оставив блузку расстегнутой на груди. И еще раз удостоверилась, что в графинчике изрядно поубавилось зеленого шартреза. Она ждала. К ее удивлению, он был совершенно спокоен. Вдруг он спросил:

— Если у меня — что?

И не успела она ответить, как он расхохотался громко, от всей души, он хохотал, откинув голову на спинку стула, сложив руки на животе, сверкая зубами.

— С вами, верно, что случилось? Уж не чахотка ли у вас, — сказала она, с беспокойством присматриваясь к нему.

Он с трудом повторил:

— Честные намерения! Ну, да, в другой раз, если это повторится, у меня будут честные намерения, а вот сегодня — нет!

Она разрыдалась, с присвистом и кудахтанием, как расстроенная шарманка.

— Вот подлость! Еще меня же высмеивает! Мало того, что хочет мной воспользоваться! Так он еще свои дурацкие шутки строит, когда честная девушка не идет навстречу всем его желаниям. — Она, словно случайно, шагнула к нему с трагическим видом. — Вы обязаны на мне жениться! Я из порядочной семьи. Вы меня обесчестили и обязаны на мне жениться.

— Веское основание, — заметил он, сразу остыв и приняв важный вид. — А я собираюсь жениться как раз на такой женщине, которую я не обесчестил.

Софи сжала губы, игра была проиграна. Приводя в порядок свою одежду, она продолжала срамить его:

— В конце концов мне достался бы в мужья пьяница. Ишь сколько вы можете проглотить!

— Не правда ли? — вежливо поддакнул он. — Ваше счастье, что я могу все проглотить, не то вам бы сейчас несдобровать!

Застегивая жакетку, она с сердцем прошипела:

— Это вам так не пройдет. Уж я позабочусь, будьте покойны!

Он пожал плечами и сунул в рот сигарету.

— Вы, конечно, думаете, что всю жизнь так проживете и ни в чем у вас недостатка не будет? Ну, а когда тем, что дергают вас за веревочку, надоест, — посмотрим, что вы тогда запоете, эх вы… паяц!

Он с вежливым поклоном подал ей зонтик. Затем нажал кнопку звонка.

— Сударыня! — крикнул он ей вслед. — Может быть, вы будете так любезны обождать минутку. Вы чуточку разгорячились, мой лакей сходит за экипажем.

Он был доволен собой и с этих пор мстил за поражение, которое потерпел у Клэр Пимбуш, унижая всех женщин, попадавших к нему в руки. Первой пришлось пострадать Адельгейде: несколько раз он приказывал говорить, что его нет дома, или тут же отправлял ее обратно.

— У меня мигрень, и я очень занят, чем я могу быть тебе полезен?

— Мы так редко видимся.

— Разве это моя вина? Долг — прежде удовольствия. Кстати, ты не собираешься на воды?

— Расстаться с тобой, Андреас? Как это можно! Как это можно! Вот если бы поехать вместе. А так…

Она онемела под гнетом его молчания.

— Мне, конечно, следовало бы отдохнуть, — произнесла она наконец.

Он сказал:

— Я тоже так полагаю. Ты переутомлена. Цвет лица у тебя испортился, нам следовало бы встречаться только вечером: при искусственном освещении ты выглядишь гораздо лучше.

Она пролепетала:

— Ты хочешь… чтобы я только вечером… Но ты же знаешь, вечером мне никак нельзя. Если ты не будешь приезжать ко мне…

Неужели он хочет совсем от нее отделаться?

Когда она опять появилась два дня спустя, оказалось, что ему мешает шуршание ее юбки.

— Оно меня раздражает, особенно когда подумаю, что только две оборки на ней шелковые. Разве это подходящее дело для приличной женщины, сама посуди: шелковые только две оборки, а шуршишь так, словно вся юбка шелковая. Ведь это же называется людей морочить.

— Но кто носит теперь шелковые юбки? — робко вставила она.

— О, позволь!

Девчонка Мацке носила шелковые, и он чуть было не выпалил это ей в лицо.

Но и Бьенэме приходилось не слаще. Во время одного из очередных своих визитов она держалась тихо и задумчиво. И вдруг сказала, рассуждая сама с собой:

— Ничего-то из этого не вышло. Только зря весь северо-восточный район обшарила.

— Обшарила? Чего ради?

— Ах, это я так. Разве я что сказала?

— Если у тебя от меня секреты…

— Эх, не понимаешь ты меня. Никак я не найду своего сказочного принца.

— А ты еще ищешь? По всему городу за таким дураком гоняешься?

Рассердившись, он зашагал по комнате. Она следила за ним, насмешливо сощурив глаза.

— И почище дураки есть.

— Кто, например?

— Да уж найдутся.

Вспылив, он бросился на нее. Но она проявила мужество:

— Нечего задевать мои идеалы. Уж такая я есть, это у нас в роду.

— Я думал, ты уже давно нашла его, — буркнул он.

— Ах, так? А когда же?

— Я лично представил его тебе на маскараде.

— Это не тот.

— Ты тогда была в восторге, ты находила меня красавцем.

— Да я ничего не говорю. Ты, конечно, сволочь первосортная, а все не тот, уж потому, что у тебя ляжки тощие.

— Будто ты не пялила глаза именно на мои ноги.

— Эх ты, и не догадался! Да ведь трико-то на них болталось!

— Не болталось!

— Нет, болталось!

— Нет!

— Нет, да!

— А я говорю, нет!

И не успела она рта разинуть, как он свалил ее со стула увесистой пощечиной. Она закрыла лицо руками, но продолжала кричать сквозь пальцы:

— Болталось!

Тогда он показал ей хлыст.

— На дерзости такой наглой и сварливой твари, как ты, существует только один ответ! — крикнул он.

Впервые он возмутился, и впервые ей пришлось отнестись к нему серьезно. В ту минуту она любила его ради него самого, не думая об обманутом Туркхеймере и о сказочном принце. Выражение робкой нежности у нее на лице несколько смягчило его.

В передней послышались шаги. Андреас вошел в кабинет и запер за собой дверь.

— Опять пришла? — спросил он, завидя Адельгейду. — Разве лакей тебе не сказал, что я завален работой и никого не принимаю?

— Говорил, говорил, но у меня важное дело.

— Итак?

Она искала стул и беспомощно озиралась вокруг, ничего не видя. Наконец выдавила несколько слов:

— Я понимаю, ты, конечно, не можешь ежеминутно ощущать потребность во мне. Я ведь только вчера здесь была. Но когда я не с тобою, время тянется бесконечно долго. Ты не знаешь, как я тебя люблю.

— Мне ли этого не знать! Но, милая Адельгейда, это давно известно и не стоит повторять одно и то же. Пожалуйста, садись и приступай к делу.

Она собралась говорить, но голос не слушался. Полчаса назад ей пришла в голову мысль, под влиянием которой она примчалась сюда, полная трепетной надежды. Бедная надежда! Адельгейда в сущности уже не надеялась! Удастся ли ей снова завоевать его? Вот он стоит тут, такой далекий, нетерпеливый, взгляд жесткий, губы крепко сжаты. Вернется ли он когда-нибудь к ней?

С того дня, как он задрапировал девчонку Мацке в византийскую парчу и поставил ее на алтарь, в квартире еще держался запах ладана.

«Он здесь пирует, а я ничего не знаю, — подумала Адельгейда. Она не могла позабыть, как он сидел тогда, в пору их безмятежного счастья, в монашеской рясе, за сосновым столом, под окровавленной головой Христа. — Такие писатели, такие мистики, как он, особенно впечатлительны, его пугает всякое чужое нечуткое прикосновение. Поэтому он таит от меня самое свое сокровенное. Я не знаю и даже не имею права знать очень важную сторону его внутренней жизни, наиболее возвышенную, глубокую и болезненно чувствительную сторону. Ведь я даже разной с ним веры! Он такой благородный, он еще ни разу не попрекнул меня этим!»

— Ну что ж, я могу подождать, — заметил Андреас с раздраженным жестом. Он сел за письменный стол и принялся перебирать бумаги.

Она сказала, сразу решившись:

— Я хотела бы переменить веру.

— Что бы ты хотела?

— Переменить веру, перейти в твою веру.

— Ты бы хотела… да это же… что за бред, — прибавил он тихо, смотря в сторону. Он взял себя в руки и уставился на какой-то предмет у противоположной стены. Однако все лицо у него дергалось. — Как ты до этого додумалась? — спросил он беззвучным от напряжения голосом.

— Я иду на это ради тебя, мой Андреас. — Она испугалась, уж не испортила ли она все дело. — То есть я, конечно, чувствую — как бы это сказать? — внутреннее влечение. Но для перемены веры нужна все-таки известная решимость, не правда ли? Любовь к тебе облегчает мне этот шаг.

Он вскочил, он стоял перед ней, отвернувшись, подняв лицо к потолку и сжимая пальцы. Она смотрела на него с испугом и благоговением: «Ах, никогда успехи в свете не доставляли ему такого удовольствия. Он просто в экстазе!»

Андреас ясно представил себе картину: Адельгейда в скромном платьице конфирмантки и белом вуале, в сопровождении родственников и всей знати Земли обетованной входит в церковь святой Ядвиги. Туркхеймер доводит ее до купели, он лукаво улыбается и поглаживает рыжеватые бакенбарды.

Она добавила в пояснение:

— Я ведь принадлежу к евангелической церкви.

Тут он бросился вон из комнаты. Дверь хлопнула, его уже не было. Сейчас же вслед за тем она услышала приглушенные звуки, словно он боролся с приступом удушья. Она уж хотела бежать ему на помощь, но снова села в кресло: ей почудился смех, он смеялся. Ну конечно, он остановился тут же около закрытой двери и хохотал, уткнувшись лицом во что-то мягкое; может быть, в портьеру?

И вдруг она услышала сдерживаемый визгливый хохот, визгливый женский хохот. Да, он уткнулся лицом во что-то мягкое, в платье женщины или, как знать, в тело женщины. Ах, там в углу, на откидной доске книжного шкафа, которая должна была служить поэту пюпитром для его беглых записей, лежал большой красный предмет: огромная шляпа с перьями. «Я была слепа. Как могла я не заметить ее раньше!» Около, на полу, валялась скомканная перчатка.

Адельгейда даже не удивилась.

«Как могла я не понять, — подумала она. — Я воображала, будто он всецело поглощен своей писательской карьерой, светскими успехами, почем я знаю чем еще! Как это мне никогда не приходило в голову, что причина его холодности кроется в его пылких чувствах к другой. Это непостижимо! — Она подошла к зеркалу. — Он совершенно прав, я могу показываться только вечером. С помощью изрядной дозы eau de lys [39] и при искусственном освещении, пожалуй, еще сойдет, но скоро, может быть, и этого будет недостаточно. Впрочем, теперь уже все равно, чего мне еще надо?»

Она вышла из комнаты, преследуемая его приглушенным смехом и гортанным взвизгиванием соперницы. Сколько веселья вызвала ее жертва, последняя жертва, которой она думала вернуть его себе! Уже при выходе, в подъезде, она сделала открытие:

«Я вся дрожу. Мне надо передохнуть, но где?»

Напротив, в окне первого этажа, она заметила несколько запыленных болванок для шляп. Модистка, удрученная женщина неопределенного возраста, при взгляде на неожиданную покупательницу решила про себя, что летний костюм на той стоит по меньшей мере триста марок. Это было простое серое парусиновое платье. Лиф был отделан серым льняным кружевом на бирюзовом шелку; заложенные складочками воротник и кокетка закрывали шею и плечи. На шляпе из черной итальянской соломки были страусовые перья, а под полями, сзади, у самой прически желтая роза. Шляпа эта испугала модистку.

«Неужели она рассчитывает найти у меня такую дорогую шляпу», — подумала она.

Но Адельгейда удовлетворялась всем, что бы ей ни показывали. Она мельком взглянула на две простенькие круглые шляпки с тремя жалкими бантиками, торчащими вверх. Затем села на стул у окна.

— Которую изволите взять, сударыня?

— Все равно, вот деньги.

Она пододвинула модистке три золотых монеты, та сейчас же упаковала обе шляпы.

— Прикажете донести покупку до экипажа?

— Экипаж меня не ждет.

— В таком случае по какому адресу разрешите послать?

Адельгейда нетерпеливо вздохнула:

— Позвольте мне немножко подождать у вас, кажется, собирается дождь.

На дворе ярко сияло солнце. Модистка поняла, что покупательницу не выпроводить, и отошла. Вот мальчик, прислуживавший Андреасу, перебежал через улицу; сейчас же вслед за тем из-за ближайшего угла показалось шикарное ландо. Шерсть на лошадях так и лоснилась, сверкала на солнце лакировка, кучер и лакей были в щегольской красной с золотом ливрее. Через две минуты из парадного напротив вышла особа, с ног до головы одетая в белое пике, возбужденная и растрепанная как после битвы. Она вертелась, вихляла худыми бедрами, нахально стреляла глазами и, смеясь, кивала своим слугам. Красная шляпа съехала с огненных растрепанных кудрей на белое, как мел, лицо. Адельгейда узнала ее. Не раз в театре или на прогулках, когда ее экипаж встречался с выездом любовницы ее супруга, она спокойно, без ненависти и без предубеждения рассматривала ее. Какое ей было дело до девчонки Мацке? Ну, а теперь?

— Вам, сударыня, верно, нездоровится? — услышала она над самым ухом голос модистки.

Адельгейда наполовину соскользнула со стула и держалась за спинку.

— Не наймете ли вы мне экипаж? — попросила она. Модистка вернулась.

— Извините, сударыня, хорошего не нашлось. Адельгейда села в потрепанную пролетку.

— Куда? — спросил кучер.

— Куда хотите. Только сперва поднимите верх, поскорее! — коротко приказала она.

Она дрожала, но теперь уже от гнева.

— Неблагодарный! Неблагодарный! — твердила она побледневшими губами, выпрямившись на твердом сидении в углу пролетки.

Как много сделала она для него, с того времени, когда несколько ее ласковых слов вырвали беспомощного юнца из ничтожества. Она посеяла в нем завоевательные стремления, которые на первых порах, должно быть, казались бедному молодому человеку несбыточными мечтами. Правда, вскоре он перестал удивляться чему бы то ни было. Сколько хитрости и осторожности пустила она в ход, чтобы преодолеть его щепетильность и обеспечить его материально! Какие отчаянные бои пришлось ей выдержать ради него, — с Лицци Лаффе, с подлыми Левцанами, со всеми своими завистливыми приятельницами, с Астой, которой она, по его настоянию, предложила на выбор: либо порвать с Ржесинским, либо отказаться от всякой надежды на наследство. Она повсюду слышала его имя, которое своими руками вложила всем в уста и которое по ее повелению было у всех на языке; она видела, как после представления пьесы ему кадили, чествовали его, восторгались. Она вспоминала, сколько дипломатии, искусного притворства и отчаянной настойчивости понадобилось ей, чтобы сделать из скромного студентика, снимавшего комнату на Линиенштрассе, влиятельного и важного барина с Люцовштрассе.

«Неблагодарный! Каждая вещь у него в квартире должна напоминать ему обо мне. Не будь меня, ведь его даже не замечали бы те самые люди, что лижут сейчас ему пятки, ему бы и крошки не перепало от тех обедов, которые он сейчас задает. Разве я не все для него: счастье на бирже, литературная слава, успехи в свете? Он пользуется всем, только пока я с ним! Или он и вправду воображает, будто сам заработал те огромные деньги, которые утекли у него сквозь пальцы за эти девять месяцев? Он принадлежит мне, как он смеет обманывать меня, красть мои деньги! Неужели он не понимает, что я могу уничтожить его в один день, уничтожить в полном смысле этого слова. Вор!»

Толчок. Пролетка остановилась. Кучер принялся ругаться. Затем раздался грозный окрик шуцмана, Адельгейда выглянула. Упавшая ломовая лошадь вызвала заминку в движении. Вокруг толпился народ, глазевший на ее экипаж. «Я никогда не бывала здесь», — подумала она и разом ощутила всю безутешность своего положения: одна, преданная, покинутая, осмеянная, с последним разочарованием в осиротевшем сердце, на изодранных плюшевых подушках дребезжащего второразрядного экипажа, среди враждебно настроенных пролетариев в отдаленном квартале. Она расчувствовалась. Когда пролетка снова тронулась, душевно сломленную Адельгейду толчком отбросило в прежний угол, где она закрыла лицо обеими руками.

«Что я наделала! Я оклеветала его! Его оклеветала! Ведь он поэт, подлинный поэт; совсем дитя, баловень судьбы, который на все смотрит сквозь розовые очки. Что знает он о жизни? Как ему догадаться, откуда берутся деньги? Разумеется, он верит всему, что я рассказываю. Он все еще так же наивен, как тогда, в той простенькой комнатке, куда я пришла к нему впервые. Почему я не оставила его там? Каким бы все могло быть чистым и прекрасным!»

Ее умственному взору открылся рай. Она держит своего поэта, своего ненаглядного, своего любимца под замком, словно в шкатулке для драгоценностей. Ни единая душа не знает о его существовании. Она посещает его тайно и возвращается от него, будто из лучшего мира. Так длится вечно. Она не стареет, он любит ее с неослабевающим пылом. Он не знает ничего другого, он видит только ее. Она никуда его не пускает; в своей карете, опустив занавески, увозит она его в глубь Тиргартена. Там, в укромном зеленом уголке, под ее охраной может он дышать свежим воздухом.

Она громко разрыдалась, рай исчез.

«А я сама гнала его в свет, сама подвергала всем соблазнам. Мне следовало предвидеть, что он не устоит! У него артистическая натура, утонченная и легко возбудимая, он и немногие рассеянные по всей Европе избранники, эти истинные носители культуры, ищут рафинированных наслаждений. Что тут поделаешь? Это неразрывно с искусством, а искусство для него все, я это знаю. Бедное мое сердце, у тебя нет прав на него!»

«Но я люблю его!»

Это был крик, заглушивший все доводы рассудка.

«Я люблю его! — повторила она и не нашла что возразить. — Я должна удержать его, он мой, я люблю его. Как смели они отнять его у меня, как смеет такая особа становиться на моем пути! Кто-то тут виноват!»

Она металась в своей тесной клетке. Ее снова охватила ярость: где виновный, на ком можно сорвать злобу?

«Ага, Туркхеймер!»

Извозчик спросил:

— Ехать дальше?

— Поезжайте обратно, на Гильдебрандштрассе!

«Я никогда не интересовалась его красотками, терпеливо наблюдала, как вкус его постепенно становился все вульгарнее. Но теперь чаша переполнилась, эту девчонку я ему не прощу!»

Ее одолевали мысли о мщении, одна безумней другой. Публичное оскорбление девчонки Мацке, скандал, развод — ничто не пугало ее. Нельзя ли отдать Туркхеймера под опеку? Нет ничего легче, он уже впадает в детство. Человек в здравом уме не станет задаривать виллами и миллионами уличную девчонку. Нет ничего легче! Но когда усталая кляча довезла ее до Потсдамерштрассе, осуществить задуманное показалось ей уже гораздо труднее. На Кенигинаугусташтрассе она уже почти отказалась от развода. Что подумает Аста о поведении матери? И Аста будет права. Стоя у своего парадного, нажимая пальцами кнопку звонка, Адельгейда убедилась, что в районе фабричных труб и рабочих казарм, откуда она только что приехала, чувствуешь и думаешь иначе, чем на Гильдебрандштрассе. Ее удивляло, как она могла поддаться страстям, почти что плебейским по своей ярости, ей стало немного стыдно. Правда, дело это следовало уладить, и, если возможно, еще до обеда. Она приказала попросить к себе супруга. Не гнев, а страдание было в ее голосе.

Она ждала его в желтой шелковой гостиной, в амбразуре окна. Ах, здесь каждый предмет хранил воспоминание об Андреасе. Она оперлась коленом на стул и скрестила руки на спинке. Слегка склонив голову, широко раскрыв глаза, грезила она, уставившись в мигающее пламя свечи. Такой же вот застал он ее однажды, в вечер постановки «Непонятой», когда они оба одержали окончательную победу. То время прошло и никогда не вернется. Другая обольстила его и, может быть, уже завтра опять будет лежать в его объятиях.

Адельгейда выпрямилась, топнула ногой. Это нестерпимо, этого нельзя допустить. Их дерзкое счастье надо разрушить, оно причиняет ей слишком большое страдание. Туркхеймер должен обещать тут же столкнуть эту приблудную девчонку назад в ту грязь, из которой она вышла, подальше от Андреаса, ведь общение с ней отравляет его душу. Но он? Ведь он будет страдать?

«Имею ли я право доставлять ему такие страдания?» Она тихо вскрикнула, ей показалось, будто на секунду перед ней предстал любимый образ: стройная фигура Андреаса на его обычном месте, у чайного столика, где они проболтали не один час, где их руки впервые соприкоснулись, где во время его первого five o’clock у нее в доме она сказала ему, что обыкновенные деревенские цветы теперь в моде, и как мило было бы с его стороны, если бы он, вопреки своим строго католическим принципам, пошел на «Месть». Сейчас он был бледен, очень бледен, и взмах его длинных ресниц, оттеняющих ясные девичьи глаза, лишал ее самообладания. Казалось, любимый шепчет: «Не заставляй меня страдать!» Послышались шаркающие шаги, вошел Туркхеймер; он показался ей особенно ненавистным.

— Ну, что случилось? — тихо спросил он, подойдя уже совсем близко.

Она приготовилась встретить его нападками, но теперь он внушал ей почти страх, таким безнадежно больным, таким печальным и одряхлевшим выглядел этот человек. Жирные щеки обвисли до самого подбородка, так что казалось, с них вот-вот свалятся наспех покрашенные бакенбарды; и торчащее брюшко тоже заметно опало. Вдруг она поняла, что разразившаяся катастрофа, если она ему известна, не менее больно ударила и по нем; в том, конечно, случае, если он любит девчонку Мацке. Бедняга! Всю жизнь он был обречен получать все только за деньги. А теперь дошло до того, что он платил за других, а сам не мог воспользоваться тем удовольствием, за которое заплатил. Жалость, смешанная с презрением, охватила ее. Она поинтересовалась:

— У тебя были неприятности?

— Какие?

— Может быть, неудача на бирже?

— На бирже? А ну ее!

— Ты прав: иногда домашние неприятности куда важнее деловых.

— Важнее? Что значит важнее?

Он явно погрузился в размышления о понятии «важный». Адельгейда перепугалась; он, должно быть, серьезно болен.

— Сколько сейчас грамм? — спросила она. — Больше?

Он пожал плечами.

— Спроси Клумпаша.

— Джемс-Луи, ты пугаешь меня. Тебе давно пора в Карлсбад, почему ты не едешь?

— Да, почему я не еду?

— Завтра же уезжай! Ты понял меня?

— Хорошо, завтра уеду.

Его тупая покорность тронула ее.

— Сядь в кресло, — попросила она. — У тебя трясутся колени.

Она схватила его вяло повисшую руку.

— Мне ты можешь спокойно все рассказать. Во мне, твоей жене, ты найдешь друга, которому уже давно все известно.

На лице Туркхеймера появилась гримаса. Сострадание жены настроило его на плаксивый лад. После некоторого колебания он начал:

— Я готов сделать глупость. Если можешь, прости меня, Адельгейда, я готов сделать глупость.

Он с трудом обшарил карманы, достал какое-то письмо, передал ей и снова грузно осел в кресле.

Автор письма уверял, будто чувство справедливости побуждает его прекратить гнусный обман, жертвой которого является такой человек, как генеральный консул Туркхеймер. И кто его обманывает? Особа, вышедшая из низов, всем обязанная бескорыстному великодушию своего благодетеля, и молодой человек, которого автор письма обозначает только инициалами А. Ц. и который самым бесчестным образом злоупотребляет великодушным доверием, оказанным ему господином генеральным консулом и его супругой. Автор письма не любит осуждать, но поведение двух вышеозначенных особ нельзя назвать иначе, как бесстыдным, тем более что их свидания имеют место чуть ли не ежедневно. Далее автору из достоверных источников известно, что так называемая фрейлейн Бьенэме Мацке надувает отечески расположенного к ней покровителя с целой кучей других людей, фамилии которых называть не стоит. Она даже так далеко зашла в своей наглости, что по ночам, как говорят, шатается по улицам в поисках какого-то переодетого принца. Странный это, однако, принц, если его надо поджидать в час ночи на Инвалиденштрассе; пожалуй, он из одной шайки с теми, что ходят в кепках. Эти строго проверенные данные, несомненно, должны вызвать отвращение в каждом порядочном человеке, и господин генеральный консул, разумеется, будет благодарен неизвестному ему автору письма.

Письмо было подписано: «С искренним уважением благородный друг».

Некоторые выражения глубоко задели Адельгейду, как напоминание о каком-то значительном событии в ее жизни; быть может, о ее ссоре с Левцанами? Она вдруг почувствовала тошноту. Сколько гадостей, сколько гадостей! И все навалилось сразу. У нее вырвался жест отвращения.

— Это, несомненно, исходит от какой-нибудь завистливой подруги фрейлейн Мацке, — предположила она.

— Стиль слишком литературен, — возразил Туркхеймер.

— Ну, что касается литературности… — сказала Адельгейда, и в эти слова она со скорбным наслаждением вложила все тщеславие литератора, которое переняла от возлюбленного. Затем она стала допытываться: — Что ты думаешь предпринять, бедный мой друг?

— Что я могу предпринять? Таков уж мой удел. Я плачу, а они, сволочи, наслаждаются. Да, они живут, они наслаждаются! — пробормотал он.

— Ведь не собираешься же ты простить эту девушку?

— Она обошлась мне…

Он спохватился, испугавшись того, что чуть было не сорвалось у него с языка.

— Этого ты, Джемс-Луи, не сделаешь, — холодно возразила она. — Если твой удел быть обманутым, то пусть это не будет по крайней мере нашим уделом. Понимаешь?

Он, растерянно моргая, глядел на нее. Вдруг он поднял брови, его усталые глаза невольно раскрылись. Он только сейчас сообразил, что его жены это дело касается так же близко, как и его. Он слушал ее, разинув рот.

— Уж не собираешься ли ты, — продолжала Адельгейда, — и впредь осыпать эту бессовестную уличную девчонку золотом, чтобы она транжирила его со своими любовниками? В конце концов она… — Адельгейда со вздохом облегчения решительно выдвинула вперед деловую сторону вопроса, — в конце концов она нас разорит. Ты, и не представляешь, на что способна такая жалкая замухрышка, которая за всю жизнь ни разу не держала в руках десяти марок? Бывали такие, что за один год просаживали честно приобретенное состояние, гораздо более значительное, чем то, что вы с Ратибором и Блошем вместе взятые можете заработать за десять лет. — Она видела по его лицу, что ее речь оказала свое действие, и стала ласковей. — Джемс-Луи, я была очень на тебя зла. Сказать тебе, что я думала? Он сошел с ума, — подумала я, иначе он не дарил бы вилл и миллионов уличным девчонкам, ведь он же вел дела с республикой Пуэрто-Стервенца и с «Техасскими Золотыми Трясинами». Сказать тебе еще больше? Я была так обозлена, — и это вполне понятно, — что подумывала о публичном скандале, со сплетнями, с газетными статьями, даже о разводе и разделе имущества!

Он с мольбой протянул к ней руку:

— Адельгейда! — Голос не повиновался ему, ее признания перевернули ему всю душу. — Адельгейда, девчонка Мацке умерла и похоронена; если можешь, прости раскаявшегося грешника!

Он с мольбой склонился к ней и, потеряв равновесие, упал к ее ногам на ковер. Она обняла за шею коленопреклоненного Туркхеймера.

— Ты совсем состарился, бедный мой друг, — сказала она ласково.

Он вздохнул.

— Ах, горе-то, горе какое, оба мы состарились.

Она не рассердилась на него за эти опрометчивые слова. Он воскликнул в порыве отчаяния:

— Я не подозревал, как мерзок мир!

Она вздрогнула, собственное несчастье опять завладело ее душой.

— Мы состарились, — повторила она со слезами в голосе.

Он рыдал, уткнувшись в ее колени:

— Горе-то, горе какое!

Она чувствовала, как его голова все большей тяжестью ложится ей на колени; она сочла необходимым приободрить его.

— Завтра же мы уезжаем. Я поеду с тобой, мне это тоже необходимо, но раньше надо все здесь уладить.

Он поднялся с унылым вздохом.

— Как же ты хочешь все уладить?

— А расплата? Ты не думаешь, что надо позаботиться о расплате?

— Ты права, я позабочусь. — Новая мысль оживила его, он засунул большие пальцы за жилет. — Я им покажу, — убежденно сказал он. — Этот франт у меня напляшется! — Его бесцветное дряблое лицо вдруг побагровело, им овладела острая жажда мести. — Какой брехун! Нет, какой брехун! На языке, когда с тобой говорит, одни любезности, а за спиной пакостит. А я еще нянчился с ним! Сама знаешь, разве не я собственными руками его вынянчил? И даже с любовью. И вот что я получаю за свои чувства. Ведь это же полнейшее ничтожество, в сущности что он такое? Он потешал тебя, потешал меня, потешал всех, а теперь, брехун этакий, вообразил, будто он и в самом деле может разыгрывать светского человека и соблазнять девушек. Кто принимал его всерьез? Ты принимала его всерьез? Я принимал его всерьез? Он должен знать, кто он — шут гороховый, паяц, тощая услада!

— Не горячись так! — испуганно взмолилась Адельгейда. Она не ожидала такой страстности. — Ты преувеличиваешь, тем более что вина, несомненно, ее, а не его. Он так простодушен, это она, верно, бегала за ним; за кем только она не бегает!

— Она! Бедняжечка, ей ведь всего семнадцать лет.

— Эти-то и есть самые пакостные.

— Ты думаешь? Знаешь, что я тебе скажу, Адельгейда: виноваты всегда мы, мужчины. Когда что случается, всегда мы виноваты.

Она посмотрела на него сверху вниз.

«Эх ты, бедняга», — подумала она.

— Не оставляй этого так, — сказала она вслух. — Ты только прекрати всякие отношения, а остальное само собой уладится.

— Разумеется, прекращу. Лишу его всякой поддержки.

— Его? — воскликнула она с разочарованием и испугом.

— Его. А то кого же? Я его в кулаке держу, без меня он сразу полетит к черту. Подожди, голубчик, поиграл на бирже, хватит. И в клубе скажу, что на него зол. Завтра же все отвернутся от него, вот увидишь, все. А через месяц он будет на улице, как тогда, когда мы его приголубили, и будет искать место домашнего учителя, да только не найдет, об этом я тоже позабочусь.

Адельгейда боролась с приступом дурноты; она прижала руку к сердцу. Бедное сердце, оно не могло позабыть его, оно истекало кровью при всякой ране, наносимой изменнику.

— А та особа? — с трудом прошептала она. — Я имею в виду так называемую девчонку Мацке. Ты не думаешь, что ей тоже следует поплатиться за свое поведение?

Он малодушно отвернулся.

— Пойми, Джемс-Луи, как она виновата перед тобой. Она выставила тебя на посмешище. Всякий, кому попадется на глаза ее ландо и наглая ливрея, будет смеяться, злорадствовать, что ты влип. Каждый скажет: вот тебе и девчонка Мацке, девчонка-то она девчонка, а самого Туркхеймера за пояс заткнула. На карту поставлена твоя честь, Джемс-Луи. Неужели ты потерпишь, чтобы она и дальше вела такую жизнь? Ты должен ее в порошок стереть.

— Да разве я могу? Вилла принадлежит ей, и все, что там есть, тоже принадлежит ей. Что подарено, то подарено.

Они покосились друг на друга, испытующе и с вновь пробудившимся недоверием. Стук коляски, въехавшей во двор, прервал томительное молчание.

— Это дети, — сказала Адельгейда. — Они приехали к обеду.

Вошла Аста в сопровождении фон Гохштеттена. Вслед за ними в дверях появился и Либлинг. Молодая женщина сказала вполголоса:

— Я захватила его, он может пригодиться.

Она поглядела в лорнетку на опечаленную мать, затем предупредила отца, который, кряхтя, наклонился, чтобы поднять смятую бумажку.

— Не беспокойся, папа, — сказала она. — Я тоже получила. Вы думаете, анонимный автор ради собственного удовольствия рассказывает вам свои гнусности? И не воображайте! Эта сплетня уже общее достояние.

— Как подлы, как подлы люди! — воскликнул Туркхеймер.

— Я посоветовала отцу уладить это дело. Тебе следовало бы поддержать меня, — сказала Адельгейда, стараясь придать голосу некоторую материнскую авторитетность. Аста высокомерно улыбнулась:

— Вам советовать трудно, вас не образумишь. Надо правильно смотреть на вещи. Бото, посоветуй что-нибудь.

— Что прикажешь?

Гохштеттен очнулся от задумчивости. Он не сразу сообразил, что от него требуется вмешательство в запутанные сердечные дела семьи, с которой он породнился.

— У тебя, разумеется, своего мнения нет, — бросила через плечо его супруга. — Разве оно у тебя хоть в чем-нибудь есть?

Туркхеймер презрительно уставился на скромный знак отличия в петличке барона. Гохштеттен с каждым днем все ниже падал в глазах Асты и ее родителей. Недовольный тесть обвинял в преднамеренном обмане этого тайного советника из министерства внутренних дел, который никак не мог выхлопотать ему орден. Адельгейда сказала:

— Твой отец утверждает, что он бессилен против этой компрометирующей его особы.

— Помолчи, Адельгейда, — сказал Туркхеймер. — Этому брехуну, что осрамил нас, я задам перцу. Он у меня напляшется, ему объявят бойкот, этому мерзавцу жизнь не в жизнь будет… А кто против этого? Ты, Адельгейда!

— Так, значит, вы собираетесь отомстить, но каждый за себя? Нет, уважаемые родители, тут надо действовать иначе.

Аста грациозно оперлась рукой на высокую, в форме лиры, спинку стула, обитого змеиной кожей. Ее коренастую фигуру плотно облегало элегантное платье из серебристо-серого crêpe-lisse на несколько более темном шелковом чехле; загнутую спереди шляпу со страусовыми перьями она не сняла; она стояла перед родителями, словно милостиво принявшая в них участие покровительница из высшего круга. Свои слова она сопровождала свободными и небрежными движениями правой руки, затянутой в белую перчатку.

— Прежде всего тебе, папа, следует выхлопотать этому молодому человеку небольшое, сносно оплачиваемое местечко.

— Местечко? Чтобы я ему… Ты, верно…

— Мне тебя жалко, папа, по тут ничего не поделаешь. Подумай хотя бы о том, сколько времени мы терпели его среди нас, и, к сожалению, он слишком много знает. Не правда ли, милая мама, он о многом осведомлен? Ну, хотя бы скандал с Золотыми Трясинами, папа? Ты дал ему на них много заработать и, возможно, позволил даже бросить взгляд за кулисы? А что, если он проболтается?

— О, его болтовни я не боюсь, — пробормотал Туркхеймер, покосившись на Гохштеттена, который не слушал. — Но что бы там ни было, надо зажать рот всяким клеветникам. Ты права, дитя мое, я хватил через край.

— Переговори с Иекузером о месте в «Ночном курьере».

— Будет исполнено, будет исполнено. Местечко не слишком сытное, но и не слишком скудное, чтобы он не разжирел, но боялся бы его лишиться.

— Вот видишь, папочка, ты уже рассуждаешь более здраво. Ну, а теперь мой вам совет: пожените их.

Адельгейда подскочила в кресле.

— Как поже… — Она с трудом овладела собой. — Ты шутишь! Да разве это месть? Или ты полагаешь, что этого требуют приличия?

Туркхеймер вздохнул.

— Я ничего не имею против. Только это не так просто. А затем — ради чего?

— Ради их счастья, — ответила Аста чуть поддразнивающим тоном. — Они любят друг друга: они вам это доказали. Осчастливьте их, они стоят того; правда, Бото?

— По-моему, молодой человек весьма симпатичен, — отозвался Гохштеттен. Его супруга похлопала его по плечу с пренебрежительным сожалением и обратилась к отцу:

— Прежде всего надо послать к этой даме… как ее прозвали-то?

— Девчонка Мацке, — ответил Туркхеймер.

— Она, несомненно, наделала долгов, эта девчонка Мацке. Значит, прежде всего попробуй натравить на нее кредиторов. Затем ты, папа, купишь у нее виллу. Очаровательный юноша Андреас входит в ту же плату. Либо она возьмет и его, либо ничего не получит.

— А он? А он? — дрожащими губами, чуть слышно пролепетала Адельгейда; и все же это был крик души. Она не смела поднять глаза, она боялась увидеть его на обычном месте. Ведь он принадлежал всецело ей, она жила в его душе, как мог он оставаться где-то вдали, ничего не ведая, в то время как его судьба решалась на безжалостном семейном совете. Конечно, он все еще стоит там, у чайного столика, бледный, грустный, с немым укором в ясных, осененных длинными ресницами девичьих глазах. Аста с улыбкой смотрела на страдающую мать.

— Не беспокойся, — произнесла она почти ласково, — на это у нас Либлинг есть. Он возьмется за каждого из влюбленных в отдельности и обработает их.

Все оглянулись на Либлинга, но он не проявлял ни малейшего участия. Он сидел в противоположном конце комнаты, корректный, с газетой в руках. Туркхеймер тихонечко покряхтывал.

— Совет твой хорош, но дорог. Сколько денег я уже ухлопал на эту жалкую парочку!

Аста возразила:

— Да, но теперь, папа, ты по крайней мере знаешь на что.

— Знаю на что?

— А месть? Представляешь, что это будет за брак? С его блестящей карьерой покончено, с ее — тем более. Он будет получать жалованье, — скажем, триста марок, — такой суммы в обрез хватит холостому человеку со скромными привычками. На этом будет строиться их бюджет, а с такой бережливой, любящей порядок, привыкшей к правильному образу жизни женой, как девчонка Мацке, все пойдет как по маслу. Через год они обзаведутся золотушным ребенком. Родители опустились, ссорятся, их тайно гложут нищенские вожделения. Как-нибудь мы встретимся с ними в Тиргартене. Отец катит детскую колясочку, сзади мать подметает песок обтрепанным шелковым подолом. Башмаки на ней с резиновыми ушками, а в руках шерстяной зонтик.

— Аста, ты — моя дочь! Ну и характер же у тебя! Да, это месть, и месть благородная.

Туркхеймер был в восторге, он потрепал дочь по подбородку, и она не противилась, так весело настроила ее предвкушаемая ею судьба человека, который оскорбил, не заметил ее и, наконец, вмешался в ее сердечные дела. Для нее его успехи означали непрерывное поражение. Теперь она начнет мстить, и он не преминет в этом убедиться. С подкупающей любезностью, к которой никто здесь не привык, взяла она отца под руку: дворецкий как раз появился на пороге и доложил, что кушать подано.

— А как ты себя чувствуешь, папочка? — спросила она.

— Превосходно! — воскликнул Туркхеймер и попытался придать эластичность своей походке. — Превосходно! Либлинг, у меня к вам важное дело.

Адельгейда молча ломала руки, она чувствовала, что никакими словами, никакими уловками не спасти Андреаса: он был обречен, он погибал у нее на глазах. Гохштеттен вел ее под руку. Они прошли мимо Либлинга, он поклонился. В задушевном взгляде его темных глаз Адельгейда прочла сочувствие, которого, казалось, ни от кого уже не могла ждать; она с благодарностью задержала на нем взор.

Он тут же подумал: «Неужели это возможно?»

Он еще раз поклонился с безоговорочной преданностью и поклялся в душе:

«Я выполню свой долг».

XV

Либлинг

Когда Андреас увидел, что кабинет его пуст, на него напало сомнение:

«Что, если я хватил через край?»

Исчезновение Адельгейды было похоже на немой протест. Но он сломит ее возмущение. Надо только выдержать характер. Однако посланная им резкая записка осталась без ответа, а когда он сам заявился на Гильдебрандштрассе, ему было сообщено, что господа в отъезде. На мгновение он словно окаменел. Затем опомнился; пожалуй, голос слуги звучал недостаточно почтительно? Правая рука Андреаса слегка дернулась, и вдруг он звонко ударил лакея по физиономии. Тот потер щеку. Андреас поглядел на его болезненно перекосившееся лицо; уж не тот ли это, что в свое время взял у него визитную карточку доктора Бединера с таким видом, словно он, Андреас, — проситель, ищущий места? У него несколько отлегло от сердца, и он отправился в обратный путь. Все кончалось пощечинами.

«Одну я получил у Клэр Пимбуш от питекантропа. Зато две закатил сам: этому болвану и девчонке Мацке. Можно считать себя удовлетворенным».

Он сам поразился своему хладнокровию.

«Я выше событий», — заметил он, растянувшись дома на оттоманке. Он решил позабыться сном и таким образом уйти от действительности, которую в данную минуту презирал; но тут ему доложили, что пришел господин Феликс Либлинг.

Сюртук поборника нравственности был торжественно застегнут на все пуговицы, холеная черная борода его блестела и дрожала. Он ласково посмотрел Андреасу в глаза и начал:

— Дело, приведшее меня к вам, мой дорогой юный друг, касается судьбы нескольких превосходных людей, в том числе и вашей.

— Минуточку! — воскликнул Андреас. На него пахнуло холодом, словно от чего-то страшного, что, казалось, притаилось где-то тут, в темном углу. Он сделал рукой движение, будто ловил в воздухе какой-то предмет, чтобы заслониться от рока. — У меня новое кюрасо! Не откажетесь от рюмочки?

— Собственно, не следовало бы, — сказал Либлинг. — Не в моих правилах пить в чужом доме. Но, чтобы доставить вам удовольствие, я отступлю от своих правил и попрошу у вас рюмочку.

Они выпили и сидели теперь друг против друга. Либлинг откинул голову, и Андреасу казалось, будто его взор устремлен на него с потолка или из еще более высоких сфер, так светло и проникновенно глядел он на молодого человека. Вдруг он воскликнул:

— Как радостно, как радостно улыбается вам жизнь, мой дорогой юный друг! Разрешите мне прибегнуть к сравнению?

— Будьте добры.

— Итак, я прибегну к сравнению. Не кажется ли вам, что вы на расчудесном острове. Всюду произрастают самые модные цветы, большие алые птицы плывут в облаках и поют самые популярные песни. Все благоухает флердоранжевой водой или ландышевым экстрактом, что вам больше по вкусу… Столы накрыты для самого изысканного общества, вас встречают улыбками знатные дамы, щедро одаренные любвеобильной природой. Но тут-то и начинается. Вдруг распространился какой-то подозрительный запах, и все отодвинулись от вас на метр, на два.

— Милостивый государь!

Андреас вскочил, но Либлинг успокаивающе протянул руку.

— Это же только сравнение. Кроме того, если вам угодно, подозрительный запах я готов взять обратно. Факт тот, что вы остаетесь в одиночестве. Символические существа, у которых из прожорливых пастей висят ярлыки с надписями: «Я голод» или «Я раскаяние», напирают на вас и теснят к самому краю высокой скалы над морем. Вы уже примирились с тем, что потонете, но тут к вам протягивается рука помощи и втаскивает вас в стоящую наготове лодку. Вот я и спрашиваю вас, как поступил бы тут всякий, как поступите вы? Не правда ли, вы последуете за спасителем? И если даже протянутая вам рука помощи укажет не столь благоприятный остров, как тот, что вы покинули, но все же такой, на котором можно сносно прожить, ну скажем, на триста марок в месяц, — я вас спрашиваю, неужто вы станете разводить фанаберию? Неужто станете брыкаться и перевернете лодку? Разумеется, нет. А теперь давайте поговорим серьезно!

Не успел молодой человек собраться с мыслями, как Либлинг подошел к нему вплотную.

— Рука помощи — это я, — сказал он беззвучно. Андреас смотрел на него потускневшим взором.

— Вы от Туркхеймера или от его жены? Довольно болтовни, говорите, что вам надобно.

Они опять сели, Андреас слушал, бледный и похолодевший, с таким лицом, будто это стоило ему величайшего напряжения.

— Вы только вспомните, — заговорил Либлинг, — что сделал для вас Туркхеймер и как отблагодарили его вы. Кем были вы до вчерашнего дня? Всеми уважаемым членом изысканного общества, популярнейшим драматургом в Берлине, я даже осмелюсь сказать — во всей Германии, баловнем и любимцем женщин и муз, окруженным грациями и весельем.

Андреас слегка покраснел. Либлинг глубоко вздохнул, он продолжал медленно и веско:

— И вместо благодарности вы соблазнили жену, единственную, любимую жену благодетеля, который из чистого человеколюбия создал вам такое общественное положение, вы внесли раздор в мирную семью, и по вашей вине дочь восстала на мать. И это еще что, — прибавил он поспешно, когда молодой человек сделал жест протеста. — Вы похитили у него отраду старости, порочными руками втащили в грязь святыню его последних дней.

— Уж не о девчонке ли Мацке вы говорите?

— Юноша, читали вы когда-нибудь в сердце старика? Такой большой человек, как Туркхеймер, мудрый и видавший виды, вдруг уверовал в чистоту юной девушки. Последняя иллюзия, разве это не трогательно? А теперь взгляните, на кого он похож. Он ведь на глазах тает. И кто нанес ему этот удар в спину? Вы!

Андреас опустил голову. Слова Либлинга дышали такой убедительной правдой, что молодой человек счел себя заодно виноватым и в туркхеймеровском диабете. Поборник нравственности увидел, что Андреас размяк, и взял его за руку.

— И за все это он предоставляет вам место редактора в «Ночном курьере» и дает в жены свою любимицу, свою Бьенэме. Ну, что вы скажете? — Он надел ему шляпу. — Пойдемте. Все еще может уладиться. Вас охраняет добрый гений, мы сейчас устроим это дело.

Андреас с трудом пришел в себя.

— А если я откажусь? — спросил он.

Либлинг испугался.

— И не думайте! О чем тут разговаривать! Ну разве может разгуливать по улицам Берлина человек, на котором тяготеет проклятие Туркхеймера? Воздух, которым он будет дышать, отравит его, мостовая у него под ногами разверзнется и поглотит его.

Эта перспектива окончательно подкосила Андреаса, он опустился на диван и сидел теперь как пришибленный.

«Дурак я! — шептал он про себя. — Дурак, и больше ничего. Все те, что называли меня Пульчинеллой, забавой, веселым собеседником, были правы. Я не понял серьезности жизни, такова, значит, моя натура художника».

На него напало полное отчаяние, он ударил себя по лбу. «И подумать только, что Адельгейда — это самая прекрасная из всех виденных мною женщин. Всю бы жизнь я как сыр в масле катался. А я вместо того польстился на какую-то там Мацке, ветреную, сухую как жердь девчонку, глупую, безалаберную. И добро бы еще ради собственного удовольствия! Нет, только из тщеславия, чтобы натянуть нос Туркхеймеру и доброй милой Адельгейде. И вот теперь я сам остался с носом».

На мгновение в нем снова всплыло воспоминание о гумплахском учителе.

— Это hybris [40] древних{39}, — пробормотал он.

— Что такое? — спросил Либлинг. Но тотчас же сам вспомнил — Ах, так. Впрочем, говорите лучше по-немецки! Мы, немцы, понимаем теперь только немецкую речь и гордимся этим.

— Как мне теперь все безразлично, — сказал Андреас с горькой усмешкой.

Либлинг подхватил его под руку.

— Свежий воздух поможет вам, — заметил он и мягко повлек его за собой.

Молодой человек не переставал осыпать себя упреками.

— Только hybris могла так ослепить меня. Ведь Туркхеймер — сила, а я — дух. Разумеется, дух побеждает силу, но исподволь, исподволь, тайно подкапываясь под нее. А потом разом — взрыв! Жрец вооружается лицемерием, как воин — мечом. Это я, верно, где-то слышал. Я же вообще не лицемерил, у всех на виду творил я свое свинство, всякий мог видеть.

Либлинг прервал его покаянные мысли.

— Так лучше для вас, мой друг, вам следует остепениться. То есть так обычно выражаются. Я бы предпочел сказать: вам следует подчинить свою жизнь нравственной идее.

— На что мне нравственная идея, — отмахнулся Андреас.

Либлинг с готовностью объяснил:

— Нравственная идея заключается в том, что вы вернете девушке ее честь.

— Да разве это в моих силах? Я ее чести не лишал.

— Тем возвышеннее ваша задача. — Через несколько шагов поборник нравственности изрек — Покориться неизбежности — вот в чем нравственная идея, мой дорогой юный друг.

И, когда они уже стояли перед подъездом виллы «Бьенэме», он прибавил:

— А затем — это удобней всего.

Он пропустил молодого человека вперед, но, переступая порог, Андреас почувствовал безумное желание повернуться, сбить с ног Либлинга и удрать куда глаза глядят. Видение, пронесшееся в его возбужденном мозгу, удержало его. Перед ним протянулась необозримая ярмарочная площадь, где в смраде пота и жареного сала, среди комнат ужаса и балаганов с великаншами, черная безобразная толпа, пыхтя, воздвигала капище низменным страстям: сластолюбию и жестокости. И в этой клоаке обречен кончать свою жизнь он, Андреас. Его лакированные ботинки как будто уже потеряли свой блеск. Кажется, и брюки обтрепались! Он встряхнулся, кошмар исчез, и он вошел.

Либлинг отправился в залу один. Андреас остался в зеленой шелковой гостиной, вперив взор в щелку притворенной двери. Там девчонка Мацке валялась на полу, завернувшись в смирнский ковер и выпуская облака дыма. Ее волосы, словно языки пламени, развевались во все стороны, лицо белым пятном выделялось на зеркальном желтом паркете.

— Ноги у меня стынут, — заявила она.

— Отсюда еще не следует, что надо отапливать рот, — сказал Либлинг. Без долгих церемоний взял он у нее изо рта сигарету и бросил в камин.

Она плаксиво взвизгнула:

— Ой, отдайте сигарету!

Но он наставительно произнес:

— Я не люблю, когда женщины курят. Женщина должна быть верна своему призванию матери семейства, в особенности германская женщина. Кстати, это имеет отношение к тому обстоятельству, которое привело меня сюда.

— Чего такое?

— Прежде всего сядьте как следует на стул, фрейлейн Мацке.

— Да ну? Вы, верно, прямехонько из своих поместий в Померании, господин граф, и очень уж вы принципиальный насчет благородного обхождения.

— Фрейлейн Бьенэме, дело серьезное, оно требует вашего полного внимания.

Она встала с полу.

— Ну, так валяйте! — просто сказала она.

Послышалось легкое позвякивание дутых бус. Фрау Калинке, приседая и потирая жирные руки, шмыгнула в дверь из столовой и прижалась к стене. Она извинилась:

— Вы, господин Либлинг, кого угодно заинтересуете.

— Положение таково, — начал он, — господину Туркхеймеру известно все, и он собирается порвать с вами.

Девчонка Мацке вдруг побагровела от гнева.

— Вот паразит! — крикнула она с возмущением. — Ну его, плакать не буду, — сейчас же добавила она, напуская на себя беззаботность. — Пускай себе порывает, я по гроб жизни буду ему за это благодарна.

— Как-никак ему вы обязаны благосостоянием и блестящими видами на будущее, а свое счастье вы проморгали по собственной глупости.

— И за мою глупость он меня осрамить готов?

Ее голос дрожал от слез. Либлинг почувствовал сострадание к перепуганной девушке.

— Утешьтесь, дорогая. Ваш благодетель совсем не собирается мстить вам. Господин Туркхеймер — слишком благородная натура, чтобы не простить мимолетного страстного увлечения молодому созданию, скрасившему его безотрадную старость своей сияющей юностью. Однако вы, конечно, сами понимаете, что после всего случившегося чувство собственного достоинства обязывает господина Туркхеймера порвать с вами. В то же время он великодушно берет на себя заботу о вашей дальнейшей судьбе, предлагая вам в мужья честного, симпатичного юношу, впрочем, вам не безызвестного.

— Он благородный человек! — воскликнула фрау Калинке.

— А кто же такой этот пай-мальчик? — спросила Бьенэме.

Либлинг склонил голову на плечо и прошептал задушевно:

— Его зовут Андреас Цумзе.

— В таком случае проваливайте подобру-поздорову.

— В таком случае я тоже спрошу: для чего вся эта комедия? — подхватила фрау Калинке.

— Для блага вашей питомицы, — ответил Либлинг, деликатно указывая фрау Калинке ее место.

Она весело ответила:

— Нечего мне очки втирать, господин Либлинг. Ваш Андреас приятный молодой человек, но живет он только на те карманные деньги, которые ему дарят богатые дамы.

Либлинг не преминул дать почувствовать дерзкой особе всю строгость своих убеждений.

— Вы не знаете моих правил, любезнейшая, если полагаете, что я согласился бы взять на себя сегодняшнюю миссию, не будучи уверенным, что отношения упомянутого молодого человека к некоей даме, называть которую я не хочу, теперь уже дело прошлое.

— Час от часу не легче, — ответила рассудительная матрона, — так, значит, он теперь совсем нищий?

— Это ловушка! — воскликнула Бьенэме.

Но Либлинг успокоил ее:

— Он получит доходное место. Да и вы не бедны, а господин Туркхеймер обещает не оставить вас своими милостями.

Дамы обменялись нерешительным взглядом.

— Ангел-хранитель! — сказала фрау Калинке. — Не веришь в них, а они тут как тут.

— Виллу со всей обстановкой, — заявил Либлинг, — разумеется, придется продать, так как…

— Мою виллу «Бьенэме»? Черта с два!

Он не смутился.

— Так как отныне вы будете жить в другой обстановке, я бы прибавил — в более нравственной… Если вы, милая фрейлейн Бьенэме, сумеете оценить благожелательное к вам отношение, то все будет улажено в пять минут: мне даны необходимые полномочия.

Он вынул из портфеля лист бумаги, который развернул с многозначительным видом. Фрау Калинке сразу схватила его и расхохоталась от всей души.

— Сто тысяч марок? Ну и удружили! Архитектор Кокотт говорит, что она за глаза полмиллиона стоит. Ох, ты господи боже мой! — воскликнула она, захлебываясь от удовольствия.

Бьенэме подбоченилась.

— Ну, а теперь проваливайте! Так вот вы для чего людям голову морочили! Ваш друг и союзник Туркхеймер от большого благородства вообразил, будто я бедная беззащитная девушка, которую застращать можно, — и в два счета вон выкинуть. Так вот почему и важность напущена, и сюртук наглухо застегнут, и о морали разговор. Ну-ка, посмотрите мне в глаза: у-у, аристократ дурацкий.

— Я тоже мог бы обозвать вас девчонкой Мацке, но оставим это.

Он заметно побледнел и, выпрямившись во весь рост, отступил на три шага. Фрау Калинке пролепетала:

— Ну как же так можно! Такой образованный господин.

— Я, верно, чего лишнего сказала? — спросила Бьенэме, слегка оробев.

— Еще бы! — заметила матрона. — Что за разговор? Откуда это у вас, деточка?

— Хватит, Калинке, — попросила Бьенэме. Она подбежала к Либлингу и хлопнула его по животу. — Ну, нечего дуться. Эту подлость небось не вы сочинили.

— И смертельный ваш враг о вас такого не подумает, господин Либлинг, — подтвердила фрау Калинке.

Либлинг начал снова, пока еще несколько холодно:

— Предлагаю вам, милостивые государыни, спокойно и беспристрастно взвесить положение, иначе как бы не пришлось вам раскаяться.

— Не стращайте! — твердо заявила девчонка Мацке.

— Трудность заключается в том, что вам так или иначе придется расстаться с вашей собственностью, — этого потребуют кредиторы. Ведь долгов вы наделали?

Бьенэме вздохнула.

— Вот видите. Представьте себе, что свора дельцов набросится на ваше имущество; как вы полагаете, очистится вам после них сто тысяч марок?

— Это еще как сказать, — заметила фрау Калинке.

— Оставьте свои замечания при себе, любезнейшая, до тех пор пока не узнаете всего. Господин Туркхеймер берет на себя долги фрейлейн Мацке, он даже просит ее и впредь рассматривать его как отечески к ней расположенного друга.

Бьенэме приняла гордый вид.

— Вы, разумеется, говорите в строго нравственном смысле, господин Либлинг. Замужняя женщина…

— Э, бросьте, детка, это само собой, — заявила матрона, ласково ее обнимая.

Но девчонка Мацке преисполнилась гордости и умиления.

— Когда ты замужем, совсем другое дело.

Либлинг подвинул к ней купчую, всунул в руку перо. Но фрау Калинке удержала ее за локоть.

— Что за благородные люди! — сказала она ласково. — Вот только не знаешь, чего ради все это благородство. У господина Туркхеймера должны быть свои соображения.

— Вполне правильно, — заявил Либлинг. — Он думает, как бы осчастливить побольше людей, между прочим и вас, любезнейшая.

Она провела двумя растопыренными пальцами по прилизанному черному затылку.

— Я совсем не о том, господин Либлинг. Упаси бог!

— Скажем, десять тысяч чистоганом?

Почтенная женщина, прижав руку к груди, смущенно хихикнула. Бьенэме что-то надумала.

— А отец? — спросила она. — Он ведь поклялся по гроб жизни не работать.

— Десять тысяч марок и вашему папаше, — серьезно сказал Либлинг.

— А потом мне на обзаведение, только чтоб голой не ходить.

— И на мебель, — вставила фрау Калинке.

— Вы понимаете, господин Либлинг, все самое простое, но чтоб как у людей. И чтоб свадьбу сыграть и на угощение тоже.

Он вытащил часы.

— Я как представитель генерального консула Туркхеймера не считаю возможным торговаться и скаредничать.

— Знаем, — согласилась фрау Калинке. — В мелочах он всегда честен.

— Я предлагаю в общем сто пятьдесят тысяч. Советую вам, как друг, не упустить этого случая. Возможно, что он не повторится.

Он снова сунул ей под нос договор. Бьенэме низко склонилась над ним. Скрючив указательный палец, напряженно трудясь, она вывела внизу неуклюжими торжественными буквами свою фамилию. Матрона тихонько вздохнула.

Затем девчонка Мацке поднялась на цыпочки и ласково потрепала Либлинга по щекам.

— Ох, не верю я, что Туркхеймер такой добрый, не иначе как вы мой спаситель и благодетель.

Он скромно уклонился от комплимента:

— Стараюсь по мере сил. Вы, милая фрейлейн Бьенэме, дочь народа, а я всегда на стороне народа, ему принадлежит мое сердце.

— Сердце-то сердцем, да только нутро не принимает, — пробормотала фрау Калинке. — Я слыхала, вы, господин Либлинг, метите в палестинские цари? — осторожно осведомилась она.

Он пожал плечами.

— А ведь он и вправду красавец мужчина, — сказала Бьенэме, грезя вслух.

В ее воображении возник гордый образ Андреаса, каким он был тогда, когда, не удовольствовавшись пощечиной, замахнулся на нее хлыстом. При воспоминании о той минуте ее охватила подлинная любовь.

— А как вы насчет вот этого? — спросила фрау Калинке.

Она вернулась из столовой с бутылкой шампанского. Либлинг откупорил бутылку.

Звук выскочившей пробки вывел Андреаса из состояния унылой пришибленности. Во рту у него пересохло, он подумал:

«Вот подлость, без меня выпьют шампанское».

Но тут раздался голос Либлинга:

— Теперь мы приступим к делу, для чего нам потребуется и жених.

Он открыл дверь в гостиную. Бьенэме, визжа, вскочила на рояль и спрыгнула обратно. Фрау Калинке прижалась к ней, поборник нравственности с торжественным видом стоял тут же. Словно под гипнозом, бледный, и выпрямившийся, направился Андреас к девчонке Мацке, которая раскрыла ему объятия.

XVI

Жажда чистоты

Андреас ничего не мог возразить против девчонки Мацке в качестве супруги, вот только как хозяйка она ему не нравилась. Придя со службы, он ел остывший обед, а вечером, вздыхая, ложился на невзбитую перину. Служанка сидела на кухне за столом, около нечесаной, неодетой хозяйки, которая, пыхтя сигаретой, раскладывала пасьянс со своей приятельницей фрау Калинке. Все трое потягивали пиво с водкой.

Всю вину за царившие в его доме порядки он приписывал почтенной фрау Калинке. Он чувствовал, что, будучи единственным мужчиной в доме, беспомощен против ее влияния, которое считал разлагающим; однако ему удалось найти энергичного союзника в лице тестя. Он назначил ему приличные деньги на карманные расходы, за что господин Мацке не реже двух раз в неделю колотил дуэнью своей дочери и выставлял ее за дверь. Он называл ее «сводней и жирной стервой», а в более торжественные моменты величал «рабой капиталистов». Бывший пролетарий, кончив разъезжать на резиновых шинах, опять вернулся к революционным взглядам.

Так как семейная жизнь не манила Андреаса, он часто проводил часы досуга в конторе редакции. В погожие осенние дни он любил смотреть из окна. На фасаде блестели в солнечных лучах выпуклые буквы в человеческий рост, к которым он некогда, после первого посещения доктора Бединера, поднял зачарованный взгляд, исполненный надежды и желаний. Теперь буквы находились под ним: все было достигнуто, со всем было покончено. «Берлинский ночной курьер» — так назывался первый этап пути, пройденного им в Земле обетованной. И так же назывался последний. Путешествие было окончено. Порой, когда он раздумывал об этом, он спрашивал себя: «К чему?» — и отвечал: «Как часто природа и судьба прибегают к чрезвычайно громоздким средствам для достижения сравнительно ничтожных результатов. Я был светским львом, знаменитостью и по своим доходам чуть ли не миллионером, а теперь у меня триста марок в месяц. Но высшая цель этого следующая: мне суждено было стать не сверхштатным учителем гумплахской прогимназии, а редактором «Ночного курьера», а это как-никак разница».

Когда на него нападал рабочий зуд, он принимался листать рукопись, данную ему на просмотр Кёпфом. Романист, увидев, что Андреас печатает в «Новом веке» сколько угодно собственных своих стихотворений, возымел надежду попасть туда по протекции своего бывшего соседа по комнате. С этой неожиданной низостью друга легко примирило Андреаса удовольствие видеть людей насквозь. Впрочем, его отношения с Кёпфом после инцидента со сказочным принцем несколько испортились; и хотя он никак не мог призвать Кёпфа к ответу за любовные прихоти Бьенэме, все же они, естественно, давали Андреасу лишний повод относиться к своему коллеге неприязненно. Кёпфовский роман вызвал в нем искреннее негодование, которое он всячески пытался облечь в слова. Но каждый раз ему в голову приходила только одна фраза, которую он как-то вечером запечатлел на бумаге и отослал автору: «К сожалению, ваше произведение высмеивает самые высокие ценности; мы очень огорчены, что ввиду этого не можем использовать его в нашем органе».

На следующий день Кёпф вошел к нему, держа в руках письмо.

— Это вы писали? — скромно спросил он.

— Конечно. А что?

— Нет, я просто так.

— Не поймите меня превратно, я не говорю, что ваша рукопись никуда не годится, но немецкому народу лучше от нее отказаться.

— Я и сам так думаю.

— Ну, вот видите. Мое же личное мнение таково, что вы взялись за вопрос, в котором ничего не смыслите. Что вы знаете о высшем свете? Вы, если можно так выразиться, взяли все с потолка.

— В этом вы правы, коллега, но я думал, что с талантом…

— О, талант! — Андреас вспомнил доктора Кумплаша, светски воспитанного врача. — Вы хотите сказать — неврастеническая фантазия. Что касается таланта… — Он гордо выпрямился, чтобы высказать самый модный из известных ему афоризмов: — Талант — то, чем зарабатывают деньги.

— Против этого, конечно, ничего не возразишь, — сказал Кёпф.

Андреас почувствовал жалость к человеку, которого так разочаровал.

— Мне приходится высказывать вам горькие истины, — посетовал он.

— Сделайте одолжение.

— Вы, дорогой мой, такой же желчный и жалкий, как и ваша сатира, да к тому же она совершенно неправдоподобна. Вашего героя губят банкирские жены. Неужели вы полагаете, что человек стоящий может вообще погибнуть? Скажу без ложной скромности: разве я погиб? Развлекаешься из любознательности, общаешься с жителями Земли обетованной, собираешь о них материалы. Господи, что это за материалы и что за люди!

Почесывая воображаемые бакенбарды и скребя подбородок, он нацепил на кончик носа пенсне и мелкими неуверенными шажками, выставив брюшко, направился к Кёпфу.

— Моя фамилия Гешефтмахер, — произнес он слегка в нос тягучим туркхеймеровским голосом. — Генеральный консул Гешефтмахер, а вот моя супруга, урожденная Клоакенштейн.

Кёпф, тихонько посмеиваясь, глядел на молодого человека, который, тяжело дыша, весь красный, держался за бока.

— Наконец-то я вас опять узнаю, — заметил он.

Мало-помалу Андреас овладел собой.

— Но контроля над собой все-таки не теряешь, — заявил он, еще не вполне успокоившись, — всегда остаешься господином положения. Когда в один прекрасный день почувствуешь, что с тебя довольно запахов пачули и клоак… о господи, я ощутил просто непреодолимую жажду чистоты.

— И тогда вы женились на фрейлейн Мацке.

Кёпф серьезно кивнул головой. Наступила небольшая пауза.

— Туш! — сказал он вдруг.

— Что вы сказали?

— Разве вы не слышите? Играют туш.

Они прислушались. До них доносились странные звуки: вначале разрозненные, они затем слились в гул, в отрывистый рев и грохот, от которого дребезжали оконные стекла, а у слушавших пробудились безумный страх и воинственные инстинкты, словно то было победоносное шествие.

Дверь распахнулась, влетел Кафлиш.

— Едут! — крикнул он.

И сейчас же высунулся из окна, болтая ногами.

Кёпф и Андреас выглянули на Лейпцигерштрассе. Приближалась многолюдная толпа, в середине которой медленно двигалось нечто вроде башни. Что-то, чего нельзя было разобрать, блестело и искрилось над головами. Кафлиш первый разглядел. Он вытащил блокнот и сам себе продиктовал:

— «В два часа сорок две минуты по Дэнгофплац и дальше, мимо здания «Берлинского ночного курьера», проследовал экипаж, запряженный роскошной четверкой венгерских серых в яблоках коней».

— Не зевайте, — крикнул он через плечо, — если вы это пропустите, грош вам цена. Второй раз не увидите!

— Кто правит? — спросил Андреас. — Да ну, Ратибор?

Снова поднялся неистовый гул, на этот раз он вырывался из медных глоток, могучий и беспощадный. Наконец они поняли в чем дело. На запятках надстроенного в виде пирамиды охотничьего шарабана стояли четыре лакея в серебристо-зеленых ливреях и трубили над головами седоков в тонкие двухметровые трубы. Экипаж заполняли элегантные мужчины, одни в охотничьих костюмах, другие в цилиндрах и светлых пальто. На верхней скамейке сидел Туркхеймер рядом со смуглым человечком. Кафлиш диктовал:

— «По правую руку крупного финансиста мы заметили своеобразную симпатичную фигуру великого господаря Валахии, который самолично посетил нашу столицу, дабы заручиться поддержкой банкирского дома Джемс Л. Туркхеймера для осуществления своего проекта насаждения современной культуры в подвластной ему стране».

— Так, еще семьдесят миллионов, — сказал Андреас, совершенно подавленный.

Шарабан проезжал как раз под их окном, на минуту ему пришлось остановиться из-за скопления народа. Сотни зевак с криками ликования так напирали на лошадей, что те все время пугались. Ратибор погнал прямо на толпу, что только усилило ее восторг. Школьницы визжали и хлопали в ладоши, прохожие останавливались и снимали шляпы, сапожные подмастерья подбрасывали шапки, шуцманы вытягивались в струнку и козыряли. Во встречных пролетках вставали седоки, кто-то свалился с империала омнибуса и попал под колеса.

Кафлиш тоже едва не кончил жизнь на мостовой: его собеседники вовремя схватили его за фалды. Он кричал в самую гущу, размахивая блокнотом: «Ура! Ура!»

— Вы правы, — подтвердил Кёпф, — в этом есть что-то захватывающее.

Процессия снова двинулась. Туркхеймер и его свита качались наверху, будто на спине украшенного золотом, пурпуром и павлиньими перьями слона, который, возвращаясь домой после победоносной битвы, отряхает от ног своих кровь десятков тысяч растоптанных им невольников. Все более сливаясь в темное неразборчивое пятно, подвигалась процессия по улице под удаляющиеся трубные звуки. Рыжеватые туркхеймеровские бачки еще раз сверкнули золотом в луче солнца, словно языческий символ, выставленный для всеобщего поклонения. Затем все скрылось в сияющей лазури, окутанное розоватым облаком пыли, подобно апофеозу в волшебной сказке.

Андреас подумал, что месяц назад у него было бы завидное место в свите этого легендарного короля. Мысль эта испортила ему настроение, он спросил Кёпфа:

— По-вашему, у Туркхеймера хороший вид? Уже и Карлсбад как будто не помог ему.

— Как-никак он чувствует в себе достаточно сил, чтобы насаждать культуру в иностранных государствах.

— Придется подготовить некролог. — Андреас призадумался. — Я расскажу читателям, что, несмотря на блестящие успехи в делах, его закат был омрачен семейными горестями. Богатство не всегда дает счастье, скажу я, если в жене и дочери не видишь утешения. Знаете, таким образом приближаешь великих людей к толпе. — Эта идея воодушевила его. — Как вы полагаете? Я подпишу статью полным именем. Такой некролог о Туркхеймере…

Кафлиш, устав болтаться в эфире, вернулся в комнату. Он пришел в ужас.

— Некролог Турк… Ну, вы лучше сразу включите его в свои посмертные произведения. Туркхеймер, бедный мой маэстро, переживет нас с вами, понимаете? Он ведь сейчас на седьмом небе.

— Из-за господаря?

— Ах, вы имеете в виду человечка из Валахии? Э, это только для декорации, ему тоже разрешено впрячься в триумфальную колесницу. Но ключ ко всему надо искать в другом месте.

Он поднялся на цыпочки.

— Ходят самые определенные слухи, будто к первому числу Туркхеймер получит высокое отличие. Гохштеттен выхлопотал ему орден.

— Ах, а какой, вы не знаете?

— Вы не поверите! Орден короны четвертой степени.

— Четвертой?..

Репортер удивился.

— Вы недовольны? А великий муж вполне удовлетворен! Предложили бы ему пятой степени, он бы и им не побрезговал. Он ведь так исстрадался, что едва ли это под силу человеку, дорогуша. И вот теперь все наладилось. У Асты с мужем наладилось, у Туркхеймера с Гохштеттеном наладилось, у Адельгейды и во всем свете все опять наладилось.

Андреас опустил голову.

В наступившей после сутолоки тишине с улицы донесся стук копыт собственного выезда. Кёпф с изумлением спросил:

— Кто это сидит рядом с фрау Туркхеймер? Уж не господин ли…

Кафлиш трясся от смеха.

— Что с вами? Разве вы не узнаете Либлинга?

— Не понимаю, как попал Либлинг в коляску фрау Туркхеймер? — пробормотал Андреас.

— Ведь он, кажется, сионист? — заметил Кёпф. — Но в таком случае его призвание утешать своих обездоленных и осиротевших единоплеменников.

Кафлиш осклабился:

— Хитрец! Вы полагаете, он утешает ее сионизмом? Андреас попытался презрительно усмехнуться:

— Высоконравственный болтун!

Он посмотрел им вслед. Адельгейда, являя собой пышную роскошь ублаготворенного существования, так же откинулась на подушки рядом с Либлингом, как делала это прежде, сидя рядом с ним самим. Под черной кружевной вуалеткой ее полное лицо сияло матовой белизной сладострастно и соблазнительно. Бледный и дрожащий Андреас отошел от окна.

«Что осталось мне? — шептал ему внутренний голос. — Неутолимые желания и вечное раскаяние».

Однако надо было взять себя в руки, остальные прощались.

— Всяких благ! — крикнул Кафлиш.

Он выпроводил их за дверь.

— Одно совершенно ясно — у всех этих господ вполне счастливый вид, — сказал Кёпф.

— Подумаешь, фокус какой! В Земле обетованной все неизменно счастливы, — сказал Кафлиш.

— Глупы, беспутны и счастливы. Да будет над ними мое благословение, — сказал Андреас.

Примечания

1

«Нейес Дейчланд», 14 марта 1950 г.

2

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. I, том XV, стр. 284.

3

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. I, т. XIV, стр. 675.

4

К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. I, т, XIV, стр. 476.

5

Особый покрой женского платья.

6

Велосипед для двух седоков.

7

Кукурузная каша (итал.).

8

Обреченные на смерть приветствуют тебя! (лат.).

9

Вильям Шекспир, Ромео и Джульетта, акт I, сцена V.

Перевод Б. Пастернака.

10

Вильям Шекспир, Ромео и Джульетта, акт III, сцена III.

Перевод Б. Пастернака.

11

Вильям Шекспир, Король Лир, акт III, сцена II.

Перевод Б. Пастернака.

12

Там же.

13

3 Там же, акт III, сцена IV.

14

Блекло-голубая (франц.).

15

Предполагаемого (лат.).

16

Виселицы, хлеба и зрелищ! (итал.).

17

Как же, дорогой мой! (франц.).

18

Позвольте, господа! (франц.).

19

Кстати (франц.).

20

Для небольшого общества (франц.).

21

Печенье (франц.).

22

Муар антик (франц.) — название материи.

23

Визитное платье (англ.).

24

Роман французского писателя Октава Мирбо (1848–1917).

25

Костюм английского покроя из коверкота (англ.).

26

Дикой яблоней (англ.).

27

Стихотворение Гейне из цикла «Разное».

28

Сверхэлегантный (англ.).

29

Сверхшикарный (франц.).

30

Вы времени даром не теряете, мой друг! (франц.).

31

Вам сам черт не брат, голубчик (франц.).

32

Получил по заслугам (лат.).

33

Больница для бедных (франц.).

34

Плащ с капюшоном (англ.).

35

Здесь перепутаны два изречения: «Pater, peccavi» (лат.) — «Отче, я грешен» и «Tempi passati» (итал.) — «времена минувшие».

36

Ты вся овеяна благоуханьем, Как ладаном — кадильница в соборе… (франц.) — Из Бодлера.

37

Такие ласки ведомы тебе,

Что можешь ими воскресить из мертвых! (франц.) — Из Бодлера.

38

О, лукавая, колдуй!

Утоляй свое безумье

И дари мне без раздумья

То укус, то поцелуй! (франц.) — Из Бодлера.

39

Название французской туалетной воды.

40

Надменность, высокомерие (греч.).

Комментарии

1

Переводы под редакцией Р. Гальпериной.

2

Новелла была написана в Мюнхене в сентябре 1896 г. Впервые опубликована в апреле 1897 г. в сатирическом журнале «Симплициссимус».

3

Имеется в виду предпринятая в 1895 г. попытка возобновить «исключительный закон против социалистов», принятый германским рейхстагом по инициативе Бисмарка в 1878 г. и просуществовавший до 1890 г.

4

С 1891 г. центральный печатный орган германской социал-демократической рабочей партии.

5

Новелла была впервые опубликована в 1905 г. в сборнике «Флейты и кинжалы» («Floten und Dolche»), выпущенном издательством Альберта Лангена в Мюнхене. В «Фульвии» нашли отражение эпизоды национально-освободительной борьбы итальянцев против австрийского владычества. Г. Манн неоднократно возвращался к этой теме.

6

Новелла была написана в 1905 г. Впервые опубликована в сборнике «Ненастные утра» («Stürmische Morgen»), выпущенном в 1906 г. издательством Лангена в Мюнхене.

7

Новелла «итальянского цикла». Написана в Поссано (Италия) в мае — июне 1907 г. Впервые опубликована в сборнике «Злые» («Die Bosen»), выпущенном в 1908 г. издательством Инзель (Лейпциг).

8

Одна из поздних новелл «итальянского цикла». Впервые напечатана в 1910 г. в сборнике новелл «Сердце» («Das Herz»), выпущенном издательством Инзель.

9

Новелла представляет собой эскиз к роману «Верноподданный», задуманному писателем в 1906 г. Была написана в январе 1907 г. Впервые опубликована в сборнике «Сердце».

10

Персонаж одноименного произведения немецкого поэта Шеффеля (1826–1886).

11

Новелла была написана в марте 1910 г. Впервые опубликована в сборнике «Сердце».

12

Новелла была впервые опубликована в сборнике «Пестрое общество» («Bunte Gesellschaft»), изданном Альбертом Лангеном в Мюнхене в 1917 г.

13

Новелла была впервые опубликована в сборнике «Мертвые» («Die Tote»), выпущенном издательством Рехта в Мюнхене в 1921 г.

14

Последняя из трех новелл, объединенных под общим заглавием «Из дневника происшествий» (впоследствии «Римская хроника»). Как самостоятельная новелла была впервые опубликована в сборнике «Мертвые» в 1921 г.

15

Новелла была впервые опубликована в сборнике «Юноша» («Der Jüngling»), выпущенном в 1924 г. издательством Гюнтера Лангена (Мюнхен).

16

Новелла была впервые опубликована в сборнике «Расплата» («Abrechnungen»), выпущенном в 1924 г. в Берлине издательством «Пропилеи».

17

Новелла, написанная после первой мировой войны, была впервые опубликована в сборнике «Юноша», вышедшем в Мюнхене в 1924 г.

18

В ноябре 1918 г. в Германии произошла буржуазно-демократическая революция, свергнувшая монархию Вильгельма II, а несколько дней спустя было подписано перемирие в Компьенском лесу, которое зафиксировало поражение Германии в первой мировой войне.

19

Имеются в виду происки крайне правых реакционных сил, особенно военщины, пытавшихся задушить революцию под флагом «спасения нации».

20

Цикл новелл пол названием «Детство» был впервые опубликован в сборнике новелл «Они молоды» («Sie sind jung»), выпущенном в 1929 г. издательством Пауля Жолнан в Берлине.

21

Сенатом в так называемых «вольных городах» Северной Германии назывался сохранившийся с ганзейских времен выборный орган городского самоуправления.

22

Перевод И. Татариновой под редакцией Р. Гальпериной.

23

Настоящим роман представляет собой одно из первых крупных произведений Генриха Манна. Закончен в 1900 г. Был впервые опубликован в 1901 г. в издательстве Лангена (Мюнхен) под названием «Im Schlaraffenland». Ein Roman unter feinen Leuten.

24

В 1876 г. в Байрейте (Бавария) был открыт оперный театр, предназначенный для постановки музыкальных драм Вагнера.

25

После отмены в 1890 г. «исключительного закона против социалистов» правительство Вильгельма II развернуло демагогическую кампанию, стремясь посредством частичных уступок и реформ продемонстрировать, что «рабочий вопрос» может быть разрешен «сверху», без участия социал-демократов.

26

В 1876 г. в Байрейте (Бавария) был открыт оперный театр, предназначенный для постановки музыкальных драм Вагнера.

27

Ле-Вассер Мишель (1648–1718) — французский историк-гугенот. Эмигрировал в Лондон, где написал апологетическую историю царствования Людовика XIII.

28

Сен-Симон де Рувруа Луи (1675–1755) — французский политический деятель и писатель, автор «Мемуаров», в которых интересны описания быта и нравов эпохи французского абсолютизма.

29

Коломбина, Пульчинелла — характерные персонажи итальянской народной комедии масок.

30

Парсифаль — один из рыцарей Круглого стола легендарного короля Артура. Зигфрид — герой древнегерманского эпоса, положенного в основу «Песни о Нибелунгах».

31

Одним из грандиозных замыслов великого итальянского скульптора и художника Микеланджело Буонаротти (1475–1564) было сооружение мраморного надгробия римскому папе Юлию II.

32

Тангейзер — миннезингер XIII в. По преданию, отправившись на состязание певцов в Вартбург, Тангейзер повстречал богиню Венеру, которая завлекла его в свой грот, где он и провел семь лет.

33

Имеется в виду эпизод из средневекового «сказания о стрелке», которое легло в основу драмы Ф. Шиллера «Вильгельм Телль». Согласно легенде, отобразившей события освободительной войны швейцарского народа против австрийского владычества, наместник Габсбургов Геслер, стремясь унизить национальное достоинство швейцарцев, приказал населению воздавать почести своей шляпе.

34

Борджа — испанский дворянский род, переселившийся в XV в. в Италию. Его представители — Родриго (с 1492— по 1503 папа Александр VI) и его сын Чезаре известны в истории тем, что добились возвышения, не брезгуя никакими средствами.

35

Эрар Себастьян (1752–1831) — знаменитый французский мастер музыкальных инструментов.

36

Мейсенские и севрские статуэтки — высокохудожественные изделия фарфоровых заводов в Мейсене (Саксония) и Севре (Франция), выпускавшиеся с конца XVII в.

37

«Сэр Роджер» — популярный английский танец, названный в честь литературнофольклорного персонажа, «доброго сквайра» сэра Роджера де Коверли.

38

Дю Барри Мари-Жанна де Воберье (1743–1793) — придворная дама, фаворитка короля Людовика XV; гильотинирована по приговору революционного трибунала.

39

По представлениям древних греков, чрезмерная вера человека в свои силы была неугодна богам. Этот мотив неоднократно повторяется в античной трагедии.

Content

Генрих Манн
Сочинения в 8 томах. Том 1. Новеллы; Земля обетованная

* * *

И, Миримский. Генрих Манн

НОВЕЛЛЫ

ПОХИЩЕННЫЙ ДОКУМЕНТ

ФУЛЬВИЯ

ОТРЕЧЕНИЕ

ТИРАН

БЕДНАЯ ТОНЬЕТТА

I

II

ГРЕТХЕН

I

II

III

IV

V

VI

СЕРДЦЕ

I

II

III

ДЕЛО ЧЕСТИ

I

II

III

БРАТ

ЗАГНАННЫЕ

ЮНОША

I

II

III

КРЕДИТОР

СТЭРНИ

ДЕТСТВО

Бал-маскарад

Два лица

Два полезных урока

I

II

Пропавшая книга

Господин Геверт

Друг

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ Роман из жизни светского общества

I Гумплахский учитель

II «Кафе Ура»

III Немецкая духовная культура

IV Туркхеймеры

V Демократическое дворянство

VI Данные для того, чтобы выйти в люди

VII У каждого своя блажь

VIII «Месть»

IX Политика и экономика в Земле обетованной

X Удовольствие видеть людей насквозь

XI Девчонка Мацке

XII Вот где жизнь, вот где наслаждение!

XIII Высшая развращенность

XIV Семейный совет

XV Либлинг

XVI Жажда чистоты

Примечания

Комментарии