Голова сахара. Сербская классическая сатира и юмор

ЙОВАН СТЕРИЯ ПОПОВИЧ

Размышления о Новом годе

Жизнь — это сон, и во сне жизни мы грезим о новом годе жизни. Кто не согласится, что люди преудивительнейшие создания? Старики горюют, что времена день ото дня становятся отвратительнее и развратнее, однако с радостью ждут наступления нового, еще более отвратительного года. Девушка, которая каждый день черным называла и в ночной тишине обливала подушку горючими слезами, от того что новых годов двадцать восемь насчитала, а женихов — ни одного, радуется, что Новый год в новом, только вчера сшитом платье встретит. Каково бы ей было, коли бы то, чего она в мыслях избегает усердно, убедило ее, что она помолодела в этот день так же, как молодеют в обществе юных девиц, в котором она охотно бывает, поелику надеется груз своих лет разделить с ними; или коли бы она каким-то способом узнала, что этот год слишком стар для того, что в кругу ее надежд первое место занимает!

Откуда, стало быть, столько радости по случаю Нового года, ежели наша жизнь на триста шестьдесят пять дней короче становится? Оттуда, разумеется, что каждый своим слабостям своелюбием и тщеславием потакать умеет. Женщина, которая вчера вырвала седину из своих волос или выкрасила их черной краской, сегодня вертится перед зеркалом и радуется, что она еще довольно молода и хороша собой; старики утешаются самообманом, полагая, что Новый год спутает старые счеты и уничтожит их; девушка, о которой говорят, что она изменилась к худшему, думает, что все хорошеет, и по этой причине, дабы не утомиться и не подурнеть, еле-еле семенит жеманно; модники мечтают о новом покрое одежды, военачальники — о новых победах, честолюбцы — о новой славе, грабители — о новой добыче; словом, каждый надеется получить нечто, означенное в списке его желаний словом «Счастье». Вокруг этого и все наши поздравления крутятся. Многие ломали себе голову, откуда появился обычай поздравлений? Я объясняю его тем, что человек охотно отдает то, чего у него у самого нет и что ему ничего не стоит. Почему бы не пожелать другому мафусаилов век, златые горы, победу, славу и т. д.? Мы желаем, и точка, а он, ежели и сам того же хочет, пусть смекает, как этого достичь. Я хотел бы знать, есть ли хотя бы один бракоразводный процесс, на котором не лопнуло бы по крайности пятьсот всевозможных пожеланий. Сваты поздравляли, ели и пили, а обвенчанные через три месяца без каких-либо пожеланий разошлись.

С тех пор как у нас завелась мода спекулировать всем и вся, поздравления тоже попали в разряд атрибутов торговли. Одному надо что-то получить от другого, так он спешит к Новому году пожелать тому в сто раз больше. Этот в чести и славе, стало быть, ему мы желаем того, чего у него нет, с таким расчетом, чтобы нам он уделил то, что у него в избытке. Кто же обделен всем, и богатством и знатностью, того мы без поздравлений оставляем. А кто виноват? Почему бы и ему что-либо не заиметь, тогда мы с радостью присовокупили бы к тому наши пожелания. Стоит подумать, как бы обстояло дело, ежели поздравления были бы не просто праздным обычаем, ежели мы желали бы людям того, чего желаем им в душе. К примеру, богачу наследник его пожелал бы: «Я желаю вам скорой смерти, чтобы я мог вашим богатством распоряжаться по собственной воле!» Или если бы жена мужу или муж жене пожелали: «Ах, какое было бы счастье, если бы нас еще в прошлом году смерть разлучила!» Или коли бы к Новому году бесчестному пожелали стать честным, обманщику — не обманывать, лукавому — не хитрить, а пьянице — пореже заглядывать на дно стаканов и т. д. Мне кажется, что число поздравлений сразу бы уменьшилось, и еще вопрос — оказались бы мы от этого в прибытке или в убытке.

Впрочем, хоть мода на бумаге и подвергается осмеянию, она ходит по свету спокойно и беспрепятственно и мало находится мудрых людей, которые бы обладали такой мудростью, чтобы самим ей не следовать. Многие на установившийся обычай сердятся, иным тяжко принимать визиты, другим тяжко наносить визиты, но наносят и принимают, и тяжба завершается традиционным стаканом воды с вареньем, чашечкой кофе или рюмкой ракии.

Совсем по-другому наступал бы для нас Новый год, ежели бы обычай прошлых веков возродился, когда не являлись с поздравлениями без подарка; когда клиент своего патрона, то есть младший старшего, поздравлял поросенком, а сам дома постился; когда Калигула в Новый год самолично стоял у ворот и собственноручно принимал дары, или вводил в честь Нового года налог, или когда все накопленное в старом году забирал Новый. Тогда бы Новый год был радостен только для тех, кто принимает поздравления, а для тех, кто поздравляет, печален. Все, кто это знают, опасаются, как бы опять старые времена не воротились, и поэтому радуются, что всегда новый, а не старый год наступает.

Перевод Ю. Брагина.

О моде

Все наши красавицы, от самой юной до самой старой, говорят о моде, живут по моде, одеваются по моде, но, наверное, лишь одна из десяти тысяч знает значение этого слова. Оно французское, прямо из Парижа, откуда все журналы мод приходят, и означает современность. Но поелику французы никогда своей современностью не бывают довольны и всегда о перевороте думают, то нет ничего удивительного в том, что и мода что ни день другая; по сути дела, крутится, как волчок, приводящий в восторг детей, а люди полагают, что она приносит что-то новое.

Ежели бы мы захотели обозначить моду по-сербски, мы должны были бы ее назвать эпидемией, то есть заразой, которая поражает всех людей без исключения. Да и разве мода что-нибудь другое? Самые вредные наряды, искривление тела, порча глаз, ношение очков и многие другие ущербные для здоровья вещи терпят охотно, поскольку этого требует мода.

В нынешнее время чрезвычайно модны вуали и муфты. Чудеса! Все вокруг ополчились на турок, грозятся стереть их с лица земли, а наши женщины встают на их защиту. Впрочем, истинный философ не станет торопиться и осуждать их, а, хладнокровно разобравшись, отыщет истинную причину. Туркам закон позволяет много жен иметь. Это, конечно, не такая уж хорошая рекомендация, зато ни одна девушка у них не остается старой девой; напротив, у нас многие со страшной сердечной раной умирают, поелику за всю свою жизнь так и не смогли мужа себе найти. По этой причине кто их упрекнет, что они так ревностно защищают турок и их обычаи в моду переносят. Покрывало, или, как модой предписано говорить, вуаль, что за прекрасное изобретение! Как восхитительно выглядят сквозь нее белила! Зубы как бисер сверкают! Даже черные пятнышки, что на лоб, словно мухи, садятся, придают особое очарование белому и румяному лицу! Точь-в-точь как мушки, которыми многие свое лицо украшают. Правда, вуали портят зрение, но наши красавицы гордятся, ежели могут кого-нибудь ослепить. Так почему бы и им самим немножечко не ослепнуть? Ведь эта маленькая неприятность меркнет рядом со множеством преимуществ, которые предоставляет вуаль. Например, изысканно одетая дама, в жизни довольно уродливая, уже не первой молодости или с каким-нибудь отвратительным родимым пятном на щеке, набрасывает на лицо вуаль, и цель достигнута: тот, кто ее не знает, будет обожать ее как первую красавицу.

Кроме того, говорят, вуаль защищает лицо от непогоды. Например, зимой под ней теплее, а летом солнце не так сильно припекает. Погоде, должно быть, свойственны чисто женские капризы, она токмо тогда вредит лицу, когда наши красавицы наряжаются и отправляются на прогулку; но когда они слоняются по своему двору или отправляются куда-нибудь в темноте, тогда им никакая погода нипочем. Как бы то ни было, довольно того, что у вуали есть свои хорошие стороны; и ежели она хотя бы единожды окажется кому-нибудь полезна, не нужно пытаться от нее избавляться, по крайней мере, до тех пор, пока сама мода этого не потребует.

Кроме того, вуали плодотворно воздействуют и на благопристойность: ведь как тешит взор облаченная до пят женщина! Поэтому длинные платья, хотя они давно введены, не выходят из моды, и ни одна женщина не выражает желания укоротить платье, кроме разве обладательниц особо прелестных ножек.

Равновесие есть закон природы; поэтому никто, наверное, не упрекнет наших красавиц, что они тем глубже делают вырез на груди, чем усерднее прячут ноги и лицо.

Мужчины, которые ополчаются на экстравагантности женской моды, сами гоняются за модой, токмо другой, и не по чему иному, как потому, чтобы соблюсти равновесие, которое, как утверждают газеты, основа европейского благосостояния. Но поелику мужчины сильно отличаются от женщин и заняты разными делами, то и моды у них самые различные: мода на ученость, благородство и т. д. Мода на ученость! Никто этому не поверит. Но когда посмотришь, как порою, читая ресторанное меню, к самым глазам его подносят или за едой склоняются низко над тарелкой, как многие без очков не могут даже через дорогу перейти, тогда ничего другого не остается, как поверить, что глаза от постоянного чтения и писания испортились. Правда, я видел, как один господин в очках, идя по улице, споткнулся и снял очки, чтобы рассмотреть, за что он зацепил ногой; но очки и служат не для того, чтобы в них лучше видеть, а для того, чтобы показать свою ученость. Возможно, очки и сберегают глаза; поэтому я с нетерпением жду, когда наши умники пойдут на костылях, чтобы сберечь ноги.

Ну а ежели человек благородного происхождения и, следовательно, может ничего не делать, самое подходящее завести себе длинные ногти, которые у китайцев давно в моде.

Китайцы самый благопристойный народ на свете. Так, по крайней мере, они утверждают, а, судя по длинным платьям, в это легко поверить. Хотя и принято считать моду вредной или по меньшей мере излишней, данную моду нельзя не признать весьма пользительной, ибо в противном случае наши досужие молодые люди погибли бы от скуки; но, шлифуя и холя ногти, они несколько часов в день в прекраснейшем занятии проводят; а кто посмеет сказать, что это занятие не полезно?

Что же касается мужского платья, то портные мне кажутся мошенниками, а мы — детьми. Они преследуют свою корысть, а мы, увидев что-нибудь необычное, яркое, позволяем себя одурачивать. Поэтому они нам говорят, что епанча никуда не годится, а следует носить одежду верхнюю и еще одну — исподнюю; а ведь по старинке одной епанчи хватало на пять-шесть лет, теперь же две одежды сразу изнашиваются, и редко встретишь человека, который проходит в одном пальто две зимы. Точно так же и панталоны лучше выглядят, когда они внизу со штрипками, причем не из кожи, чтоб подольше не протирались, а из той же материи, так что стоит два раза ступить в грязь, как они уже приходят в негодность и надо другие заводить.

Мода вообще есть следствие просвещенности, а просвещенность не должна стоять на месте, а должна меняться! например, не вечно же есть правой рукой, надо немного и левой, поклоны делать не только движением головы, но и стана, в один глаз стеклышко вставлять, а другой не трогать и т. д. и т. п.

Поэтому восточные народы, которые неизменно придерживаются старых обычаев, одно и то же платье много лет носят, едят правой рукой и не думают об очках, коль нужда не заставит, справедливо считаются как непросвещенные и сожаления достойные.

Перевод Ю. Брагина.

Слезы

Первая слеза, капнувшая на лицо земли, принадлежит Адаму. Когда оный пробудился ото сна и увидел Еву, данную ему богом, чтобы она сопровождала его повсюду, он облился слезами; поэтому слезы — самый старый капитал человека, ибо они появились раньше, чем прибыль, просвещение, театры, зонтики, поварихи, книгопечатание, модистки и т. д. Были ли эти слезы слезами умиления или предчувствием того, что несет с собою женщина, еще не решенный вопрос. Известно лишь, что, получив Еву, Адам тотчас же оказался в убытке, так как потерял одно ребро. Но ничто не обходится без жертв.

Адаму в раю было очень скучно; одна тишина и тишина, кругом одно и то же; поэтому слезы его были, по всей вероятности, слезами радости — все-таки он получил собеседника, готового развлекать его разговорами. Поначалу все шло великолепно. Первое слово было всегда за ней, а последнее — за ним, но когда женщина со временем завела знакомства, когда змея, наподобие наших так называемых друзей дома, стала наведываться в гости и Ева, вкусив от древа познания, осознала, что она хозяйка в доме, а Адам всего лишь муж, слезы его сразу приняли другое течение, ибо и последнее слово отныне принадлежало ей. Это право сохранили за собой и все ее наследницы.

Пусть никто не думает, что Адам по доброй воле вкусил яблоко, которое ему дала Ева. Где тот муж, который не сделает того, что жене угодно? Балы, дорогие наряды, пирушки и другие увеселения наносят вред ничуть не меньший, чем яблоко Евы, но в доме ведь не спрашивают, что полезно, а что вредно, спрашивают, как жена распорядилась. Поэтому мы и представляем своих жен: «Моя госпожа супруга». И страх она такой внушает, что и в отсутствие ее мы не смеем говорить о ней иначе, как с высочайшим почтением. Ну а жены бросают небрежно: «Мой муж!», как говорят обыкновенно большие господа о своих лакеях.

После яблока Евы, которое Адам должен был проглотить так же, как и мы много чего глотаем единственно спокойствия ради, слезы превратились в самую дешевую вещь на свете, а плач стал чем-то таким привычным, что мы особенно и не стараемся утешить плачущих. Новорожденный плачет, ибо заранее знает, как много тумаков суждено ему получить в школе; если же рождается девочка, она плачет, ибо не знает, скоро ли выйдет замуж или ей придется долго этого ждать. Юноша плачет оттого, что отец не умирает и он не может сорить деньгами; старики плачут, что не способны повесничать, как в молодые годы. Бедняк плачет, что не богат, а богатей, что недостаточно богат. И, наконец, перед смертью мы все плачем оттого, что глупо жили.

Говорят, что у человека нет ничего более благородного, чем слезы, и что человек от животного отличается токмо способностью плакать и смеяться. Это правда. Ибо во всем прочем он подобен животному. Поэтому говорят: ест, как свинья, пьет, как вол, ленив, как скотина, злой, как пес, здоров, как бык, хитрый, как лисица, мудрый, как змея, упрямый, как осел, быстрый, как белка и т. д. Лишь для смеха и плача нет сравнения в царстве животных. Человек умеет смеяться и смехом своим терзать сердце ближнего; животное этого не умеет; человек умеет плакать и выцарапывать глаза умеет; и этого животное не умеет. Смех — дитя радости, и посему иные охотно смеются, причинив своему ближнему какое-нибудь зло; слезы суть порождение печали, поэтому иные плачут, когда видят, что другие лучше их. Источник и смеха, и слез — в сердце; но у многих сердце не на должном месте, и поэтому они смеются, когда нужно плакать, и слезы проливают, когда время смеяться. И смех и слезы суть следствие живого человека; поэтому флегматики и не смеются, и не плачут. Слезы суть следствие слабости, поэтому дети и женщины по каждому пустяку плачут; смех же — порождение легкомыслия, поэтому свадьбы вершатся под смех и веселье.

Слезы и слабость по природе своей женского рода; но с тех пор, как просвещение преобразило природу и мы стали целовать женщинам руки, уступать им лучшие места, позволять, чтобы чужой мужчина провожал их домой, и слезы и слабость сделались мужского рода. То есть вначале плакала жена, когда ей угрожала опасность, а теперь плачет муж оттого, что не может уберечь ее от опасности.

Слезы представляют собой своеобразный вид оружия; поэтому женщины, которые боятся прикоснуться к ружью и сабле, к данному оружию охотно прибегают. Но удивительно, каким огромным даром командовать они располагают! Я не буду распространяться о том, что каждому известно: во многих домах мужья послушно исполняют приказания своих жен; укажу лишь на женское умение пускать в ход бесчисленные батальоны слез и вести сражения удивления достойным способом. В девичестве они плачут о потерявшейся собачонке, о своей подруге, о кошке — в сущности, о пустяках. Это первый маневр, с помощью которого они добиваются сочувствия к своим целям. На венчании они со слезами расстаются со своей родней. Это парад, который не имеет какого-либо военного значения, хотя его охотно смотрят дети и ротозеи. Когда они выходят замуж и в доме начинает командовать муж, они опять-таки пускают в ход несколько батальонов слез, которые борются за свободу и равноправие и побеждают, ибо кто может противостоять пламенному стремлению к свободе и равноправию. Однако поднявшие знамя равноправия, как водится, загораются желанием закабалить других; поэтому и жены вводят в бой новые батальоны слез и открывают канонаду слов и воплей, пока, наконец, и сам Севастополь не сдастся{1} и муж не ретируется на задний план.

Но Севастополь не так легко завоевать; зачастую самые яростные атаки не дают никаких результатов. В таком случае жены, которые обычно вцеплялись в мужнины волосы, нападали, всуе потеряв несколько батальонов слез из-за того, что в боевых действиях им не сопутствовала удача, отдают приказ к отступлению, берут в союзники притворство и нежность и новым маневром в конце концов цели достигают; но и на этот раз слезы главнейшую роль играют.

Если слезы хороши в наступлении, то еще лучше они в обороне. Редко когда слезы не помогали жене, которую бранил муж, доказать свою безусловную невиновность.

Когда жена плачет об умершем муже, она разворачивает знамя доброты, и удивления достойно, сколько людей она умеет этими слезами повергнуть к своим стопам, особенно ежели она молода и красива.

Но не всегда слезы — оружие, вне войны и торговли слезы обладают ангельски дивной, восхитительной силой. Слезы тоски и печали, слезы обиженного, скорбящего сердца, слезы обманутой, оскорбленной или проданной невинности, слезы сирот на могиле родителей, слезы чувствительности и умиления на подмостках милосердия и благодеяния, доброты и человечности, наконец, слезы брачной верности и жертвенности, слезы сожаления, любви, соболезнования — будто роса на цветах, которую утренние солнечные лучи превращают в драгоценные бриллианты. Блажен тот, у кого этот источник не замутнен злобой, завистью, притворством и мщением; еще блаженнее тот, кто слезы чужой беды и несчастья умеет смешать со слезами соучастия, утешения и помощи.

Перевод Ю. Брагина.

Детские балы

Без основания хвалится нынешний свет, а особенно некая часть Европы, своей просвещенностью и укоряет прежние века и прочие народы в варварстве и глупости. Будь это так, не научились бы мы у варваров многим вещам, которых не знали и без которых наша цивилизация сильно хромала бы.

Просвещенные испанцы считали американские народы дикарями, однако они научились у них курить. Китайцев мы должны благодарить за чай, который поначалу мы токмо в болезни да по совету врача пили; а балы, как известно, ведут свое происхождение от древних греков, а может быть, от еще более древних народов. Но и то, истины ради, надо признать, что варвары развлекаются по-варварски, грубо; а просвещенный мир все, что переймет, сразу же старается развить, пригладить и всячески облагородить. Ежели американские индейцы курят одним способом, то у нас имеется около сотни видов курительных трубок и чубуков, да еще разных сигар и сигарет и, наконец, даже нюхательный табак. Ежели древние люди устраивали свои балы по полям да лесам, то мы завели прекрасные залы, великолепно освещенные и украшенные, устраиваем балы и маскарады и, конечно, не могли успокоиться, пока не стали проводить балы и для маленьких детей.

Обычно наши старики и старухи спрашивают: к чему эти балы детям? Невежи! Разве просвещенные люди вырастают сразу, за одну ночь, как грибы после дождя? Утенок учится плавать, пока еще не вырос; котенок, который не ловил мышей, пока был маленьким, так и не научится их ловить до самой смерти. Точно так же и ребенок, коль в нежном возрасте не привыкнет блистать, трудно ему будет потом добиться успеха. Каждая мать знает, как ей, шестнадцатилетней, впервые пришедшей на бал, трудно было подражать другим, лучше воспитанным, то есть умевшим без умолку болтать, свободно глядеть в глаза любому и всегда добиваться превосходства. То, чего ее родители по простоте душевной упустили дать ей, она стремится дать своим детям; вот вам и разумная основа для детских балов.

Ах, давайте посмотрим вон на этих маленьких, нежных, невинных деток. Сама безмятежность цветет на их щечках; природа не могла их лучше украсить. Однако матери их полагают, что этого недостаточно, они наряжают их в шикарные платья и панталончики, и нежная девочка, разряженная как обезьянка, приходит на бал. Еще дома старшая сестра учила ее, как смотреть, как стоять, как складывать губки; но на балу и другие считают себя обязанными что-то присоветовать или поправить. Теперь каждая начнет выделывать реверансы, демонстрируя, как хороши у нее панталончики; а стоящие вокруг взрослые не могут наглядеться на них и беспрестанно восклицают: «Либе фрац!»[1] А почему фрац? Почему, если скажешь: «безобразница», могут и обидеться, а если говоришь, как принято, то дамы умиляются и готовы тебя расцеловать.

Но и мальчики не уступают девочкам, правда, они несколько по обыкновению старше. Тщательно прилизанная прическа, белые перчатки, лорнет, фрак и лакированные штиблеты. «Шпицбуд[2] эдакий, как он кек![3] Уж этот сумеет найти свое счастье!»

Начинается музыка. Многие спрашивают, почему, когда играют вальс, то сначала звучит печальная мелодия, а потом ее сменяет настоящая музыка. Это совершенно естественно, ибо все мы знаем, сколько юношей и девушек разболелось от балов и погибло; поэтому музыка сначала оплакивает их, чтобы потом ее никто не мог упрекнуть. А не вредят ли детям такие танцы? Нет, детям угрожает не чахотка, а только последствия балов и одежды, стесняющей дыхание, и не мудрено, что когда они достигают четырнадцатилетнего или пятнадцатилетнего возраста, мамочки удивляются, отчего у их детей кровохаркание.

Дети, как правило, неутомимы в танцах, они легкие, и чем ребенок младше и больше танцует, тем безграничнее гордость матери. Разумеется, старшие тоже приходят на детский бал и при этом позволяют себе строить куры с юными существами. «С невинными детками?» А почему бы и нет?! Если дети в нежном возрасте учатся танцевать, то почему бы им не научиться и делам любовным? Зато потом будет проще, ибо стыдно молодой девушке не знать самого для себя необходимого.

Кто бы мог подумать, что и стыд бывает разный! Прежде считалось срамом, ежели девушка много говорит; сейчас стыдно, ежели она не умеет переговорить всех. Прежде считалось срамом, ежели девушка не вышла на зорьке по воду; сейчас девушка стыдится не воду, а хотя бы что-нибудь нести по улице. Прежде было величайшим срамом, ежели девушка не умела прясть, ткать, месить хлеб и так далее; сейчас же считается постыдным, ежели она занимается этими делами, а в игре на фортепьянах не виртуоз.

И коли от нашего воспитания мы не получили ничего иного, то, по крайней мере, добились того, что горничные стали явлением весьма редким и дорогим.

Перевод Ю. Брагина.

Перчатки

Одним из величайших доказательств того, что человек вылощен, разбирается в правилах хорошего тона и не преступает законы учтивости, являются перчатки. Нет нужды знать, что у него в голове, умно ли он говорит или глупо, учтиво или грубо, достаточно только посмотреть на его одежду, особенно на руки, и ты сразу же определишь, относится он к просвещенным людям или непросвещенным.

Родословная перчаток окутана тьмой древности, ибо люди в еще не просвещенные времена стремились защитить руки от морозов, дождя и снега; средневековые рыцари употребляли перчатки прочные, чтоб меч не натер им рук; но утонченный французский вкус сумел даже перчаткам придать изящество, они стали изготовляться из тончайшей кожи, из шелка и другой дорогостоящей материи, чтобы их даже летом можно было бы носить и чтобы они полностью соответствовали прочим украшениям.

Сербы, которые неохотно мирятся с ролью последних в просвещении, и этой моде натурально уделяют внимание. Я думаю, что только благодаря перчаткам несколько лет тому назад и нас назвали не варварами, а полуварварами, а стоит нам напялить еще брюки-гольф и гамаши, мы сразу же превратились бы в европейский цивилизованный народ. Поэтому, молодые сербы, поскольку вы охотно заимствуете у чужеземцев всякую всячину, старайтесь, чтобы ни одна модная новинка не ускользнула от вас. Просвещения в наше время достигнуть легко и дешево, и каждый торговец, каждый портной и сапожник, каждая модистка распространяют цивилизацию.

Сейчас принято много писать, и пишут тем больше, чем меньше думают. В том, что это истина, вас убедят газеты, не только нынешние, но и прошлогодние. Восемьсот печатных листов выпускается в год газет и приложений к ним, а попробуйте отыскать в них хотя бы восемьдесят умных слов. Но книгопечатание — главная колыбель просвещения; а что самые ничтожные побасенки часто становятся предметом литературных дискуссий, объясняется известной пословицей: «И из мухи можно слона сделать». Из пустой книги можно почерпнуть много знаний. Какой занимательной была бы, например, книга, в которой доказывалось бы, что кожа кошачья или какая-нибудь другая, идущая на изготовление перчаток, более красива и более благородна, чем естественная кожа руки человеческой. Подобная книга могла бы оказаться не только важной, но и пространной, ибо она объяснила бы многие вещи, недоступные нормальному разуму; например, почему человек, отправляющийся с визитом, должен натянуть перчатки, а хозяин дома не должен; почему без перчаток обедают и ужинают и почему это правило не соблюдают дамы, неотступно следующие за модой; почему клятвы дают без перчаток, а не в перчатках и т. д.

Я, будь мне предоставлено слово, распорядился бы, чтобы перчатки надевали хотя бы те, кто дает клятву и не собирается ее исполнять, а также клятвопреступники. И я не просто рекомендовал бы надевать в этих случаях перчатки, но и определил бы, какие когда необходимо использовать — из кожи лисьей, собачьей или волчьей, в зависимости от привычек и склонностей человека.

Возникает вопрос, войдут ли когда-нибудь в моду перчатки для лица, подобные тем, что предназначены для рук? Я думаю, что это необходимо не только из-за холода, так как какие холода летом, а еще и по той причине, что они были бы весьма полезны. Шутники, конечно, сразу подумают: чтобы скрыть изъяны лица. Но боже сохрани шутить с цивилизацией, которая есть основа приятности и удовольствия! В пользу таких перчаток для лица (или как мы их там назовем) говорит другое. Фасон их можно было бы выбирать по желанию: круглые, продолговатые, чисто белые или с румянцем, ярко красные, с маленьким или большим носом, словом — на любой вкус. И подобно тому, как перчатки скрывают руки и нет нужды их белить, отпадет необходимость в белилах и румянах — достаточно будет затянуть лицо в белую или розовую кошачью кожу.

Наконец, польза таких перчаток для лица состояла бы также и в том, что они закрыли бы нам лицо и таким образом не было бы видно, когда нас заливает краска стыда, поелику образование до такой степени поднялось, что человек представляется нам настолько просвещеннее, насколько в нем бесстыдства больше.

Впрочем, мода идет своим путем, не обращая внимания на то, что Петр или Павел говорит и пишет. Даже и умные люди, которые перчатки и другие в одежде пустяки высмеивают, потихонечку поспешают за модой, чтобы самим не быть осмеянными.

Цивилизацию и роскошь можно рассматривать как жену и мужа. Всегда недовольные друг другом, они все-таки непременно прогуливаются под руку.

Ежели справедливо, что люди за дом, виноградники, землю платят налог, то еще справедливее, чтобы и мода облагалась налогом, размер которого должен возрастать в зависимости от степени ее излишества и роскоши. Что получило бы от этого государство, пусть подсчитают те, кто занимается государственными науками. Например, каждый ежегодно расходует на перчатки по крайней мере десять форинтов, так почему бы ему не заплатить еще один форинт в качестве налога? Что из того, если за вуаль придется платить в год по два форинта и где та женщина, которая бы сказала: нет, это дорого? За каждую модную шляпу, как женскую, так и мужскую, пусть установят налог только в тридцать крейцеров. Какую бы это огромную сумму составило! А все эти кареты, дорогая упряжь, амазонки или маленькие собачки, которые лучше питаются, чем многие люди? А всевозможные платья из немыслимых тканей, которые появляются и исчезают как кометы? Разве дамы, отдающие сто форинтов за какое-нибудь прозрачное платье, чтобы один или два раза его надеть и потом выбросить, не заплатили бы еще пять форинтов как налог?

Однако ученая голова требуется для определения таких налогов, ибо подход должен быть весьма различным. Например, когда девушка говорит, что она потому носит шляпку, что не переносит солнца, она должна платить небольшой налог, хотя ее мать и бабка ходили с непокрытой головой в девичестве и им солнце не вредило. Но ежели девушка в наше время только затылок прикрывает шляпкой, а передняя часть головы голая, она должна платить в двойном размере — во-первых, из-за моды, а во-вторых, за обман.

Когда мода на головные уборы меняется, каждая женщина должна заплатить небольшой налог, но когда девушка в головном уборе высунется в окно, она должна платить в двойном размере — во-первых, за намеренное желание показать себя женщиной, когда она еще ею не стала, а во-вторых, за то, что после замужества охотнее будет появляться с непокрытой головой. Когда многие мужчины без нужды носят очки, они тоже должны платить двойной налог — во-первых, за то, что деньги тратят на безделицы, а во-вторых, за то, что портят этим глаза. Когда у женщины или девушки волочится хвост платья, она должна оплачивать сумму, на какую ее платье испачкается и порвется, хотя прекрасно, если женщина одета до пят. Но когда платье сзади непомерной длины, а на груди глубокий вырез, надо платить вдвойне — поелику покрывают то, что позволительно видеть, и показывают то, что следует скрывать.

Самое же главное: если обычный налог кому-то кажется обременительным, то предлагаемый налог на моду можно было бы взимать без всякого труда.

Перевод Ю. Брагина.

ДЖЮРА ЯКШИЧ

Начальствующий

Май месяц.

В это время поют жаворонки и соловьи заливаются сладостно и нежно… Мои милые, мои печальные соловушки!.. А может быть, потому и милые, что печальные?.. Ведь и у печали есть своя неизъяснимая прелесть, и разве слезы сиротки не трогают тебя больше, чем глупое зубоскальство надутого дурака? Я и сейчас помню прекрасные дни молодости, когда я плакал, видя слезы на бледном лице опечаленной девушки… Это была первая любовь, первая незабываемая, упоительная печаль; наши слезы смешались, эти первые, сладкие слезы стали и первым стихотворением…

Печаль — это поэзия… А поэзия — грустная улыбка, которая сквозь слезы играет на молоденьком личике…

Было время, когда я ночи напролет с набожным восхищением слушал грустные трели соловья; эти маленькие птички мне часто казались херувимами и серафимами, которые возносят у величайшего престола всемогущей и всемилостивой природы хвалебные гимны своему создателю… Я и сам с ними пел и с ними грустил. А теперь? Верно, человеческая жизнь тоже делится на четыре времени года — весну, лето, осень и зиму… Но и летом бывает град. А в жизни — страшные обиды, которые безжалостно уничтожают и разоряют самые нежные всходы розария, заботливо взлелеянного в пылком сердце.

Но я не собираюсь утомлять вас грустными наблюдениями и мыслями, которыми я иногда делюсь со своим сердцем…

Для вас я приготовил маленькую зарисовку из жизни начальствующих и бедных подчиненных.

Итак…

Бедняга подчиненный без разрешения своего начальства осмелился дышать майским воздухом! Поистине неслыханно! Выйти до восхода солнца, слушать нежную и печальную песню соловья, слушать жаворонка, наслаждаться журчанием ручья, лечь в душистую траву! Ну, это уже слишком!.. Предаться грезам и не заметить, что уже пробило восемь часов, забыть строгий приказ начальства, всем сердцем и душой отдаться радостям прекрасной, никем еще не тронутой книги природы, и все это без разрешения свыше; и в этом невинном наслаждении забыть про бремя и тоску, раздирающую твою грудь, не вспоминать про тяготы и мерзости, которые преследуют тебя по пятам всю твою горестную жизнь…

Ну, подобную вольность нужно наказать! Строго наказать! Да так, чтоб провинившемуся было неповадно наслаждаться праздностью…

Назову мое начальство Иваном. Я знаю, что это нехорошо да и законом запрещено менять имена, но в конце концов это ведь вполне пристойное имя!.. Что вы смеетесь?.. Каракалла{2}, Нерон, Иван Грозный… Это же исторические личности! Чего бы не дал какой-нибудь уездный начальник только за то, чтобы назваться Дионисием{3} или Нероном?.. Но напрасно, проклятые параграфы связывают его по рукам и ногам… Мартин остается Мартином, но и Мартин может сколько угодно топтать своего подчиненного… Вы помните народную сказку: как удивился трусливый заяц, когда лягушка, напугавшись его, от страха в воду прыгнула… Значит, лягушка боится зайца, практикант{4} — шефа канцелярии; учитель боится секретаря, преподаватель гимназии — директора, жандарм — уездного начальника. И так снизу доверху! И всех трусов топчут, а наглецов повышают в должности, ибо тот, кто ведет себя как Нерон, доказывает свою способность быть у власти. Будь у него мягкий, кроткий, уступчивый нрав, те, кто ниже, могли бы проникнуться убеждением, что и они люди!.. А это уж никуда не годится, не правда ли? Например, какой-нибудь подчиненный осмелится вдруг рассердиться на своего шефа и потом не снимет шляпы перед милостивой госпожой, его супругой!.. Так можно дойти до крайности: прикажет господин шеф своему подчиненному отнести домой четверть мясной туши или крутить вертел, а тот возьмет да ответит ему: «Сударь! Крутить вертел и таскать мясо не входит в мои служебные обязанности…» Разве это не было бы упрямство, непослушание и непокорность по отношению к старшему, то есть проявление недисциплинированности, которое заслуживает примерного наказания…

Как я уже сказал, восемь часов утра. Месяц май… В уездной управе все на местах. Господин уездный начальник, чиновники, писари и практиканты — все уже за работой; только один стул остался незанятым. Господина шефа канцелярии, которого имею честь вам представить, зовут Живко Крунич… Он утверждает, что еще прапрадеды его носили корону и что он имеет право на первый освободившийся престол в Европе; конечно, я, будучи добропорядочным европейцем, поклоняюсь их величеству с величайшим подобострастием…

Что же касается его внешности, то, ей-богу, он и похож и непохож на чистокровного королевского отпрыска. Например, волосы у него желтые, как корона, борода рыжеватая, нос совсем красный… А это уже доказывает, что крови в нем полно, и не гусиной — гусь, как мы знаем, снаружи белый, белый как снег… Можно было бы сказать, что он напоминает очень красивую, выкрашенную хной лису, если бы у лисы был медный нос, но поскольку таковой у нее отсутствует, то лучше всего его назвать точной копией покойного гусарского майора, имя которого уже все забыли. Майор, правда, никогда не участвовал в боях, но нос у него всегда был кроваво-красный, его верная супруга клялась, что нос его приобрел такой цвет от чрезмерного чтения, а капралы его эскадрона доказывали, что от геройских подвигов в многочисленных битвах с врагами отчизны.

Итак, господин Крунич вошел в канцелярию с серьезным выражением лица, как это и приличествует человеку столь благородного происхождения. В левой руке он держал белую шляпу, в правой — большую немецкую книгу, на обложке которой золотыми буквами было написано заглавие: «Über die Siphilistischen Krankheiten. Praktische Studien des Dr. Lukas»[4].

Доктор Лукас в Германии очень известен, и все немецкие выкормыши в своих университетах пользуются его практическим пособием и говорят, что многого достигли в образовании…

Он окинул взглядом персонал канцелярии, между прочим сделал замечание, что они тратят много бумаги, надо экономить государственное добро, и посему рекомендовал им писать крупно (чтобы близорукий председатель мог прочитать без очков), но буквы и слова писать плотнее… Кстати, это весьма мудрая мысль, которой недурно воспользоваться нашим писателям, особенно тем из них, кто еще не имеет счастья получать субсидию из разных литературных и нелитературных, отечественных и иностранных, тайных и явных фондов…

Но тут он увидел пустой стул, лицо его побледнело, а борода стала огненно-рыжей.

— Господа, это уж слишком!.. Прошло десять минут, а господин Мирко еще не пришел! Надо его наказать и доложить о нем господину уездному начальнику!

По всему было видно, что господин шеф очень рассердился; он на скорую руку роздал документы, которые требовалось переписать, повернулся спиной к подчиненным, открыл дверь зала заседаний и направился прямо к начальнику. Спустя три минуты он вернулся, улыбаясь, очень довольный: скулы на его лице порозовели и дрожали от радости, глаза блестели, рукой он удовлетворенно поглаживал свои рыжие усы, которые, как он не уставал доказывать, были красивее, чем у Барбароссы, и при этом клялся живыми и мертвыми, что у Милоша Обилича{5} были голубые глаза и рыжая борода. Многие ему верили, а больше всего практиканты, не получавшие жалованья — те, которых отчислили из школы раньше, чем они начали изучать историю. Только один осмелился не поверить. Это был практикант Пайко, родившийся в том округе Сербии, где вырос Обилич: он от старых людей слышал, что Милош был красив, высок и силен, с каштановыми волосами и бородой, а не рыжий и не пузатый, как мужицкий жеребенок, которого держат на одной мякине.

Но тут господин шеф увидел, что пустой стул занят, что Мирко сидит на своем месте, он немного насупился и укоризненно на него посмотрел.

Мирко молодой человек, ему едва исполнилось девятнадцать. Лицо у него бледное от бесконечного сидения за столом, а может быть, и от печали, мягкий взгляд, меланхолическая улыбка, вечно блуждавшая у него на губах, выдавали его мирный и кроткий характер. Не в силах вынести строгого взгляда господина Крунича, Мирко опустил глаза и грустно смотрел на груду документов, которую ему оставил для переписки грозный шеф.

— Господин Мирко, вы опоздали на службу на тринадцать минут?

— Да, господин Крунич.

— Почему, позвольте спросить?

— Господин шеф, у меня болит грудь, точнее, что-то в груди, доктора сами не знают что…

— Однако гулять вы могли?

— Я ходил гулять как раз по причине слабой груди. Знаете, в Смилянину рощу, туда, где похоронили влюбленную бедняжку… Ах, как там приятно, как красиво! Как пахнут липы, как грустно выводят свои рулады соловьи!.. Сударь, это бальзам, «что больному лечит грудь!»

Господин шеф саркастически улыбнулся:

— Особенно когда вы идете в прекрасную рощу с прекрасной возлюбленной Стеванией? Вы гуляли со Стеванией?.. Это в самом деле полезно. Поздравляю вас и желаю поправиться…

Мирко побледнел, замолчал, а бумага, которую он сжимал в руках, задрожала, как зеленый листок липы на сильном ветру, липы, на которую бедняга Мирко с грустью любовался на восходе и заходе солнца.

Любовь — это тайна, которая открывается во сне… Кто хочет проникнуть в тайны влюбленного, пусть в глухую полночь засветит свечу, пусть приблизится к постели заснувшего страдальца — на бледном лице он увидит боль, муку, улыбку и печаль, а иногда и слезу.

Пусть приложит руку к больной груди, и он почувствует, как сильно бьется сердце влюбленного… Пусть приложит ухо к его губам, и он услышит несвязный шепот, клятву и благословение.

Мирко был наказан за свой проступок выговором и вычетом трехдневного жалованья.

У Мирко заболело сердце… Бедное сердце подчиненного!.. Это камень, который начальствующий попирает грубой пятой до тех пор, пока не блеснут слезы или пока сердце подчиненного не разлетится вдребезги… Бывает и взрыв… Вот настоящий ужас! Человеческое существо сотрясается до основания, слабые стены рушатся, трещат балки, слезы льются рекой, а из гневных глаз сверкают молнии… Вы не видели этого кошмара, вас не угнетали, вас не оскорбляли, и вы никого не оскорбляли и никого не угнетали. О, благо тем, кто не зависит от прихоти начальствующих!.. Душа их будет спокойной, сердце кротким и нежным, кровь не будут отравлять укоризненные взгляды и грубые оскорбления начальствующих.

Обычно у меня хорошее настроение; но бывает, лежит на сердце тяжесть, грустно, хоть плачь. А знаете, откуда такое грустное настроение?.. Просто оттого, что я не богат… Это не так смешно, как вам кажется; будь я богат, надо мной не было бы начальствующего. Иногда мне снится, что я независим. Что за прекрасные сны! Что за райское блаженство!.. Дом чистый, жена хлопочет по хозяйству, во дворе зеленеют деревья, в саду благоухают цветы, дети хорошо одеты и уже рассказывают своей маме милыми детскими голосами незатейливые сказочки из хрестоматии… Но на заре!.. Увы!.. Вереница начальствующих в полной униформе, с белыми лампасами и золотыми воротниками проходит передо мной, уничтожает меня тоном, взглядом, презрением… Мороз подирает по коже, сердце готово выскочить из груди… Какое благо, что над вами не было начальствующего!..

Господин Крунич повернулся к другому столу… Там задумчиво сидел практикант с двенадцатилетним стажем, бледный, глаза красные.

— Вы почему не работаете, господин Мича?

— Мне плохо, живот болит…

— Прекрасно, а почему у вас глаза такие красные?.. Наверняка кутили ночью?..

— Я и пил, сударь, и плакал…

— Это по-казацки… они тоже пьют водку и плачут…

— Да, сударь, когда у них друг погибает… И мы вчера пили за упокой души Тодора, который двадцать два года прослужил практикантом… А плакал я потому, что не умер с ним — видит бог, что и я поседею в практикантах. Ведь наверняка знаю, что в должности меня не повысят, пока наш милостивый господин уездный начальник слушает вас…

Господин шеф резанул его взглядом; а спустя три месяца Мича дрожащими губами читал свою служебную характеристику:

«Мита Веселинович, родом из Курьяча, Белопольского округа; способен, пунктуален, но поведения недостойного: привержен пьянству, к начальству непочтителен…» и т. д.

В тот день, когда Мича прочитал свою характеристику, бедняга напился — первый раз в жизни, но не последний, ибо с тех пор он напивался каждый вечер…

И вот как он себя оправдывал:

— Я бедняк, прошлое у меня печально, настоящее горестно, будущее погублено… А вино спасает от отчаяния…

Бедный подчиненный!..

Сейчас Мича сидит в тюрьме за то, что утаил 31 грош гербового сбора.

Я, видите ли, не создан быть начальствующим, да и мои друзья постарались, чтобы я никогда таковым не был, — спасибо им! От всей души спасибо! И должен признаться, что они хорошие психологи, мудрые люди! Они знают меня, знают, что я моих подчиненных разбаловал бы так же, как разбаловал детей. Разве я мог бы отдать человека под суд за то, что он осмелился утаить несколько грошей гербового сбора, чтобы накормить голодных деток?.. Разве в то же время мог бы я смотреть сквозь пальцы на тех, кто сотни дукатов крадет из кассы на свои прихоти.

Я на это не способен, даже ради того, чтобы мне доносили, что говорят за рюмкой вина или при других обстоятельствах о власть имущих… Ах, благо тем, над кем не стоит начальствующий.

Перевод И. Арбузовой.

Мысли одного пенсионера

Да, да, все перевернулось вверх дном! Просто беда!.. Ужасная беда! Все на свете изменилось, решительно все! Солнце, луна, звезды стали совсем иными. В молодости я охотно любовался бледным светом луны, юноши засматриваются на нее и по сей день… А я удивляюсь: как они могут глазеть на такую гнусность? Разве это прежняя прекрасная бледноликая луна?.. Теперь это, прости меня господи, подлинный еж, назло свернувшийся клубком, чтобы своими острыми иглами колоть людям глаза… Я без очков и смотреть на него не могу — чего доброго, ослепну… Да и в конце концов, какое мне дело до небес, мой рай был на земле, но сейчас и земля превратилась для меня в ад. Несчастье, сущее несчастье! Солнце жжет, лунный свет готов выколоть глаза, а земля и все, что на ней обитает, вызывает одно отвращение.

Поэты утверждают, будто самое прекрасное божье создание молодая девушка… Да, согласен, были когда-то в наше время истинные красавицы, а ныне?.. Остались одни кокетки — уставятся, прищурив глаза, на безусые лица испорченных мальчишек, а нам, старикам, даже руки не поцелуют… И это прекраснейшее божье создание! Чудесно! Изумительно, господин поэт… Неужели вы не видите, что это мерзость! Неужели вы не в состоянии представить себе, насколько прекраснее была бы земля, если бы на ней обитали только скромные, набожные старушки и мудрые, миролюбивые старички?.. Дамы преклонного возраста в черных шалях, поддерживаемые своими благообразными мужьями, чинно и спокойно ходят по улицам и при этом мухи не обидят, даже над ослом не посмеются… Тихие как тени! Уходят и возвращаются домой, чтобы спокойно, с наслаждением пользоваться ниспосланным богом капиталом… А при нынешних порядках — не смеешь пройти по улице, чтобы над тобой не поиздевалась всякая чиновничья шушера — мальчишки, что лишь вчера получили место, а сегодня за неповиновение уволены. Вот, например, чем мешает одному из них моя старинная феска и мое румяное лицо? Ничем, решительно ничем!.. А он говорит, будто мой нос краснее моей алой фески, другой же из его компании сравнивает мой почтенный живот с надутой банатской волынкой и публично присягает, что мне его когда-то мехами надули цыгане; а еще как-то в читальне, пока я доставал очки, чтобы почитать газеты, они обернули мою трубку из самого лучшего янтаря — давнишний подарок Кабул-эфенди — в листы газет «С.» и «В.», а «Р.» набили вместо табака{6}, будто я курю газеты. И опять тот же Мича, бывший мелкий чиновник, в глаза мне заявляет, что при случае газетой «Видовдан» спалит мне усы… Бедняга «Видовдан»!.. Несчастные мои усы!.. Разве для того вы поседели, чтобы вами забавлялись молокососы!.. И это называется жизнь, таков нынче мир… Есть ведь у нас старые, уважаемые люди, стоящие у власти, чего же они не уничтожат, не истребят этих головорезов, а наоборот, еще ведут с ними переговоры? А знаете, о чем идет речь на этих курортных переговорах? О том, что не надо пеленать младенцев, а когда у них прорежутся зубы, их не следует больше кормить грудью! Ну не глупость ли?.. Ведь если бы я не сосал материнскую грудь до девяти лет, разве была бы у меня такая могучая шея?.. Они говорят, что я с моей могучей шеей попросту глуп!.. А как же тогда мой трехэтажный дом со столь известной всем в городе террасой, вход на которую из подворотни? А мои несметные дукаты?.. Это они глупы, оттого и бедны!.. Говорят, будто бы и цыгане — люди и что грех их обирать… Хороша мудрость! Если бы и я придерживался такого мнения, разве накопил бы столько?.. Поговаривают, что немало бедноты из-за меня плакало, будто бог создал бедноту не для того, чтобы плакать, а торговцев и чиновников не для того, чтобы наслаждаться жизнью?.. Ох, ох! Проклятые мальчишки, несчастное время!.. Наш аптекарь — самый богатый человек в городе. Они говорят, что он с помощью отравленных пилюль переполнил кладбище, как будто оно и так не переполнилось бы… И в конце концов если бы кладбище пустовало, был бы пустым и карман аптекаря… А так все полнехонько — и кладбище, и карман, и животик моего любезного друга аптекаря мило так округлился — словом, любо-дорого поглядеть…

Только бы оставили нас в покое, чтобы мы могли без помех наслаждаться нашей с муками приобретенной собственностью; но вот вчера один из них с такой иронией упрекнул нас, будто мы не либералы. Мы?.. Но кто же тогда исповедует самые святые принципы свободы, если не мы?.. У кого еще так глубоко в груди запечатлелась мудрейшая заповедь либералов, как не у нас?

— Свободно занимайся грабежом!

— Свободно наслаждайся награбленным!

Разве это не вершина высочайшего свободомыслия? О, если бы они знали, сколько у меня друзей, для которых эта заповедь была основой всей их жизни и, слава богу, стол их всегда был уставлен яствами, а причащались они шампанским… Есть лишь один пункт, по которому я не могу согласиться с этими одержимыми «красными»… Они требуют ответственности перед законом крупных и мелких чиновников… И еще похваляются, что они вольнодумцы! Хороша свобода! Чтобы человек, да еще господского звания, отвечал за каждый свой поступок!.. Ну, слыханное ли это дело? Если это не глупость, тогда что же такое глупость вообще? Ведь если бы я и многие другие держали ответ за геройские дела, которые мы совершили, будучи на высоких чиновничьих постах, то всех нас давно бы повесили… Но, слава богу и суду, ответственность всегда падала на… бедняков…

Перевод М. Рыжовой.

Покойной цензуре

Прощайте, сударыня!

Вы отошли в мир иной без любви и объятий…

Ведь это мучительное чувство, сударыня, вечно жить нелюбимой, неприголубленной… Поседеть, но так и не ощутить ни одного сладостного мгновения… Умереть, и даже на последней исповеди с грустью не признаться в сладких грехах юности… Уйти в небытие, не познав огня, сжигающего душу в сердце…

В жизни одинокая, после смерти забытая…

Это ужасно; такое одиночество тяжелее могильной земли… Помните ли вы, сударыня, прекрасную народную песню:

Тяжела ль земля, сыночек Йово?

Нет, родная, не земля так давит —

Девичьи проклятья тяжелее.

Вы прокляты! Прокляты людьми, народами, временем; все вас ненавидели, за исключением разве какого-нибудь платного слуги тирании и произвола, рабски пресмыкавшегося перед вами; да, сударыня, такие продажные рабы дерзали льстивыми одами, передовицами в газете, благодарственными адресами доказывать миру, что вы прекраснее любой богини и ваше лицо подобно солнцу… а взгляд? а сердце?.. Ах, оно столь же исполнено нежности и благодати, как первое теплое дуновение чудесного мая, как роса, блеснувшая на лепестках невинной лилии… В небесах не было ни одной звезды, которая не поблекла бы в сиянии ваших очей. Не родился еще на земле мудрец, достойный сдуть пыль с ваших сандалий…

Вы были идолом для идолопоклонников… И люди в вас верили…

Не знаю, как это могло случиться, только и мне вы иногда казались прекрасной, но и тогда я не мог вас любить! Я вас всегда ненавидел, даже дыхание ваше часто казалось мне тяжелым, удушающим, ваш взгляд — неприятным, ваша речь непристойной, глупой, невразумительной… Однажды вы обнажили передо мной грудь… Дескать, вот этой грудью вы вскормили одних рыцарей и это — теплая, ласковая, истинно материнская грудь! Я прикоснулся… Ах, сударыня! Змея не столь холодна, мороз не так обжигает стужей, лед и тот теплее… Вы холоднее мрамора, холоднее смерти, я не услышал даже легкого биения вашего сердца. Все в вас было глухо, тихо, немо… И эта тишина напомнила мне печальное кладбище в полночь, когда его заметает декабрьский снег… А я, сударыня, у которого это кладбище поглотило все самое дорогое на свете, казался сумасшедшим, голыми руками разгребающим глыбы льда, чтобы среди этой ледяной смерти отыскать искорку жизни. Ах, и что же я унес с собой? Иззябшее тело, растерзанное сердце! Да, сударыня, это были ваши дары!..

Возможно, вы спросите меня, откуда такая ненависть?.. Я и сам этого не знаю, только думаю, это плоды высокомерной суровости, с которой вы меня так часто встречали… Прихожу к вам. Вы спокойно и величественно сидите на своем троне. Подхожу к вам ближе, вы поднимаете длинные ресницы, устремляете на меня взгляд ваших больших глаз и с барским высокомерием спрашиваете:

— Что это?.. Что вы мне принесли?..

— Цветение этой весны или, лучше сказать, моей весны. — Конечно, я только так выразился, ведь у меня, сударыня, весны никогда не было, в стужу выхаживал я цветы, взлелеяло их не солнечное тепло, они взошли на моих муках и выросли, колеблемые вздохами, орошаемые слезами. Вот почему цветы эти так печальны!

Вы опускаете длинные ресницы и с глубоким презрением оглядываете цветочек… И постепенно лицо ваше мрачнеет, глаза загораются, а белая округлая ручка начинает обрывать на цветке лепесток за лепестком, пока от заботливо взращенного цветка не остается один сломанный стебелек; тогда вы мне возвращаете его с укоризненными словами:

— Это, сударь, было ядовитое растение, оно заражает атмосферу нашей отчизны.

— Сударыня, в человеческой жизни тоже много отравы… Видите ли, я думаю, ядовитое жало скорпиона образуется из той самой пищи, которой он наполняет свой маленький желудок… А разве оскорбления не действуют как яд на кровь человека?.. Помните перевод Йовановича:{7}

Бешено мчатся кареты,

Брызгая грязью на нас.

С тех пор как себя я помню,

Кем был я и кто я сейчас?..

Вот что, сударыня, причиняет боль! Я не завистник и не допускаю даже мысли, что стану когда-то богатым, более того, сударыня, я этого вовсе и не хочу!.. А надменных богачей и угнетателей я обязан ненавидеть и презирать уже потому, что сам я бедняк, они же в бедноту швыряют грязью…

О, я знаю, вы помните эти чудесные и печальные стихотворения, но думаю, и сейчас, после смерти, вам жаль, что вы не смогли их хоть как-то запятнать; ваши останки и в могиле плачут, что эти прелестные благоуханные цветы бессмертного Беранже не попали под ваши острые цензорские ножницы и вам не удалось их по-своему усовершенствовать… изуродовать…

Женщины — удивительные создания: та из них, что сама не рожает, жаждет уничтожить чужой плод!

Не стану вас упрекать за то, что редко рожаете, это природный недостаток, но вы сами должны признать, что и то небольшое потомство, которое, к несчастью, у вас есть, — сплошь уродливые недоноски… Ах, сударыня, сударыня! Ведь если бы не ваша благословенная утроба, разве такие чудовища увидели бы свет? Помните: где квакают жабы, там соловей молчит. Это старая пословица, не знаю, насколько она верна, но вот вам святая истина: в стране, где подлые наймиты топчут человеческое достоинство, настоящие патриоты немеют, а если иногда и подают голос, от их горестного излияния стыда и боли, от их язвительной усмешки у гонителей правды и свободы холодеет сердце.

— Пусть немые заговорят, многоречивые смолкнут!

Вы сломали железные перья у сынов вольности, чтобы они не могли писать для пользы родины и ее свободы, а платным слугам лжи и насилия дали перья из золота, чтобы писали гимны султанам… Разве это не прискорбно?.. Гимны султанам, гимны охранителям:

…Цвет, как в мае,

А в цветах змея таится злая…

Вы знаете Гундулича?{8} Как не знать, если он у славян известен даже малым детям? Конечно, знаете! Но он вас не знал! Маленькая Дубровницкая республика не пускала вас в свои пределы… Вот несчастье!.. А то «Слезы блудного сына» были бы еще печальнее и горше! Ну, а для блудницы вы очень удачный прообраз, жаль, что поэту не дано было узреть величественные черты вашего лица и яркий наряд, прикрывающий грудь без сердца… услышать ваши пышные восхваления собственной искренности… я думаю, он воспевал бы тогда только цветы, а после каждой строфы следовал бы рефрен:

А в цветах змея таится злая!..

Простите, сударыня, вы это мое письмо не прочтете, вы мертвы, холодны как лед… Живые не знают даже, где ваша могила, а я написал все это лишь для того, чтобы вы не отошли в небытие невоспетая; хотел я этой небольшой элегией утешить и ваших ныне живущих почитателей, пусть увидят, что́ они утратили, высокочтимая, благопочившая сударыня…

У меня есть еще одно адресованное вам письмо, предназначенное, собственно говоря, вашим тоскующим почитателям… А пока простите вашего Теорина.

Перевод М. Рыжовой.

Моя любовь

Кладбище безмолвно, и мертвецы ничего не читают… Это вам, покойная сударыня, подтвердят все врачи, однако кладбищенский сторож, охраняющий вашу надгробную плиту с надписью, дрожащим голосом рассказал любопытному слушателю, что однажды ночью явился ему призрак, подобного которому он никогда не видел среди живых… И это были вы! В ваших руках дрожал сложенный листок исписанной бумаги, слепой взгляд ваших изнуренных глаз был направлен на него.

Когда вы прочли написанные строки, ваша рука упала, сухой скелет вашего огромного тела затрясся так, что ясно послышался скрип зубов и скрежет иссохшихся ребер.

— Ах, все меня ненавидят, все меня презирают! Оскорбляют и после смерти! Они не знают милосердия, им незнакомо чувство любви…

Тяжело вздохнув, вы коснулись пустым черепом холодного камня своего надгробия и горько зарыдали, голос ваш раздавался зловеще и глухо, как эхо от ударов тупой лопаты со дна свежевырытой могилы… Да, да, ваш голос утратил силу и ту ясность, которой не было и в вашей жизни, ведь жизнь ваша была загадкой нашего столетия, вы служили мракобесам и попирали борцов за свободу. Вы, сударыня, были подошвой на сапогах ваших господ, а господа, разумеется, не ходят по грязи — они шагают прямо по цветам, топчут все прекрасное, возвышенное, идеальное. Сколько роз погибло под их грубыми сапогами? Зато крапива и терновник росли беспрепятственно; и теперь «Тежак»{9} напрасно старается их выкорчевать — слишком глубоко они пустили корни… Сербия — плодоносная земля, рачительный садовник сделал бы из нее сад, мир дивился бы красоте его, а святоша клялся бы, что это рай, в котором можно наслаждаться вечным блаженством… Но миллионы душ должны годами обливаться потом, чтобы истребить бурьян, что посеяли вы с несколькими наемными поденщиками на этой плодородной земле…

И вы говорите о любви? Вы?.. Смешно! Разве мертвые любят?

При жизни вы были бичом для живых, вы топтали все, что осмеливалось дышать, любить… А теперь в могиле требуете милосердия, страстно желаете искорки любви!.. Странно!.. Я не богослов, но если бы был преподавателем богословия, я своим ученикам показал бы на вашем примере, что такое ад. Ваши нынешние мучения — это вечный огонь, который ожидает всякого насильника после смерти… Мне помнится, как во времена моего детства все доктора нашего уезда сбились с ног, чтобы излечить высокомерного вельможу; но не нашлось ни одного, кто утешил бы его добрым словом, пролил на его страдания хоть каплю душевной услады. Крестьяне лишь головами качали. «Что поделаешь, — говорили они, — он проклят и должен заживо распасться на куски, прежде чем за ним придет смерть!» И, действительно, рак разъел все его тело, от него отваливались сгнившие лоскутья; так он, грешник, и умер… без малейшего утешения.

Конечно, вы скажете: «Они не знают милосердия! Им незнакомо чувство любви!..»

Вы, сударыня, ошибаетесь! И после смерти — ошибаетесь! Я люблю! Об этой моей тайне не смейте рассказывать по ночам могильщику. Могильщики, попы и женщины не умеют хранить тайны. А если уж вы надумаете об этом кому-то доложить, то поищите среди мертвых Вильгельма, но только не пруссака Вильгельма, а швейцарца{10}. Он любил ту же деву, которую люблю и я; старцу будет приятно узнать что-то об идеале своей молодости… Знаю, он вас спросит: «Все ли она так же хороша, молода, свежа, блистательна? Поклоняются ли ей миллионы, как в прошлые века? Гибнут ли за нее герои?» Ох, сударыня, не лгите старцу, это грех! Скажите ему прямо: она стала еще красивее, милее, ослепительнее. Люди поклоняются ей, миллионы проливают благородную, бесценную кровь, чтобы ее блестящие одежды украсить рубинами крови своей… А потом возьмите старца за высохшую руку, перенесите его на самую яркую звезду, что сияет сейчас над Францией, с нее он все прекрасно увидит: огромные кладбища, новые могилы, поля кровавой битвы и ее, ослепительную деву:

Ходит дева по полю сраженья,

трогает бойцов окровавленных.

Покажите ему, как она склоняется, целует их бледное чело и по щекам ее текут слезы; затем она направляется к живым и чарующей улыбкой увлекает за собой новые жертвы, снова проливая кровь… Удивительная дева… С огромной нежностью она перевязывает раненых в бою, льет на их раны бальзам, а когда вылечит, снова посылает в бой на погибель… И плачет над могилами своих любимых… Однажды я сражался за нее, за эту божественную деву. Я был еще молод, ребенок, но и теперь… Ах, разве кому-нибудь жаль пролить за нее кровь?.. С того времени она постоянно навещает меня, приходит ко мне во сне и наяву и ночью и днем; садится возле меня, мы мило разговариваем, она спрашивает: каково мне… Я отвечу ей, она опечалится, грустно кивнет головой и уйдет. Мои друзья знают об этой моей любви и даже завидуют, что я люблю лучшую из лучших и она меня тоже любит… Многие же надо мной смеются из-за этой моей страсти, ненавидят меня… А я, сударыня, просто люблю, люблю всем сердцем, всей душой, люблю мою чудесную деву — мой мир, мою вселенную!

Может быть, сударыня, вы хотите узнать имя и откуда родом моя обожаемая возлюбленная? Я не буду скрывать от вас ее имени. Да и не смогу. Давно умер тот, кто ладонью своей хотел закрыть от людей солнце, а моя возлюбленная сияет как солнце; да, это чудная, божественно-прекрасная сестра солнца, властительница земного шара, а дивное имя ее

СВОБОДА.

Вы говорите, что такого имени нет в святцах. Нет, а надо бы, чтобы всякий день был связан с ее именем!.. Почему, например, каждое первое января день святого Василия? Почему бы не быть так: день первый — Святая Свобода, причем красными буквами; день второй — Святая Свобода Собраний; день третий — Святая Свобода Печати; день четвертый — Святая Свобода Союзов; день пятый — Святой Честный Парламент и так далее.

Ну, ну, господин дьякон! Не пугайтесь! Я своих святых не собираюсь непременно заносить в святцы. Это дело Иеремии-пророка, а господина законоучителя мы умолим не вырывать мне за кощунство язык… Правда, я немного забежал вперед, но кто бы удержался?.. Я прощаюсь со старой кокеткой, с одряхлевшей цензурой…

Ниспошли ей вечный мир, о боже,

ибо есть на свете и вампиры.

Теперь, сударыня, вы знаете мою тайну… Вот так!

Римскому императору Нерону при жизни никто не смел сказать, что он тиран, а после его смерти история узнала о всех его преступлениях. Жаль, в его время не было «Сербского народа», «Видовдана» и их сотоварищей, а то передовицы их восхваляли бы достоинства Нерона.

Теперь, сударыня, спите спокойно, мое письмо больше не будет вас тревожить… Да и какое мне дело до мертвых? Я и сегодня бы на вас не замахнулся, если бы мне не почудилось, что вдруг вместо вас похоронили только вашу тень, а вы нарядились в другие одежды и ждете минуты, чтобы снова появиться перед нами — с замком в одной руке, с пустым и ненасытным кошельком — в другой.

Перевод И. Арбузовой.

Кусочек швейцарского сыра{11}

Расчудесная вещь — швейцарский сыр! Я издавна с удовольствием его ем, а с еще большим — запиваю нашим неготинским вином. Да, подумайте только, швейцарский сыр и неготинское — Вильгельм Телль и гайдук Велько!..{12} Есть ли в мире лучшая гармония?.. Найдутся ли в истории более схожие характеры, чем эти два героя?..

Будь они и сейчас живы, газета «Видовдан» назвала бы их обоих «красными»{13}. Но они погибли с честью и славой, геройски! И не довелось им увидеть отвратительного фарса наших дней, можно сказать, последних дней, ибо, когда подумаешь о нынешних людях, невольно приходит мысль о последнем дне, «что наступит неизбежно»…

Итак, я и мой друг, оба «омладинцы»{14}, произведя инвентаризацию нашего движимого и недвижимого имущества, убедились, что обладаем денежной суммой, достаточной, чтобы людям в нашем положении можно было забыть на один вечер о бедах и лишениях обыденной жизни. Я предложил, естественно, поужинать швейцарским сыром.

По дороге мы встретили одного школяра — он был самым рослым среди своих одноклассников. На голове у него была черная фуражка, какие в сербских провинциях носят пожилые чиновники; пальто — длинное, без пуговиц, какого-то неопределенного цвета, который, пожалуй, условно можно было бы назвать серым. Когда-то парень был в услужении у одного мелкого чиновника, и тот по случаю собственных именин подарил ему весь комплект своей изношенной одежды, а купив себе штиблеты, пожертвовал преданному мальчишке и старые туфли, кожаный верх которых позеленел от плесени, а подметки совсем отваливались.

Школяр побежал за сыром, а мы тем временем уселись за маленький столик в самом темном углу «Пестрой кофейни». По правде сказать, я не знаю, почему эта кофейня называется «Пестрой». Может, причина тому — пестрые стены или пестрая публика? Знаю только, что редко в каком из сербских провинциальных городишек не встретишь «Пестрой кофейни» и в каждой из них пеструю клиентуру… Вот, взгляните сами: за стойкой сидят два возчика и немец-точильщик; первые двое, опершись на костлявые руки, прямо-таки на парламентский манер, выслушивают речи друг друга.

— Эх, братец мой, ты еще не знаешь толка в лошадях. Эти мои нынешние — настоящие клячи. Мне их один валах контрабандой доставил из Баната, ленивые — до черта! А вот лошади из Бачки, те — огонь! Жаром пышат! И недорогие, почти даром, ей-богу, совсем даром! Только, понимаешь, тут смелость нужна… Знаешь ведь, как оно бывает…

Так они разговаривают, а точильщик — пьяный, весь перекорежился и запел:

Эс гинген ден ди драй юден-ден-ден-ден[5].

Немного погодя, совсем разомлев, он швырнул с силой свой цилиндр оземь — известно, что все культуртрегеры носят цилиндры, а когда хотел его поднять и снова надеть на свою цивилизованную голову, пошатнулся раз, другой и как раненый рыцарь грохнулся на пол, совсем по-рыцарски воскликнув:

— Эс лебе дас Дойчен фатерлянд![6]

Должно быть, это был пруссак, и ему примерещилось, что где-то на баррикадах в него угодила республиканская пуля; и вправду, казалось, будто он умирает.

— Ди лейте зинд… ди… ди…[7] — И захрапел наш бедняга культуртрегер.

Так выглядит кофейня у входа, а в глубине — о, тут совсем другая публика: пять-шесть пенсионеров, семь-восемь торговцев и те, что не продают ни шелк, ни сталь, а тихо-мирно дают деньги взаймы… О, воистину милосердные, добрые люди!.. Они ничего не делают — курят, едят, пьют и получают проценты… Так им ниспослано богом, а власти их не трогают, ибо люди они почтенные, у них есть деньги, а деньги — убедительное доказательство наивысшей порядочности человеческой личности. Взгляните, к примеру, на этого толстяка, что ходит обычно в серой епанче и с воротником цвета печенки, трубка у него, как у знатного турка, из янтаря — когда-то, видите ли, он был чиновником. За его спиной поговаривают, будто он одно время воровал, а в глаза все восхищаются его добротой и порядочностью… Таков мир, таковы люди! Больше того, сам господин бывший высокий сановник в светло-желтом пальто с алым кантом на шапке и панталонах каждый третий день обедает у него и не только ему в глаза, но и всем вокруг без устали твердит, что его побратим наидостойнейший человек на свете. Много раз он с энтузиазмом разглагольствовал о своем товарище и побратиме:

— Знаете, люди добрые! Хотите верьте, хотите нет, — этими словами начинал он каждый свой рассказ, как, например, газета «Видовдан» начинает свои передовицы — сперва схема, содержание, семейные дела его высочества, затем держава как таковая: ведь в организме державы всегда есть больной сустав — тот ее член, что осмелился проявить недовольство нашим «статус-кво»; итак: — Знаете, люди добрые, что касается моего побратима, хотите верьте, хотите нет — но это такое бескорыстное сердце, исключительная душа, редкая честность! Хотите верьте, хотите нет, но он не пропускает ни одного православного праздника, ходит в церковь, почитает духовенство. Как-то накануне свадьбы фрайлы Юци мне рассказывала достопочтенная протоиерейша, что побратим мой бросил на поднос две полновесные монеты по двадцать крейцеров каждая, а когда в канун николина дня господин протоиерей святил воду, побратим поцеловал ему руку… Хотите верьте, хотите нет, но он в самом деле хороший человек! А как его все почитают! Боже мой! Из-за него и наши, и турецкие аристократы готовы передраться. Вот, например, был тут проездом Кабул-эфенди, так сразу бросился его разыскивать, отобедал у него и подарил ему четки. А знаете какие? Из чистейшего янтаря! Был побратим и на венгерской войне{15} — с тех пор он, бедняга, и страдает ожирением. Знаете, жители Бачки и Баната ссорились, оспаривая его друг у друга, угощали одними тортами и паштетами — тут перекусит, там закусит, вот и вернулся мой побратим тучным, как… как вршацкий епископ… Аппетит у него и сейчас, слава богу, отменный; начнет есть, кажется, готов волка живьем слопать… Хотите верьте, хотите нет, но побратим мой человек замечательный!

А знаете, как они побратались? Это тоже удивительная история. Один из них сторонник Вучича, другой — Обреновича! «Враги до гроба»{16}, а лгут все время и себе, и другим, лгут тем, кому обязаны говорить правду, лгут напропалую! Это их жизненный принцип: лгать и жить. Руководствуясь именно этим принципом, они и побратались. Им чуждо изречение: «Живешь, чтобы работать, ешь, чтобы жить»; у них совсем другая философия: «Живешь, чтобы есть, лжешь, чтобы было что есть»… Я и мое окружение не смеем ничего сказать вслух — они не должны слышать ни единого моего слова, даже звука, намека — если услышат, беда! Ужас! Сразу начнутся толки: это против князя, это против властей и т. д., особенно тот самый в светло-желтом пальто, умеющий с виртуозной легкостью передернуть карты, помнящий точно, что в 1831 году в сочельник съел на ужин покойный князь Милош{17} и какое слово впервые пролепетал одиннадцатимесячным ребенком, — он, конечно, знает все, а остальные посетители кофейни верят ему… А как же иначе? Они не верят в то, что ясно, как белый день, а только в ложь… Удивительные люди! Хорошо известно, что могут не поладить между собой ремесленники одного цеха, даже поп с попадьей, но ложь с ложью не поссорятся никогда! Эта братия живет в наилучшем согласии, помогая друг другу, возможно еще и потому, что нет ничего дешевле лжи… Она не стоит ничего, а всем занятна, особенно людям знатным и богатым, которым истина сама по себе ненавистна.

Вот и наш долговязый школяр. В левой руке у него шапка, в правой — кусок сыра, завернутый в чистую бумагу, бумага белая, а сыр отрезан тонким большим ломтем, так что все это выглядит как конверт с некой депешей. Парень почтительно положил сыр на столик, учтиво поклонился и вышел. Оба пенсионера-консерватора проводили его долгим взглядом, а когда он исчез за дверью, подозрительно уставились на нас с приятелем — им было бы жаль упустить хоть единственный день без того, чтобы «не подкинуть» властям новенького доноса. Они околели бы от страха за свою пенсию, да и город был бы недоволен, не получив свежих новостей, которыми какое-то время можно было бы пробавляться… Долго глазели на нас пенсионеры и торговцы — они то приближались к нам, то отступали и вновь подходили всей компанией. Никто из них не сказал: «Добрый вечер!» или нечто подобное, только бросали на нас взгляды, как на вещь, внушающую отвращение или ужас. Они и вправду нас ненавидели. Когда они в третий раз к нам подошли, я услышал, как толстяк шепнул остальным:

— Что же это за депешу они получили?..

А тощий свечник, сморщенный, как пузырь, из которого выпустили воздух, тихонько добавил:

— Тут дело нечисто! Поверьте, этот бородатый что-то скрывает; неладное затеял, не иначе, сразу видно — он из-за Дуная, из Бачки; говорят, в прошлом году его видели вместе с Милетичем!{18}

— Да, да! — подхватил другой — толстяк в гарибальдийской шляпе, с красивым, но отталкивающим лицом. — Это правда, а мы ведь знаем, как о них и им подобных думают наши правители.

— Мы обязаны разузнать, наш долг выяснить, что у них там, в этой депеше, и доложить властям.

— Непременно! Нужно сообщить властям ради блага нашего отечества.

Бормотание становилось все отчетливее, разговор все громче, и наконец к нам подошел тот самый — в светло-желтом пальто.

— Добрый вечер, господа!

— Добрый вечер!

И он с умильной улыбкой подсел к нам за стол, поглядывая на наш швейцарский сыр.

— Гм-гм… Знаете… Хотите верьте, хотите нет… — Тут он высморкался, обтер платком усы и, проведя рукой по волосам, заговорил снова: — Знаете, сейчас такое странное время! Война… Франция… Хотите верьте, хотите нет, но люди ратуют за республику… — При этом он взглянул на меня пристальнее… — Говорят, и у нас есть республиканцы. — Взгляд его стал более строгим… — Да, да, всю эту смуту посеял Милетич! Знаете этого преступника? Он получил по заслугам! Вы знакомы с Милетичем?.. — И он снова пронзил меня испытующим взглядом.

Я молчал.

— Почему вы не отвечаете? — спросил меня пенсионер осипшим голосом.

— Потому что не хочу!

— Ах, вот оно что! Ха, ха, ха! Знаете, господа, хотите верьте, хотите нет, но вы же сами себя выдали! — Затем он обернулся ко мне и совершенно безапелляционным тоном, словно судья после удачного допроса преступника, перешел к угрозам… — Видите этого господина торговца?.. — И он указал пальцем на одного из тех, кто не торгует ни шелком, ни железом. — Смотрите, он кивает, подтверждая, что видел, как вы шли с Милетичем рука об руку, и это, заметьте, было в городе Нови-Сад! Вы поняли меня — в городе Нови-Сад?..

— Боже мой, а я подумал, будто вы спрашиваете меня, знаком ли я с портным Милетичем! А вы имели в виду Светозара Милетича! Это, господин любезный, совсем иное дело! Я со Светозаром не только знаком, но и глубоко его уважаю… К такому человеку любой народ отнесся бы с восхищением и уважением. Это яркая личность! Он…

— А депеша не от него ли?.. — перебил меня достопочтенный пенсионер и уже намеревался схватить наш швейцарский сыр, но мой изрядно проголодавшийся товарищ опередил его и сунул часть ломтя сыра себе в рот. Тут я не на шутку испугался, как бы мой товарищ и единомышленник не переступил границы того, что газета «Видовдан» именует коммунизмом, и схватил оставшуюся половину нашего сыра, которая в тот же миг отправилась ко мне в желудок.

— Люди добрые! Видели, как они съели депешу? Разве можно теперь усомниться, что дело тут нечисто? Разве не кроются за всем этим ужаснейшие интриги? Съесть депешу! Ну, если и теперь для наших подозрений нет оснований, то можете меня считать круглым идиотом.

— Кто знает, может, это была депеша от самого Гамбетты?

— А может, и от Рошфора?{19} Или от Маркса из Лондона?

Вдруг все затихло. Снова вошел наш долговязый школяр и, почтительно склонившись, сказал вполголоса, но так, что все его слышали:

— Сударь, я передал вашей квартирной хозяйке, что вы не придете домой, так как с приятелем в «Пестрой кофейне» ужинаете швейцарским сыром…

Юноша поклонился и ушел.

— Э-хе-хе!

— Гм-гм-гм!

— Да, да!

Издавая такие звуки, отходили от нас достопочтенные пенсионеры и славные торговцы.

Перевод М. Рыжовой.

МИЛОВАН ГЛИШИЧ

Голова сахара

Не успело солнце зайти, как Радан Раданович, что живет в Крниче, выехал на пустой повозке из Ш.

То и дело он подхлестывает волов — торопится домой, далеко ему… Вдруг видит, бежит за ним низенький господин в меховой шапке и кричит:

— Постой, братец! Эй, братец, погоди! — И машет ему рукой, чтобы остановился.

Обернулся Радан и придержал волов. Подходит к нему господин, низенький, пучеглазый, с подстриженной бородкой, в зубах коротенькая трубочка, и спрашивает, кривя губы:

— Это что у тебя, братец?

— Где?

— А вот, — говорит господин и показывает пальцем на большой бурав, ввернутый в подушку передней оси.

— Не видишь разве, бурав, — отвечает Радан, не склонный попусту растабарывать, когда ему недосуг.

— А скажи, братец, для чего он тебе? — спрашивает господин.

— Сверлю ступицы, ярма, подушки и прочее, — говорит Радан, окидывая его взглядом с головы до ног.

— Наверное, вы протыкаете этим подушки, когда хотите достать шерсть, чтобы перетрясти ее? — говорит господин, полагая, что речь идет о подушках, которые кладут под голову.

— Да не те, а вот эти подушки, — говорит Радан и показывает рукой на подушки передней и задней осей.

— А старый он, братец? — любопытствует господин.

Радан, уже поняв, с кем имеет дело, говорит, чтобы отвязаться:

— Сколько богу да волам, столько и ему.

— Неужели такой старый? — удивился господин.

— А ты как думал! — подтверждает Радан и трогает волов.

— Погоди, братец, пожалуйста! — останавливает его господин.

— Чего тебе?

— Не продашь ли ты мне его?

— Не могу, самому нужен!

— Но я прошу тебя, братец, продай!

— Не могу, мне бурав самому нужен.

— Я хорошо заплачу.

— Не могу, и все, — говорит Радан и трогает.

— Но, пожалуйста, братец, погоди!

Радан опять останавливается и, словно колеблясь, говорит:

— Что ж, можно и продать, только боюсь, дороговато тебе покажется!

— Сколько же он стоит, братец? — спрашивает господин, обрадованный тем, что Радан соглашается продать.

— Два рубля.

Господин тут же достал из кармана два рубля, отдал их Радану и взял бурав. Потом заглянул в повозку и, увидев торбу с покупками, спрашивает:

— А это что у тебя, братец?

— Это торба! — потешается Радан, приметивший, что у господина не все дома.

— Знаю, знаю. А чего ты накупил?

— Опанок, соли и еще кое-чего.

— Что ж, вы соль кусками в пищу кладете? — спрашивает господин, разглядывая ком соли.

— Сначала малость толчем.

— А опанки в церковь надеваете?

— Да, в церковь.

— А так босые ходите?

— Да, босые ходим, — отвечает Радан, лишь бы сказать что-нибудь.

— А змей вы не боитесь, когда босыми ходите?

— Нет, не боимся!

Тут господин развязал один из узелков в торбе и, словно удивляясь, говорит:

— Смотри-ка! Да ведь это же голова сахара!

— Да, голова сахара!

— Для кофе, наверное?

— Да, для кофе!

— И вы делаете варенье, печенье, локум, не так ли?

— Нет, это наш уездный начальник будет делать. У нас, слава богу, этого не делают!

— Так у вас начальник есть?

— Да, есть! — отвечает Радан, уже теряя терпение.

— А детки у него есть?

— Есть.

— Так вы для него купили сахарную голову?

— Да, для него.

— Э-э, видите ли, это хорошо, когда крестьяне так любят своих начальников.

— Хорошо.

— А вы на свои деньги купили?

— Нет. Он дал.

— Значит, на его деньги купили. Прекрасно, прекрасно. Выходит, это он будет делать детям локум.

— Да, да, он будет делать! — говорит Радан и спрашивает: — Извини меня за вопрос… Кто ты такой?

— Я?

— Да, ты; кто ты такой?

— Я, понимаете ли, профессор.

— Вот как! Значит, прохвессор, учишь старших учеников?

— Да, да, — отвечает профессор.

— Э, да ты, брат, почтенный человек, — говорит Радан и с состраданием смотрит на него; в глазах Радана можно прочесть: «Господи, и этот бедняга еще учит кого-то!»

И, хлестнув волов, говорит:

— Будь здоров, господин прохвессор.

— Сервус![8] — отзывается профессор.

— Дай бог, чтобы от тебя польза была! — уже открыто издевается Радан.

— Ваш покорный слуга, — отвечает профессор.

— Иди-ка ты прямо, да не свались в яму! — говорит Радан, давясь от смеха. И погнал волов, торопясь добраться хотя бы до трактира в Дубраве, а там уж будет легче. После передышки и ехать веселей.

Время уже близится к полуночи. В дубравинском трактире сидят крестьяне из окрестных сел. Кто вино пьет, кто ракию, кто в «туза» играет, кто — в «ремешок». Перед трактиром остановилась повозка. Открылась дверь, и вошел Радан.

— Добрый вам вечер, братья! — поздоровался он сразу со всеми.

— Здорово, Радан! Откуда ты в такую пору? — спросил тот, что сунул палец в ременную петлю, и поглядел на Радана.

— Не попал! — крикнул другой, в руках которого был ремень. — Давай двугривенный!

— Где ты, там неудача, Радан! — отдергивая руку, словно обжегшись, говорит тот, что совал палец в петлю. — Только на тебя глянул, двугривенный проиграл!

— Ведь это ты играешь в «ремешок»! При чем тут я! — говорит Радан.

— Как живешь, Радан?.. Туз, туз, туз!.. Откуда ты?.. Туз, туз… В такую пору? Где туз? — почти нараспев выкликает один из игроков, держа в правой руке две, а в левой одну карту, быстро меняя их местами, как требуют того правила игры, и одновременно расспрашивая Радана.

— Из города еду, — отвечает Радан.

— Вот он туз! — кричит отгадывающий и шлепает по одной из карт.

— Завтра будет туз! — восклицает сдающий, переворачивает карту и показывает даму.

— Эх, ни дна ему, ни покрышки! — кричит неотгадавший. — А и верно, ты, Радан, неудачу приносишь!

— Сами вы, как я погляжу, неудачники, — отвечает Радан. — Ну хватит дурака валять, посидим как люди.

— Ей-богу, верно говоришь, — поддержали проигравшие, поднялись и уселись за длинный стол. Встали и другие, бросили игру и подсели к Радану. Радан заказал себе вина, остальные — кто что хотел.

— А чем ты на базаре торговал? — спрашивает тот, что проиграл в «ремешок».

— Продал малость пшеницы да шерсти. Подходит юрьев день, а с ним, прости господи, мои мучения. Надо налог платить, а тут время приспело этому поганцу процент выплачивать, хоть ты лопни.

— Не Узловичу ли? — спрашивает тот, что сдавал карты.

— Ему, скотине!

— Э, попался Узловичу в лапы, добром не вырвешься!

— А скажи, Радан, — спрашивает один из крестьян, — скажи по правде, сколько ты у него занял?

— И не говори, брат! Не дай бог никому в такие долги влезть! Помнишь, в позапрошлом году я отделился от брата. Остался с женой и детьми. Что делать? Как быть? Не знаешь, за что прежде браться: то ли за скотом смотреть, то ли плетень ставить, столбы вкапывать да оплетать. А жить-то в хлеву приходится. Дожди пойдут, куда деваться? Дом ставить надо, а не на что. Уж и стыдно, люди смеются: «Вот так работничек! До сих пор в хлеву живет!» — и нет тебе никакого выхода!

— И верно, нет, — сказал кто-то.

— Как быть? Куда податься? Э, думаю, возьму-ка деньжат взаймы, какая ни на есть, а крыша над головой будет. Да как бы не так! Денег-то в долг никто не дает, хоть плачь! Давать дают, да назад вдвойне требуют. Потом зажмурился и айда к жиду нашему, Узловичу поганому. «Дай ради бога, и по-божески!» А он видит, припекло тебя, и стрижет как хочет. Так с грехом пополам вырвал у него пятьдесят дукатов и построил домишко. Эх, господи, да кабы не дети, завтра же спалил бы его!

— И он дал тебе пятьдесят дукатов? — спрашивает тот, что играл в «ремешок».

— Дал, чтоб ему пусто было!

— И большой процент содрал? — спрашивает игравший в «туза».

— Эх, брат, кабы только процент, это бы еще так-сяк; он мне в вексель восемьдесят дукатов записал, да еще процент со всего… Год проходит, надо платить, а денег взять негде. Просил его, заклинал подождать месяц-другой, пока продам ракию и поросенка, наскребу денег и заплачу. Куда там! Он и головы не повернул, только сказал: «Деньги на стол, не то в суд!..» Эх, муки мученические! К кому я только ни бегал, все напрасно. Из земли не выкопаешь. Снова молил его, молил, как самого господа бога, прости господи! Напоследок говорит: «Давай перепишем вексель». Насчитал он там и за просрочку, и за процент, и за составление, вышло ровнехонько сто дукатов. «Сейчас, говорит, перепишем вексель, но сделаем его на сто пятьдесят дукатов». Куда ни кинь, все клин! Дал я ему вексель…

— Эх, Радан, бог с тобой! Неужто дал?! — ужасается один из собеседников.

— А что делать, брат! Пошел бы мой дом с молотка, куда бы я тогда делся? Сейчас, поверь, и сам не знаю, как быть… Ополоумел совсем. Что ни заработаешь, все ему… Тебе пользы никакой. Работай, голодай, издыхай, — все отдай другому, а сам живи как скот!

— Эх, Радан! Мало ли он людей погубил! — соболезнует один. — Дай бог тебе уцелеть!

— Эх, муки наши! Кто в долги влезет, не видать тому больше светлых денечков, — добавляет другой.

— И кто только выдумал этот проклятый процент, хотел бы я знать? — замечает тот, что играл в «ремешок».

— А бог его знает! — говорит тот, что проиграл в карты. — Слышал я от старых людей, что, когда душа процентщика попадает на тот свет, ее там заливают расплавленным серебром, а тело его никогда не гниет в земле, только почернеет, окаменеет, да и остается на веки вечные как черный обгорелый пень.

— Кто дает деньги в рост и кто обвешивает, — говорит ставивший палец в ременную петлю, — тот так и затвердеет в земле. Не даст ему этот грех даже истлеть, как другим людям.

— Да, да, кто обвешивает, на того тоже ложится проклятье, — подхватывает тот, что укладывал ременную петлю. — Помнишь, лет десять тому назад, незадолго до ильина дня, поднялась сильная буря, там, на Медведнике. Сказывают, ветром тогда вырвало дуб, что рос у дороги. А было тому дубу, может, больше трехсот лет. И вот, говорят, подняло его к облакам, словно перышко, а в корнях его человек застрял. Черный как уголь. Губы и щеки проткнуты крючками от безмена, а в горло всажен безмен как есть целиком, с цепью и балансиром. Человек этот, говорят, обвешивал, вот его бог так и наказал…

— Вот это ветер! — удивляется тот, что держал карты.

— То ли еще бывает, — говорит Радан. — В позапрошлом году тут такая буря разыгралась, что чуть все градом не побило. Спасибо, ветер в горы повернул, а то бы беды наделал.

— Ушли злые духи, — добавляет кто-то. — Как раз на вершине Превоя они и подрались… Гремело, гремело… чистый содом! Пока вражья сила за горы не подалась. На другой день люди пошли посмотреть… Все дубы повалены.

— Отчаянно дерутся нечистые перед бурей. Спаси, господи!

— Ты слышал, что говорит наш Станко? Он тоже злой дух. Когда, говорит, драка начинается, хватают дуб за верхушку, выдергивают из земли, как зеленый лук, и дерутся. Я видел его летом, когда он в реке купался, — весь синий, ровно в краске вымазанный. Избили его, говорит, нечистые, но он им все равно не дал вредить.

— И так всякий год бьются на Превое, без этого не обходится, — говорит Радан.

— Самое что ни на есть проклятое место. Среди бела дня там жуть берет, что уж про ночь говорить, — подтверждает тот, что держал карты.

— Где ее нет, этой нечистой силы, — вставляет Радан, — и на том броде, что возле мельницы, и повыше, у Петрова омута… Не знаешь, где хуже.

— Ох, и страшно же у Петрова омута, — говорит тот, что ставил палец в ременную петлю. — Я и посейчас диву даюсь, откуда у Петра храбрость взялась среди ночи туда нырнуть!

— Неужто нырнул? — спрашивает кто-то.

— А как ты думал! Поднялся, говорит, ночью рыбу ловить, ну и прямо к омуту. Хорошо кругом, тишь, вода спокойная, месяц молодой чуть-чуть светит. Пришел, забросил в первый раз сеть, поймал несколько рыбин; забросил в другой раз — опять поймал; забросил в третий раз — зацепилась сеть. Дергал ее по-всякому, никак не идет. Дай, думает, нырну. Скинул одежонку, засучил штаны и нырнул в омут.

— Ночью и нырнул? — дивятся все такой смелости.

— Ну да, нырнул! Опустился на дно и видит, сеть зацепилась за большущий пень; едва распутал, потянул сеть и собрался вынырнуть, да не тут-то было! Что-то сковало ему обе ноги и тянет вниз, как свинец. Он и так и сяк, все силы напряг, а его все на дно тянет! Тогда он уцепился руками за корягу какую-то и кое-как выкарабкался на берег. И что же он видит? На ногах у него колодки, желтые как воск…

— Ой!.. — восклицают все в один голос, испуганно озираясь.

— Поглядел, в самом деле колодки! Как быть? Снять их не может. Дай, думает, поплетусь потихоньку, а там что бог даст! Взял сеть и рыбу и пошел по насыпи. Идет он так потихоньку, идет… И вдруг перед ним черный поп! Совсем черный, как обугленный; лицо до самых глаз бородой заросло. «Давай я тебе колодки сниму!»

— Прямо так и попросил? — удивляется кто-то.

— А как же! «Дай, говорит, мне эти колодки!» — «Не дам», — ответил Петр. «Ну дай же, не мучься, сниму я их с тебя!» — «Нет, не дам!» — сказал Петр и пошел. Пропал поп. Неизвестно ни куда делся, ни что с ним стало. Ни звука, ни шороха — ничего! А Петр идет себе полегоньку по насыпи и идет. И вдруг у него с левой ноги спала колодка. Он поднял ее и пошел немного быстрей. И видит — впереди, на расстоянии ружейного выстрела — зачернело что-то маленькое, как клубок. Показалось Петру, что оно из воды выскочило и упало на насыпь. Помчалось оно прямо к Петру и все растет, растет, растет и вертится, как волчок; домчалось до него и оказалось опять тем самым попом. Снова просит поп колодки. Петр никак не соглашается. Покрутился поп возле него — все колодок добивался — и снова исчез. Спала с ноги и вторая колодка. Поднял Петр и эту колодку и пошел быстрее. Идет он так, идет, и вдруг его сзади хватает кто-то за плечо. Оборачивается Петр, а это опять тот поп. «Так дай же ты мне эти колодки!» Не дает ему Петр колодок, и все тут. Поп кружит вокруг него, кружит. Но как петух запел где-то на селе, так он и исчез.

— А колодки с собой унес? — спрашивает тот, что держал карты.

— Так он тебе и отдал! Нет! Принес он их домой. Развел, говорят, большой костер, словно быка собрался жарить. А когда костер разгорелся как следует, он разгреб жар и бросил колодки в огонь! Бог ты мой, что тут началось — поднялся писк, треск, стрельба, ровно кукурузные зерна жарились. Он нагребает на колодки жар, а в костре пищит, стреляет, только уголья в стороны летят. А он знай себе нагребает да нагребает, пока не утихло. Петр потом еще сверху дров наложил, чтобы хорошенько прогорело. А как после золу-то разгреб, смотрит — колодки стали черные как уголь.

— Вишь ты, обгорела нечистая сила! — заключает Радан.

— А куда он их дел? — интересуются остальные.

— Забросил на чердак, и там они бог знает сколько валялись. Люди приходили поглядеть на них, как на чудо. А после, говорят, пропали они. То ли украл их кто, то ли сами сгинули, не знаю.

— А ты их видел? — спрашивает Радан.

— Нет, не видел, но мне говорили люди, которые видели.

Так за чаркой вина сыпались истории одна другой страшнее. На дворе была уже глухая ночь, когда Радан отъехал от трактира. А другие еще остались. Подогретому выпитым и, видимо, слегка напуганному страшными рассказами Радану все казалось, что в уши ему дует какой-то знойный ветер. А вот и брод под мельницей. Только собрался переезжать брод, как вдруг в стороне над дорогой заплакал ребенок.

«Откуда тут ребенку быть в такую пору?» — подумал Радан в тревоге.

Ребенок все плачет. Пригляделся Радан, а ребенок спускается к нему: маленький, от горшка два вершка… Чернеет в темноте, и не разглядишь.

— Ты что плачешь, малец? — спросил Радан.

— Коз потерял, боюсь домой идти.

— А чей ты?

Ребенок плачет, а говорить не хочет.

— Садись в повозку, — сказал ему Радан.

Мальчик, всхлипывая, вспрыгнул на повозку. Радан сел на передок и погнал волов в воду. Только выехали на середину реки, мальчишка стал смеяться, скаля зубы; и смех-то у него не как у других детей, не людской какой-то:

— Наша голова! Ха-ха! Наша голова! Ха-ха-ха!

Обернулся Радан, а мальчишка вытащил из торбы голову сахара, отломил сверху кусок и грызет.

— Не трогай сахар! — закричал Радан, а сам подумал: «Тут дело нечистое!»

Ребенок вздрогнул и сунул голову сахара в торбу. Радан, глядя вперед, стал погонять волов. И тут вдруг навалилось что-то ему на плечи и тянет назад все сильнее и сильней: хочет повалить его на спину. Схватился он рукой за плечо, а на нем… лапа! За другое — лапа! Обернулся с трудом — нет ребенка в повозке. Волы напряглись, хрипят, ровно повозка камнем гружена, а Радану все тяжелее и тяжелее. Чувствует, что когти уже пропороли ему гунь и вот-вот до кожи доберутся. Повел он плечами, стараясь стряхнуть нечистую силу, да не тут-то было — еще крепче прижало! Волы из сил выбиваются, а повозка еле движется. Хотя бы до берега добраться! Хлестнул Радан волов изо всех сил, и те еле-еле вытащили повозку на берег.

Слез Радан потихоньку с повозки, чтобы волам легче было… Слез, а двинуться не может… валит его на землю, и все тут. Гнет, аж кости трещат. На повозку взобрался — волы не могут с места двинуться. Подушка под Раданом скрипит, словно на нее жернов навалили. Хоть помирай! Холодный пот прошиб мужика. Целый час провозился он так с нечистой силой. Тут, к счастью, петухи запели.

Соскочил малец со спины и в сторону… Оглянулся и сказал:

— Благодари бога, Радан, что петух запел, а то бы ты так дешево не отделался! Но все равно, голова сахара здесь остается!

И исчез. Радан перекрестился, достал из-за пазухи платок, вытер пот и тронул волов. Петухи стали кричать чаще. На самой заре он доехал до дому.

Ей-богу, не знаю, чем только бедняги уездные начальники насолили тем, кто пишет в газетах и сочиняет книги! Кто ни обмакнет перо в чернильницу, непременно проедется насчет уездного начальника и чего только про него не напишет: и голова у него повязана турецкой красной чалмой с хвостиками, и мотня у штанов до земли свисает, и трубку курит, сидя на молельном коврике, скрестив ноги, и взятки берет. А уж о носе, голове, шее, животе и ногах и говорить не приходится! Такое изобразят, что боже сохрани и помилуй. Из здорового и нормального человека урода сделают! Такого во сне увидеть страшно, а не то чтобы с ним дело иметь. По правде говоря, я их нисколечко не защищаю: есть среди них и уроды. Мир полон горя и уродства. Ну так что же — все и писать об уродствах, ни за что ни про что пугать честной народ? А почему бы не изобразить хорошего начальника?! Вот я, например, знаю одного такого весьма красивого и превосходного начальника, некоего Максима Сармашевича.

Вот уже два года, как он ходит в уездных начальниках. Думаю, что вы видели его, если вам случалось бывать на пасху или успение во время службы в н-ской церкви. Уездная управа находится поблизости; меньше часа ходу. Когда в н-ской церкви бывает торжественная служба, то приезжают даже господа из Владимирацев. Начальника вы легко узнаете. Из всех мундиров, в каких приезжают владимирацкие господа, его мундир самый новый. В трех шагах за ним всегда следует долговязый стражник с пистолетами и ятаганами за поясом, а на поясе висит целая гирлянда из кожаных кисетов, пузырьков, огнива и прочих жандармских побрякушек. Начальник очень любит этого стражника и даже прихватил его с собой, переезжая в другой уезд. Кроме мундира и стражника, у начальника есть и другие приметы: прекрасная выправка, благообразная внешность. Да что и говорить: любой поглядит и скажет, что сама природа предназначила его в начальники. А как он официально держится! Могу побиться об заклад, что никогда не доводилось вам видеть начальника, у которого и в смехе, и во взгляде, и в любом самом незначительном движении сквозила бы такая строгая официальность, как у Максима Сармашевича, нашего славного уездного начальника.

А вот, например, каков был Яков Яковлевич, стоявший во главе уезда до Максима. Никогда, бывало, не придет с утра в канцелярию, не выпив в трактире пять-шесть шкаликов водки; а потом вылупит глаза и плюется, и икает, и ставит кляксы на всех бумагах, которые попадают ему в руки, в канцелярии у него пахло, как в бурдюке из-под ракии.

Этот же начальник — нет!.. Придет с утра трезвый, опрятный, аккуратно причесанный, умытый; сядет за стол и попросит у своего стражника стакан холодной воды и кусочек сахара, и тот сразу же подаст все на чистом подносе. Начальник отопьет немного воды и почистит ногти, опять отопьет и опять почистит ногти — пока выпьет воду, ногти в порядок приведет. Потом ему приносят кофе. Он закурит сигару, затянется не спеша и прогуляется по канцелярии, отхлебнет кофейку и снова покурит, прогуляется и отхлебнет. Потом сделает замечание стражнику, если увидит какой непорядок, возьмет бумаги и приступит к работе…

А вот, например, каков был Сима Симеунович, что служил здесь еще до Якова. Канцелярия при нем всегда была загажена, непроветрена, пахло в ней бумагами, летом к тому же он разувался в канцелярии и держал на полке между бумагами бутылку с сывороткой, которую «пил от груди»… Прямо-таки не дождешься, бывало, когда вырвешься на свежий воздух.

Этот же начальник — нет! У него после обеда, особенно летом, окна раскрыты, на столе непременно цветы; зимой пахнет ладаном или жженым сахаром — любо-дорого войти. Так бы, кажется, и судился каждый день, только бы приходить в такую чистую, проветренную и надушенную канцелярию и к такому хорошему начальнику!

Да и жена и дети у Максима все какие-то учтивые, все у них как надо. И дети его ведут себя по-господски, хоть, правда, и шаловливы немного. Один из его сыновей давно уже в Белграде: учится в гимназии.

Теперь вы сами видите, что редко где найдется такое милое и приятное начальниково семейство. И вот этот превосходный начальник собрался в одно прекрасное утро объехать свой уезд.

— Ты готов, Джюко? — спросил он стражника, своего любимца.

— Да, господин начальник! — ответил стражник, сдвинув левой рукой феску с кисточкой на самый затылок.

— Ты тоже поедешь со мной. Вели подавать бричку.

Бричку подали, начальник сел и махнул рукой Джюко:

— Садись!

Джюко сел в бричку напротив начальника.

— А сейчас, Джюко, прямо в Вучевицу, — сказал начальник, когда бричка уже выехала со двора и покатила по дороге. — Она всех ближе, и там удобнее всего позавтракать… Ты уже знаешь… Да, кстати, ты захватил что надо? — спросил начальник, чуть понизив голос, чтобы не слышал кучер.

— Голову? — так же тихо спросил Джюко.

Начальник кивнул.

— Захватил… Эх, господин начальник, разве я могу забыть про это.

— Жаль только, подпортил ее этот пьяница.

— Ничего, господин начальник. Такая большая голова… Я этаких и не видывал… Он мне тут заливал, будто его что-то испугало и отломило кусок. Словно я не знаю, что он сам по пьяному делу и отломил. Изуродовал такую голову!

— Не беспокойся… Может, и так сойдет. Как ты думаешь, Джюко?

— И еще как, господин начальник! Народ глупый, чего он понимает? Настоящие скоты!

— Только, Джюко, чтоб все было по-умному! Никому ни слова… Не хочу, чтобы обо мне говорили, будто я взятки беру. Смотри и сам не бери. Если возьмешь хоть яблоко, я с тебя при всех семь шкур спущу… Я их другим манером пообстригу!.. Только действуй по-умному. А уж третья деньга — твоя и божья!

— Спасибо, господин начальник! — поблагодарил Джюко, слегка приподнявшись и приложив руку к шапке. — Об этом не сомневайся. Я из них денежки повытрясу. Увидишь, какие чудеса я стану творить, как приедем в Вучевицу. Там мы сделаем почин, авось у вучевичан окажется легкая рука…

Итак, наш превосходный начальник пускается в долгий разговор со своим верным Джюко. Составляются грандиозные планы, взвешиваются все обстоятельства и средства, подсчитывается капитал, строятся дома; словом, дело началось с малого, с головы сахара, запрятанной в торбе у Джюко, а разрослось до неимоверных размеров… Так беседуя и составляя планы, они приехали в Вучевицу.

Начальник остановился у сельского старосты Степана Стенчича.

Давно не было такой суматохи при встрече, как в тот день в Вучевице. Староста Степан и его помощник с ног сбились, отдавая распоряжения и стараясь как можно лучше принять и угостить своего начальника. Режут цыплят, поросят, ягнят; пекут слоеные пироги, пышки, цицвару, тащат свежий каймак, брынзу, молоко, выдержанную ракию, что хранится уже несколько лет. Начальник сел в тени на разостланных ковриках, вокруг него собрались пожилые, избранные люди и ведут с ним разговор.

— Как нынче урожай? — спрашивает начальник.

— Так себе, господин начальник! Не то, что в старые годы.

— Да, не стало прежних урожаев. Помню, в бытность свою практикантом я на шестьдесят талеров жил лучше, чем сейчас, когда начальником стал.

— Верно, господин начальник, — поддакивают крестьяне.

— Не те нынче урожаи, не те! И народ не тот пошел. Не уважают ни стариков, ни чиновников, ни священника, никого. Никто богу не молится, в церковь не ходит.

— Верно, господин начальник, правильно говоришь! — хором подтверждают крестьяне.

— А раньше-то как бывало? Каждый праздник сходится в церковь тьма народу. Как следует помолятся богу, а потом усядутся за стол, пригласят своих начальников и пируют, веселятся до глубокой ночи.

— Так, ей-богу, так, господин начальник, — снова возглашают вучевичане.

— Служил я младшим писарем у покойного Вула Ивича, уездного начальника. Так когда мы возвращались с престольного праздника, два стражника полные мешки подарков несли. Тут тебе и чулки, и полотенца, и яблоки, и материя всякая, и шерсть, и ковер, и ягненок даже… А теперь никто ничего не дарит. Нет, братцы, нет, ничего нет; прошли старые годы, когда были урожаи…

— Верно говоришь, господин начальник, ей-богу, верно! — изрекает один из крестьян. — Эти нынешние совсем от рук отбились, обнаглели — господи помилуй нас, грешных… Что творится… удивительно, что и эту-то малость еще бог дает.

— И как обнаглели! — продолжает начальник. — Бывало-то, в прежние времена, завидев начальника, крестьянин, хоть из другого уезда, за пушечный выстрел остановится и шапку скинет; даже с коня слезет, чтобы начальнику честь оказать. А ныне — нет! Пройдет мимо тебя, почитай плечом заденет — и глазом не моргнет!.. Вызываешь его, брат, по официальному делу в канцелярию — а он не идет; по десять раз приходится посылать стражника, пока заставишь явиться… Вот какой нынче народ! Вот оно какое нынешнее поколение. И мы еще на что-то надеемся! Пустой голове все трын-трава!.. А вдруг завтра освободится Босния или Герцеговина, кому управлять тем народом, как не нам — чиновникам да начальникам. А как ты, черт побери, будешь управлять, ежели он тебя не боится! И опять же все эти юристы, лицеисты, что учатся там, в Белграде, думают, все так — шуточки; думают, здесь пироги сами в рот лезут. Только и знают орут: «республику», «коммуну», «социальную демократию» и еще черт-те что… А не думают, несчастные, что бы тогда с нами сталось! Пришел бы сюда немец или англичанин, собрали бы всех нас и угнали бы на море — корабли на себе тянуть. Республику им, коммуну?! Плетку, вот что им надо, плетку!

Итак, пока готовилось угощение, наш превосходный начальник вел примерно такие разговоры и досыта наговорился. Он дал наказ скромным вучевичанам уважать своих начальников, слушаться их и помогать во всяком деле. Далее напомнил крестьянам, что они должны остерегаться «республиканцев» и вообще бунтовщиков, беспокойных и подозрительных людей и, заметив кого-либо, сразу же заявлять своему начальнику, а уж он знает, что делать дальше. Так он надавал им много, много наставлений. Да и нужно было наставить их. В Вучевицу он заехал впервые с тех пор, как его назначили начальником над этим уездом. Он часто объезжал села, но всегда так получалось, что не попадал в Вучевицу: не было подходящего случая заглянуть туда.

Подоспело угощение. Ели и пили почти до самых сумерек. Вино в Вучевице доброе, мало-помалу начальника разобрало, и полились нескончаемые поучения на все случаи крестьянской жизни… Угощались долго и обильно.

Пришло время ехать. Начальник намекнул об этом старосте и незаметно подмигнул верному слуге Джюко. Джюко прекрасно понял своего господина. С безразличным видом он побрел в сторону и завернул за сарайчик. За ним пошли двое из сельской общинной управы.

— Что-то ты, Джюко, ничего не ешь? — спросил один из них.

— Ел бы, да больше некуда… Молодцы! Какую встречу устроили! Не ударили в грязь лицом! — принялся хвалить их Джюко, похлопывая обоих по плечу.

— Вот только не знаем, как начальник… Пришлось ли ему по душе? — сказал другой.

— А как же! — продолжал расхваливать Джюко. — Ни в одном уезде ни одного начальника не встречали так, как вы встретили своего. Уж я по разговору чую, когда он весел и в хорошем настроении! Никогда не видел я его таким довольным. В других селах рассердят его, разозлится он и весь день ходит мрачнее тучи. А сегодня, вы только посмотрите, какой разговорчивый, смеется как… Он вроде бы первый раз здесь. Раньше-то не приезжал, а? — спросил Джюко, стараясь улучить минуту для осуществления своего плана.

— Нет, не приезжал. Это первый раз. Другие приезжали чаще, — ответил один из крестьян.

— Надо бы, — заметил другой, — приготовить для него ягненочка, а? Что скажешь, Джюко?

— Не шути с огнем! — сделав вид, что сердится, закричал на них Джюко. — Нет! Ни в коем случае! Сразу испортите ему настроение…

— Да мы только хотели, — смущенно сказал один из крестьян, — чтобы он не уехал от нас так… с пустыми руками.

— А вы знаете, — начал доверительно, почти шепотом уговаривать их стражник, — что это похоже на взятку? Вы, может быть, и не помышляете об этом, а оно все равно выходит так. Самое же главное, да будет вам известно, что начальник и слышать не хочет о взятках. Ничто не может разозлить его больше, чем какой-нибудь подарок, смахивающий на взятку. Поверьте моему слову, он так всегда сердится на это, что потом два дня в рот ничего не берет от тяжкой обиды. Вам-то незачем подкупать его, я знаю. Вы хотите просто так, знакомства ради подарить что-нибудь начальнику, который в первый раз приехал к вам в село. Но если он подумает, что вы даете взятку, нехорошо может получиться…

— Нет! Ей-богу, у нас и в мыслях не было давать взятку, — начал уверять один из крестьян. — Но раз он впервой к нам приехал, неловко отпускать его так, безо всего.

— Да-да, — продолжал Джюко лить воду на свою мельницу. — Это все верно, а вдруг промашка какая получится, что тогда?

И, немного подумав, добавил:

— Однако вы можете сделать так, чтобы это и на взятку не было похоже и чтобы он не с пустыми руками уехал.

— Да скажи ты, Джюко, не томи, как это сделать? — спросил крестьянин, придвинувшись, поближе, чтобы лучше слышать.

— Приготовьте что-нибудь такое… для детишек, — шепотом наставлял крестьян Джюко. — Так будет лучше!

— Верно. Ей-богу, правильно говоришь! Только вот что?

— Гм-гм, что? — будто бы раздумывая, сказал Джюко. — Ну что бы это такое ему подарить, сразу и не придумаешь! Для детишек если… что-нибудь такое… хорошее!

— Поросеночка, может?

— Нет, нет! Это не пойдет. Да и есть у него поросята. Третьего дня свинья опоросилась.

— А козленок не подойдет? Дети любят козляток…

— Они-то любят, да вот опять же, это как-то не совсем хорошо. Лучше всего купить бы вам что-нибудь такое… Но тут у вас лавки нет нигде поблизости, вот какое дело. Неладно получается. А то могли бы купить для детишек лимонов или сахарку немного.

— Эх, знать бы! — пожалел один из крестьян. — Ведь намедни я в городе был, мог бы купить.

— А знаете что? — словно вспомнив о чем-то, воскликнул Джюко. — Кстати, о городе… я как раз сегодня утром из города, по пути встретил начальника и поехал с ним. Я для своих купил немного сахара. Могу вам уступить, если хотите. Хоть мне и придется снова в город ехать.

— А хороший сахар?

— Конечно, хороший! То, что я покупаю, и начальнику предложить не стыдно. Такую большую голову и в Белграде нелегко найти.

— Спасибо тебе, Джюко! Сейчас позовем других членов управы.

— И старосту пригласите, — сказал Джюко, — а то еще обидится, что его не спросили.

— Да, да, и старосту позовем! — согласились с ним крестьяне и пошли звать других, а улыбающийся Джюко остался на месте. Он был доволен, что все идет как по маслу. Выглянув из-за сарая, он посмотрел на начальника и подмигнул ему, как бы говоря: «Угощайся, господин начальник, угощайся! Недолго ждать осталось. Твой верный Джюко знает, что делает. Не беспокойся!..»

Все четыре члена сельской общинной управы и староста пришли к Джюко за сарай.

— А ну, покажи голову, Джюко, — сказал один из тех, кто недавно утрясал с ним дело.

Джюко подошел к бричке, вытащил торбу и, заслоняя ее словно бы от взоров начальника, принес крестьянам. Но начальник зорко следил за тем, что делал Джюко, и если бы здесь нашелся человек с еще более острым зрением, чем у начальника, то он мог бы заметить, как довольно тот усмехнулся, когда увидел, что Джюко взял торбу из брички. Джюко подробно и так толково объяснил все двум другим членам управы и старосте, что они тут же согласились, выразив лишь одно пожелание: «Только бы не слишком дорого».

— Разве я могу с вас дорого взять! — ответил Джюко на их пожелание. — Да подавиться мне вашим хлебом-солью! Ей-богу, три талера за нее отдал.

— Эх, и дорого же ты заплатил, брат Джюко! — заметил староста. — Дорого, нет такой цены!

— Верно, дороговато, зато и товар по цене! Вы только посмотрите, какая голова!

— Дай, Джюко, поглядеть! — попросил староста. Он взял голову, повертел в руках, осмотрел со всех сторон и сказал: — Слов нет, хорошая голова, жаль только — подпорчена.

— Это ничего не значит. Ей-богу, уплатил за нее ровно три талера. Отдаю без запроса.

— Может, и стоила бы столько, — заметил один из крестьян, — не будь она подпорчена.

— Ну, Джюко, хватит с тебя дуката, — сказал староста. — Не торгуйся. В самом деле, не была бы подпорчена, дали бы и три талера.

— Джюко, поедем, Джюко! — крикнул начальник, и кто-то из стоящих с ним рядом крестьян побежал за Джюко к сараю.

— Я здесь, господин начальник! Иду! — отозвался Джюко и нагнулся к крестьянам: — Ладно, берите за дукат. Свои люди, сочтемся, а три двугривенных не бог знает какие деньги… Ну, давайте, а то меня начальник зовет. Да и вы поторопитесь. Теперь уже полный порядок. Как будем уезжать, вы ему и преподнесете…

Староста вынул из кошелька золотой дукат и отдал Джюко.

— На, брат Джюко, и будь здоров!

— Будь здоров и ты, брат! — сказал Джюко, передавая голову старосте. Потом он подошел к начальнику и спросил:

— Что прикажете, господин начальник?

— Готовь бричку! — распорядился тот. Джюко пошел к бричке и стал возиться возле нее.

Не успело начальство закончить разговор с людьми, как бричка была готова. Кучер держал в руках вожжи и ждал приказания трогать. Джюко, тоже в полной готовности, стоял возле брички.

Наконец начальник встал, поблагодарил крестьян за встречу, произнес несколько весьма поучительных слов и направился к бричке. Тут к нему подошел староста, а за ним два члена общинной управы с головой сахара.

— Господин начальник, — начал староста, — нехорошо уезжать от нас с пустыми руками. — И протянул ему голову сахара.

Начальник, сделав недовольный вид, строго спросил:

— А что это у вас?

— Да так, сахарку немного; отвези детишкам, дай бог им здоровья! — сказал староста.

— Не нужно этого… Не нужно! — жалобным голосом проговорил начальник. — Я ни у кого ничего не беру. Разве…

— Возьми, возьми для детишек, господин! — поддержали старосту остальные. — Дети ведь, пусть кофеек подсластят…

— Что ж, разве вот только для детей, но все же не надо было, правду вам говорю, не по душе мне это. У других бы не взял, а у вас… — оправдывался начальник, а Джюко только усмехался себе в ус.

— Не суди уж нас, господин начальник, — промолвил староста. — Мы люди простые… Не взятка же это… Боже сохрани…

— Взятку бы я не принял! — перебил его начальник. — Дай вы мне этот сарай, битком набитый дукатами, я бы на него даже не взглянул, будь это, конечно, взятка… А так… в знак любви и ради доброго знакомства могу взять для детишек немного сахара. — Тут он обернулся к Джюко и сказал: — А ну, Джюко, положи-ка ты голову в бричку!

Джюко подхватил голову и положил ее на то же самое место, где она только что лежала.

Начальник распрощался со всеми, сел в бричку и уехал, а вучевичане остались очень довольны тем, что сумели так хорошо принять своего начальника.

Из Вучевицы начальник двинулся в другие села уезда. В Куявице он рассудил межевой спор, и обе тяжущиеся стороны по очереди купили у Джюко голову сахара, которую «он для своих купил, когда утром из города ехал», и вручили ее уездному начальнику, чтобы он «захватил ее для детишек».

В Звезде начальник рассудил спор из-за колодца, прочитал людям наставление, чтобы они слушались властей и помогали им; и здесь тоже тяжущиеся стороны подарили ему по голове сахара «для детишек».

В Крниче он снова рассудил межевой спор, а заодно внимательно выслушал священника Перо Поповича, который жаловался ему на учителя Сретена Павловича и уверял, что тот мутит воду, поносит закон и веру, развращает детей — дает читать непристойные книжки, говорит им, что наверху нет ни неба, ни рая, а лишь пустота, что властям не нужно подчиняться. Начальник все это «принял к сведению» и, конечно, опять получил голову сахара «для детишек».

Оттуда он двинулся в Прхово, Драгоевац, Мрдженовац, Миокус и далее по всем пятидесяти четырем селам своего уезда. Всюду у него были какие-нибудь неотложные дела: здесь рассудит спор, там отдаст распоряжение, в третьем месте расследует, нет ли бунтовщиков, и тому подобное — словом, он выполнял все, что входит в служебные обязанности такого превосходного начальника, который только прилежанием и старательностью, а также глубоким почитанием старших возвысился до своего звания. Всюду он произносил замечательные речи, полные назиданий, какие может давать только такой ревностный и усердный уездный начальник. Всюду его радушно принимали и угощали. И напоследок всюду он получал в подарок одну и ту же голову сахара из торбы Джюко — «для детишек». Целую неделю мытарился наш превосходный начальник, объезжая уезд по своим «служебным надобностям».

Уже на обратном пути, подъезжая к Владимирацам, где была уездная канцелярия, он с удовлетворением спросил своего верного Джюко:

— Ну как, Джюко, легкая рука у вучевичан, а?

— Легкая, господин начальник, легкая! — улыбаясь, ответил Джюко. — Только могло бы еще лучше быть. Жаль, этот паршивец голову подпортил, а то везде можно было бы получить по три талера.

— А так за сколько она шла?

— Еле-еле дукат давали.

— И сколько ты уже насобирал?

— Столько, сколько сел объехали.

— Да, большой убыток от этой порчи, — сказал начальник и, подсчитав в уме, добавил: — Знаешь, Джюко, какой мы убыток понесли?

— Какой, господин начальник?

— Пятьдесят четыре села — ровно десять дукатов и два талера!

— Ух ты, как много! — удивился Джюко такому большому убытку. — И все из-за Радана.

— Ничего, Джюко! Он дорого заплатит мне! — пригрозил начальник.

В это время бричка подъехала к уездной канцелярии, и он вылез из нее вместе со своим бесценным Джюко и богатой жатвой.

Все пошло своим чередом: дела в уезде вершились, как и до этого, только теперь в комнате Джюко при входе в канцелярию появилась торба с головой сахара да начальник, прохаживаясь утром по канцелярии и прихлебывая кофе, шепотом произносил какие-то цифры и часто углублялся в расчеты. Однажды он так увлекся, что на деловой бумаге вместо требуемого номера написал: «№ 54 дук. С 12 %…»

Боже мой, что за шум в Крниче? Бьют барабаны, звенят бубны, пищат зурны, визжат скрипки. Давно не было такого шума и веселья даже во Владимирацах, где находится уездная канцелярия, а в Крниче и подавно. Но не надо удивляться: в Крниче пир горой!

Празднует славу Давид Узлович, делопроизводитель общинный. Гости к нему съехались все избранные. Я уж не говорю о видных людях из самого Крнича, например, о новом учителе Симе Стоиниче, заменившем Сретена Павловича, того самого, которого в прошлом году загнали куда-то в окрестности Мироча в наказание за то, что детей развращал и скверно отзывался о властях. Я не говорю и о самом хозяине, который, поучившись малость в начальной школе, ушел от отца и занялся бумагомарательством в сельских канцеляриях, за что отец проклял его и лишил полагающейся ему доли наследства, оставив все другим сыновьям, после чего он сделался заправским писцом и ходатаем по делам, изучил как свои пять пальцев все, что запрещено и что дозволено законами, потом стал общинным писарем и в этой своей должности «бережливостью и стараниями» нажил за десять лет кое-какие деньги, и сейчас, слава богу, у него было чем встретить своих друзей и знакомых.

Не говорю и о попе Перо, том самом, который верхом на коне на полном скаку может удержать на голове кувшин вина, не пролив ни капли, и который всегда водит с собой огромную черную собаку. Однажды он запер ее после вечерни в церкви; всю ночь несчастная собака носилась по церкви, вскакивая на все аналои, которые там были; люди все поразбежались, думая, что это какая-то чудесная сила, посланная в наказание за грехи их, а когда на другой день со страхом подошли и отворили двери, к их великому удивлению, из церкви выскочил пес попа Перо. В храме божьем все было опрокинуто, изгажено; три дня и три ночи трое попов служили молебен, пока церковь не очистилась.

Итак, я не буду говорить о постоянном окружении Узловича, а расскажу о тех дальних гостях, которые не сочли за труд приехать к нему на пир. Замечательные, редкостные гости! Здесь учитель Иво из Скуплена, и другой Иво, учитель из Яловика, и Станое, учитель из Муратоваца, и поп Еротие, тот, косой, из Миокуса, что гоняется за бабами, когда немного хватит лишнего, и поет вместе с цыганами похабные песни. Здесь даже сам уездный начальник Максим Сармашевич. Остальные — общинные делопроизводители и им подобные, все гости избранные, пользующиеся уважением и любовью хозяина.

На начальнике довольно потертый мундир; правда, он еще отличается от мундиров других лиц, съехавшихся сюда по своей должности, но все же потрепанный… Да и пора ему быть потертым, вот уже третий юрьев день наступил с тех пор, как вучевичане сделали свой знаменитый «почин». И в самом деле, необыкновенно легкая рука оказалась у этих вучевичан! Сколько раз наш начальник по долгу службы объезжал уезд! Сколько раз его верный Джюко торговал все той же головой сахара и ни разу не продал ее за три талера, а всегда, как назло, за дукат!

Словом, как сами видите, Давид Узлович устроил большой пир. Здесь и едят, и смеются, и поют, и играют, и танцуют, и пьют за здоровье всех подряд! Пьют за здоровье господ и того, кто придумал господ; пьют за здоровье «добрых людей», которые почитают господ, приглашают их к себе в дом и угощают на славу, пьют за здоровье хозяина Давида, который трудом своим нажил дом — полную чашу — и может теперь с честью принять избранных гостей своих. Раздаются здравицы, одна цветистее другой; учителя, попы и писари соревнуются между собой, кто лучше, витиеватей и замысловатей скажет свою здравицу. А после каждого тоста Джюко стреляет из пистолета; учителя и попы подхватывают на сотни ладов свое протяжное «Многая лета», а цыгане, присев на корточки, как орлы возле падали, рявкают изо всех сил: «Берегись! Бе-ре-ги-и-ись!» — и играют тот самый, всем известный, цыганский туш.

Здравицы, пение и музыка прерывались только тогда, когда гости наваливались на жаркое да закуски. Жирные яства сдабривались приятной беседой. Все здесь были добрыми знакомыми, и разговор велся в открытую…

— Угощайтесь, господин начальник! — уговаривает с какой-то безудержной радостью пьяный Давид Узлович своего самого почетного гостя, нашего отменного уездного начальника. — Угощайтесь, пожалуйста, чем бог послал да хороший год принес.

— Гм-гм, Даша! — подшучивает солидно набравшийся начальник. — Для тебя, сдается мне, каждый год хорош, а?

— Ты за него не беспокойся, господин начальник, — ввязывается в разговор поп Перо. — Он жнет хорошо и без серпа! Ха-ха-ха! Правда, Даша?

Эту шутку гости встретили таким хохотом, что даже цыгане рассмеялись.

— А ты, поп, что ли, серпом жнешь? — шуткой на шутку ответил Давид и хотел было уже добавить что-нибудь еще более едкое, как начальник перебил его:

— Ну, а в этом году, Даша, будет добрая жатва, а?

— Благодаренье господу и властям предержащим, господин начальник! — угодливо ответил Узлович, униженно прикладывая руку к груди. — Даст бог, все хорошо будет! Только вот с Раданом хлопот много.

— Что? Хочешь с молотка его хозяйство пустить? Ха-ха-ха! — засмеялся начальник, поднося ко рту кусок жирного цыпленка. Поп Перо схватился за бороду и заблеял, как козел: «Ме-е!» Гости так и покатились со смеху.

— Геть, поп, в кусты! — крикнул учитель Сима, и все опять расхохотались: «Ха-ха-ха!» — а цыгане прямо валились от смеха и били друг друга бубнами по голове.

— Ну как, Даша, с молотка, а? — допытывался начальник, отдавший должную дань закускам.

— Да оно вроде бы еще рановато, господин начальник, — сказал Узлович, понизив голос и пододвигаясь к начальнику, — всему свой черед. С процентами заминка. Не платит в срок. На три месяца всякий раз опаздывает. Говорит: «Не могу», — а сам не работает и пьет к тому же…

Поп Перо с учителями занялись болтовней, а Давид и начальник продолжали свой разговор.

— Дело твое, Даша, а по-моему, лучше было бы продать его имущество с молотка. Очень уж у меня глаза разгорелись на его виноградник в Прлинах…

— Да и я давно держу на примете его луг, что возле реки… Во всем уезде нет такого.

— А такого виноградника, Даша, и в трех уездах не сыщешь. Не уступишь ли его мне?

— С великим удовольствием, господин начальник, только бы прибрать к рукам…

— Гм, тебе ли говорить об этом?! Нажми на него: «Деньги нужны, подай-ка их сюда!» У него их не будет, ты пустишь его имущество с молотка, вот и приберешь все к рукам. А сколько ты возьмешь за виноградник, давай сейчас сговоримся.

— Не могу, господин начальник, делить шкуру неубитого медведя.

— Брось чепуху городить, Даша! Шкура шкурой, медведь медведем, а нам сейчас, когда тут столько вина и хороших закусок, нет никакого дела ни до шкуры, ни до медведя. Мы должны думать, как Радана с молотка пустить и как получить тебе луг, а мне виноградник… Скажи лучше, сколько возьмешь?

— Насчет этого мы легко договоримся, господин начальник. Только бы у него из рук вырвать…

— Ну вот еще! Дело уже сделано. Сделано еще тогда, когда ты дал ему взаймы пятьдесят дукатов! Мне это известно! Давай лучше договариваться. Сколько?..

— Восемьдесят, господин начальник!

— Чего восемьдесят? — переспросил начальник, отшатнувшись и нахмурив брови.

— Восемьдесят дукатов, — ласково улыбаясь, сказал Узлович. — Думаю, недорого?

— Почему восемьдесят? — медленно сказал начальник, собираясь поторговаться. — Я бы не…

— Нет, нет, господин начальник! — спешно перебил его Узлович. — Я шучу… Мы договоримся без труда. В другой раз…

— Ладно, ладно. Я тебя, Даша, знаю, — начальник похлопал Узловича по плечу. — Ты не будешь упрямиться, мы столкуемся. Кстати, а как поживают твои остальные должники? Как Стоян Павлович и Обрад Ешич? Как Иван, Вуксан, Джюрач, Невад и другие? Сможешь ли ты справиться с ними?

— Да уж как-нибудь, — скромно ответил Давид.

— Ну, ежели что не так, мне скажи. Я живо с молотка их пущу! С молотка! Зачем, брат, деньги берешь, коли возвратить не можешь? Со мной, Даша, шутки плохи!

И начальник потянулся за наполовину отпитой чаркой.

— А, пожалуйста, пожалуйста, — заторопился Узлович, хватая бутылку, чтобы подлить ему вина. — На моей славе нельзя пить неполную!

— Эй, Даша, и нам, и нам! — заорали остальные гости, заметив, что подается вино. — Что мы, не люди, что ли? Погляди-ка на него! Шепчется все время с этими блестящими пуговицами, а про нас забыл!

На Узловича посыпались упреки за шушуканье с начальством.

— Бес попутал! — извинялся Давид, наливая вино.

Начальник поднял чарку и чокнулся с попом Перо.

— А ну, поп, старый пьяница! Знаю я тебя, бочонок ты винный. А как три дня молебен служили, а? А ну давай еще по одной! — И снова чокнулся.

Все подняли чаши, чокнулись и закричали:

— За здоровье начальника! Выпьем за здоровье начальника! Скажи здравицу, поп Перо!

Гости стали уговаривать попа Перо произнести тост.

— Пусть учитель Иво провозгласит здравицу, — сказал поп. — Давай, Иво, у тебя лучше получается.

— Нет, нет, — отнекивался Иво, — у тебя, поп, складнее выходит… Твоя очередь.

Все стали кричать:

— Поп Перо! Перо! Говори же, поп!

Поп Перо встал и провозгласил действительно хорошую здравицу в честь начальника. Приукрасил все так, что, ей-богу, лучше быть не может! Мол, во Владимирацах и во всем уезде с прибытием начальника наступило благоденствие. Урожаи пшеницы повысились; овцы по двойне приносят; пчелиные рои не улетают; не стало ни гусениц, ни ворон, ни галок, которые губят сады и посевы. Прекратились пожары, наводнения, град, засуха, и водворились «благодать и изобилье вина и плодов земных». И все это с тех пор, как в этот край приехал «благородный, трудолюбивый, усердный и редкостный начальник-патриот, — да продлится долгие годы его правление на счастье верных сынов нашей страны, которые умеют ценить и уважать заслуги людей. Многая лета!» И все хором повторили «многая лета»; Джюко выстрелил из пистолета, а цыгане так неистово закричали и заиграли туш, что даже в другом селе квочки вскочили с навозных куч, на которые они беззаботно улеглись, и испуганно закудахтали, а цыплята прижались к ним и, пряча свои, еще голые, головенки, запищали… Даже живности домашней ясно было, что творятся какие-то чудеса.

Так они пировали у Давида почти до сумерек. Некоторые гости стали понимать, что выпито уже достаточно, и говорили другим, что пора по домам. Давид предлагал выпить еще по одной на дорожку. Поп Перо произнес еще одну столь пылкую здравицу, что цыгане охрипли, крича свой клич, а гости подняли такой шум, какого, наверно, не бывало даже на цыганских пирах, а не то что на христианских. Тут Джюко должен был выстрелить из пистолетов, да так громко, как никогда на своем веку не стрелял и стрелять не будет, но именно в эту минуту пистолеты молчали. Начальник из себя вышел от злости, что Джюко не поддержал веселья. Нахмурив брови, он бросился к окну и завизжал: «Куда он делся? Стреляй, эй!» А Джюко в эту минуту прощался с каким-то крестьянином; крестьянин пошел вдоль сливового сада, закинув за спину торбу, из которой выглядывала голова сахара. С начальника мигом слетел весь гнев, хотя он еще для вида хмурился.

— Эй, ты что там делаешь?! — крикнул он и погрозил Джюко пальцем.

— Сейчас, сейчас, господин начальник, я здесь! — ответил Джюко, кивнув и сторону крестьянина, потом поднял оба пистолета и, крикнув изо всей мочи, выстрелил в воздух.

— Да здравствует Джюко! — заорали гости.

— Выпьем за здоровье Джюко! — подойдя к столу и взяв чарку, сказал начальник.

Все схватили свои чарки и выпили за здоровье Джюко. Снова заговорили, что пора идти.

И снова Давид предложил выпить еще по одной «на дорожку». Так, собираясь разойтись, гости выпили за здоровье Симы, учителя, за здоровье одного и другого Иво, за здоровье попа Перо и попа Еротия и опять за здоровье начальника, и так продолжалось, пока не подоспел ужин. После ужина провозгласили здравицы в честь всех присутствующих от начальника до Джюко и от Джюко до начальника, пока гости не пришли в такое состояние, что уже не понимали друг друга.

Повинуясь инстинкту, все вдруг стали расходиться. Каждый что-то бормотал, еле ворочая языком.

— А… а ты, — втолковывал Узлович, валясь на попа Перо. — Ты слышишь, начальник!.. Знаешь, луг…

— Вино, — бормотал начальник, держась за своего Джюко, чтобы не упасть, — вино… ты, Даша… да… виноградник… не беспокойся… Я молоток… Да, я… молоток!

Наконец и этот шум затих. Стихло в доме Давида; все в Крниче успокоилось. Слабо светила луна. Крестьянин с торбой за плечами подходил к мосту, к тому самому мосту, который, быть может, и до сих пор стоит над рекой в Крниче. Только дошел до середины моста, как навстречу ему показался слегка покачивавшийся Радан.

— Это ты, Радан?

— Кого я вижу! Кум Мато! — вздрогнув, сказал Радан. — Это я… видишь! Вот так! Немножко я того… что поделаешь.

— Опять, кум? — укоризненно заметил Мато.

— Тсс, кум, а что же? — начал оправдываться пьяный Радан. — Эх, жизнь! — И махнул рукой, мол, все пропало.

— Э-хе-хе, бедняга ты, кум! — сочувственно сказал Мато. — Иди домой, кум, иди! Завтра рано вставать…

— Гм, домой! — перебил его Радан и горько усмехнулся. — В какой дом? Думаешь, он мой?.. Эх, кум! Узлович, Узлович! Вот он у меня где сидит! — И показал пальцем на темя.

— А дети, кум?

— Дети… мои дети? — Радан уныло потупился и, заметив торбу с головой сахара, которую Мато положил на землю, живо спросил: — Что это, кум?

— Ничего особенного, сахар.

— Какой сахар? Дай погляжу!

Он вытащил из торбы голову сахара, осмотрел ее и кивнул головой:

— Эх, кум, неужто и ты?.. Зачем она тебе?! Ну, конечно, та самая — вон кусок отломлен! Кум, зачем она тебе понадобилась?

— Хочу завтра сходить к начальнику скрепить купчую… вот и взял…

— Не у Джюко ли?

— Да, он где-то достал.

— Кум, брось ее, пожалуйста! Купчая!.. Какая купчая?.. Пускай пропадет! Брось ее, ради бога, коли ты мне кум.

— Зачем бросать? Я заплатил за нее.

— Эх, кум, — окончательно рассердившись, сказал Радан. — Я за нее уже девять раз платил!

— За эту голову?!

— За эту самую — я ее хорошо знаю! Сам и купил ее для начальника. Вот где ее обгрыз тот черный ребятенок на броде выше Петрова омута!.. Девять раз, кум, и вот до чего дошел, — сказал Радан, невесело качая головой. Потом вдруг, увидев что-то внизу, в воде, он потянул кума за рукав и зашептал: — Кум, кум! Гляди, вот, вот!

— Что, кум? — спросил перепуганный Мато.

— Вон там… внизу, видишь… Видишь, сидит?.. Да вот он, вот — чернеет!

— Да что это?

— Тот ребятенок, кум! Разве ты не видишь? Да стой же! — крикнул Радан и выругался так страшно, что Мато затрясся от страха; потом схватил голову сахара и изо всех сил швырнул ее в воду. Под мостом послышался всплеск. Радан как-то неестественно засмеялся:

— Ха-ха-ха! Кум, видишь? Пропал!

У Мато волосы встали дыбом.

— Пошли, кум, домой! Пошли, я тебя до ворот доведу! — позвал Радана Мато.

Прощаясь у калитки, Радан кашлянул и сказал:

— Девять раз, кум, это не шутка!..

— Эх, бедняга Радан! — прошептал Мато и пошел тропинкой к своему дому.

Если у тебя неприятности и плохое настроение, заверни — особенно зимой, когда бушует метель, — в трактир «У петуха». Это самое быстродействующее и верное лекарство. В театр не ходи, ибо потом, возможно, будешь всю ночь плеваться и настроение у тебя испортится еще больше. Лучше иди в трактир «У петуха». Тут тебе будет и драма и комедия! Всякий, кто показывается в дверях, выглядит так, словно собирается сыграть роль из какой-то комедии, причем у каждого своя роль…

В трактире народу — яблоку негде упасть… Собрался сюда весь свет да еще, как говорится, «три села вдобавок». Общество разношерстное. Здесь не найдешь двух одинаковых носов, глаз, лиц, сюртуков, башмаков. У каждого все свое, особенное!

Нужно только сесть и смотреть на представление.

Подойдет к тебе один и станет вежливо угощать ломтиком редьки, другой — соленым миндалем, третий пожалуется на музыкантов, которые играют чардаш, тогда как он заказал им «Помнишь ли ты то времечко», и так будет жаловаться, что тебе самому станет жалко, что не играют «Помнишь ли ты то времечко», пятый подойдет, поднесет тебе к самому носу шкварку или чевапчич, весь вывалянный в соли, и попросит: «Только попробуй», — из любви к нему. А вон там мадьяр пришел в неистовство от музыки, поднял ногу и барабанит каблуком о стол. За круглым столом посетители положили друг другу руки на плечи, и стучат ногами, и раскачиваются, сидя на стульях, словно танцуют коло. За другим столом плачут и хныкают дети, хихикает какая-то бабенка и кричат солдаты…

И разносятся во все стороны гул, выкрики, стук, музыка и пение, сливаясь в страшный шум. И так почти каждый зимний вечер.

Однажды вечером на улице бушевала метель. Свистел ветер, сухой снег бил в лицо и слепил глаза. В трактире «У петуха» было полно народу. За крайним столиком сидел долговязый человек в куртке, суконных штанах и феске набекрень и, размахивая руками, рассказывал что-то юноше, сидевшему рядом. Половой принес им еще по кружке пива. Долговязый взял кружку, чокнулся с юношей, отпил половину, вытер ладонью губы и сказал:

— Вот из-за этого-то, мой Пайо, и заварилась вся каша!

— Скажи ты мне, ради бога, кто выдумал эту чертовщину?

— Кто? Он, вот кто! — ответил долговязый. — Откровенно говоря, и я парень не промах, могу почище него что-нибудь придумать, хоть он и начальник, а я всего лишь простой стражник, но до таких тонкостей и я бы не додумался! Ему легко, он сидит по целым дням сложа руки и выдумывает… Так было и с этой головой сахара! Вхожу как-то утром к нему в канцелярию, а она стоит у него на столе. Я удивился… «Откуда, думаю, раз наш начальник не берет взяток?» А он заметил мое удивление и рассказал мне, как он эту голову купил и что надумал делать с ней. Мне посулил каждую третью монету… И поверь, если бы не я, он ни гроша бы не получил!..

— А тебе-то он по крайней мере отдал третью часть? — спросил Пайо.

— Дал малость, но обманул на целых двадцать дукатов! Понимаешь, когда бросили ту первую голову в воду, а бросил ее тот самый крестьянин, я поехал в Белград и купил другую, точно такую же голову. И эту мы уже не возили по селам, я хранил ее в своей комнате перед канцелярией…

— Торговля-то у вас, наверное, хуже пошла? — заметил Пайо.

— Это еще как сказать! Теперь-то она и пошла как полагается! Приходит, к примеру, какой-нибудь Милета из Миокуса заверить оценочную опись своего имущества. Нужда у человека, хочет взять деньги под заклад, кредиторы совсем одолели. Грустный такой, невеселый. Впускаю его в канцелярию, а сам ухо к двери, слушаю.

«Откуда ты?» — сердито спрашивает начальник.

«Из Миокуса, господин».

«Чего тебе?»

«Да вот опись заверить бы».

«Приходи завтра», — говорит начальник.

Выходит бедняга, жалуется мне, а я только плечами пожимаю. На другое утро опять является. И опять начальник откладывает: «Завтра!» Так он отказывает ему несколько раз. А человеку хоть в петлю лезь! Выходит он из канцелярии, чуть не плачет. Спрашиваю, что с ним, а сам уже наперед все знаю, начальник мне объяснил, что делать.

«Эх, горе мое, видно, не дойдет до меня очередь!»

«А ты принеси что-нибудь детишкам начальника в подарок, — говорю я, — увидишь тогда, что будет!»

«Надо, так принесу — была бы польза».

Я ему предлагаю голову сахара и объясняю, как удобнее поднести ее. Купил он голову и отнес жене начальника как бы в подарок. Начальник сразу переменился — узнать нельзя. Заверяет опись, да еще учит, как побыстрее достать денег. Только ушел человек, голова снова в комнате. Приходит другой со своей просьбой — та же картина. И так каждый день кто-нибудь покупает у меня голову сахара.

— А разве люди не заметили, что вы делаете?

— Не заметили!.. Живо пронюхали, только молчали! А что поделаешь? Не знаешь разве наших начальников. Он просто и слушать-то тебя не станет, пока ему на лапу не положишь. Когда-то взятки давались в открытую, а теперь исподтишка. Люди знают их привычки и, хочешь не хочешь, платят. Видят — не подмажешь, не поедешь… А жаловаться… Плетью обуха не перешибешь!

— Ох, и много же вы заработали!

— А ты как думал!.. Видишь этот трактир? Так вот, начальник его построил на ту голову сахара. Эх, Пайо, деньги здесь дождем лились!

— Ты все еще не рассказал, как вы поссорились.

— Подожди, расскажу… Когда мы начали торговать новой головой, он стал записывать, сколько раз ее покупали. Думал, я его обманываю. Коли так, стал и я отметки делать на голове; как кто купит, так я сейчас отметочку карандашом и поставлю. Стали рассчитываться, — а мы это делали каждый месяц, — по его счету выходит на один раз больше, чем по моему. Я и теперь могу какую угодно клятву дать, что правильно отмечал. Из-за этого мы и поссорились. Он мне: «Вор!» — а я ему: «Обманщик! Вор из воров!» Чуть было друг друга за грудки не взяли. Я рассердился и ушел от него. И когда рассчитывались, он меня обсчитал на целых двадцать дукатов!..

Тут в трактир вошел каторжник, из тех, с которых уже сняты кандалы, но которые продолжают находиться под надзором полиции. Из окна был виден оставшийся у двери жандарм. Каторжник взял большую бутылку пива и направился к выходу. Взглянул на него наш долговязый и словно бы узнал каторжника; вгляделся еще пристальнее и наконец окликнул:

— Это ты, Радан?

Каторжник остановился, посмотрел на него и вскрикнул:

— Джюко, как ты сюда попал?

— Ветер принес, Радан. Видишь ли, я со своим начальником рассчитался!

— Давно из Владимирацев?

— Позавчера приехал.

— Скажи, ради бога, что с моими бедными детьми? Где они сейчас…

— Эй, пошли! Чего ты там? — открыв дверь, прикрикнул на Радана жандарм, и Радан вышел, не дождавшись ответа.

— Бедняга! — сказал Джюко, глядя ему вслед. — Это, Пайо, тот самый крестьянин, который купил начальнику первую голову сахара.

— А почему он на каторге оказался? — удивленно спросил Пайо.

— Почему? А как бедняк в беду попадает! Был он честным человеком, да в долгах запутался. Задолжал одному ростовщику, некоему Узловичу, и тот его вот до него довел. Пробовал выпутаться, — все напрасно. Поначалу взял немного, потом, как проценты набежали, вексель сменил, ну и завяз. Ты же знаешь, как у нас должников процентами обирают. А как увидел человек, в какое болото его засасывает, он и работать стал спустя рукава. Да и к чему стараться, раз другие все забирают? Стал пить. Говорят, даже свихнулся.

— Эх, бедняга, а разве не нашлось порядочного человека, который бы выручил его из беды?

— Нашел он такого человека, да только испортили ему все дело. Начальник на него озлился, приглянулся ему Раданов виноградник. А Узлович на луг нацелился, вот они и сговорились и давай ему козни строить. Когда назначили распродажу, нашел бедняга одного честного человека и тот обещал ему дать денег. Уж было выпутался, да черт не дремлет… Пронюхали об этом начальник с Узловичем и бросились к тому человеку. К несчастью Радана, он оказался двоюродным братом начальника. Насел на него начальник: «Не сходи с ума! Неужто ты станешь выручать этого прохвоста и пьяницу? Ведь он в долгу как в шелку. Плакали твои денежки!» — и уговорил не давать денег. А как было бедняк обрадовался! Словно заново на свет родился… И мне все хвалился, как он скинет с себя это ярмо…

— Ты лучше скажи, как он на каторгу попал.

— Подожди, не спеши! Все расскажу… Когда Радану испортили дело с этим торговцем, Узлович потребовал устроить распродажу. Опять же эту распродажу так быстро провернули, что никто и глазом моргнуть не успел. Я и то удивлялся, как это они так быстро, без всякого объявления в газетах сделали. Только однажды утром зовет меня начальник, а сам смеется: «Ну, Джюко, собирайся, поедем на распродажу!» Поехали. Когда проезжали мимо виноградников неподалеку от Крнича, он показывает мне пальцем на виноградник Радана: «Как тебе, Джюко, нравится этот виноградник?» — «Хороший, говорю, лучше вряд ли найдешь». «К чему бы это он меня спрашивает?» — думаю. А когда мы повернули к дому Радана, я сразу понял, в чем дело. Тут и Узлович, и крестьяне, и торговцы сельские столпились. Бедняга Радан прямо позеленел от горя. Жена и дети стоят как побитые. Началась распродажа. Почти все покупает Узлович. Крестьяне мнутся: и цену хочется предложить, и человека жаль. Доходит очередь до дома. Ребятишки Радана в слезы, жена причитает. Бедняга как бешеный влетает в дом. Все переглянулись: что с ним? Слышим только, как из слухового окна грохнул ружейный выстрел, наш Узлович упал на землю и сразу кончился, даже ногой не дрыгнул!..

— Убил! — удивился Пайо.

— Конечно, убил. Озлился человек. Не шутка — остаться с малыми детьми под открытым небом, как нищему! Поднялся тут шум, набежало еще народу из села. А он, бедняга, сам вышел и отдал себя в руки властей. И его сразу же отправили в тюрьму…

— Ну и чем кончилась распродажа?

— Все, что выручили, пошло на оплату долгов и судебных издержек, да и то не хватило. Следствие было, потом суд, и суд отправил его на каторгу. До сих пор бедняга срока не отбыл. Начальник снова за свое принялся. Виноградник получил. Сейчас, наверное, опять кто-нибудь помогает ему торговать головой сахара. Сироты Радана скитаются, по найму работают, а жена от горя вскоре же и померла. Вот, Пайо, как может человек погибнуть!..

— Прошу расходиться — закрываем! — крикнул половой, расставляя по местам стулья.

Джюко и Пайо вышли. Остальные посетители уже давно разошлись. За столиком в углу дремал хозяин. Тускло горела одна лампа. На улице свистел ветер, мелкий и сухой снег хлестал по окнам. Издалека доносилась пьяная песня.

Перевод Д. Жукова.

СИМО МАТАВУЛЬ

Новый свет в старом Розопеке{20}

Тридцать лет тому назад в городе Розопеке с окраинами насчитывалось немногим более тысячи душ.

Жители делились на старожилов и пришлых. Старожилами считались сербы, пришлыми — «всякий сброд». И те и другие делились в свою очередь на три сословия. Сербскую аристократию представляли старые морские капитаны; среднее сословие — купцы и состоятельные ремесленники; голытьбу — бедняки рабочие, матросы да рыбаки. Пришлые делились по нижеследующим рангам: судья, комиссар, их приставы, два врача (уездный и городской), инженер, аптекарь, начальники почты, телеграфа, таможни, податной инспектор, делопроизводители, писцы, канцелярские служители, два тюремщика, жандармы, хожалые, несколько трактирщиков и рабочих на окраинах — в общем, около тридцати семей.

Кроме того, в Розопеке проживало четыре духовных наставника и два светских: протоиерей с иереем, каноник с капелланом и два учителя. Эти шесть человек также принадлежали к двум разным кастам.

Наконец, в крепости стоял батальон солдат и при нем около дюжины офицеров.

Как видите, лет тридцать тому назад Розопек кое-чем напоминал Индию.

Но что касается порядков, тогдашний Розопек мог бы служить примером. Жизнь в нем текла размеренно; пульс бился ритмично.

Чуть свет все капитаны усаживались на своих террасах и курили табак из длинных чубуков; попозже открывались лавки и мастерские; еще позже — кафана «Австрия», а еще позже в ней собирались чиновники и оттуда уже расходились на службу; позже всех, в сопровождении хожалого, шествовал в управу городской голова. Только школьники нарушали этот порядок.

Но вот все разошлись, и в городе снова воцарялась тишина. Редко когда на его четырех улицах увидишь до обеда крестьянина, прислугу либо грузчика. Ей-богу, случались дни, когда госпожа Тереза, жена податного инспектора, вечно торчавшая у окна, не видела в это время ни одной живой души.

На окраине было оживленнее.

По вторникам, в базарный день, и в городке и в пригороде поднималась суматоха, правда, только до обеда.

Однако во все дни без исключения, когда большой колокол церкви святого Франциска возвещал полдень, когда выходили из своих канцелярий чиновники, а ученики — из обеих школ, когда окна, смотрящие на городскую площадь, расцвечивались женскими головками, сердце Розопека, хоть и ненадолго, начинало учащенно биться.

После обеда снова наступало затишье; собственно, именно тогда воцарялась мертвая тишина южной сиесты, которая зимой длится два, а летом четыре часа, и в которой есть что-то торжественное и величественное, напоминающее (прости, господи!) литургию.

В эту «глухую дневную пору», как называли в Розопеке сиесту, только двое бывали заняты больше всего.

То были Бепо и Мандалина, хозяева кафаны «Австрия».

На окраинах стоял с десяток трактиров, которые тоже назывались кафанами и в которых собиралась голытьба, но «изысканное общество» признавало лишь одну кафану на единственной площади Розопека — кафану «Австрия».

Площадь представляла собой полянку, по которой могло прогуливаться около сотни людей, если каждый из них строго держался своего направления. Площадь окружали лучшие дома, принадлежавшие пришлой аристократии. Тут же находились управа и аптека, а между ними — упомянутая кафана, четыре окна которой выходили на площадь. По одну ее сторону, от управы до аптеки, был проложен тротуар в три локтя шириной, единственный тротуар в Розопеке, чистый и гладкий, как пол господской гостиной. На четырех углах площади росли четыре старые шелковицы. С противоположной стороны, как раз против кафаны, нарушая все благолепие и заслоняя вид на море, стояло безобразное, крытое соломой здание без окон. Представьте себе человека в новеньком с иголочки костюме и в замызганной шляпе — именно такое впечатление производила площадь из-за этого злосчастного строения. Приезжие постоянно упрекали горожан, а те уверяли, будто «новый голова» уж обязательно его снесет. Уверяли и сами не верили, ибо за последние сорок лет первым пунктом программы каждого кандидата на место городского головы предусматривался снос строения. Нельзя сказать, чтобы в Розопеке не выбирали энергичных начальников, нет, но каждому помехой в сем намерении являлись советники, главная задача которых и заключалась в том, чтобы помешать городскому голове осуществить свое намерение и тем самым не дать ему прославиться. Поэтому так часто и менялись городские головы, поэтому… впрочем, оставим сию печальную историю.

В длину Бепова кафана имела шагов двадцать, в ширину десять — двенадцать, а до потолка не достал бы даже самый высокий из посетителей. В ней и перед ней стояли пять мраморных и с десяток обычных столиков. В Розопеке почти три четверти года можно сидеть на воздухе, вот почему большая часть столиков и стульев выставлялись на тротуар. Позади стойки на пяти-шести полках красовались бутылки с ликерами. Над ними, между портретами царя и царицы, висела небольшая икона богоматери, перед которой постоянно теплилась лампадка.

В год, когда в Розопеке началась новая эра, Бепо пошел уже семидесятый. Был он низенького роста, с бледным одутловатым лицом, весь какой-то дряблый. Ходил в неизменном темном сюртуке до колен и в круглой капе на манер черногорской, только с серебряной кисточкой. Главная обязанность Бепо заключалась в том, чтобы вести счета и гонять с тротуара собак да уличных мальчишек. Вот почему он всегда держал за дверью палку и кучу камней, и стоило только Бепо услышать шлепанье по тротуару босых ног либо постукиванье собачьих лап, он, не обращая внимания на то, что кафана полна народу, выбегал с палкой или камнем.

Мандалина, двадцатью годами моложе мужа, была ядреная, широкоплечая, чуть раскосая женщина, малость простоватая с виду, старательная и прилежная.

Хозяева держали в услужении мальчика, который не смел и носа высунуть из кухоньки; ни один из них не мог выдержать и полугода.

Как уже сказано, у Бепо и Мандалины «в глухую дневную пору» дел было по горло. Следовало приготовить подносы, сахар, воду, лимоны, соки и разложить по столам карты — ведь потом свободного времени будет мало.

Господа приходят почти одновременно. У каждого свое место. Судья, комиссар и их ближайшие по рангу друзья тотчас принимаются за бришкулу — старинную, весьма несложную итальянскую игру, во время которой партнеры подают друг другу знаки подмигиваньем, надуванием губ, высовыванием языка, разумеется, стараясь проделывать все это незаметно для противника. Столоначальники и прочие мелкие чиновники из уважения к чинам толпятся вокруг игроков до конца первой партии, чтобы потом, в свою очередь, тоже усесться за бришкулу. Поначалу игра идет спокойно, потом за столиком начальства поднимается негромкий говорок, постепенно он нарастает и переходит в гомон, и вскоре вся кафана дрожит от галдежа. На одном столе кто-то ошибочно бросил карту или подал неправильный знак, вследствие чего игра проиграна и партнеру обидно платить за кофе из-за чужого промаха. В этих случаях спорщики призывают для арбитража Бепо, хотя и наперед знают, что он вывернется, как истый дипломат, а тому опять же заранее известно, что за «спорный» кофе никто не заплатит до тех пор, пока вопрос не решится, а решаться он будет так же долго, как и восточный. Если случай окажется очень запутанным (о чем можно судить по отборной ругани), то подходят другие игроки и все сбиваются кучей, не обращая внимания на касты, настолько картежная лихорадка уравнивает людей. Бывают происшествия, привлекающие общее внимание и без особого шума. Вот комиссар вынул изо рта сигару и поднял брови; старик судья иронически поглядывает на комиссарового секретаря, а тот, весь в поту, кусает губы; пристав высоко взмахнул картой, да так и застыл с поднятой рукой в нерешительности. Наконец он хлопает картой по столу, и противники прыскают. Да и как, ей-богу, удержаться! Выиграть совершенно безнадежную партию, невиданную в истории бришкулы! Об этом стоит всем рассказать, всем без исключения, и подробнейшим образом, и вот все снова собираются…

В домино играли гораздо меньше. А в шахматы — только два врача, да к то не часто. В таких случаях Бепо отправлялся за аптекарем, который очень любил следить за ходом игры, хотя, по уверению врачей, понимал в шахматах столько же, сколько и все прочие жители Розопека, то есть ровно ничего.

Из сербов в «Австрию» приходили немногие зажиточные молодые торговцы, капитаны никогда в нее не заглядывали.

Из кафаны всяк шел по своим делам. Неповоротливый Бепо снова брался за подсчеты, и снова вплоть до вечерней прохлады воцарялась тишина.

В сумерки на площади появлялись дамы и девицы, чтобы встретиться там с господами. И в самом деле, на пятачке не оставалось ни одной пяди земли, которую бы не топтали каждый вечер тысячи ног, ибо, если не шел дождь, гулянье продолжалось часа два-три подряд. Гуляли, следуя итальянской моде, не только молодые люди и девушки, вдовцы и вдовушки, но и женатые, и замужние, и пожилые, и старые. Всяк выбирал себе по душе и по вкусу предмет обожания, на ходу томно переглядываясь и обмениваясь с ним сентиментальными фразами. Однако постоянства во взаимных симпатиях не требовалось; напротив, долгая привязанность считалась признаком невзыскательности, и потому в продолжение месяца кавалер, добившись успеха у всех дам, начинал сначала. Сей странный обычай сохранился со времен венецианского владычества, когда не оставалось никакой другой свободы, кроме этой. Толстая синьора Тереза заходила так далеко, что увлекалась одновременно двумя или тремя, что, конечно, не простилось бы другой женщине. Нагулявшись досыта, все отправлялись посидеть перед кафаной. Каждому кавалеру полагалось угостить свою даму. Считалось зазорным, особенно для девушки, остаться без кавалера и тем самым заставить платить за себя отца или брата. Вот почему несчастный начальник таможни просто не знал, что делать со своими шестью дочерьми, из которых средняя, Вица, была красива, две ничего себе, а три страшны, как смертный грех. Вица никогда не оставалась без кавалера, но, если на площади появлялись все шестеро, Вицын кавалер давал тягу — в конце концов, ради нескольких ласковых слов и взглядов платить за шесть пирожных, шесть лимонадов или мороженых — это уж слишком! Если же начальник таможни являлся с Вицей или с половиной своей семьи, то ухаживаний и прозрачных намеков было столько, что он опять терялся! Поэтому он единственный из пришлой аристократии не радовался вечерней прохладе.

Наконец, когда крепостной горнист трубил вечерний сбор, расходились и гулящие. Наступал последний вздох жизни Розопека, площадь снова оживала; слышался топот шагов по тротуару, завывали собаки, стайки уличных бездельников весело неслись к городским воротам, навстречу им спешили по домам служанки, которые до сих пор амурничали на свой лад.

Ворота замыкались, зажигались свечи, звякала столовая посуда, раздавался серебристый смех Маргариты, Амалии, Милевы, Станы, клекотала докторова флейта… Потом захлопывались подряд все ставни, и Розопек дружно засыпал.

Вот так изо дня в день проходила жизнь в Розопеке, кроме…

Конечно, кроме дней, когда и в Розопеке были треволнения. Вы должны согласиться, что даже самого мирного и самого исправного человека не минуют невзгоды; одни из них можно предвидеть, другие же совершенно неожиданны. А что случается с отдельным человеком, может произойти и с группой людей, даже если они розопекчане.

Не берусь утверждать, что все без исключения розопекчане были искренне верующими, однако они все до единого посещали службы божьи. По праздникам на утрени, на литургии, на весперу[9] на матутину[10], на малую и большую мессу, на проповеди в великий пост и т. д. обе церкви были битком набиты. Старые морские капитаны, которые обычно неохотно покидали свои террасы и садики, являлись первыми; прекрасным примером для окружающих служили также судья, комиссар и столоначальники. Больше того, доктор Зането (уездный врач, игравший по вечерам на флейте), еще неженатый молодой человек, который постоянно твердил в своем кругу, что он атеист и называл церковные обряды «поповскими комедиями», этот самый доктор Зането, обладавший прекрасным баритоном, каждый праздник пел в церкви. Особенно хорошо исполнял он «Санктус», а на страстной «Стабат матер». Вот почему набожность жителей Розопека и той и другой веры была широко известна во многих городах. И вот почему, когда бы православный владыка ни посетил с церковной миссией Розопек, ему всегда хотелось воскликнуть: «Неужто я снова в своем малом Сионе! Наконец-то я опять в своем малом Сионе!»

Словом, розопекчане соревновались в набожности.

Но самое заядлое соперничество возникало между звонарями. На церкви святого Франциска висело четыре колокола, а на церкви святого Николы — одним больше, и стоило затрезвонить одной церкви, как тотчас отзывалась другая; того и гляди, оглохнешь! Офицеры всячески «поминали бога» и открыто выступали против бесконечного трезвона. Порою весь Розопек напряженно ждал, который из звонарей одержит победу.

По большим праздникам, если они не совпадали, католики шли в православную церковь, а православные — в католическую, шли с единственной целью найти что-нибудь, к чему можно было придраться. Войдет, скажем, в церковь святого Франциска сербская знать — капитан Марко, капитан Йова, синьор Глиша, синьор Сима, — станут, начнут креститься по-своему, кланяться налево и направо, причем каждый состроит такую физиономию, что невольно скажешь: «Ну, если эти не набожны, значит, нет набожности на свете!» Умные латиняне уступают им место, вежливо отвечают на поклоны, но внимательно следят за выражением лиц «неверных греков». Несчастный капеллан вдруг до смешного запутается, произнося с кафедры проповедь, точно человек, который хочет понравиться даже тем, кто его ненавидит и кто готов придраться ко всякой безделице. То же самое случалось и с протоиереем и иереем, когда приходили латиняне. Поэтому не удивительно, что священники постоянно нервничали, но уж когда они были уверены, что в церкви только их паства, тогда… понятно, о чем они проповедовали.

Впрочем, все это мелочи. Главная загвоздка заключалась в литиях. После ухода французов из Приморья{21} латиняне ввели три литии: в день святого Франциска, в день празднования тела Христова и в великую пятницу. Если православные в прошлом ходили «с крестом» лишь раз в году, на спаса, то позднее и они завели три крестных хода: на богоявление, в николин день и на успение. И во всем подражали латинянам. По каким улицам проходили католики, по тем же шли и православные; какого порядка придерживались те, старались держаться и эти, — впереди девочки, потом ученики с рипидами, священники под «небом», начальство со свечами, подразделение солдат, опять начальство и народ… Года два-три спустя латиняне ввели четвертую литию, а православные — пятую. Через два года «цесарская вора» добавила еще одну, православные же добавили две. Дальше добавлять было невозможно, так как солдаты решительно отказались участвовать больше чем в двенадцати литиях, а без войск какой уж парад!

Эти двенадцать молений доставляли жителям Розопека двенадцать неизменных беспокойств, потому что каждая лития должна была затмить «ихнюю», каждая требовала по меньшей мере неделю подготовки и после каждой еще несколько дней спорили и бахвалились.

Впрочем, все они, вместе взятые, не лишали розопекчан сна в той мере, как два ежегодных бала.

В Розопеке два раза в год устраивались балы.

Городская знать давала свой бал в четырехкомнатной квартире Бепо, на втором этаже. По сему случаю за три дня до бала Бепо и Мандалина выносили всю лишнюю мебель и переселялись к кому-нибудь из родственников. Вслед за тем к капитану Йовану К. — самому богатому сербу Розопека — являлись члены комитета с просьбой ссудить кое-что из мебели и экзотические цветы, выращиваемые им в огромных горшках. Комитет украшал одну из четырех комнат; ее называли залой, хотя она была не больше прочих. Пока расходы были незначительные, все шло гладко, но, когда наступало время посылать в уездный город за музыкантами, обязательно поднимались споры: «Как брать деньги — с человека или с семьи? И по скольку?» Разумеется, вопрос поднимал кто-нибудь из холостяков, и, разумеется, первым восставал начальник таможни (тот, у которого шесть дочерей), и к нему тотчас присоединялись все женатые, то есть большинство упомянутых горожан.

Задолго до последних приготовлений из уездного города приезжала старая портниха с двумя швеями и останавливалась у судьи. Их прибытие вызывало среди женщин чрезвычайный переполох. Швеи только по вечерам выходили немного погулять, да и то чуть не украдкой. Во время их пребывания хозяйка никого не принимала. Через несколько дней швеи переходили под арест к комиссару, от него к приставу и так далее по иерархической лестнице. Поскольку всякая дама или девица требовала, чтобы ее платье по цвету и крою как можно меньше походило на платья других, то можете себе представить, в каком трудном положении оказывалась старая портниха. К тому же она была озабочена и тем, как бы не выдать доверенные ей чужие тайны. Сколько хитроумных ловушек ей готовилось, сколько предпринималось ловких разведок, сколько вкладывалось женской дипломатии во все эти дела, не приходится и говорить. И вот наконец наступал знаменательный вечер, и новехонькие блистательные туалеты появлялись в кафане «Австрия». Музыка гремела задолго до начала, у двери толпились, загораживая путь, уличные мальчишки и всякая голытьба. Вход был через кафану. Члены комитета, вылощенные, во фраках, восседали у двери. Они без труда угадывали по поведению толпы перед входом о приближении группы приглашенных. Шлейфы, точно павлиньи хвосты, волочились по полу, заметая узкую и крутую лестницу Бепо. Наверху гостей встречала прежде всего удушливая жара, смешанная с запахом капитанских цветов и табачным дымом курительной комнаты; в передней они натыкались на дам, жаждущих как можно скорее увидеть чужие туалеты. Под перекрестные «ах!» и «ох!» между пожатием рук и крепкими объятиями скрещивались быстрые, точно молнии, взгляды, взаимно-безжалостно отыскивающие малейшие изъяны в нарядах, что вызывало особое веселье среди офицеров. Наконец раздавался мерный и дробный стук каблуков, пол Беповой квартиры начинал дрожать, и дрожь передавалась всему дому — плясала лампада перед мадонной, бутылки, будто зубы при лихорадке, выбивали дробь. Голытьба отступала к середине площади и глазела в окна. И вскоре прислуга окружающих площадь господских домов могла при желании точно установить, когда какая пара проносится перед окнами, потому что мальчишки то и дело кричали: «Гляньте-ка, синьора Тереза с майором!», «Вон, таможникова Вица с Анзулетом!», «Ого! Даже старый судья пустился в пляс!»

После вальса выстраивались для кадрили. Дирижировал тощий пристав. Его скрипучий голос доносился до городских окраин, так что каноник и капеллан могли ясно различать французские слова команды: «а во пляс!», «мосье, медам!», «шен англез!», которые пристав, как истый южанин, произносил: «ан плаш», «мошье», «аглеж».

В полночь все спускались в кафану ужинать. Наверху отворялись окна. Ужинали наспех, но много времени отнимали здравицы. Их было три: первую — за доблестное воинство — провозглашал городской голова; вторую — за горожан — майор; третью — за молодежь — судья. После первой члены комитета и несколько девушек пели гимн; за второй следовало громкое «ура!», за третьей Тереза пела романс под аккомпанемент флейты доктора Зането. Потом все снова поднимались наверх, снова плясали половицы и весь дом ходил ходуном, и… так до рассвета.

На другой день Розопек казался вымершим от чумы. Выходящие на площадь окна целый день были закрытыми, не открывалась и Бепова кафана, нигде ни души, ни уличных мальчишек, ни собак. Но эта бурная ночь оставляла глубокие и неизгладимые следы не столько на плоти, сколько в душах! По меньшей мере дней пятнадцать бал являлся главным предметом разговоров в семейном кругу, среди «бришкулантов» в кафане, в канцеляриях, а особенно по вечерам на площади. К сожалению, бал служил также источником ссор и раздоров, поводом к разрывам старых сердечных привязанностей и колебал в самой своей основе глубокие убеждения и установившиеся взгляды на общество — общество Розопека. Горожане ревновали к военным и болезненно относились к наносимым ими обидам, и как-то всегда получалось, что спустя два-три дня вдруг обнаруживались оскорбленные. А горожанки думали о военных совсем обратное. Вот почему между женами и мужьями начинались раздоры, и те и другие, разделившись на бесконечные партии, грызлись, как собаки. Впрочем, когда приходило приглашение на офицерский бал, дрязги на время затихали, чтобы возникнуть затем с новой силой.

Тут многого не скажешь. Главное заключалось в том, что большинство дам менялись друг с дружкой платьями и, таким образом, без расходов и затраты времени представали перед офицерами в свежих туалетах. Офицеры были гостеприимными хозяевами, гарнизонный зал — настоящим залом, боковые комнаты — просторными и удобными, музыкантов — больше (на четверть военные), да притом играли они лучше.

Последствия офицерского бала почти ничем не отличались от последствий гражданского.

Вот в основном те неизменные волнения, которые потрясали мирный Розопек.

Среди внеочередных потрясений, нарушавших мирное течение городской жизни, в первую голову следует упомянуть посещения города владыкой и епископом, приезд генерала для проведения смотров или еще какой-либо знатной особы, сватовства и свадьбы, непредвиденные и предвиденные смерти и их последствия. Но так как каждый из этих случаев ничем не отличается, даже в деталях, от подобных случаев во всех захолустных городках мира и так как читатели уже давно насытились описаниями, в которых повествуется о стрельбе из прангий, о реющих знаменах, о торжественных обедах, о военных смотрах, о женских хитростях при сговорах, о фальшивых слезах молодых вдовушек и т. д., то я ограничусь здесь только двумя происшествиями из жизни Розопека, которые, как мне кажется, заслуживают особого внимания.

Некий юноша, капитанский сын, без памяти влюбился в сестру важного чиновника — молоденькую девушку. Она отвечала ему такой же пылкой любовью. И эта любовь, видимо, была такова, что молодые люди стали подумывать о свадьбе, не страшась великого препятствия, которое им предстояло преодолеть, — разницы вер. И, видимо, они так ловко скрывали свою любовь, что даже синьора Тереза не подозревала о ней до того самого дня, когда старый капитан огорошил чиновника сватаньем. Капитан с мрачным выражением лица вкратце объяснил цель своего прихода.

В первую минуту чиновник не мог прийти в себя от удивления. Первой его мыслью, после того как он несколько опомнился, был решительный отказ, однако, как человек вежливый и осмотрительный, после нескольких «Гм… э-э… ха!.. Не ожидал! Извините, я поражен, хотя это большая для меня честь!» стал отговариваться тем, что следует сначала спросить девушку.

— Это и мое первоочередное желание! — мгновенно подхватил старый морской волк, посмеиваясь в ус. — Несмотря на все уверения моего повесы, я вовсе не убежден, что она даст согласие. Поэтому мне хотелось бы тотчас услышать, что скажет ваша сестра. Так или иначе, на том и порешим, больше я приходить по этому поводу не собираюсь, тем паче сами знаете, в чем еще загвоздки!

Чиновника только и беспокоила эта «загвоздка», в остальном он не мог упрекнуть ни жениха, ни его семью. Видя, что капитану брак тоже представляется сомнительным, он решил поскорей с этим делом покончить, позвал сестру и заговорил обиняками.

Но старый капитан перебил его:

— Я пришел просить вас стать супругой моего сына. Правда ли, что вы дали друг другу слово?

Девушка побледнела, но подтвердила.

— Правда ли, что вы перейдете в нашу веру?

Девушка опустила голову перед ошеломленным братом.

— Прошу вас, скажите «да» или «нет» — и делу конец! — торопил капитан.

— Что? Как? — начал было растерянно чиновник.

— Извините, но мой сын уверял меня, будто они и об этом договорились, иначе меня бы здесь не было… Итак, милая барышня, скажите одно слово: станете ли вы моей снохой или нет?

— Да! — едва выговорила девушка.

— Что? Как? Перейдешь в…

— Простите, простите, — снова прервал его моряк, не скрывая улыбки, — о том, что они себе втемяшили в голову, узнаете после, а сейчас ясно одно — девушка согласна и готова переменить веру. Значит, через несколько дней дадите мне ответ. До свидания! — И, не дав чиновнику вымолвить слово, пожал ему руку и весьма довольный удалился.

В Розопеке словно бомба разорвалась.

Ибо, несмотря на все старания скрыть дело, — чиновник еще надеялся, что сестра передумает, — синьора Тереза узнала о тайне в тот же день и отправилась из дома в дом удивлять людей. Может быть, ей нарочно «донес» кто-нибудь из родственников жениха или вообще из «греков», чтобы она об этом разболтала.

Вот бомба и разорвалась.

— Что? Выйти за грека? Перейти в ихнюю веру! Неслыханно! Невозможно! Стыд! Позор!

— Что «неслыханно»? Что «невозможно»? Чем ваша вера лучше нашей? Вам позор!.. — возражали православные.

И распря достигла таких размеров, что в Розопеке все пошло кувырком.

Несчастный чиновник оказался между молотом и наковальней. Он сообщил в канцелярию, что болен, но затворить дверь перед каноником, посетившим его на следующий же день после малой мессы, не мог. За каноником увязалась гурьба женщин во главе с Терезой. Женщины столпились перед домом чиновника. Ждали долго. Наконец толстый каноник вышел красный как рак и, потупив взор, прошел мимо женщин, махнув руками. Все поняли, что это значит. И в то же время восприняли этот жест как призывный клич ко всему католическому Розопеку.

На третий день капеллан уехал в уездный город. Стало известно, что он повез епископу подробное донесение о неслыханном происшествии. Рассказывали также, будто девушка твердо заявила в присутствии каноника, что не изменит своего решения.

Капеллан вернулся, и в город уехал чиновник. Предполагали, что также к епископу, однако, вернувшись, он сообщил, что переведен в Истрию, и стал собираться в дорогу.

Между тем прибыло епископское послание ко всем правоверным католикам с приказом читать «новены» (особые вечерние молитвы) во спасение заблудшей души, которая стоит на пороге вечной гибели. Капеллан огласил послание после мессы, а каноник сопроводил его несколькими напутственными словами. А в то же самое время православный священник поучал свою паству, какими порою неисповедимыми путями пользуется бог, чтобы обратить заблудшую овцу в истинную веру; советовал отцам семейств тщательно выбирать невест для сыновей, однако иноверку, пожелавшую перейти в лоно православия, следует принять даже радушнее, чем единоверку, и т. д.

Наставления духовных отцов действовали на оба лагеря, словно масло на огонь. Они ускорили отъезд чиновника, который оставил сестру у одной из теток жениха. В доме этой тетки состоялось обручение, а спустя три недели девушку повели прямо в церковь святого Николы, — можете себе представить, под какой гвалт…

Много времени потребовалось, чтобы в Розопеке воцарилось прежнее спокойствие.

Другое происшествие оказалось менее веселым.

В крепости покончил с собой офицер.

Несмотря на письменные свидетельства врачей, что несчастный поднял на себя руку в припадке внезапного безумия, католическое духовенство и слышать не хотело о проводах и отпевании. Возмущенные друзья покойного не знали, что делать, так как военного священника не было даже в уездном городе. Обратились к епископу, но тщетно. Между Розопеком и Веной заработал телеграф. Наконец из Чехии пришла длинная депеша от родственников офицера настоятелю православной церкви. Родные просили его отпеть покойного.

Протоиерей тотчас согласился и немедля отправил родственникам еще более длинную депешу с утешением.

Подобной развязки никто не ожидал, и весь Розопек в чрезвычайном волнении ждал, чем это кончится. Не шутка, слуга императора и вдобавок католик, а хоронят, как нехристя! Даже пришлая верхушка ворчала на своих упрямых священников.

И состоялось такое погребение, какого Розопек не помнил!

Протоиерей с иереем и еще шестью священниками из ближайших сел шествовали, между двумя шеренгами школяров, впереди; за гробом шел весь офицерский состав; за ними — все морские капитаны; за капитанами — две шеренги барабанщиков и почти весь крепостной гарнизон; за солдатами — прочие розопекские старожилы. Когда умолкла похоронная трель перевязанных крепом барабанов, все (кроме солдат) дружно, во всю мочь, запели «Святый боже». И так попеременно. Процессия прошла по всем улицам, где обычно проходили литии. А так как дом каноника стоял на перекрестке, протоиерей остановил шествие на углу и завел поминальные подлиннее иной панихиды.

Никто до сих пор и подумать не смел, что такое может случиться.

Чувствовалось, что приближаются предсказанные в Апокалипсисе «последние времена».

Огромной империи дарована была конституция{22}, взволновались и зарукоплескали народы, но волны радости не докатились до Розопека, не достиг туда и шум рукоплесканий.

В Розопеке о конституции говорили мало. Люди постарше и поученее толковали, будто это всего лишь новый порядок избрания людей, которые будут сочинять законы. Розопек тоже выберет человека, и он поедет со всеми остальными в Вену писать законы. И не все ли равно, будут ли это делать те, кто раньше делал, или другие! А если и придется кого выбирать, то выберут синьора судью, кого же больше!..

Таким образом, в Розопеке конституция не была вестником каких-либо перемен. Этот вестник появился во всей империи осенью; тот же, который провозгласил наступление новой эры в Розопеке, прибыл только весной.

В одно весеннее утро, в первый год конституции, перед розопекской кафаной показался чужеземец странного вида. Представьте себе Бахуса в одежде XIX века! Подлинное Бахусово лицо, откормленное, веселое, под стать ему и остальные части тела. Было ему лет сорок пять. На нем новый костюм пепельного цвета, на голове мягкая широкополая шляпа. Судя по массивному золотому перстню на указательном пальце и золотой цепочке, обвивавшей шею и спускавшейся пониже широкой груди, иностранец был богат.

Он постучал кольцом по мраморному столику.

— Сейчас! — отозвался Бепо, отрывая глаза от книги счетов. — Мандалина! Кофе синьору судье!

— Мальчик, кофе синьору судье! — повторила Мандалина; мальчик подал ей кофе, она передала его Бепо, тот осторожно поднес к столу, но, увидав на месте судьи Бахуса, едва не выронил поднос и чуть было не брякнул: «Извините, это стол судьи!» — но вовремя спохватился, видя, что перед ним приезжий, не знающий розопекских порядков, и делать ему замечание неудобно. Да в конце концов еще слишком рано; пока судья придет, все как-нибудь уладится. Поэтому Бепо только произнес:

— Пожалуйте!

Бахус удивленно взглянул на него, все его тридцать два крупных белых зуба ослепительно сверкнули. Теперь лицо его напоминало полную луну.

— Вы еще живы, синьор Бепо! А я-то думал, вы уже давненько… так сказать… давненько на том свете! — Он выпил одним глотком кофе и вынул портсигар, набитый сигарами и соломинками. — И по-прежнему ходите в капе с кисточкой, точь-в-точь как тридцать лет толу назад! Ха-ха-ха! — Бахус захохотал во все горло, цепочка запрыгала на животе.

Бепо нахмурился; замечание и вообще слишком панибратское обращение незнакомца ему не понравилось, и он сухо процедил:

— Выходит, вы не фурешт[11], ежели так давно меня знаете?

— И да и нет, так сказать! — ответил Бахус, аккуратно раскладывая на столе соломинки. — Принесите-ка рюмку, да побольше, хорошего коньяку, и мы поговорим.

Видимо, это «так сказать» было излюбленной присказкой неизвестного, но она, казалось, подчеркивала пренебрежение к Бепо, который, отправившись за коньяком, буркнул:

— Принесу какой есть.

Однако когда Бахус, опустив соломинку в рюмку, стал потягивать коньяк, Бепо вытаращил глаза, постучал в дверь, к которой стоял спиной, и махнул рукой. Так он обычно поступал, когда просил жену подать камень, чтобы запустить в собаку; поэтому Мандалина быстро сунула ему голыш в карман, но тут же разинула от удивления рот, увидав, что делает необычный гость.

— Годем![12] — вымолвил иностранец, переводя дух. — Никуда не годится этот ваш коньяк.

— Не хотите ли мадеры? — спросила Мандалина, чтобы привлечь внимание гостя.

— О, гляди-ка! Синьора… так сказать, синьора Мандалина! Очень мало изменились! Постарели, так сказать, но держитесь молодцом! — сказал он, закуривая толстую сигару.

— Выходит, вы нас давно знаете? — спросил Бепо.

— Еще как! Служил у вас два месяца — по целым дням жарился на кухне. Неужто и сейчас слугам у вас так же живется?

— Значит, давно это было, если правду говорите. А может, шутите? — спросила Мандалина.

— Давно, клянусь богом! — подтвердил Бахус — Тридцать лет прошло. Вы тогда в молодухах ходили. Помните маленького Амруша из… (он назвал соседнее с Розопеком село), который прислуживал у вас, а потом уехал в Америку?

— А! — протянула Мандалина, но Бепо ткнул ее в бок и процедил:

— Амруш! Америка! Гм! Не знаю! Не помню! Сколько их служило у меня!

И Бепо скроил презрительную гримасу, а чтобы усилить впечатление, небрежно хлопнул тряпкой по столу, якобы желая смахнуть пыль.

— А пиво держите? — спросил Амруш и пустил струю дыма прямо в лицо Бепо.

— Кто хочет пива, тот идет в предместье к Борою, — ответил Бепо и скрылся в кафане.

Амруш повернулся на стуле, так что ножки заскрипели, и заглянул в окно.

— Годем! Все точь-в-точь как тридцать лет назад. Так сказать, допотопные люди!

— Кумпатите![13] — промолвила раскрасневшаяся хозяйка. — Кумпатите, синьор Ам… Как, вы сказали, вас величают? Впрочем, все равно, зовитесь как вам угодно, но это лучшая кафана Розопека, господская кафана! Мы держим коньяк, мадеру, ликеры, соки, лимонад…

— Вижу, вижу! — прервал ее Амруш. — Скажите-ка лучше: сколько чашек кофе вы продаете в самый удачный день?

— В самый удачный?! — переспросила хозяйка и покраснела еще больше, чуть не до плеч, — она не могла солгать, чтобы этого сразу не заметили. — Сколько кофе? Бывают дни, когда продаем и до сотни.

— Отлично! — подхватил Амруш, улыбаясь. — Сто чашек кофе по шесть сольдо, так сказать, составляет шестьсот сольдо. Ну, скажем, пусть вы продадите еще на столько же других напитков, получается, так сказать, тысяча двести сольдо. Даже если это так, чему я не верю, вы выручаете в день два флорина! Это смех, а не работа, годем!

Пока он занимался подсчетом, Мандалина все сильнее дрожала; глаза ее метали молнии. Так не возмущалась она уже бог знает с каких пор; даже тогда, когда слуга разбил три полных бутылки ликера, ее негодование было меньше. На язык просилось столько едких слов, что она не знала, с какого начать. Но в эту минуту на площади появились чиновники, и Мандалина только прошипела:

— Это место судьи и других господ… Убирайся-ка подобру-поздорову!

Но Амруш до того снова углубился в расчеты, что не расслышал ее слов и не заметил приближающихся господ; впрочем, он скоро встал сам по себе, прошел следом за хозяйкой в кафану и принялся бесцеремонно разглядывать стойку, словно подсчитывал до последнего сольдо стоимость содержимого в бутылках, посуды и прочего хозяйства.

— Что? Может, вам кто-нибудь сказал, что мы продаем кафану? — криво улыбаясь, спросил Бепо.

— Ступай с богом, ступай, недосуг нам! — добавила хозяйка, стараясь казаться веселой.

— Смотри-ка! И старая мадонна на том же месте, точь-в-точь как тридцать лет назад! Годем! Сдается, она даже помолодела! Ха-ха-ха! — заметил он, словно про себя.

Бепо вскипел.

— Корпо дела воштра мадонна, это уж чересчур! Кто дал вам право совать нос в чужие дела и составлять инвентарь чужого имущества? В Америке научились, что ли?

— Да, — спокойно подтвердил Амруш и бросил на стойку талер. — Не стоит, синьор Бепо, сердиться из-за пустяков. Не зря я ко всему здесь присматриваюсь. Я, так сказать, намереваюсь здесь, на площади, открыть кафану — настоящую, современную кафану.

Бепо побледнел, в руках Мандалины звякнули подносы, однако супруги тотчас овладели собой, переглянулись и расхохотались.

— Ступай с богом, недосуг нам с тобой растабарывать, — повторила супруга.

Амруш получил сдачу, зашагал вразвалку через площадь и остановился перед брошенным строением, повернувшись широкой спиной к господам.

— Кто такой? — спросил судья.

— Так… бывший мой слуга, — сказал Бепо. — Бездельник был, каких мало…

— Видать, и сейчас не лучше! — добавила Мандалина.

— Кажись, он нас даже обворовывал, а, Мандалина?

— Как же! Помню, словно вчера было…

— Ну, так мы и до завтра не кончим, — прервал их комиссар. — Кто он? И что он?

— Шатался по свету, приехал, говорит, из Америки, а сейчас будто бы собирается открыть кафану.

— И представьте себе, господа, пьет коньяк через соломинку…

— А что хуже всего — смеялся над богородицей!.. Сказал (прости, господи), что наша мадонна омолодилась!

Поделившись своими впечатлениями об Амруше, супруги сообщили его имя и откуда он родом.

Между тем Амруш осматривал постройку: заглядывал в дверные щели, медленно прошелся вдоль, отсчитывая, видимо, шаги, затем поднялся на цыпочки и заглянул через высокую стену ограды во двор.

Господа, сидя перед кафаной, молча выжидали, что скажет судья.

— Гм! — произнес наконец судья. — Что все это значит?

— Как раз и я хотел об этом спросить! — заметил податной инспектор, косясь на окно своего дома, в котором появилась его толстая Тереза в шляпке.

— Ничего не значит, — ответил комиссар. — Знает, что на него смотрят, вот и важничает. Сболтнул, что собирается открыть новую кафану на площади, и теперь хочет нам показать, что думает купить дом и на его месте выстроить новый.

— А давно бы пора кому-нибудь это сделать, хотя бы и ему, — заметил судья. — Впрочем, современная кафана в Розопеке! Для кого?

— Об этом я как раз и хотел спросить! — заметил податной инспектор, который всегда хотел сказать то, что уже сказал судья.

— А я повторяю, что все это чепуха, ничего из этого не выйдет, все наши люди, побывавшие в Америке, фанфароны. Вы их не знаете, отсюда мало кто уезжает, а в моих краях их пропасть… Прежде всего «американцы» считают, что вежливость — это слабость, ни один не здоровается!..

— Вон и этот каждую минуту говорит «так сказать». За каждым словом — «так сказать» и еще что-то… как это? А, «годем»! — вмешался в разговор Бепо.

— Расскажу-ка я вам случай с одним из таких, — продолжал комиссар, но никто не стал его слушать, потому что Амруш в эту минуту направился к ним.

Судья покраснел. В глазах его можно было прочесть: «Вот и дождался, что посреди Розопека какой-то мужик мне не кланяется». Остальные, поверив комиссару, думали примерно о том же.

Амруш приближался, глядя поверх их голов на окна второго этажа, — должно быть, вспоминал, как здесь тридцать лет тому назад устраивались балы. А поравнявшись, неторопливо поднял руку к затылку и, описав большую дугу в воздухе, опустил шляпу до колена, до того ошеломив судью, что и тот приподнял цилиндр выше, чем обычно. Прочие последовали примеру своего самого уважаемого товарища.

— Да он учтив… Истинно благородный человек! — весело воскликнул податной инспектор.

Но, поглядев на Бепо, все смутились.

Судья, взглянув на часы, тотчас встал и промолвил:

— Ну, мы порядком засиделись.

— Именно это я и хотел сказать!.. К черту американца! — тут же добавил податной инспектор.

И они двинулись в сторону, противоположную той, куда шагал Амруш, а он шел за город.

Оставшись один, Бепо с порога свирепо поглядел вокруг, не подвернется ли собака или уличный мальчишка, чтобы запустить в них камнем, который лежал в его кармане еще с тех пор, когда Амруш тянул через соломинку коньяк. Но, так и не увидев ни одного живого существа, на ком можно было бы сорвать злость, Бепо вошел в кафану, чтобы отвести душу над гроссбухом.

Мандалина сидела за крайним столом, закрыв лицо руками.

Маленький «кофевар» приоткрыл кухонную дверь и высунул руку, стараясь утащить кусочек-другой сахару.

В этот миг влетела синьора Тереза.

Это было настолько необычно, настолько шло вразрез со стародавним укладом Розопека, что хозяин и хозяйка выпучили на нее глаза. Бепо нахмурился пуще прежнего, поняв, что привело ее к ним. Страшное предчувствие стеснило ему грудь.

«Значит, и вправду все вдруг перевернулось вверх дном в старом Розопеке, раз господа раскланиваются с бродягой, который не почитает мадонну и тянет коньяк через соломинку, а их жены прибегают в такую пору в кафану, чтобы разузнать о том же бродяге!»

Возможно, Бепо думал и не совсем такими словами, но по существу его предчувствия были именно таковы. Ведь известно, что никем не замеченные и, казалось бы, незначительные происшествия порой не только предшествуют бурям в жизни отдельного человека или целого общества, но и стоят в тесной связи с породившими их причинами, что впоследствии ясно уже каждому. Однако есть люди, на которых действуют и которых выводят из равновесия как раз эти, казалось бы, незначительные происшествия.

Чиновница, словно только сейчас под укоризненным взглядом Бепо поняла непристойность своего поведения и тотчас придумала, будто служанка заболела, молоко убежало, вот она и зашла позавтракать в кафану, чего с ней никогда не случалось. И, заказав кофе с молоком, завела беседу о том о сем, пока наконец, будто совсем случайно, не вспомнила, что видела перед кафаной какого-то чужестранца.

— И в самом деле, синьора Мандалина, вы не знаете, кто этот гигант в широкополой шляпе?

— Ну, как же? Хи-хи-хи, представьте себе…

Бепо отшвырнул перо и вышел из кафаны.

Только через полчаса, после того как чиновница, насмешливо поклонившись, проплыла мимо Бепо, он кинулся к Мандалине, крикнув с порога:

— Корпо дела ту а сантиссима мадонна верджине![14]

Тереза отправилась первым делом к жене судьи, чтобы сообщить ей о необычайном происшествии. От нее завернула к жене комиссара и так подряд обошла все аристократические дома на площади. А поскольку повторять всюду одно и то же было скучно, она каждый раз слегка переиначивала и слегка дополняла свое повествование, и в самый последний раз оно звучало примерно так:

— Не удивляйтесь, что забежала к вам в такую пору! Душенька, чрезвычайная новость, и я в первую очередь к вам. Из Америки приехал некий Амруш, прожил там тридцать лет и стал миллионером… Говорю же вам — миллионером! У него на цепочке несколько драгоценных камней, и каждый из них стоит по нескольку тысяч форинтов. Амруш местный крестьянин из «ихних» (то есть православных), но там, кажется, перешел в лютеранство, потому что не выносит икон. Утром, зайдя в «Австрию», он ругал Бепо за то, что у него висит мадонна. Прости, господи! Жена его осталась пока в Триесте. Она мулатка и уродина (я видела ее фотографию). Но дочь у него прелестная, я и ее фотографию видела. Впрочем, все это пустяки по сравнению с тем, что вы сейчас услышите. Амруш задумал купить старую развалину и кусок примыкающей к ней площади и на этом месте построить дом… Какой, спросите?.. Настоящий пятиэтажный дворец! Представьте себе, внизу, в центре, будет большая арка, чтобы с площади можно было любоваться морем и при желании пройти на берег. Потому что Амруш, конечно, построит набережную и собственную купальню… Расскажу вам кое-что и смешное. Бепо, решив, что Амруш откроет кафану, переполошился; тот утром нарочно ему так сказал, ха-ха-ха! Ведь Амруш служил у Бепо в мальчиках, вот он его сейчас и поддразнивает…

Как раз в то время, когда эта легенда рождалась в Терезиной голове, Амруш сидел за кружкой пива у Бороя. Выйдя за город, «американец» долго бродил по предместью, заглядывая в лавки и мастерские, в надежде отыскать кого-нибудь из своих сверстников — друзей детства. Наконец он наткнулся на одного сапожника, узнал его и назвал себя. После обычных возгласов и воспоминаний о прошлом сапожник сообщил ему, кто из друзей помер, кто еще жив, и они вместе отправились их разыскивать. Найдя человек пять-шесть, Амруш повел всех угощать пивом.

Кафана Бороя — мрачная, грязная дыра — единственное место, где продавали пиво. Друзья застали в ней несколько унтер-офицеров. Амруш, попробовав пиво, поморщился, но быстро развеселился и принялся рассказывать друзьям свое «житие».

Его, «так сказать», житие оказалось весьма незатейливым. Тридцать лет он слонялся в качестве трактирного слуги по городам Соединенных Штатов. Две трети этого времени жил как следует, не думая о завтрашнем днем. А последние десять лет по мере сил сколачивал деньги и, сколотив немного, так, сущую безделицу, на старости лет воротился на родину. Дома застал в живых одного племянника, человека уже пожилого, с кучей ребят. И теперь ничего другого не остается, как поселиться в Розопеке и взяться за какое-нибудь скромное дельце, чтобы не истратить скопленную им безделицу.

— А ты не женился? — спросил сапожник.

— Так сказать, бог меня уберег! Брось, брат!..

Этим коротким ответом Амруш ясно высказал свой взгляд на брак, так же как немного раньше сжато высказался и о жизни вообще.

Амруш щедро угостил своих старых друзей, и они разошлись захмелевшие, сам же он остался у Бороя обедать.

Борой — добродушный крестьянин, не искушенный в подобных делах, быстро выболтал все, что нужно было Амрушу: и сколько пива и вина продает за день, и где и почем покупает пиво, и какое содержание у неженатых чиновников, которые у него столуются, и т. д. Больше всего удивило Амруша, что и офицеры пили это скверное пиво. К Борою они не ходили, но он каждый день посылал им в крепость по бочонку. Это сообщение, казалось, развеселило Амруша еще сильнее, он угощал Бороя, мурлыкал что-то себе под нос и пускал густые клубы дыма, затягиваясь гамбургской толстой черной сигарой.

А между тем об Амруше судачили и в центре города, и на окраинах. И чего только не придумывали! Правда, Терезина легенда не была принята целиком, но и той частицы, в которую поверили, было предостаточно. В самом деле, будь Амруш избран президентом Соединенных Штатов, он не прославился бы в такой степени среди американцев, как прославился в течение одного утра в Розопеке, и только тем, что появился на площади и перекинулся несколькими словами с Бепо и Мандалиной.

И, конечно, особенно это проявилось в кафане к вечеру. «Бришкуланты» были до того рассеянны, что ошибки громоздились одна на другую. Бепо сильно нервничал. А когда кто-то задел его за живое, старик крикнул:

— Корпо дела мадонна, неужто в конце концов магистрат позволит какому-то… какому-то бродяге открыть кафану?

— Да, но если этот Амруш так богат, как болтают? — заметил тот же задира.

— Пусть богат, пусть даже миллионер, однако он был бродягой, бродягой и останется. Кто знает, где он околачивался и что делал, шатаясь по свету? Вот сегодня надругался над мадонной! И неужто такой скотине позволят держать кафану, а?

— Так-то оно так, однако… — начал некий прогнанный со службы писарь, сухощавый высокий молодой человек с необычайно длинной шеей и ввалившимися, как у призрака, глазами, самый горький пьяница Розопека, живший в последнее время тем, что писал крестьянам прошения и жалобы.

— Что «однако», синьор адвокат? — заорал Бепо.

«Адвокат», или, как его чаще звали, «Жираф», с достоинством встал, выпятил грудь, его мутные глаза сверкнули, и, стукнув кулаком по столу, он крикнул:

— А то, трутень Бепо, что сейчас у нас конституция. Понимаешь? Нет больше рабов ни в Розопеке, ни в другом месте, потому что сейчас правит конституция!

В первый раз в Розопеке ссылались на конституцию!

Все побледнели.

Судья, комиссар, приставы, начальники канцелярий — все аристократы тотчас покинули кафану, а вслед за этим чуть было не завязалась потасовка. Бепо схватил кружку и замахнулся ею на «адвоката», но близстоящие удержали старика.

— Чтоб ноги твоей не было, пьянчуга, в моей кафане! Попробуй только!.. — орал Бепо.

— У нас конституция, конституция! — надрывно кричал Жираф.

— Убирайся к черту вместе со своей конституцией! — голосила Мандалина, ломая пальцы. — Что ж это, что сегодня за день такой, пресвятая богородица! Преблаженная дева, покарай нечестивцев! Ясное дело, Амруш подкупил гадкого Жирафа, чтобы устроить здесь скандал… Пошел вон, мерзавец, наша кафана не для гарибальдийцев…

Слух об этом кафанском восстании, небывалом в своем роде происшествии в городе, быстро разнесся по Розопеку и неприятно задел горожан. Разумеется, рассказ о происшествии дошел в искаженном виде даже до первых слушателей. Однако все поняли, что ссору затеял Жираф и причиной ее был Амруш. Это еще больше раздразнило любопытство, и каждый горел желанием поглядеть на него. До вечерней прогулки во всех домах только и было разговоров, покажется ли на площади этот необыкновенный человек или нет.

И необыкновенный человек появился на площади в самый разгар гулянья. Он уселся за крайний столик на тротуаре, закинул ногу за ногу и положил на колено свою широкополую шляпу. Его полное лицо Бахуса, только что выбритое, сияло еще больше, чем утром, и словно превратилось в огромный магнит, притягивавший гуляющих; все изменили направление и двинулись в его сторону, поднялась не виданная до сих пор толкотня и давка. Почувствовав устремленные на себя взгляды, Амруш немного смутился, но, видя, что многие дамы посматривают на него благосклонно, успокоился и заулыбался. Дамы нашли, что он в расцвете сил и что у него необычайно красивые зубы и волосы (свою густую темно-каштановую курчавую шевелюру без единого седого волоска он расчесывал на прямой пробор).

Мало-помалу порядок восстановился. Синьора Тереза, каждый раз проходя мимо Амруша, бросала на него многозначительные взгляды. «Так сказать» поначалу не верил своим глазам, но, убедившись, что ее поведение никого не смущает, и сам стал подмигивать ей, в результате чего между Терезой и почтмейстершей, с которой она гуляла, разгорелся спор. Почтмейстерша стояла на том, что это неприлично, Тереза же уверяла, будто многое, что у нас считается неприличным, у американцев принято в высшем обществе, а будучи миллионером, Амруш, конечно, принадлежал к высшему обществу Америки. Чтобы убедить свою подругу, Тереза уронила веер, и Амруш (ей-право, довольно быстро для своей комплекции) поднял и подал его, тем самым доказав, что ему ведомы правила хорошего тона.

Сидя вот этак, Амруш несколько раз стучал по столику, но тщетно: Бепо притворялся глухим. Тогда Амруш вошел в кафану и, расставив ноги, спросил:

— Я что, за свои деньги, так сказать, еще и просить должен, а? Какой же вы трактирщик? Сейчас же пусть подадут лимонаду!

Мандалина, дрожа от гнева, принесла лимонад, Амруш опрокинул стакан на стол, заплатил и ушел. Это было последнее появление Амруша на площади в качестве «неизвестного». Восемь дней спустя «американец» пришел снова уже законным владельцем старого строения, приобретенного за две тысячи форинтов у церкви святого Николы. С ним прибыл инженер, который обмерил историческое здание и уехал составлять проект нового дома на основе своих соображений и пожеланий владельца.

Случилось это дня 22 марта месяца, второго конституционного года (второго — согласно календарю, а в действительности первого).

Первого июня того же года, до рассвета, человек двадцать оборванцев взобрались на упомянутое строение, разбросали истлевшую солому, сбили прогнившие стропила и принялись крушить ломами матицы и поперечины.

Поддавались они легко, подобно старушечьим зубам.

Амруш в просторном рабочем костюме из парусины и широкополой соломенной шляпе подбадривал вместе с протоиереем рабочих.

Капитаны, встававшие раньше других, усаживаясь на своих террасах, видели еще половину стародавней постройки, Бепо и Мандалина застали треть, а когда перед кафаной собрались господа, на том месте, где накануне вечером стояло мрачное и задумчивое строение, из-за которого полетело столько отцов города, валялись кучи мусора и вдали открывался вид на море.

— Sic transit!..[15] — произнес задумчиво судья.

— Клянусь богом, здесь вполне применимо изречение: «Intelligentia transit per omnia!»[16] — добавил доктор Зането.

Податной инспектор, не знавший латыни и полагая, что судья и врач утверждают одно и то же, брякнул:

— И я говорю: браво! Видно, этот дьявол слово сдержит, ведь обещал он, что работа пойдет «на всех парах»!

Бепо и Мандалина молча глядели на них, стоя у стола. Когда податной замолчал, Бепо, словно обращаясь к одной Мандалине, заметил:

— Еще поглядим, скажет ли он потом «браво». Клянусь богом, ни один человек не кончал добром, посягая на церковное!

Судья и комиссар тотчас перевели разговор на другое. А вскоре после их ухода на площадь высыпал почти весь Розопек.

К вечерней прогулке от здания остался только фундамент. Весь мусор был сброшен в море или унесен беднотой. Камни, годные для постройки, сложены у стены, связывавшей строение с домом почтмейстера. К началу гулянья рабочие разошлись. Амруш, Жираф, протоиерей и пятеро-шестеро друзей детства Амруша расселись на камнях, и Амруш стал угощать их пивом.

Тереза со своим очередным кавалером (очередь была смуглого, сухощавого, неженатого аптекаря лет тридцати), взяв направление на Амруша, опять строила ему глазки, а он отвечал ей на «американский манер».

Публику волновал вопрос: пригласит ли Амруш попа, дабы освятить закладку нового дома, как это принято в Розопеке? По этому можно будет судить, перешел ли «американец» в лютеранство или нет. Вопрос, казалось, носился в воздухе, потому что и протоиерей напомнил об обычае. Амруш пожал плечами. Жираф даже рассердился:

— Какое там освящение, что за бабушкины сказки в наше время, когда правит конституция!

— Но у нас такой обычай, синьор Амруш! — настаивал протоиерей.

— Мне, так сказать, нет никакого дела ни до ваших обычаев, ни до конституции, но, годем, с какой стати платить за пустые слова? Я тоже, так сказать, бормотал бы по целым дням на площади, найдись дурак платить мне за это!

Его мнение об обычаях, конституции и религии тотчас разнеслось среди публики, и все вывели заключение, что Амруш просто-напросто фармазон. Тереза взором выразила ему неодобрение, однако уже на втором круге громко заявила своему кавалеру: «Знаете, я католичка, и еще какая католичка, но уважаю убеждения других. Будь я свободна, я вышла бы за человека, который мне мил, пусть он даже фармазон!»

— Это про тебя! — заметил Жираф Амрушу. — Она — эхо аристократии Розопека. Погоди, розопекчане еще пожалуются на тебя владыке.

— Годем, пускай хоть самому черту жалуются! Кстати, сколько, так сказать, стоит наш владыка? (На его языке «сколько стоит» значило: сколько получает жалованья, если речь идет о чиновнике, или каково его состояние, если имеется в виду купец, помещик и т. д. Амруш уже точно знал, «сколько стоили» чиновники и прочие видные люди Розопека.)

— Да столько же, сколько ихний, шесть тысяч флоринов в год, — ответил один из православных мастеровых.

Между тем Тереза, приближаясь медленней, чем прежде, и делая ударение на каждом слове, произнесла:

— Ценю независимых людей, которые не боятся высказывать собственное мнение. Обожаю таких людей!

— А я толстошеих баб! — громко заявил Жираф. Мастеровые прыснули. Амруш посмотрел на него, словно не сразу понял, и разразился громоподобным хохотом.

Скандал был неслыханный. Господа, которые в продолжение сорока лет почти каждый вечер прогуливались по этой площади, не помнили, чтобы когда-нибудь тут собиралось столько мастеровых во время гулянья, да еще чтобы они хохотали! А вот сейчас насмехаются над чиновницей, пусть легкомысленной, но все же чиновницей! Корпо де дио!

Дамы и кавалеры за шербетом или лимонадом только и говорили о скандале. Тереза, стараясь замять дело, преувеличенно громко спорила с аптекарем, доказывая, что домашние лекарства гораздо целебней аптечных, и одновременно чутко прислушивалась, что о ней судачат. Можете себе представить, с какой тяжестью на душе вернулась она домой! Но и другие господа разошлись в дурном настроении.

Вот как прошел наизнаменательнейший день в истории Розопека! Отсюда мы можем извлечь урок, не новый, но такой, что повторить его нелишне, а именно: все великие и прогрессивные события имеют свою смешную и даже печальную сторону.

Пакостный Жираф продолжал по вечерам собирать людей перед строящимся домом. Впрочем, они не представляли опасности. Кто они были, эти люди? Никому не ведомые загорелые мастеровые из пригорода, лица которых выражали безмерное удивление, когда Жираф рассказывал им о «констите» (как Мандалина сокращенно называла конституцию). Больше того, они поминутно снимали шапки перед судьей, комиссаром, таможенным начальником, что даже как-то развлекало гуляющих и вызывало злые шутки у аптекаря, который считал себя великим острословом. Он прозвал голытьбу — либералами, Жирафа — Мадзини, а Амруша — великим мастером Бахусова ордена.

Однако мало-помалу на площади по вечерам начали появляться писари, делопроизводители и служители канцелярии, тюремщики; поначалу они стеснялись и приходили будто из любопытства — поглядеть, как строится новое здание, но потом освоились. К ним вскоре примкнули два школьных служителя, два псаломщика и все приказчики. С ними и Амруш стал разговорчивей, и они с увлечением слушали его, так сказать, повествование о Новом Свете.

Бепо и Мандалина ликовали, слушая по вечерам желчные замечания прохаживающихся по тротуару чиновниц. Бепо умело подливал масло в огонь.

— Ей-право, посмотрите, что творится! — начинал он. — Скоро вся шантрапа станет разгуливать бок о бок с вами! О блаженная дева, до чего дошло дело!

А дело дошло до того, что однажды вечером податной инспектор, Терезин муж, открыто предложил комиссару использовать «силу данной ему власти», чтобы низшее сословие не болталось зря на площади.

— Прошли времена, когда на это можно было употребить силу власти! — заметил доктор Зането, сидевший рядом с инженером, без дам. С некоторых пор эти молодые люди уклонялись от обязанностей кавалеров.

— И наступили времена, когда всяк показывает свое подлинное лицо! — бросил начальник телеграфа, сидевший со своим коллегой почтмейстером. И тот и другой любезничали с женами друг друга.

Судья и пристав со своими супругами тотчас удалились. Все взгляды обратились к Зането, но он спокойно, без всякой досады, произнес:

— Вы правильно заметили, господин начальник! Пришло время показать…

— Да знаем мы, что вы либерал! — прервала его Тереза, — она была с мужем, без кавалера. — Отлично знаем, но это, полагаю, не может воспрепятствовать нежным чувствам, а? Напротив, они могут заставить человека переменить и сами убеждения!

— И прежде всего женщин! — заметил инженер.

Все рассмеялись, кроме комиссара и аптекаря.

Тереза намекала на любовь Зането к дочери служителя католической школы, стройной, пышноволосой блондинке, что не являлось тайной для Розопека.

— Мало того, оставляя без внимания личные выпады, скажу больше, — продолжал Зането. — Вам кажется, господа, будто на ваших глазах в старом Розопеке рождается какой-то новый мир. И вы его боитесь. Но, уверяю вас, он существовал всегда, только ему не представлялась возможность выявиться. Угли, как говорится, тлеют под пеплом, но стоит подуть благоприятному ветру, и они вспыхивают!

— Аллегория ясна! — сказал аптекарь. — Но кто этот ветер? Уж не Амруш ли?

— Не о нем я думал и не столь я остроумен, чтобы говорить о ком-нибудь аллегориями, но, поскольку вы высмеиваете Амруша, могу сказать, что он один из тех энергичных людей, перед которыми преклоняются люди и поинтеллигентнее вас, господин фармацевт!

Фармацевт хотел было вскочить, но комиссар предостерег его движением руки.

— Значит, так, доктор? — проговорил комиссар, и голос его дрогнул. — Значит, вы становитесь демагогом?

— Нехорошо! Нехорошо! — проворчал старый городской врач, коллега Зането.

— Милостивый государь, я не демагог, а свободный человек и говорю то, что думаю! — крикнул Зането.

Вмешались и другие, в первую голову дамы, желая предупредить возможную ссору.

Однако можно было с уверенностью сказать, что с той минуты и раздор, наподобие дома Амруша, раздувался «на всех парах».

За три дня до праздника святого Антония, после очередной, пятой в этом году, католической литии, каноник и капеллан с удивлением отметили, что торжественное шествие по сравнению с прежними сократилось примерно на треть. А чиновники удивились еще больше, обратив внимание на то, что во время вечерней прогулки к известным уже приятелям Амруша примкнули Зането, инженер, оба учителя, четыре писаря и торговая молодежь, которая до сих пор только допускалась в «Австрию».

И вдруг у всех открылись глаза: каждый понял, что «из покрытых пеплом углей вырвалось пламя», что Зането в есть тот самый «благоприятный ветер», что наступают времена, когда старое деление на касты и веры исчезнет и его заменят две партии: либеральная и консервативная. Люди почувствовали, что столкновение буйной нови со старым укладом, может быть немного и прогнившим, но крепко сколоченным, будет страшным!

Розопек охватила лихорадка, ничтожными показались все прежние треволнения из-за проповедей, крестных ходов, балов, погребения самоубийцы-офицера, замужества чиновничьей сестры… Слова «наш» и «ихний» приобрели другое значение. Самыми ласковыми кличками для консерваторов были: тухлые консервы, сан-маркини[17], реакционеры, мракобесы, поповские лизоблюды. Не остались забытыми и либералы. Их величали гарибальдийцами, фармазонами, красными, атеистами и т. д.

Попы объявили войну учителям; высшие чиновники стали грубы с подчиненными; аптекарь выгнал своего помощника; звонари обеих церквей договорились и сократили время звона.

Но печальнее всего бывало вечером на площади, добрую половину которой захватили либералы. А поскольку гуляющих теперь прибавилось, то и те и другие едва-едва передвигались. Пять-шесть самых красивых дам из консервативного лагеря были весьма опечалены тем, что многие лучшие их кавалеры переметнулись в неприятельский стан, где уже разгуливали дамы, принадлежавшие к «новому свету», среди которых царила красавица Зането. Тереза, жена податного, и Вица, дочь таможенника, то есть самая лукавая женщина и самая красивая девушка из аристократического общества, на прогулке держались пограничной черты, ступая одной ногой по территории консерваторов, а другой — республики, умаляя тем самым достоинство партии. Но что поделаешь с женщинами!

Не вмешивались в борьбу лишь старые морские капитаны. Они оставались на высоте, в прямом и переносном значении этого слова, — ибо, как и прежде, сидели на своих террасах и регулярно принимали сообщения о грызне между консерваторами и либералами (упорно называя одних «беповцами», а других «амрушевцами»). И те и другие служили старикам постоянным поводом для шуток. Сколько раз они перекликались примерно вот этак:

— Эй, капитан Лазар!

— Слушаю, капитан Марко.

— Не слыхать ли чего нового о наших соседях, беповцах?

— Нет, брат, столкновения пока не произошло, но война на носу…

И подумать только, что все это случилось еще до того, как новая кафана была увенчана кровлей!..

Кафану достроили. Шесть больших окон выходили на площадь, шесть на море — друг против друга, так что с площади видно было море. Дом воздвигали одноэтажным, но потолки в комнатах были чуть пониже Беповой двухэтажной кафаны, если считать до крыши. Фундамент и стены обошлись Амрушу во столько же, во сколько и земля. Значит, не так уж ничтожна была привезенная им из Америки «безделица».

После того как в новом доме соорудили стойку, поставили бильярд, столы, огромные зеркала, повесили четыре большие картины (четыре женщины, олицетворяющие времена года), не говоря уж о прочей мелочи, то есть к тому времени, когда либеральный лагерь был готов, весть о расколе в Розопеке разнеслась далеко за пределы старого города.

Первая корреспонденция появилась в «Католическом дневнике». Первая атака была направлена на Амруша, «который показал себя уже в день своего возвращения на родину, — этот приверженец восточной церкви, войдя в кафану и увидав лик девы Марии, схватил со стойки лимон и швырнул его в непорочную», и т. д. «О прошлом этого горького пьяницы много рассказывают наши люди, повидавшие мир. Рассказывают, например, что он, ограбив дилижанс, бежал из Америки. Впрочем, даже лицо его свидетельствует о том, что он способен и не на такие дела. Разумеется, это ничуть не помешало нашим славным Городским Властям выдать ему разрешение на открытие в центре города кафаны, которая уже построена».

В другой корреспонденции досталось доктору Зането, о котором писали: «Наш уважаемый доктор Зането (в просторечии доктор «Сардина»), организатор и вождь красных Розопека, открыто проповедует, что детям вредно бывать в церкви, да и взрослым нечего терять там зря время. Сей молодой человек, оставивший добрую память о себе в Падуе, где он учился (об этом можно справиться у его товарищей), сейчас вдруг возомнил себя…»

И так по порядку имена всех видных либералов промелькнули на газетных столбцах «Католического дневника».

Но и либералы не остались в долгу. В ряде статей, которые поместил «Конституционалист», были обнародованы биографии консерваторов. Особенно тягостное впечатление произвели две обличительные заметки о прошлом каноника и судьи; первому напомнили о некоей госпоже, вынужденной из-за него покинуть Розопек, а второму намекнули на какое-то сиротское наследство… В результате всего этого «Католический дневник» сцепился с «Конституционалистом», и Розопек приобрел дурную славу, разошедшуюся по всему краю.

Так сказать, можно было воскликнуть: плохо, как в Розопеке!

В день рождества богородицы, чуть забрезжило, к Розопеку подплыла четырехвесельная лодка с дюжиной музыкантов. Они направились к новой кафане, уселись перед ней за самый большой стол и вскоре стали клевать носами. Когда большинство уже храпело, откуда-то появился десяток крестьян, а с ними рослый шестнадцатилетний паренек, полнощекий, кудрявый, зубастый. Крестьяне окружили музыкантов; юноша стал вертеться около скрипок и большого барабана, старшие же принялись расспрашивать музыкантов, когда они прибыли из города, что там нового и т. д. Музыкантам в конце концов надоело, они разбудили спящих товарищей и дружно принялись настраивать инструменты. Началось пощипывание струн, пиликанье смычков, гудение и взвизгивание духовых инструментов, способное отогнать даже крестьян. Необычный шум в эту раннюю пору привлек к окну прежде всего госпожу Терезу, а потом и остальных обитателей площади. Дверь новой кафаны тоже приотворилась, и из нее высунулась голова Амруша. Крестьяне двинулись к нему с приветствиями: «Доброе утро, землячок! Доброе утро, дядя! Как спал-ночевал, весело ль вставал?!» Но поскольку Амруш тут же затворил дверь, они снова уселись за стол.

Маленький плечистый крестьянин с морщинистым лицом, назвавший Амруша «дядей», облокотился на стол, плюнул и хмуро поглядел на паренька.

— А ты чего зубы скалишь, болван? Вишь ты, расселся среди людей! Дай-ка ему, староста, по морде!

Сконфуженный паренек встал.

Староста, сухощавый рыжеусый детина, тоже был не в духе. По лицу его было ясно, что ему не терпится сорвать злость на Амруша, дав хотя бы кому-нибудь по морде, но сорвал он ее на собственной деревянной трубке, принявшись что было силы выколачивать из нее пепел. Все уставились на него. Мало-помалу лицо старосты посветлело, наконец он обратился к пареньку:

— Слушай, Мичан… — но тут же вместе с остальными земляками обернулся к оглушительно заоравшим музыкантам. Двое из них давно уже из-за чего-то препирались, а сейчас, угрожающе помахивая перед самым носом пальцами, они стали, точно два петуха, наскакивать друг на друга. Один из музыкантов пытался разнять их, сунув между ними скрипку, другой схватил более сильного за плечи, трое, казалось, были на стороне слабого; все горланили по-итальянски и бранились по-сербски. Крестьяне засмеялись. Кто-то из них крикнул:

— Эй, соколы! Не так поступали ваши отцы! Двое дерутся — третий не мешай! Ну, макаронники, вперед! Да отпустите их, ради святой богородицы, пусть померятся силами!

Мичан покатывался со смеху и хлопал в ладоши. Отец подошел к нему сзади, поднял руку, чтобы дать ему затрещину, но, увидав на пороге дядю Амруша, снял шляпу, а сына пнул ногой. Крестьяне поднялись и поздоровались с ним. Музыканты умолкли. Амруш смерил их холодным взглядом и процедил:

— Если вы будете так себя вести, я сейчас же позову полицию, годем, я не скандалить приглашал вас сюда! Либо сядьте по-человечески, либо убирайтесь вон! — Амруш постоял еще немного, глядя на них, и направился к землякам.

— Доброго здоровья, староста! Бог в помощь, люди! — сказал он, внимательно всматриваясь в паренька, который подошел к нему, поцеловал руку и спросил:

— Как поживаешь, дядя?

— Здесь не к месту ни «как поживаешь», ни «дядя», я, так сказать, твой хозяин. Разве отец тебе не сказал?

— Само собой! Ей-богу! — подтвердил племянник, который сам же и научил сына поздороваться таким образом.

— Неуч он еще, мужик мужиком, вроде скотины, но скоро научится, увидишь, голова у него точь-в-точь как у тебя в его возрасте, — завел было староста.

— И в самом деле, вылитый Амруш в юности…

Амруш насупился, но, взглянув случайно на кафану Бепо, разинул рот, и губы его растянулись в улыбке. И было чему дивиться и улыбаться. Дверь, окна и весь фасад кафаны «Австрия» были залеплены зелеными и розовыми объявлениями — его объявлениями, отпечатанными в уезде, которые вот уже восемь дней мозолят глаза на всех перекрестках. Но облепили ими стены «Австрии» не по его приказу. Напротив, хоть Амруш и улыбнулся, но в то же время досадовал — ведь могут подумать, что он способен на такие детские проказы. И Амруш снова нахмурился, сообразив, что это дело рук Жирафа.

— Я хочу, — начал он, глядя на Мичана, — перво-наперво поговорить с тобой, так сказать, начистоту. Прежде всего я прихожусь тебе не дядей, а скорее дедом (и мне, так сказать, плевать на то, что меня делают моложе), но мне не надо ни того, ни другого, ты будешь звать меня «сударь» и говорить мне «вы». Это во-первых. Затем вот твои обязанности: спать ложиться, когда позволю, вставать на заре. Прежде чем лечь, подмести кафану, утром вытереть пыль и развести огонь. Воду будет носить другой. Что делать еще, узнаешь после, а сейчас заруби себе на носу: ежели поймаю тебя с какой служанкой или увижу, что ковыряешь ветчину или пьешь вино, пиво, ракию, — отлупцую и отправлю туда, откуда пришел. Ты меня понял? Тебе ясно?

— Яснее быть не может, дай бог тебе здоровья, — отозвался Мичанов отец. — Благодарю тебя, господи, что допустил человеку весь свет обойти! Разве могу я вот так сына наставить?

— Всякий страх в доме хорош! — добавил староста. — В ком страх, в том и бог! А ежели тебя, Мичан, дядя прогонит…

— Ежели прогонит, домой, ей-богу, и не являйся, ступай куда хочешь, у меня голова кругом идет еще от семерых! — проворчал сердито отец. — Да чтоб он, голодная вошь, и…

— Ну, будет! — бросил Амруш, посмотрев на свою кафану, где открывали окна, потом взглянул на золотые часы. — Ступай, сынок, к двери, подожди меня!

У входа Мичан встретил девушку в оранжевом платье и белом переднике, которая с порога разглядывала площадь. Пышная, белолицая, рыжекудрая, с большими голубыми глазами, она казалась на первый взгляд некрасивой, но стоило ей улыбнуться шутке музыканта и сверкнуть белыми, как кипень, зубами, как она становилась миловидной.

— Фани! — позвал ее Амруш и принялся ей что-то толковать по-итальянски. Она часто кивала головой, без стеснения поглядывая на крестьян, и потом ушла.

— Как, вместо слуги? — спросил староста.

— Да, кельнерша, — ответил Амруш, глядя в сторону.

Бепо и Мандалина показались на тротуаре. Мандалина первой увидела оскверненный фасад и разразилась бранью; к ней присоединился Бепо, грозя Амрушу кулаком. «Американец» направился к ним.

— Клянусь честью, это сделано вопреки моему желанию, я заплачу, чтобы все почистили и покрасили заново.

— Спасибо за любезность! — заорал Бепо. — Встретимся на суде! Малец, ступай позови полицейского. Сейчас же полицейского! — крикнул он какому-то уличному мальчишке, который, вместо того чтобы бежать за полицейским, вложил в рот два пальца и засвистел перед самым его носом. А другой оборванец принялся громко читать объявление, в котором сообщалось, что 8 сентября Амруш открывает кафану и пивную «Новый Свет»; в ней посетителям предлагается пиво, вина лучших сортов и холодная закуска. В конце афиши были изображены две руки, а между ними жирным шрифтом стояло: «В новой кафане имеется элегантный бильярд. Первый бильярд в Розопеке». Тем временем Бепо принялся швырять камнями в мальчишек. Амруш, подняв брови, вернулся к крестьянам, где его поджидала женщина средних лет с отвислыми щеками. Это была кухарка Марица, прибывшая накануне из города вместе с Фаникой. Она заговорила не «по-нашенски» (собственно, «по-своему» — она была чешкой) о гуляше и вермуте, но хозяин прервал ее и направился в кафану.

Крестьяне последовали за ним и остановились у окна. Староста кивнул головой. Остальные поступили так же, а племянник еще и языком прищелкнул. Мичан, выпучив глаза, стоял без шапки, облокотясь рукой о мраморную стойку. Фани, сунув палец в рот, о чем-то задумалась. Амруш вышел из-за большой перегородки, отделявшей стойку от очага, и, кинув к ногам паренька пару ботинок, что-то сказал ему. Тот сел, снял опанки, чулки и обул на босу ногу ботинки. Потом Фани повела Мичана за перегородку. Хозяин скинул черный пиджак, бросил его на бильярд, достал с полки молоток и большой медный кран и вбил его в бочонок с пивом. Мичан вернулся преображенный. Вместо крестьянской одежды на нем была доверху застегнутая блуза на манер военной. Брюки остались прежние, а поскольку, красный от смущения, он еще и неуклюже передвигал ногами в своих новых ботинках, то выглядел страшно потешным. Староста подтолкнул локтем соседа, все прыснули, отошли от окна и сели.

Солнце стояло уже высоко.

Жираф, а с ним изрядное число «либералов» средней руки заняли места.

Перед кафаной Бепо тоже сидели завсегдатаи, но, вопреки обыкновению, повернувшись спиной к «Новому Свету». Объявления были по возможности счищены, но стены еще кое-где пестрели ими.

Наконец пришли доктор Зането, инженер, безработный аптекарский помощник, пять-шесть писарей, несколько молодых лавочников — в общем, весь «штаб» либералов.

Амруш велел музыкантам сесть в сторонке, отдал дополнительные распоряжения капельмейстеру, кликнул Мичана, и они вдвоем вынесли вывеску. Воцарилась тишина. Капельмейстер поднял палочку. Амруш и Мичан с трудом подняли и повесили тяжелый железный щит. Грянула музыка. Либералы закричали «ура» и замахали шапками, приветствуя изображение свободы.

Овальная и слегка выпуклая, сделанная по заказу в Триесте, вывеска до последнего мгновения была спрятана. Вверху, полукругом, голубыми буквами на белом фоне, красовалась надпись: «Кафана и пивная «Новый Свет». Ниже была нарисована молодая полная женщина в белом до колен платье, с развевающимися волосами и обнаженными до плеч руками. В правой руке женщина держала пылающий факел; левую ногу согнула в колене, словно танцевала.

— Да здравствует свобода! Ура! — крикнул Жираф.

— Ура! — подхватили другие и уселись.

Амруш, Мичан, Фаника и Марица принялись разносить кофе, пиво, ракию, вино, ветчину, колбасу. Молодежь заигрывала с Фаникой, хватая ее за руки и дергая за юбку. Дамы, глядевшие из окон домов, направили на нее бинокли. Мичан споткнулся раза два под общий хохот.

Но вот поднялся доктор Зането и махнул музыкантам. Все встали, музыка смолкла. Доктор в длинной здравице приветствовал «дух нового времени», которым повеяло даже в стародавнем, сонном Розопеке. А пионера этого прогресса, которым является наш энергичный Амруш, поздравил с основанием смелого предприятия и горячо поблагодарил за то, что он избрал своим девизом свободу и свет, под которым отныне всегда будет собираться молодежь Розопека.

— Да здравствует Амруш! — вырвалось из пятидесяти глоток.

— Пусть здравствует мой милый дядя, который… — заученно начал было племянник.

— Тсс! Тсс! — зашипели на него со всех сторон, и музыка грянула туш.

Амруш, весь запарившись, пожимая руки, отвечал:

— От всего сердца благодарю вас. Я, так сказать, не могу выразить ничего другого, кроме как… не могу…

— Клянусь богом, можешь! Сумел же ты в Америке! — снова вмешался племянник.

— Замолчи, скотина! — заорал Амруш.

Либералы замяли речь оглушительным «ура!», а музыка снова грянула туш.

И опять поднялся галдеж.

Крестьяне за отдельным столом пили пиво, закусывали всякой копченой снедью. Насытившись, староста закурил и принялся разглядывать изображенную на вывеске полуобнаженную женщину. На это обратил внимание Жираф. Он подсел к крестьянам и принялся объяснять, что означает зажженный факел. Слушали внимательно, пока племянник Амруша не перебил его:

— Скажи на милость, чего она, убей ее бог, задрала ногу?

Крестьяне повернули головы к вывеске и, словно сговорившись, захохотали. Жираф окинул их презрительным взглядом, направился к музыкантам, заказал вальс и, обхватив Фанику, закружился с ней вокруг бильярда. Помощник аптекаря пригласил Марицу, а прочие, почти сплошь молодые люди, обнявшись, закружились следом. А Мичан снова от смеха хватался за живот и хлопал в ладоши.

После вальса Зането пригласил Амруша «сделать почин» на бильярде карамболем. Поначалу Амруш отнекивался, потом согласился, но с тем, чтобы играть лишь до двенадцати очков. Молодежь толпилась вокруг них. Тощий Зането ударил элегантно, но третьего шара не нашел — промахнулся. Огромный Амруш, несмотря на то, что пришлось перегнуться, и несмотря на трудный шар, сделал его и еще три, но, увидя, что Зането и инженер поражены, нарочно промазал. Большинство молодых людей не имело понятия об игре, поэтому Жираф и аптекарский помощник, стараясь показать себя знатоками, делали бесконечные замечания. Амруш выиграл без всякого напряжения. В ответ на похвалы он скромно заметил, что в молодости играл гораздо лучше.

— Вполне естественно, — отозвался доктор Зането, внимательно поглядывая на Амруша, — но я знаю, что такое карамболь, и вижу, что ты мог дать мне и двадцать и тридцать очков форы. Значит, ты служил в Америке маркером, а это занятие весьма прибыльное.

— Эх, доктор, будь я в Америке маркером, мне бы сейчас никакой кафаны в Розопеке не понадобилось бы открывать, годем! — возразил Амруш, закатывая глаза.

Жираф крикнул, что идут офицеры. Врач повертел головой вслед отошедшему Амрушу и заметил инженеру:

— Задел его за живое, а все потому, что попал в точку. Ясное дело, был маркером и нахватал много денег.

— Зачем же скрывать?

— Стыдно признать, что был мотом, а сейчас, под старость, испугался бедности.

На пороге, возглавляя толпу офицеров, появился майор. По мере того как офицеры входили, слово «сакрамент» звучало все чаще — до того они были изумлены.

Оглядев Фанику, содержимое полок, кухню, обстановку, картины, они поздравили хозяина, который сопровождал их, давая пояснения. Указывал, например, на бочки и уверял, будто в них лучшее экспортное градацкое пиво, которое он продает всего на два сольдо дороже Бороевой мути. Разумеется, если они пожелают пить еще лучшее пиво, он закажет — ведь в конце концов он только ради них и держит пиво, местные жители его мало употребляют. Господам офицерам стоит приказать, и точно в назначенное время пиво будет доставлено в крепость.

Когда взоры офицеров еще раз обратились к Фанике и майор, взяв ее за подбородок, заговорил с ней по-немецки, Амруш добавил:

— Вот ради вас и девочку взял, чтобы… чтобы в кафане кто-нибудь говорил по-вашему. Если же она не управится (потому, я полагаю, станут приходить и унтер-офицеры), подыщу еще одну.

— Да ведь он просто очаровательный человек, этот американец! — заметил один из молодых офицеров.

— Да, настоящий американец!

— Можно ли было ожидать что-нибудь подобное в Розопеке!

А попробовав пиво, все согласились с тем, что Амрушу следует поставить памятник еще при жизни.

После сиесты в «Новом Свете» зашумели пуще прежнего, либералы явились со своими дамами, вслед за офицерами, прибыли и унтер-офицеры. При всем том, несмотря на жару, по бильярду непрестанно катались шары и время от времени гремела музыка.

Тем временем в Беповой кафане играли в бришкулу. Играли единственно из уважения к заведенному обычаю, никто не обращал внимания ни на подаваемые знаки, ни на ошибки. Комиссар, прислушиваясь к щелканью шаров, вздохнул раза три и признался, что ему вспомнились веселые годы учения, хоть сейчас уже не до этого. Аптекарь с уловками дипломата намекнул, что в конце концов и они могут приобрести бильярд. Никто не поддержал его. Старый городской врач принялся доказывать, что нет ничего вреднее пива, что от него будто кишки обрастают салом. Податной инспектор уверял, что люди, пьющие пиво, теряют чувство меры, что нет человека, который мог бы ограничить себя двумя кружками в день. Бепо пытался шутить, скрывая дурное настроение, но когда кто-то из молодых людей приподнял занавеску, старик вскипел и предложил ему отправиться к фармазонам. Земляки Амруша, по горло сытые и вдребезги пьяные, ушли под вечер. Потом снова начались танцы вокруг бильярда, с той только разницей, что либералы танцевали не с кельнершами, а со своими дамами. Впереди всех доктор Зането со своей белокурой красавицей.

В тот вечер гулянье на площади не состоялось — беповцы отправились размять ноги в пригород. Это чрезвычайное происшествие отчетливо обозначило перелом в жизни Розопека. Вернувшись, беповцы уселись за столики на тротуаре, но уже не спинами к «Новому Свету», чтобы не обидеть военных.

Когда в крепости протрубила труба, консерваторы разошлись по домам и затворили ставни, чтобы их потом не упрекнули, что они слушали оркестр либералов.

А Бахус принялся запускать огненных змеев; они взвивались высоко над серыми стенами старого Розопека, разнося по далеким окрестностям весть об открытии «Нового Света».

Капитаны на своих террасах по-прежнему высмеивали беповцев и амрушевцев, но когда после трубы вспыхнул фейерверк и еще громче загремела музыка, они засиделись дольше обычного, невольно вспоминая молодость и кафешантаны в портах Ливорно, Марселя, Лиона…

Капитан Лазар, прощаясь с соседом, крикнул:

— Доброй ночи, капитан Марко! Итак, народ получил равноправие! Значит, не осталось больше, братец мой, спокойного угла в Приморье! Ну и Амруш, убей его бог! Спокойной ночи!

Грузный Амруш, без шапки, с засученными рукавами, опершись о дверной косяк кафаны, с удовлетворением оглядывал свое «войско» (так он называл завсегдатаев) и наблюдал за Мичаном и Фаникой. Его причуды знал уже каждый: терпеть не может священников любой веры; ругается только по-английски; почитает людей в зависимости от того, сколько они «стоят»; с удовольствием «лупцует» Мичана, но не при посторонних, а вечером, когда закроется кафана. Кроме того, Амруш не выносил собак, но не давал сердцу воли, не желая даже в этом уподобляться Бепо. Стоило Амрушу опустить глаза и поглядеть, как псы валяются под столами, он хмурился, взгляд его невольно искал подходящий камень. Собаки словно бы все понимали, потому что всегда пристраивались подальше от его ног, а если какая из них и посматривала на него, то, казалось, говорила: «Можешь нас ненавидеть, сколько влезет, только не бей, как тот трутень, что напротив тебя!» Не любил Амруш и уличных мальчишек, однако по вышеуказанной причине позволял им собираться под шелковицей. Когда кто-либо из посетителей бросал окурок, налетала стайка неоперившихся юнцов и устраивала из-за него свалку. Амруш бормотал «годем!», сжимал кулаки и обычно срывал злость на Мичане.

Перед старой кафаной все было по-прежнему. Гладкая мостовая перед ней не осквернялась собачьим племенем. За пятью-шестью столами с важностью играли в бришкулу. Старый Бепо в неизменной капе на голове обходил посетителей — неторопливо, почти бесшумно, словно призрак. Когда звали его разобраться в каком-либо спорном случае, он ухитрялся, как и раньше, все мастерски уладить, чтобы были и «волки сыты и овцы целы». Если его спрашивали, что он думает об Амруше и его заведении, Бепо пророчил: «Все это долго не протянется. Ежели есть бог, фармазон кончит плохо, ибо, перво-наперво (Бепо поднимал большой палец), у него нету в заведении иконы; а во-вторых (Бепо поднимал указательный палец), он пьет ракию через соломинку; в-третьих, держит «немок, которые принимают», и т. д.

Амруш никогда дурно не отзывался ни о Бепо, ни о его «войске»; напротив, «американец» почтительнейшим образом кланялся судье, комиссару, податному инспектору, старому врачу, аптекарю, начальнику почты и телеграфа и прочим, хотя часто случалось, что, когда это мог видеть Бепо, ему и не отвечали. Завидовать Бепо Амрушу было не в чем, впрочем…

Как-то на площади появился косматый деревенский пес, видимо давненько не «посещавший площадь», потому что, остановившись, он удивленно поглядывал то на собратьев, теснившихся перед «Новым Светом», то на свободный тротуар перед Бепо. В его собачьей голове, вероятно, возник вопрос: почему собратья выбрали себе для отдыха песчаный грунт, где к тому же много людей, в то время как рядом гладкий, озаренный солнцем тротуар без соседства человеческих ног? И косматый пес забрался под только что освободившийся от игроков крайний стол. Бепо тотчас его заприметил, ловким маневром обошел издалека, приблизился да хвать ногою в бок, крикнув: «Пошел вон к фармазонам!» «Ай-а-ой, — завизжал пес, — ай-а, а-и-о», — и этот вопль вызвал такой громкий протест всех его собратьев перед «Новым Светом», что у сидящих зазвенело в ушах. Амруш стоял на пороге и, хоть даже покраснел, услышав восклицание Бепо, и разозлился на собачий лай, все-таки позавидовал мастерскому удару соперника. Это был единственный случай, когда он позавидовал Бепо, годем!

Так продолжалось в течение всего бабьего лета, а в конце его «войско» Бепо опозорил первый перебежчик.

Первым перешел к фармазонам податной инспектор, Терезин муж.

Невероятно, но так!

Произошло это следующим образом.

Однажды вечером после гулянья, сидя за столом с Терезой, инспектор заметил Бепо, что кофе недостаточно горячий.

— А вы закажите погорячее там, где берете пиво! — зло бросил Бепо. — Каждый вечер служанка приносит вашей супруге по кружке пива. Думаете, я не знаю?

— Что это значит! — вспылив, крикнула Тереза. — Какое нахальство! Какое вы имеете право следить за тем, что делается у меня в доме? Сейчас же… немедленно идем туда! — И Тереза потащила огорошенного мужа в «Новый Свет».

Вторым перебежчиком оказался комиссар.

Случилось это спустя несколько дней. Он долго прохаживался под вечер с майором между обеими кафанами, наконец майор вежливо пригласил его выпить по кружке пива. Отказаться комиссар никак не мог. А на другой день он отправился туда самостоятельно и, помирившись с доктором Зането, разыграл с ним карамболь.

Вслед за комиссаром один за другим перебежали все аристократы, последними ушли аптекарь и старый судья. Перебежчики получили перед «Новым Светом» свой стол.

В мясоед бал состоялся у Амруша.

И все-таки Бепо продержался до следующей осени. Каждого гостя (православного ли попа или старого моряка из окрестных мест) Бепо и Мандалина встречали, как родного сына, вернувшегося из далеких странствий. Но через год стародавняя кафана была сдана внаем какому-то торговцу и превратилась в обычную лавку.

И это спустя сорок лет!

По вечерам Тереза и податной инспектор покидали кафану последними и выходили вместе с Амрушем. Мужчины были уже на «ты» и слегка спорили о политике. Они стали такими закадычными друзьями, что Тереза однажды даже пришила оторвавшуюся пуговицу к пальто Амруша. А потом, чуть что-нибудь в этом роде случится с ним, Амруш идет прямиком в дом к Терезе. В Розопеке сложилась даже поговорка: «Вон Амруш идет, чтобы Тереза пришила ему пуговицу!»

Так победил «Новый Свет» в старом Розопеке!

Перевод И. Дорбы.

СТЕВАН СРЕМАЦ

Политический мученик{23}

(Картинки из жизни нашего общества)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Господин Пера был молчальником. Дома он бывал мало и потому, естественно, мало разговаривал. Гораздо больше времени он проводил в кофейнях, но и там разговаривал крайне мало. Придет — а он заглядывал во многие кофейни, и частенько, — сядет за свободный столик, обычно у окна, и, щурясь в окно, или тихонько насвистывает, или, облокотившись одной рукой на стол, пускает кольца дыма и задумчиво смотрит в одну точку, словно обдумывает какой-нибудь великий проект, наполовину уже завершенный. А то возьмет какую-никакую газету и с головой уйдет в чтение. Сказать по правде, он ее вовсе и не читал, а просто смотрел в нее, по крайней мере, так казалось со стороны. Уставит глаза на первую страницу, потом на вторую, третью, четвертую, затем вновь возвращается на первую, пробежит взглядом сверху донизу, будто перечитывает, а сам поминутно косится на дверь, чтоб видеть входящих, потом перевернет вторую страницу, затем третью; время от времени, не выпуская из рук газеты, он снова таращится в окно.

Тут даже весьма сдержанный господин Милисав, пенсионер, теряет терпение, потому что давно ждет эту самую газету; он вскакивает со стула, раздраженно и сердито протирает голубым платком очки и начинает нервно ходить по кофейне, то и дело бросая нервный взгляд на Перу и ехидным тоном спрашивая официантов, уж не читает ли господин Пера и объявления, на что официант, пожимая плечами, обычно отвечает: «Господин Пера читает даже фамилию главного редактора».

Но всему на свете приходит конец. Некоторое время господин Пера еще пресыщенно перелистывает газету, зевая и глядя то в окно, то на дверь. Но вот в кофейню вступают господин Мита и господин Срета, оба чиновники, господин Пера тут же оставляет, как правило, недочитанную газету, которая теперь и господину Милисаву, пенсионеру, без надобности, ибо он успевает уже так обозлиться, что у него пропадает охота ее читать, и подходит к столику господина Миты и господина Среты, уже приготовленному для карточной игры.

Начиналась большая игра, и господин Пера, увлеченный картами, не замечал, что подошла пора идти ужинать. Но, едва отужинав и положив на стол ложку, он снова мчался в кофейню, где снова играл в карты или развлекался в обществе женщин, с которыми он был куда разговорчивей, чем с мужчинами или с собственной женой.

Так жил он изо дня в день. Карты и женщины, эти две страсти, очень ему вредили и сильно подпортили ему репутацию в городе, и в присутствии, и у вышестоящих лиц в министерстве.

Но хуже всего было то, что господина Перу это нимало не трогало. Он держался так, как будто ему все нипочем. Выговоры, и устные и письменные, он с неизменным легкомыслием клал под зеленое канцелярское сукно, и даже тогда, когда сменилось правительство и к власти пришли совсем другие люди. Но вот тучи над ним сгустились. Да и неудивительно: в городе давно уже во всеуслышание поговаривали, что господин Пера много тратит, а в карты просаживает и того больше.

В один прекрасный день нагрянула ревизия. Опечатали кассу, проверили и обнаружили недостачу в две с лишним тысячи динаров. Тут он спросил себя, на сей раз серьезно: «Откуда такая напасть?» Но быстро взял себя в руки и перешел к обороне. Предложил вексель на недостающую сумму, но номер не вышел. Его уволили, отдали под суд и приговорили к двум годам тюремного заключения. Единственное утешение и сатисфакцию он получил от местной воскресной газеты «Друг крестьянина. Экономическая, политическая и литературная газета»[18], которая заступилась за него и заявила, что осужденный пал жертвой нетерпимости и дьявольских интриг и что его должно утешать сознание, что мировая история знает множество подобных примеров, когда были оклеветаны достойные и невинные люди, к числу которых газета относила и его. Пусть наберется терпения, продолжал автор заметки, и яркое солнце разгонит тучи над его головой и восстановит справедливость.

Так исчез господин Пера, словно его никогда и не было. Барабанщица из женского оркестра забыла его первой, а господин Мита и господин Срета третьим партнером взяли другого. Расходясь после игры, его обычно просили передать привет господину Пере.

Прошло более двух лет. Пера отсидел свой срок и уже на свободе, правда, без службы. В поисках хоть какого-нибудь заработка он сразу переехал в Белград. Немного пописывает, немного берет под вексель, предоставляя расплачиваться другим, тем и кормится. Как завсегдатаю кофеен, ему уже две газеты предлагали место главного редактора, но ослепленный верой в свою звезду, он не соглашался, обещая только свое сотрудничество, что его ничуть не обременяло, ибо свободного времени у него было предостаточно. Потому его и видели так часто на Теразиях{24}.

Металлические пуговицы на мундире он спорол и заменил костяными, и надо сказать, в партикулярном платье выглядит не менее респектабельно, чем в мундире государственного служащего. Целыми днями он шатается по городу, переходит из кофейни в кофейню, по нескольку раз на дню заглядывая в одну и ту же. Сядет за столик и сидит себе, ничего не заказывая, отчего официанты его страшно ненавидят, да и посетители не жалуют, что видно хотя бы из того, как они прячут свои табакерки и встают, чтоб уйти, лишь только он появится в дверях… «Ох, пора идти, и так уж засиделся!» — И один за другим выходят из кофейни.

Пера ужасно обленился, однако ради хлеба насущного порой предавался сочинительству. Немного пописывал и в газеты. Материалом ему обычно служили жалобы крестьян, от которых он охотно принимал подношения. Так возникли многие его корреспонденции. Собственно, это были не корреспонденции — слишком уж это мягкое и слабое выражение, скорее их можно определить как словесные гранаты или даже анархистские бомбы, брошенные из провинции прямо на белградских мирных жителей. Заканчивались они обычно словами из народных песен: «Мочи нет терпеть такое!», «Чтоб враги все под ногами были, словно гвозди у коней в подковах», или: «Как поднимет топоры да вилы», или еще похлестче: «Захотят видеть турок дороги, да нигде больше турок не будет!»

Ждать — не устать, было б чего. Сбылись и пророческие слова господина Перы. В одно прекрасное утро разносчик принес официальную газету, а в газете — новое правительство, которое господин Пера в прошлом горячо поддерживал, а теперь — страстно желал и ждал.

Пришло к власти новое правительство. В кофейнях и трактирах радость и ликование. Всюду гам и суета, всюду чудовищная смесь веселых и унылых лиц, закрученных и обвислых усов. Перед господином Перой целая батарея раскрытых табакерок. Сейчас все угощают его табачком, не жалея и самого отборного, и потчуют пивом, полагая, что и он своим трудом и стилом содействовал движению, которое вновь направило Сербию по ее естественному пути; а он принимает и табак и пиво, искренне полагая, что внес свою лепту в этот счастливый поворот событий.

Он встречался со многими депутациями, в том числе и с депутацией своего уезда. Сплошь именитые и уважаемые люди, столпы края. Прекрасный букет крестьян и горожан; на троих новые парусиновые жилеты, купленные специально для поездки в Белград. Депутация его чествует, и он принимает почести. На вопрос, могут ли они рассчитывать на его возвращение, он обещает вернуться и даже дает зарок не браться больше за перо, если не получит назначения в их уезд, и наконец просит сказать без стеснения, кто за последние два года особенно их притеснял, чтоб он по-свойски расквитался с ними. Когда отбыли из Белграда последние депутации, отправился и он собственной персоной (то, что он был с депутацией своего уезда, он в расчет не принимал), принести поздравления новому правительству, точнее сказать, министру, чтоб тот уже поведал о его чувствах своим друзьям.

Его приняли как нельзя лучше. От служителей и до министра все были с ним ласковы и приветливы; и ничего удивительного, ведь все — от министра и до служителя — были новые люди, все до одного его единомышленники! Служитель даже втянул в рукав зажженную цигарку, когда с ним разговаривал! Только господин Пера свернул себе цигарку и прикурил ее, как служитель вышел из кабинета министра, не затворив за собой дверь, громко произнес его имя и доложил, что господин министр ждет его. Тот встретил его самым любезнейшим образом, приветливой улыбкой и дружеским рукопожатием, сказал, что будет иметь его в виду, пусть он только немножко потерпит.

Встретив такой прием и получив такое обещание, господин Пера вышел довольный и радостно затопал вниз по лестнице с цигаркой служителя, которую по рассеянности взял вместо своей.

Только он вышел, как господин министр распорядился принести ему служебное дело господина Перы, а затем спросил господина начальника канцелярии: известен ли он ему и что он из себя представляет.

— Порох, господин министр! — ответил начальник канцелярии, погруженный в бумаги.

— Как это порох? — удивился господин министр.

— Порох! — повторил начальник канцелярии и сделал жест рукой, словно хотел сказать: сохрани бог!

ГЛАВА ВТОРАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ

С того дня господин Пера ничего не ждал с таким нетерпением и ничего не читал с таким жадным интересом, как официальную «Сербскую газету». Только ее он и читал, да и то из-за декретов, весьма частых и пространных. Шли дни, выходил номер за номером официальной газеты, а обещание господина министра все еще оставалось обещанием.

Поустроились почти все, кто ждал и надеялся. Не стало старых посетителей; все реже попадаются перешитые униформы с костяными пуговицами. На каждом шагу можно встретить того, кто спорол со своей полицейской или ведомственной униформы костяные пуговицы и пришил металлические, хранившиеся вместе с жениными драгоценностями в ожидании лучших времен, которые наконец настали; на каждом шагу встречаются те, кто, сбросив фетровую шляпу, надел форменную фуражку, получил суточные, дал отвальную, не отдав долги, и исчез в провинции. А вместо старых посетителей появляются новые, опять же в перешитых мундирах, с костяными пуговицами на месте металлических. Из старых остался один-единственный господин Пера.

Объявили новые выборы. Избрали новую скупщину, куда вошли одни сторонники правительства, стало быть, и его собственные, — а он по-прежнему не у дел!

Сердитый на министра, все еще не сдержавшего слова, господин Пера начал ворчать и роптать. Когда его спрашивали: «Как дела?», он коротко отвечал: «Никак. Уму непостижимо!» И яростно пускал густой дым через нос. Друзья и единомышленники старались успокоить его и утешить, говоря, что все на свете министры врут. Но слова эти были для него слабым утешением. И в самом деле, зачем повторять ему то, что он знал и без них и против чего никогда не возражал. Но почему именно он должен служить доказательством этой всем известной истины! И потому утешала его лишь фраза, которую он довольно часто повторял, разговаривая с людьми: «Кто знает, что еще будет!»

Он снова отправился к господину министру. О нем доложили, впустили в кабинет, но принял его не министр, а начальник канцелярии.

— Сударь, — начал господин Пера, — если ожидание идет на пользу, то я, ей-богу, наждался досыта!

— Не кипятись, — говорит господин начальник, — ты не один!

— Ей-богу, я остался совсем один!

— Как это один? — удивился господин начальник.

— А так! — отвечает господин Пера. — Все давно уже порасселись по местам, словно на именинах. И кого только нет, как на поминках!.. А друг и «наш человек», как вы изволите выражаться, может и подождать… Как надо проводить на курорт супругу господина начальника или очернить ни в чем не повинных людей в газетах, посылают за господином Перой, а как раздавать места и чины, то дают Павлу Павловичу, злейшему врагу нашей партии…

— Приходится! Что поделаешь, и противников надо переманивать на свою сторону!

— Верно, а нам… Когда… — начал было господин Пера, но осекся и только рукой махнул.

— Полегче… полегче! — наставляет его господин начальник. — Как говорится: тише едешь, дальше будешь.

— Ну уж коли мы перешли на пословицы, у меня тоже есть: куда ни кинь, все клин.

Господин начальник лишь взглянул на него, можно сказать, резанул взглядом и холодно спросил:

— Итак, чего ты, брат, хочешь? Говори прямо.

— Хочу место, и как можно скорее!.. Я не какой-нибудь новичок… Я за эти принципы борюсь целых семнадцать лет… и вправе…

— Разумеется, вправе, кто говорит, что не вправе?

— Итак, я прошу… я требую место, и я не оставлю вас в покое до тех самых пор, пока не получу его!.. Посмотрите, кто ходатайствует за меня! — сказал господин Пера и подал ему несколько запечатанных конвертов.

Господин начальник стал вскрывать конверты, смотреть на подписи и бегло просматривать содержание. На одном письме, однако, он задержался дольше.

— Хорошо, хорошо, посмотрим, может быть, что-нибудь получится, — сказал он и углубился в чтение письма.

— И еще я попросил бы по возможности сделать так, чтоб у меня не пропали восемь лет три месяца и одиннадцать дней предыдущей службы. В свое время мне уже засчитали три года и семь месяцев… Теперь дело за скупщиной.

— Хорошо, хорошо, сделаем, — обещает господин начальник, не отрываясь от письма на розовой бумаге. Явно довольный; он крутит усы и ухмыляется.

— Ведь за меня просит не какая-нибудь шушера… А, вы читаете письмо госпожи Цайки! Прочтите, что пишет и господин Таса, поставщик, и депутат Еша. Еша никогда не кутил без меня; только запьет, тотчас за мной посылает, велит хоть связанного привести, если сам не пойду!.. И господин Таса, поставщик, как устроит застолье, без меня куска в рот не возьмет!.. Эти люди хорошо меня знают; вот прочтите и убедитесь сами, какого они обо мне мнения.

— Да, да, — говорит господин начальник, читая и усмехаясь. — Верно, верно!..

— А самое позднее послезавтра придет рекомендация из уезда за двумястами девяноста двумя подписями! Лучшие люди края подписали; все как один огонь люди, за раскаленное железо возьмутся, не выпустят, а уж что касается принципов… Я не хвалюсь, но извольте сами убедиться, что я там сделал за столь короткое время! Поснимал все платки с мужичек…

— А заодно и гуни с мужиков! — заметил начальник. — Ну да теперь все равно… — И он махнул рукой.

— И потому я вправе требовать возмещения…

— Хорошо, хорошо…

— Чтоб помимо тех восьми, — продолжал господин Пера, — мне засчитали и те два года…

— Какие два года?..

— Два последних…

— Два последних? — изумился господин начальник, выронил письмо и испуганно уставился на господина Перу.

Господин начальник смотрит на господина Перу, а господин Пера смотрит прямо в глаза господина начальника. Смотрит, не мигая, прямо ему в глаза, как прямо и дерзко, забравшись в безопасное место, смотрит кот в глаза собаке.

— Разумеется, два последних! — вызывающе ответил господин Пера. — Тогда б у меня было ровно десять лет три месяца и одиннадцать дней…

Ошарашенный господин начальник сел и стал машинально перекладывать предметы на столе: ножницы переложил туда, где стояло пресс-папье, а пресс-папье передвинул на место спичечницы.

— Так каких же два, брат? Неужели те самые, что ты провел в тюрьме?

— Да, а что? — дерзко спросил господин Пера.

— Но ведь… ты сидел за растрату!

— Ну и что, я ведь их честно отсидел!

— Знаю, знаю!.. Но ведь ты был и остался растратчиком.

— Это все интриги, гнусная клевета наших политических противников… Я потребую пересмотра дела, чтоб восстановить свою честь и свое доброе имя! — возразил господин Пера. — Моя невиновность будет доказана.

— Лучше не надо! Отсидел, и ладно! Твой тесть и тот знать тебя не желает. Говорит: «Пусть выкручивается, как знает, больше за него платить не буду!»

— Что вы говорите, господин начальник?! Ведь он мой политический противник! Не будь у власти наши политические противники, со мной не обошлись бы так сурово. Мне не пришили б дело, не отдали б под суд, не осудили б, не бросили б в тюрьму! В этом вся штука! В этом все мое несчастье! Меня сделали козлом отпущения!

— Ну, надо было остерегаться…

— На меня возвели напраслину…

— Ну, напраслина!.. Люди говорят…

— Все мое несчастье в том, что у власти были не наши… Вот и попал в ловушку, как говорится! К примеру, Любисав, по прозванию «Филадельфия»… У него тоже опечатали кассу и произвели ревизию! Да только свои. Потому и не спешили раздувать дело, а он тем временем сумел выкрутиться. Бился, как рыба на крючке, пока не соскочил, и не дался им! Остался там, где и был! Теперь и дом имеет. Два раза, говорит, покупал билеты гамбургской лотереи, и оба раза выиграл!..

— Просто невероятно! — вырывается у господина начальника.

— Ничего невероятного! — переходит в атаку господин Пера. — Все возможно, господин начальник, стоит только захотеть!

— Так-то оно так, а все же случай небывалый!.. Я двадцать пять лет на государственной службе, и такого что-то не припомню! — растерянно бормочет господин начальник. — Ты отсидел два года за растрату, а теперь требуешь от меня, от министра, и даже от скупщины засчитать тебе два года тюрьмы, как будто ты был на государственной службе!

— Но ведь, — не отступается господин Пера, — если б не пало наше правительство, я не потерял бы места! И сейчас у меня было бы ровно десять лет и несколько месяцев стажа!

— Вон отсюда! — взорвался господин начальник и, схватив господина Перу за воротник, сам распахнул дверь и вытолкал перепуганного просителя.

— Ему еще и службу подай! Боже праведный… И куда мы катимся! — пробормотал и так треснул по столу папкой, что бумаги разлетелись по всему кабинету. — Пока я жив, ты ее не получишь! Только через мой труп! — И он широкими шагами заходил по комнате, потом призвал служителей и спросил, хорошо ли они запомнили последнего просителя.

— Того, что сейчас пулей вылетел отсюда? — поинтересовался дядюшка Радое, самый старый служитель, дуайен всех министерских служителей. — Знаю я его, как свои пять пальцев. Это Хаджи-Настасов Пера. И батюшку его знал; батюшка был праведник, добрая душа, а сынок-то, видать, выродок какой-то. Ты, сударь, про него спрашиваешь? Знаю, как не знать! Знал его, еще когда он под стол пешком ходил! — И для вящей убедительности служитель показал, каким был когда-то господин Пера. А потом отлепил от стены окурок и пошел курить, не пожелав выслушать распоряжения господина начальника.

— Да, да, того самого, все хорошо видели?.. — еще раз спросил господин начальник.

— Да! — ответили служители хором. — Вечно тут крутится.

— Так вот, чтоб больше не смели мне о нем докладывать.

Дать зарок легко, а вот попробуй его выполнить, особенно когда дело касается господина Перы, который, по точному определению его собственных друзей, был настоящей настырной мухой — сколько раз ее ни прогоняй, она столько раз сядет тебе на нос, и при этом на одно и то же место!

Так было и с господином Перой; еле-еле от него отделались… Послали в уезд, в комиссию по налоговым обложениям.

Когда его спрашивают, как дела, он отвечает, что помирился с правительством, и с довольным видом добавляет:

— Живу помаленьку! Господь не выдаст, свинья не съест! Тяжелая служба. Десятка в день на одни чевапы уходит… Сербия это, друг мой!

Перевод И. Макаровской.

Почтенный старец{25}

(Картина общественных нравов)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В кофейне «Земледелец» полно посетителей. Их здесь бывает много и в хорошую погоду, а сейчас, когда на дворе метель не дает раскрыть глаза, и того больше. Все сидят и дружно прихлебывают кофе, чай или шербет; только отставной поручик Милько тянет подогретую ракию, уже третью стопку с утра. Это — завсегдатаи кофейни: торговцы и чиновники, как состоящие на службе, так и не состоящие, а также вышедшие на пенсию. То и дело открывается дверь и кто-то вваливается в залу, весь в снегу, с заиндевевшими усами и бородой, вваливается и, отряхивая с себя снег, восклицает: «Ну и лютый холод, прости господи!» Сидящие в кофейне вглядываются в него: «Кто бы это мог быть?» — и, узнав, кричат из-за всех столов: «Ну как?» Большинство вошедших только машет рукой и говорит: «Беда, а не погода», — но все утешаются тем, что в такую погоду неплохо съесть жареного поросенка, и тут же снова жалуются на сильный ветер, который и глаз раскрыть не дает. Лишь Веца-практикант (его скудно вознаграждает государство, но зато мать-природа щедро одарила юмором и веселым нравом), лишь он, явившись с улицы и будучи спрошен, как ему в его тонком плаще нравится этот ветер, отвечает, потирая руки: «Дует, дует немножко, — и затем добавляет: — Зефирчики, легонькие зефирчики».

Все уже выпили кофе, прочли газеты, обо всем переговорили: об указах, о продвижениях и перемещениях по службе, а также об увольнениях на основании параграфа семьдесят шестого, потолковали и о кризисе и смене правительства{26}. Тут спорили подольше, иные даже об заклад бились. Уволенные и пенсионеры утверждали, что вскоре «будут перемены», и предлагали пари на молочного поросенка, а состоящие на действительной службе отрицали такие предположения, называя их просто уличными сплетнями, но пари не принимали, а один за другим вставали из-за стола, платили за кофе и направлялись к выходу со словами: «Пожалуй, пора идти!» Но, поднявшись, еще некоторое время топтались в нерешительности у дверей, глядя, как метель беснуется и метет улицы, будто исполинской метлой, и прохожие проносятся, как мусор из-под огромного березового помела.

Кофейня пустеет. Разошлись все, кого можно назвать полезными членами общества; остались одни бесполезные: вышедшие на пенсию да уволенные со службы, а также какой-нибудь обанкротившийся торговец, подавший прошения о месте в общину, монополию, на почту и таможню — авось куда и примут. Словом, остались одни завсегдатаи. Бывая постоянно вместе, они, естественно, мало интересуются друг другом и, едва увидевшись, уже наводят друг на друга тоску. Поэтому разговор сам собой замирает, а говорят больше о пустяках: о том, к примеру, какое ружье при выстреле делает бо́льшую дыру — берданка или бельгийка. Гости начинают зевать и разгуливать по кофейне. Скучно.

Пенсионеры на мгновенье забываются и собираются навестить Кику-табачницу, чтобы убить время и тем самым приблизить час обеда. А у Кики хорошо — диван, стулья! Рассядутся, закурят и давай поддразнивать Кику, намекают на некоего аптекарского помощника или на господина Максу, их товарища, который выглядит моложе всех, ибо красит усы, и вздыхают: «Вот бы скинуть с плеч этак лет сорок!», а то спросят, знает ли она такой-то и такой-то анекдот; или разглядывают девчонок-белошвеек, что заходят купить цветные открытки, пристают к ним с расспросами, для кого они покупают открытки, украдкой подталкивают друг друга, приговаривая: «Эх, горемыка, куда уж тебе!» — и долго смеются, пока станет невмоготу и смех не перейдет в кашель, от которого впору богу душу отдать. Тогда они один за другим встают, вынимают голубые платки, машут рукой и выходят из табачной лавки. А если кашель не нападет, то сидят в лавке и до полудня. Об этом месте приятного времяпрепровождения подумывают они и сейчас. Подойдут к двери и уже возьмутся за ручку, и тут же спохватываются: ведь Кика-табачница убрала славный и удобный диван и все стулья: теперь у нее негде посидеть, пошутить и поболтать.

Поэтому они возвращаются в залу, усаживаются за столики или продолжают прохаживаться. Им неприятно это долгое сидение в кофейне в обществе уволенных чиновников. Неловко курить, неловко слишком часто открывать табакерку перед этой уймой уволенных чиновников, которые с такой жадностью тянутся к ней, стоит только ее выложить на стол. Того и гляди, кто-нибудь подсядет, ударит себя в грудь и вздохнет: «Эх, если бы наши пришли к власти хоть бы на три дня, чтобы свести счеты с кем надо! Как вы полагаете, господин Михайло?», да и запустит пальцы в табакерку и скрутит толстенную цигарку. Потому все и встали из-за столов — и пенсионеры и уволенные — и шагают нетерпеливо по кофейне, как по перрону железнодорожной станции в ожидании запаздывающего поезда. Никто ничего больше не заказывает, официанты сидят по закуткам, курят и читают газеты или перемигиваются друг с другом, кивая на бывших чиновников.

В кофейне тишина. Прошло уже немало времени, а дверь все не отворяется. Никто не входит и не выходит. А на улице светопреставление. Вдруг дверь распахнулась, да с такой стремительностью, что все даже вздрогнули, — в кофейню влетел человек, весь облепленный снегом, будто дед-мороз с новогодней открытки, и стал стряхивать с себя снег, топая ногами и хлопая шапкой по коленям. Под мышкой у него кипа листков. Вытер нос двумя пальцами, вытащил один листок, положил его на стол и ушел.

Это было извещение о смерти.

Все тотчас собрались вокруг стола, чтобы узнать, что случилось.

— Ну-ка, Васа, прочти! — сказал седой помощник казначея на пенсии Петроние, по прозванию Считала, который любил следить за международными и столичными событиями, но не любил читать сам. — Ну-ка, Василие! Ведь ты у нас книжник!

И Васа-пенсионер, иначе Васа Чтец, чтение которого всегда слушали с удовольствием, ибо он, во-первых, читал все, что ему попадалось под руки, даже длиннющую «Кетхен из Гейльброна», а во-вторых, умел при чтении искусно и приятно подчеркнуть самые важные слова и фразы, поднимал брови и то возвышал, то понижал голос, а на каждой точке на мгновение торжественно останавливался и глядел поверх очков, — не заставил себя просить дважды, а сразу же взялся за дело. Он вынул очки из жестяного футляра, дохнул на них, протер и надел на нос, надул щеки, пожевал губами и начал своим старческим голосом, подобным голосу коростеля, поющего в росистой луговой траве:

— Значит, так… «Наш незабвенный супруг, отец, тесть, свекор, свояк, шурин, дядя, тетка…» То есть не тетка! Глупости! — сказал Васа Чтец уже в свой адрес. — Как мужчина может быть теткой!.. «…называемый всеми батей…» Батя, да, да, «Сибин Сибинович!» Сибин! Смотри пожалуйста! — сказал, понизив голос, Васа Чтец. — Ай-ай-ай, Сибин! Эх, бедный Сибин, неужели и ты!..

— Да не может быть! — сказал удивленно и растерянно Петроние. — Смотри лучше, Василие, что читаешь! Не хорони живого человека!.. Да я, кажись, позавчера его видел и разговаривал с ним, как сейчас с тобой.

— Я знаю, что читаю! — обижается Васа. — Сибин, именно Сибин… Сибин Сибинович, он самый! А ты: «видел его!» Может, и видел — только не позавчера, а шесть недель назад. Он несколько недель болел… Слег, говорят, когда сосед Марко начал надстраивать четвертый этаж и Сибинов дом против его получился, просто сказать, домишко!.. Лопнуло в нем что-то, он и бух в кровать. Как слег, так и не поднялся. Вот как дело было! Но ты, между прочим, больше всех кричал и просил, чтобы читали, а теперь первый прерываешь… Так где бишь я остановился?.. Ах, да!.. «Испустил свой благородный дух и оставил нас, опечаленных, вечно скорбеть о нем и вечно его оплакивать… Похороны состоятся сегодня в два часа пополудни… Тело будет отпето… и предано матери-земле на новом… и так далее… Скорбящая супруга Анастасия, сын Петр, дочери Юлиана и Мария, зятья Клистивор…»

— Не Клистивор, братец, а Кристифор! — поправляет его Петроние, прочищая свернутой бумажкой свой янтарный мундштук. — Клистивор! Какой такой Клистивор…

— А раз ты лучше меня умеешь читать, что ж ты сам не читаешь? — сердито огрызается Васа.

— Олух ты царя небесного! До пенсии дослужился, а читать не выучился! — поддразнивает его Петроние.

— Ты будто лучше умеешь!

— Лучше тебя, конечно! — отвечает Петроние, вытаскивая из мундштука бумажную трубочку в никотине. — Разумеется, лучше… — говорит он и смотрит сквозь прочищенный мундштук.

— А раз ты лучше умеешь и такой грамотный, что ж ты сам не читаешь, а каждый раз просишь: «Давай, Васа, начинай, брат Васа!» Ты и шумишь больше всех…

— Глазами стал слаб, потому и не читаю…

— Да, да! Чересчур читал много! Как же! Рассказывай! — говорит Васа.

— Много или немного, а читаю я лучше тебя! — говорит Петроние. — Я больше учился, выходит, братец, и знать должен больше.

— И много же ты кончил! Подумаешь, великая наука! Кончил то же, что и я!

— Есть небольшая разница, уважаемый господин Василие! — поправляет его Петроние.

— Три класса начальной сербской школы да один школы счетоводов в Топчидере — и больше ничего.

— Больше ничего? — гордо спрашивает его Петроние.

— Ну да! Да в придачу побывал в греческой школе у покойного учителя Харитона! А с этой греческой школой поднялся ты над нами надо всеми, Петроние, вот докуда! — говорит Васа и показывает на темя. — Заносишься так, будто ты посол в Стамбуле! Греческую школу кончил человек! Подумаешь, дело какое! Будто ты алфавит выдумал и можешь писать не хуже Доситея{27}. Ха-ха-ха!

— Сколько я учился, столько и учился. Знаю только, что грекам меня не продать.

— Где там! Грекам тебя не продать — да, чай, и сербы тебя не купят!

— А ты, раз по-сербски не знаешь, уж лучше бы… Клистивор! — повторяет Петроние. — Не Клистивор, а Кристифор, или, еще лучше, Христифор, или, если хочешь, уже на настоящем греческом, то: Христифорос… — гордо говорит Петроние.

— Ну ладно, братец мой любезный, — уступает наконец Васа Чтец. — Если я и сказал «Клистивор», турком я его не сделал!.. Что ты шум подымаешь, будто я твой дом поджег!..

— Ну, хватит! — закричали все пенсионеры. — Надо же, из-за какого вздора сцепились!..

— Да не сцепились мы, а просто дискутируем, — смягчается господин Петроние, не способный провести и полчаса без Васы Чтеца.

Утихомирили спорщиков. Наступила пауза, а потом опять завязался разговор.

— Эх, бедный Сибин! И он ушел! — говорит Петроние. — Я знаю его, хорошо знаю. Да и как не знать, знакомы, почитай, лет пять — десять, если не больше… еще по Кладову знакомы… Он чуть моложе меня… Был мальчиком у портного, а я учеником — тогда практикантов называли учениками — в канцелярии господина Ристо, смотрителя по рыбной ловле… Я там, а он в мальчиках… А потом, братец ты мой, оказались мы здесь, в Белграде… Меня перевели в референты, а он — подмастерьем в Белграде… Ничего тогда у него не было; беднее меня был! Будто сейчас вижу его безрукавку, да еще, помнится, какие-то военные пехотинские штаны с ярко-красными майорскими выпушками и солдатские ботинки на ногах… Потом туда-сюда, глядишь — и вышел в люди, пробился; обзавелся домом, бросил портняжить, занялся спекуляцией, повезло, и, пожалуйста, уж он — газда Сибин. Хе-хе, — двусмысленно заключил Петроние, — трудолюбивый, говорят, был человек…

— Ну, тут не только трудолюбие! — отозвался Васа.

— Правда твоя! Какое там трудолюбие! — подтверждает Петроние.

— А мы разве не трудолюбивы? Я разве не трудолюбив? Да, наконец, ты вот, например, разве не трудолюбив?.. А какой из этого прок? Никакого! За сто лет — девяносто грошей. Чуть не надорвался, пока дослужился до пенсии! Не трудолюбие тут главное, а везение и… это самое… Понимаешь, что я хочу сказать?

— Конечно, понимаю! — говорит Петроние.

— Да разве я его не знаю! Ты мне еще будешь рассказывать!.. Просто противно (прости его боже, этого самого Сибина!), просто противно говорить об этом.

— У удачливого человека и петухи несутся! — шутит кто-то.

— Деньги к деньгам! — добавляет другой.

— Да не со всяким так бывает! — говорит Петроние. — Вот ведь человек чиновничьего звания так не может… не может, хо-хо, хоть из кожи вылези. Уж я-то знаю. Я сам, как говорится, дошел до помощника казначея и столько лет прослужил еще до банков и до этих январских и июньских займов{28}, поседел на казначейском месте, на пенсию вышел, однако… Вот ты меня, слава богу, знаешь, — говорит он, обращаясь к Васе Чтецу, — я ли не бережлив, уж не знаю, найдется ли второй такой, а всего-то у меня один домишко, лишь бы было где голову приклонить, чтобы, как говорится, за ворот не капало…

— Погоди, Петроние, как один — два у тебя дома!

— Две, брат, купчих, а не два дома. Один, брат, дом у меня, один; второй я не считаю. Пожалуйста, подарю кому хочешь — избавь только от налогов. На, бери его даром…

— Ну, это ты шутишь…

— Не шучу, клянусь богом! Хоть сейчас идем в суд, и я переведу купчую на тебя. Идем.

— Идем, — говорит Васа, — хоть и буран. Пошли!

— Ты наверняка не пошел бы сейчас из этого тепла, если б не я тебе дарил дом, а ты мне.

— Ха-ха! Нет, пойдем, как обещал, — смеется Васа. — Не пойдешь! Уж я тебя знаю…

— Ну, я ведь только так, к слову сказал, — рассердился Петроние. — А ты и прицепился. Видали! Вечно жалуешься, что я тебя прерываю, а теперь сам.

— Да так уж в мире заведено! Раз ты всего-навсего чиновник — терпи и молчи! — говорит поручик Милько, поддержанный всеми прочими.

Успокоили Петрония и Василия, оставили покойного Сибина и повели разговор о том, что и кому осталось после газды Сибина. Говорили о его состоянии, о домах и участках, о наличном капитале, затем — о зятьях и завещании. Будет ли, мол, тяжба или завещание останется в силе. Потом решили проводить его останки, так как все сошлись на том, что газда Сибин был человек редкостный и заслуженный, какого не часто встретишь и какому нелегко найти замену. Одни похвалы слышались со всех сторон. «Это не шутка, брат! Крестьянский сын, никто и ничто, гол как сокол, а постоянством и трудолюбием достиг таких степеней». Хвалили в один голос, а поручик Милько даже спросил крайне озабоченно и испуганно, осталась ли хоть фотография газды Сибина и есть ли она у кого? Но ответа он не получил, разговор перешел на другие темы.

Петроние подсел к Васе и начал ему рассказывать о своих делах: о земле, которую он прикупил, о доме, который намерен строить весной, и о плане дома, каковой составил сам, без помощи инженера; вытащив складной метр и плотницкий карандаш, он взял давешнее извещение о смерти Сибина, на чистой его стороне начертил план дома с комнатами и прихожей, двором и колодцем и прочими сооружениями. Он чертил и объяснял, а Васа критиковал и осуждал план. Так они разговаривали и препирались до полудня, и за это время дважды поссорились; Петроние заявил Васе, что он болван и дурак, а Васа кричал ему: «Краденое добро не впрок!» и «Дьявол возьмет свое!» Но перед обедом, как водится, помирились и отправились восвояси.

У дверей они еще задержались и поговорили о том, что их ждет дома.

— Видишь ли, Васа, — сказал Петроние, кивнув на улицу, — до такой погоды я охотник. Нет ничего лучше, как вот хватит мороз, вроде сегодняшнего, а ты идешь себе домой обедать, и ждет тебя там жареный поросенок. Да не так себе, на один зубок, а этак в пять или шесть кило. Моя Полексия еще утром вынесла его на мороз. И когда я внесу его с мороза, да выну этот мой перочинный нож (золингенского завода, сталь лучше аглицкой, острый, как бритва), да придвину к себе жаркое с салатом из капусты, чтоб отвести глаза жене, затяну банатскую: «Женка, к стенке обернись!» — и вылью все масло в капусту. Придвину, значит, поросенка, а Полексии скажу: «Запри дверь, не пускай никого, даже того, что посылки разносит; сегодня меня нет дома!» Ну, что ты скажешь? Ей-богу, лучше моя бедность и чистая совесть да доброе здравие, чем все добро, лавки, дома и участки покойного газды Сибина — пропади они пропадом! Ха-ха-ха! Какая ему теперь польза от всего этого! Вот зятья, те скажут ему спасибо!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Что говорят торговые ряды и отечественная печать, то есть общественное мнение, о Сибиновой смерти

Вскоре весь город узнал, что умер газда Сибин — человек выдающийся, знаменитый на весь край. Газеты споспешествовали распространению этой вести. Все поместили кто короткую, кто пространную заметку о его смерти. Как и о каждом смертном, мнения о нем разделились — как было при жизни, так и сейчас, после смерти. Как и у каждого смертного, у него были друзья и недруги. Плохо тому, на кого не лают — гласит народная пословица, тем более что он принимал заметное участие во всех делах общественных. Газда Сибин недолго оставался в стороне от новых веяний. И его подхватила волна прогресса. Народ зашевелился, пошел за новым временем, воспринял новые идеи. Возникали новые газеты. Все разделились на партии и стали выписывать соответствующие их убеждениям газеты, а газда Сибин, как сторонник властей, выписывал официоз «Сербске новине», в которой с наибольшим интересом читал третью и четвертую страницы, где помещались объявления об аукционах и извещения ссудного банка о продаваемых с молотка имениях, — это было все его чтение и духовная пища! Хотя эта пища была ему полезна, он все же вскоре увидел, что никак нельзя ею ограничиваться. Газда Сибин убедился, что и ему надлежит вмешаться в какую-нибудь свару. Был он раньше «ничей», и все его называли просто хозяйчиком, обывателем, а иногда даже пиявкой и паразитом. Никто его не защищал, ибо дела его были такого рода, что часто ему случалось обижать людей, которым он давал двумя руками, чтобы потом выколачивать из них четырьмя ногами, считая свои и судебного исполнителя. «А! — сказал однажды газда Сибин. — Новое время — новые песни!» И он тоже «определился». Вошел Сибин в партию, и притом в ту, которая находилась в оппозиции, зятьев же своих определил в две другие.

Сразу газда Сибин преобразился, стал другим человеком: интересуется общественными вопросами, сочувствует народным печалям, кричит: «Так дальше нельзя!», вопит: «Это невыносимо! Все ни к черту не годится!» Стал тихо, таинственно, шепотом или одними глазами вопрошать своих новых единомышленников: «Ну что? Как наши?» Те, в свою очередь, пожимают ему руку и отвечают, смотря по обстоятельствам, когда вслух, когда шепотом или взглядом, а те, кому его последний шаг еще неизвестен, удивляются: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! С чего это газда Сибин вступил в партию и что он тут путается под ногами и всякий вздор несет?»

— А разве ты не знаешь, что с ним произошло? — важно возражает посвященный.

— Не знаю! — отвечает пребывающий в незнании.

— Да где ты живешь, если и этого не знаешь?..

— Да я знаю. Раньше он…

— Э, что было, то сплыло! А теперь он с нами, перековался старикан.

— Может быть…

— Не может быть, а точно. Состоит в списке. Собственноручная подпись… Теперь не отвертится.

— Ей-богу?

— Клянусь честью!

— Записался?

— Уплатил взносы и взял…

— Членский билет?

— Да!

— И теперь он наш человек?

— Еще какой, брат! Огонь! Кремень!.. Железный характер!

— И с нами в огонь и в воду?

— Да уж как гласит пословица, — самодовольно говорит посвященный, — когда старый пень загорится…

— Старый человек каждому делу голова. Это моя заслуга, что он наш…

— И давно он наш?

— Да нет, недавно… И недели нет…

И в самом деле, обращение газды Сибина шло удивительно быстро, невероятно быстро, будто человек спешил побольше успеть перед смертью. В один прекрасный день он записался в партию, на следующий — уже был в партийной кофейне, на третий день подписался на партийную газету, на четвертый — взял семь акций в партийной сберегательной кассе, а на пятый был на окружном партийном собрании и вопил и шумел на нем громче, чем сами основатели партии.

Словом, газда Сибин превратился в сторонника прогресса, «народного человека», друга народа. Жизнь ему стала милее, ибо была не такой пустой и праздной, как раньше. Он всем интересуется, он больше не равнодушный наблюдатель, не говорит, как бывало: «Пусть себе идет, как идет!» В старика будто бес вселился, просто не узнаешь в нем прежнего газду Сибина — ростовщика и мироеда. Он стал нервен, придирчив, непреклонен — разумеется, по отношению к своим противникам. Вечно словно в лихорадке, а когда говорил, то непрестанно языком смачивал губы, как бы угашая лихорадочный огонь. С кем ни встретится — поссорится: обижает именитых людей, защищает бедняков и бесправных, то и дело кричит: «Хватит! Прошло ваше время!» Вот каков стал человек — своим на радость, врагам — на горе! «И что это со старым дураком? Подхватил заразу, когда, можно сказать, все уже переболели!» — говорили недруги, дивясь этой перемене. Да и в самом деле, это был удивительный переворот, странная перемена! И нет во всей подлунной психолога, который мог бы истолковать и объяснить эту быструю и глубокую перемену в дяде Сибине.

Люди только о нем и говорят! Восхваляют его. Отыскали в нем какие-то особые качества и добродетели, отличающие человека передового, инициативного, предприимчивого — «чисто сербский характер!». А если кто и вспомнит что-нибудь невпопад, все на него кричат, что, мол, нельзя быть без недостатков. Когда он появляется, только и слышно вслух и шепотом произносимое: «мы», «наши», «наш человек». А Сибина все больше разбирает, все глубже и глубже увязает он в общественной жизни, в борьбе, пока наконец не отправляется на собрание партии, на котором его сажают на самое видное место. Он даже хотел тоже выступить, но, когда необозримая масса людей закричала: «Слушаем, слушаем!», он, видно, от наплыва чувств лишился дара речи и мог только испуганным и прерывающимся голосом крикнуть: «Так больше нельзя!.. Караул! Спасите!» Бурное и громогласное «Да здравствует оратор!» раздалось и звучало так долго, что, если бы он продолжить хотел, это ему не удалось бы, обладай он хоть демосфеновым даром. Многие подходили, пожимали ему руку и поздравляли с речью. А позже он испытывал полное блаженство, найдя в пространной корреспонденции место, где писалось о том, что «собрание почтил своим присутствием и открыл своей краткой, но содержательной речью почтенный, седой старец Сибин Сибинович, наш энергичный и предприимчивый промышленник, человек старый годами, но молодой и бодрый духом — так что он, по справедливости, давно должен быть среди молодежи! Приятно было видеть, как стар и млад дружно взялись за общее дело» и т. д. Кончалась же корреспонденция словами Негоша:{29}

Хоровод поет, рокочут гусли,

и с внучатами и деды пляшут,

все в веселье стали однолетки![19]

Та самая газета, что тогда так тепло его приветствовала, естественно, сейчас прочувствованно с ним простилась. Она первая поместила скорбную весть о его смерти: «Как молния, пронесся по городу слух о том, что скончался Сибин Сибинович, честный гражданин, предприимчивый промышленник, зачинатель многих полезных предприятий, пламенный сербский патриот, примерный супруг, нежный отец, верный друг, добрый приятель и отец бедняков. Вся жизнь достойного покойника — цепь непрерывных усилий и борьбы, которые благодаря его энергии и выдержке завершились успехом.

Покойный жизнью своей показал, к чему приводят труд и воля: из бедного, безвестного крестьянского сына он стал богатым, видным, уважаемым и полезным согражданином нашим. Утрата такого человека была бы чувствительна и для больших народов, а что уж говорить о нашем малом и разрозненном сербском народе. Весть эта скорбно отзовется не только в нашем городе и его окрестностях, но и по всей Сербии и среди всех сербов. Ибо нет такого человека, который не знал бы нашего почтенного «дядю Сибина» (со вступления в партию он любил так называть себя), и не будет сердца, которое не опечалилось бы, и глаз, которые не оросились бы слезами при известии о его кончине. Все его жалеют и оплакивают, ибо смерть его — тяжелая утрата, и, что того тяжелее, утрата невозместимая!.. Все спрашивают себя: возможно ли это?..»

И в самом деле, были такие вопросы. Все спрашивали: с чего это он? И даже Перса, прозванная «палилулской газетой»{30}, которая, как и всякая газета, ни о ком ничего хорошего не говорила, когда услышала эту страшную весть, почувствовала, что ноги у нее словно подломились; она перекрестилась и, воскликнув: «Ноги мои, держите меня!» — помчалась сломя голову к дому покойного, крестясь и повторяя про себя: «Боже, неужто правда! Дай боже, чтоб то была шутка!» А когда взялась за калитку, уже рыдала в голос: «Ой, горький Сибин! На кого ты покинул Персиду?» Утешала она безутешное семейство и все извинялась, что никого не может утешить, ибо сама как убитая.

«Вот вас вроде бы утешаю, а у самой сердце разрывается», — говорит Перса, а затем рассказывает, что и дом, и двор кажутся ей пустыми без газды Сибина. «Будто сейчас его вижу, — говорит она, — в шлепанцах, в сюртуке внакидку, как расхаживает он по двору и всем делает замечания, все видит и слышит, за всем приглядывает: бранит жильцов или лущит кукурузу, кормит птицу или же летом прохлаждает себя арбузом вон под тем орехом». Она нашла даже, что и птица загрустила, и добавила: «Боже мой, и куры будто понимают, кого потеряли!» А потом (и она!) спросила озабоченно: «Имеется ли, по крайней мере, фотография покойного?» И, узнав, что имеется, что покойник снялся, да притом в шайкаче, в составе какого-то комитета или комиссии по приемке государственного сена во время войн наших, — и она вздохнула с облегчением, сказала «слава богу» и ушла, обещав тотчас же вернуться.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Что говорят о покойном Сибине те, кто не умеет писать

Сразу после полудня начал собираться народ, и около двух часов улица почернела от густой толпы. Хотя похороны были назначены на два часа, процессия не двинулась и в половине третьего, ибо, как водится, священники запаздывали. Ожидая духовенство, народ точил лясы, и уж о чем только не было тут разговоров. А так как у нас свадьбы обычно какие-то мертвые, а похороны — куда живее, то и здесь очень живо беседовали, а разговаривая, смеялись, остроты сыпались так, будто люди собрались вовсе не для того, чтобы отдать последний долг покойному. Народ, разбившись на множество больших и маленьких групп, стоит или прохаживается по улице, оживленно болтая. В группе торговцев толкуют о каком-то фальшивом банкротстве и поджоге; а там группа учителей обсуждает влияние алкоголя на некий сорт рыб; в третьей группе — пенсионеров — разговор идет о шалостях старого председателя суда, совершенных в отсутствие жены, и все утирают слезы, выступившие от неудержимого смеха. Что касается офицера Н., то он за время долгого ожидания духовенства завязал знакомство и изъяснился в своей давнишней, восьмилетней тайной любви к недавно овдовевшей г-же П. и был ею приглашен в гости на будущее воскресенье… Вообще разговоры повсюду были весьма занимательные и не только не затихали, но, напротив, становились все более оживленными, пока наконец не появились священники.

Еще немного, и процессия тронулась.

Выехал катафалк. За катафалком двинулась многочисленная родня. Все понурились. Все растерянны, как это обычно бывает в столь скорбные минуты, никто не знает, где встать, кого взять под руку. Как кстати в таких случаях оказывается человек, владеющий собой и знающий все порядки! На этот раз всех выручила Перса. Она повязала платки на рипиды и подсвечники, вручила попам свечи и шелковые платки; дала каждому зятю в спутницы его благоверную и одну из теток.

Двинулись. Перса кричит зятю Кристофору, чтобы он надел шапку на голову, ибо, говорит она, дорогого покойника он все равно из гроба не поднимет (ему ведь сейчас нет никакого дела до того, пойдет Кристофор в шапке или без шапки), а себе может повредить — заполучит какую-нибудь там хворь или сильный насморк.

Перед катафалком — многочисленные венки. Кто их пересчитает, кто прочтет, что на них написано! Оставим принесенные родней и займемся теми, которые получил покойник за свои гражданские доблести. На одном начертано: «Нашему благодетелю и почетному члену. Экспедиторы»; на другом: «Достойному и энергичному члену-основателю. Общество субсидий под залог»; на третьем: «Неутомимому инициатору. Общество «Колыбель и Могила»; на четвертом: «Активному члену. Члены комиссии по выбору площади для рынка»; на пятом: «Незабвенному председателю. Общество по скупке пенсионерских и чиновничьих векселей».

Всем бросилось в глаза обилие венков, и потому, естественно, сразу же начались сравнения с давешними похоронами полковника, и было решено, что нынешние похороны — если не считать в полковничьем кортеже того, что положено по военному чину, не в пример пышнее. Попов было семеро. Но как ни удивительно — ни одного любительского хора, а их в городе два!.. После от все той же Персиды дознались, что оба хора — хор «Дамаскин» и хор «Равийола» — были бы на месте, но, к сожалению, при переговорах в доме покойного руководители названных хоров, Пан Выпил и Пан Выпивал, передрались, так что их увели в участок, почему процессия и осталась без хора. Это было, однако, частично возмещено. «А за родственниками, — писала в отчете одна из газет, — приятно и трогательно было видеть довольно большую толпу сокрушенных и плачущих женщин, девушек и детей в черных покрывалах. Это многочисленные квартиранты покойного. Не было человека, глаза которого не оросились бы слезами при виде этого зрелища».

Процессия медленно двигалась по главным и боковым улицам; по главным — ради знакомых покойного, а по боковым — ради Сибиновых лавок и лабазов, домов и участков — чтобы покойного еще раз увидели его столь тяжелым трудом добытые владения!.. Около каждого такого места останавливались. Задержались даже около одного участка, из-за которого был процесс (и покойник проиграл его за два дня до смерти, но только это от него скрывали). Слегка поспорили, нужно ли и тут останавливаться, и в конце концов решили, что нужно. «Ладно, — сказал кто-то. — Постоим и тут по христианскому обычаю. Покойник думал, что участок его, с этой мыслью и умер…»

Так потихоньку продвигались вперед. Поочередно пели попы и дьячки. Попы, когда не пели, беседовали тихо и степенно о состоянии покойного, о наличных деньгах, о том, сколько он платил налога и сколько бы должен платить. А когда приходил черед петь, они прерывали разговор и опять пели, а затем снова продолжали разговор с того места, где остановились. Те же, кто не плакал, не пел и вообще не чинодействовал, непрестанно разговаривали. Люди как люди, болтали о всякой всячине. Одни говорят, что мало попов, другие — что венков могло бы быть еще больше. А некоторые женщины замечают, что дочке Сибина траур не так уж к лицу. «Знай она, как он ей не идет, — говорят они, — ни за что бы не надела!» Одна из них поведала, что ее все уверили, будто траур ей очень к лицу, и она надеется вскоре одеться в черное, так как свекровь на ладан дышит! Те, что постарше, завели речь о вдове Сибина. Одна спрашивает: «Собирается ли госпожа Анастасия выходить замуж? Ведь она еще свежая и крепкая, почему бы и не выйти!» Другая говорит, что она не пойдет, у нее внучата. Третья замечает, что внучата тому не помеха, ибо они обеспечены по завещанию, да и у Анастасии есть своя часть независимо от того, останется ли она вдовой до могилы или выйдет через год замуж, если найдется подходящий человек, и добавляет, что она уже припасла для нее по меньшей мере одну хорошую партию. Потом переходят к деталям завещания, но беседа прерывается сначала вопросом какой-то девчонки: «Почему так мало офицеров в процессии?», а потом тут же начавшейся речью перед последним участком покойного, из которой становится ясно, что покойник намеревался стать одним из выдающихся благотворителей.

— Скажите, пожалуйста, а кто это умер? — спрашивает прохожий господин одного из провожающих. — Я, знаете ли, нездешний и…

— Эх, — отвечает, вздохнув, спрошенный. — Редкостный человек. Почтенный старец! Не было комитета, сударь, в котором он не состоял бы членом.

Дошли уже до последней улицы, ведущей к кладбищу, до последнего угла, где предстоит остановка у кирпичного завода покойного. Здесь расстанутся с ним знакомые и друзья, и только родные проводят его до места вечного упокоения…

Как на всех улицах, по которым они проходили, так и здесь люди выбегают за калитки с тем же самым интересом, с каким они бегут за калитку, заслышав оркестр и марш, волынку и свадебные песни!..

Здесь прощаются с покойным. Все идут по домам, и снова — разговоры, гомон и хихиканье.

— А кто это умер, сынок? — спросила старуха из ближайшего дома, которая едва-едва нашла один шлепанец и так, без другого, и бежала до самого кладбища, перед которым собралась толпа из соседних домов.

— Да тот, кому, бабушка, жить надоело! — отвечает ей сосед.

— Не знаю, — отвечает ей соседка из толпы. — Человек какой-то, говорят…

— А большая процессия, дочка? — спрашивает бабка, щурясь и пытаясь разглядеть провожающих.

— Была! А сейчас расходятся.

— А сколько попов?

— Четыре.

— А дьяков?

— Не знаю.

— Помилуй, господи, его душу! Видать, богач какой-то. А есть ли рипиды?

— Есть, бабушка!

— А платки какие?

— Шелковые, бабушка.

— Эх, — вздохнула старуха. — Хорошо. Коли богат, место для души всегда найдется… Только бы на похороны сколотить денег — и тогда хоть завтра помереть… — добродушно заканчивает бабка.

В это время траурный кортеж приближается к толпе перед воротами. Люди из толпы подходят поближе к кресту и читают: «Сибин Сибинович, торговец». Говорят старухе: «Сибин Сибинович умер».

— Ноги мои, держите меня! — восклицает Перка-прачка. — Неужели он?..

— Это не Сибин ли надзиратель? Эх, Сибин, Сибин! Неужто раньше меня? — крестясь, вздыхает бабка.

— Нет, бабушка, — разъясняет ей Перка-прачка, — то другой Сибин, а этот Сибин-торговец, первейший богач был…

— А ты его знаешь, дочка? — спрашивает бабка.

— А как же мне его не знать, — говорит Перка. — Я была его квартиранткой полгода — от дмитриева до георгиева дня. Знаю его. Да и кто его не знает?

— Доброго человека, душенька, каждый знает, — говорит бабка.

— Да-а-а, — цедит сквозь зубы Перка-прачка. — Как же! Прости, господи, его душу! Ничего, хороший был…

— Да уж, должно быть, хороший был человек, — подхватывает кто-то. — Вон какие ему похороны устроили, да и в газетах о нем пишут, а тот в речи что сказал! И половины вполне бы хватило. Говорят, золотой был человек. Бедняков особенно любил!

— Ого! — воскликнула Перка-прачка. — Как ты говоришь? Любил бедняков? Хорошо им, грамотным, пишут, что хотят, бумага все стерпит, как сказал наш Мика-газетчик (разносчик и продавец газет, который сидел тут же во дворе). А будь я грамотна, я бы иначе написала!

— Эх, тетка Перка, — сказала одна женщина. — Наверно, не совсем это так.

— Что не так? Что не так? Будто я не знаю газду Сибина, когда я была его квартиранткой, а он моим хозяином! А она мне еще толковать будет, кто был газда Сибин!.. Нечего сказать!

— Пресвятая богородица! Подумать только, — восклицали женщины. — Неужто правда, тетка Перка?

— А как вы думали? — сказала Перка, махнув рукой. — Неприятно только говорить об этом!

— А почему?

— Да как же! Ведь его, как говорится, только что со стола сняли!

— Ну и что?

— История была бы самой жалкой наукой, — вмешался какой-то школяр, ученик геодезической школы, — если бы даже после смерти не могла изречь своего справедливого суда!

— Ай-ай-ай, так что же он делал? — разом воскликнули несколько женщин.

— А как вы думали? — сказала Перка. — Да что уж теперь! Помер, прости его, господи, и теперь уж он самый лучший человек!.. А при жизни… Да отстаньте вы от меня, ради бога, только в грех меня вводите! А при жизни не было большего скряги!

— Да ну! Так что же он вам сделал? — закричали женщины, сгорая от любопытства.

— Да ничего особенного! Что он мог сделать!.. Во всем городе никто бы не мог похвалиться… Но это потому, что я была женщина с характером, и, как говорится, порядочная.

— Да что вы говорите!..

— Когда, бывало, он обходит квартиры, вечно жалуется, что в пояснице у него стреляет. Едва я от него девчонку уберегла — так он ко мне привязался!.. «Бог с вами, говорю, господин Сибин, отстаньте от меня; я уже в летах!» — «Ну что ж, говорит, и я не молод!» — «Но ведь у меня муж есть!» — защищалась я. «Так и у меня жена, — говорит он. — Разве я не муж?» Говорит, а у самого борода трясется и четки в руках дрожат! Насилу отделалась, да и то только тем, что пригрозила ему госпожой Анастасией. Тогда он вроде немножко струхнул, смутился и пошел восвояси…

— И ты упустила такой случай! А могла бы как сыр в масле кататься у такого богача!

— Да какая ему радость была от этого богатства! Каждое первое число он спозаранок тут как тут… Положит в карман молоток, клещи да гвозди и таскается из квартиры в квартиру, требует деньги, квартирную плату! И если кто не платит — сущая беда! Сразу начинает ругаться и выбрасывать на улицу… Бумажку на окно: «Сдается хорошая комната», сядет и орет: «Вон, вон!» Да еще половину вещей удержит в счет квартирной платы, а половину выкинет во двор и кричит: «Пошли отсюда, убирайся из комнаты, и денег, мол, твоих не нужно!» А глядишь, все, что получше, он себе оставил, а выбросил одну рухлядь!

— Ну и ну! — дивятся женщины.

— Хе-хе, — смеется Перка-прачка. — Помню я, как позапрошлый год жила в его доме… Хо-хо-хо! Царство ему небесное, не могу без смеха вспомнить!.. Муж мой тогда задержался по какому-то делу в Смедереве, подходит первое число, он, чуть рассвело, уж тут как тут. «Как с платой?» — говорит. «Да я не приготовила, вы знаете, мы всегда аккуратно платим!» — говорю я ему. «Мне деньги нужны, госпожа Перка, — говорит он. — У меня платежи». — «Потерпите неделю-две, пока муж вернется! — говорю. — Мы поиздержались. Знаете, как оно бывает! Купили дров (а зима была холодная, вот как нынче). Мне — корыто, дочке (тогда моя Юца была еще не замужем) — башмаки и платьице… Потратили деньги — ждем его, а тогда заплатим, за два месяца сразу заплатим». — «Знать ничего не хочу, говорит. Плати деньги! Деньги, деньги, деньги плати!» Просила я, просила — ничего не помогает; кричит и кричит: «Плати деньги!» — «Нет у меня сейчас!» — «Значит, не можете в этот месяц заплатить?» — «Вы же нас знаете, мы всегда аккуратно платим, — прошу я. — Это уж просто случай такой!» Он будто немножко смягчился, взял стул и сел, а я про себя думаю: «Ну, слава богу, есть и у него душа!» А он ощупал карман и говорит мне: «Перка, пожалуйста, сбегай к Яначку-бакалейщику; кажется, я только что у него забыл свою табакерку, а я тебя, говорит, здесь подожду…»

Я, бедолага, побежала сломя голову, а Яначко удивляется, говорит, он сюда и не заходил! А когда я вернулась, смотрю — глазам не верю: все настежь и сквозняк гуляет. А как лучше пригляделась — нет ни окон, ни дверей. «Ах я несчастная! Где же дверь и окна? — спрашиваю я госпожу Кату-музыкантшу. — Что за глупая шутка?» — «Никакая это не шутка, — говорит госпожа Ката. — Просто газда Сибин снял их и унес — пока, говорит, не заплатите за квартиру. Вон, говорит, он со своим работником тащит их». Хо-хо-хо! — рассказывает, крестясь, Перка-прачка. — Прости, господи, меня грешную — не могу вспомнить без смеха. Выглянула я на улицу, а мой газда Сибин взвалил на себя оконные рамы и поддает, и поддает шагу! И не оборачивается. А слуга за ним, дверь тащит. Хо-хо! И сейчас смеюсь, как вспомню. А мне что осталось делать, как не бежать во всю прыть в дом, где я стирала. Слава богу, все оказались добрыми людьми, дай им боже! Набрала я сколько нужно и заплатила ему, а он мне отдал рамы и дверь. Да еще меня утешает: «Для меня, говорит, не в деньгах дело! Это я для твоего же блага, госпожа Перка, делаю! Есть у меня деньги. Если тебе нужно, я одолжу, говорит, а сам прячет деньги в кошелек, и руки у него трясутся. — Для твоего же блага! Потому что, говорит, долг платить труднее, а так легче. Ты меня, говорит, сейчас ругаешь, а потом спасибо скажешь!»

Такой уж он был, прости его господи!.. Лопни мои глаза, клянусь единственной дочкой моей Юцей, которая мне дороже глаз, что ничего не соврала! — заканчивает Перка-прачка.

Как раз в эту минуту с кладбища донесся голос Мики-газетчика, начинающего последнее надгробное слово о покойном газде Сибине:

Все у нас сереет год от года:

Меньше все юнаков у народа!

Перевод Е. Рябовой.

Кир Герас{31}

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой описывается прибытие кир Гераса в Сербию и первые годы его невинной, беззаботной юности

Старый кир[20] Джерас, или Герас, как он собственноручно подписывался, который с годами сгорбился и ходил с четками из пяти-шести зерен в опущенных или заложенных за спину руках, шепча себе под нос и глядя в землю, отчего казалось, будто он что-то потерял и постоянно разыскивает, был когда-то гораздо моложе, был, — кто бы мог сейчас этому поверить! — был в свое время мальчишкой и даже ребенком! Поэтому и мы, следуя старому латинскому изречению: «Sed ab initio est ordiendum»[21], — начнем сначала. То есть начнем с того невинного возраста, когда он был маленьким, что называется, с кулак, и еще не только не испил, а даже не отхлебнул из той чаши, которую время наполняет горечью, а жизнь настойчиво преподносит каждому живому существу; начнем с того возраста, когда он понятия не имел о сберегательной кассе и бирже, облигациях и векселях, поручительствах, судебной проволочке и судебных исполнителях…

Было это давно, на самой заре нашей государственной жизни{32}, когда ныне старый, согбенный кир Герас переступил границу Сербии. Строго говоря, он и не переступал границу, а был перенесен через нее, и уж если очень придираться к словам, то даже не перенесен, а, так сказать, протащен в Сербию контрабандой. Случилось это в сороковых годах прошлого века, когда только что установили карантин и таможню в Алексинаце{33}.

В то время, как раз в тот день, когда господа чиновники этого учреждения, а именно карантинный смотритель, оценщик и таможенник, в беседке, сооруженной по случаю торжественного открытия и освящения нового карантина и таможни, подкреплялись ракией, закусывая ее зелеными огурчиками, в это самое время — судя по ракии, уже к вечеру — со стороны Ниша показался длинный караван, державший путь из Турции. Мелкими шажками люди перешли границу вместе со своими низкорослыми лошадками и осликами. Караван состоял из лошадей, ослов и целой толпы валахов — взрослых и детей. Молодые вели лошадей и ослов в поводу, а на каждом животном, болтая ногами и покачивая головами на длинных шеях, сидели в деревянных вьючных седлах старики.

Как только караван пересек границу и остановился у катунского пограничного поста на сербской территории, старики сошли с лошадей и ослов. Тут зазвонил колокол сельской церквушки. Путники встрепенулись, услышав столь милые их сердцу святые звуки. И все — молодые, и старые, и спешившиеся, и те, что сидели в перекинутых через вьюки корзинах, сняли фески и, возведя очи к небу, истово перекрестились, благодаря бога за то, что живыми и здоровыми ступили на христианскую землю, где царствуют и судят христиане. Они еще некоторое время прислушивались к доносившемуся издали радостному мирному звону колокола. Потом опять все смиренно и покорно в пояс поклонились сербским властям, что пили ракию, закусывая маринованными огурчиками.

Когда представители власти спросили путников, кто они и откуда, те ответили, что они греки, христиане, и идут из Турции. «Из Турции мы», — сказал один, а другой добавил: «Христьяне мы эпирские, из села Готисте. Мецовские мы, все мецовские…»

Впрочем, можно было их и не расспрашивать, потому что с первого взгляда было видно, кто они и откуда. Все они были валахи или греки; я говорю: валахи или греки — потому, что ни тогда, ни позднее нельзя было дознаться в торговых рядах ни про одного, грек он или валах, ибо, как известно просвещенным читателям, а особенно тем, кто лучше других знает всемирную историю, в знаменитой Александрийской библиотеке среди многих других книг и букварей некогда хранился и валашский букварь, хранился вплоть до памятного всем исторического пожара. Когда пламя охватило библиотеку, все народы устремились туда спасать свое книжное богатство. Побежали и валахи, схватили свой букварь и среди общего смятения стали передавать его из рук в руки, согласно нашей поговорке: «Поп — пономарю, пономарь — служке, служка — псу», валах — валаху, а последний из них сунул букварь псу, тот умчался, словно им выстрелили из ружья, и никто больше его живым никогда и нигде не видел!.. Оттуда, рассказывают греки, и взялась известная собачья привычка: знакомясь друг с другом, обнюхиваться — ищут, мол, потерянный валашский букварь. Так, значит, затерялся и погиб валашский букварь, а с ним и валашская азбука; и с тех пор от великого стыда за то, что они одни-единственные из всех народов потеряли и букварь, и азбуку, валахи не признают своего настоящего имени, а выдают себя за греков. Так говорят греки, а они, как известно, не имеют обыкновения лгать.

Вот и эти сейчас тоже назвались греками. Все они — и старые, и молодые, и дети — пришли сюда в поисках заработка. Все были в антериях и фесках, обуты в чертовски остроносые туфли с болтающимися шерстяными кисточками; у всех коротко подбритые усы и густые лохматые брови; вид смиренный, походка козья.

Представители власти осмотрели их поклажу, карантинный инспектор нашел всех здоровыми, а оценщик, не найдя у них ничего недозволенного, сделал запись, что границу перешло двадцать семь человек «мужеска пола, разного возраста».

Издавна известно, что серб хороший слуга, но плохой хозяин. Эта святая и неопровержимая истина подтвердилась и в данном случае при упомянутом осмотре в катунском карантине. Потому что, будь здесь на месте сербов, первых «деятелей» молодого Сербского княжества, какие-нибудь швабы, они осмотрели бы корзины, узлы и мешки не так поверхностно, как это было сделано, а самым тщательным образом перетрясли бы не только содержимое каждой корзинки и мешка, но и карманы пришельцев; всюду сунули бы свой нос, и список перешедших границу стал бы, безусловно, точнее и полнее и вместо двадцати семи душ было бы записано двадцать восемь. Ибо, будь досмотрщики, как мы уже сказали, чуть повнимательнее, перебирая попоны, одеяла, вьюки и корзины, они нашли бы в одной из корзин мальчонку. В пестрой безрукавке и туфельках чуть побольше свиного копыта, в фесочке, украшенной серебряными монетками и стеклярусом, с перьями из павлиньего хвоста за обоими ушами (чтобы не сглазили), он был похож на маленького идола. Найди они его, был бы записан и двадцать восьмой перешедший границу путешественник, семилетний Герасим Паскаль из эпирского села Готисте — таково имя героя нашего рассказа.

Но ни представители власти, действовавшие столь небрежно, не заметили его, ни он их не заметил, потому что как раз в ту минуту его сморил сон, и на самой границе он крепко заснул.

Так и прибыл наш герой в Сербию незамеченным и не отмеченным ни в списке новоприбывших, ни в перечне ввезенных товаров; иначе говоря, ни как личность, ни как вещь, ни даже как беспошлинный образец товара.

Двигаясь дальше, толпа пришельцев постепенно таяла, оседая в придорожных селах, и только пятеро добрались до Белграда.

Прибыв в Белград и распродав своих лошадей и ослов водовозам, они сразу же разбрелись в разные стороны. Один открыл ликерное заведение с вывеской «У Караискакиса»{34}, на которой был изображен этот богатырь; другой открыл на Зереке нечто вроде кондитерской — «Нектар и амброзия» — и торговал самодельными фруктовыми колбасками, сахарными петушками и свистульками, причем последние превосходили в качестве музыкального инструмента все известные в те времена инструменты как дешевизной и чистотой звука, так и съедобностью своих частей, — это был единственный из музыкальных инструментов, который можно было съесть, и как таковой он прославлял и кормил своего мастера, подслащая таким образом горькую на первых порах жизнь художника и облегчая тяжкий крест его призвания. Третий обзавелся харчевней близ Лицея, которую толпами посещали юные сербы, привлеченные в Белград жаждой знаний. Четвертый открыл зеленную в центре базара, превратившуюся меньше чем через год в бакалейную лавку «Три ключа». Здесь-то и оказался маленький Герас.

Так уже в семь лет Герас помогал в меру слабых сил своему соотечественнику и земляку кир Науну. Постепенно он вошел в курс торговых дел и превосходно понял, что постепенность — это школа, дающая наиболее прочные и основательные познания в торговом деле. Первой его обязанностью в торговле было наблюдать; ничего больше, только следить за покупателями. По целым дням он должен был торчать в дверях или у прилавка и наблюдать, как кир Наун предлагает, расхваливает и отвешивает покупателям товар, а самое главное — следить, чтобы покупатели в лавке или возле нее не стянули чего-нибудь. И для своих лет он делал это мастерски. Словно бы играл, как все дети, но его маленькие, хитрые глазки живо и беспокойно бегали, будто маслом смазанные, и ничто не могло от них ускользнуть!.. Как же он следил! Он не только не позволил бы украсть, но сам раза два-три извлекал из мешков зазевавшихся индюшек-крестьянок купленную и оплаченную ими вещь, так искусно возвращая ее на полку, что этого не замечал даже кир Наун! А если и удавалось кому что-то стибрить, счастливец недолго обольщался легкостью обмана, ибо маленький Герас все видел и немедленно сообщал об этом своим тонким голоском на валашском наречии Науну, а тот вносил в счет, который писал мелом на прилавке, стоимость украденной вещи.

— Значит, так, хозяин: соли пять с половиной окк, две шали, двое четок, ситцу для снохи, пол-окки пряжи да сыромятные опанки, ремень…

— Какой ремень? — вопил покупатель. — Что ты меня грабишь, здесь не Турция…

— Там вон, в торбе… — спокойно произносит Наун и тычет мелом в сторону мешка, что стоит на полу, а затем вписывает в счет четыре гроша.

— Да бог с тобой, какой ремень?.. — с удивленным видом спрашивает покупатель.

— В торбе… Вот такой же… — говорит Наун, указывая на развешанные в лавке ремни.

— Вот он! — кричит маленький Герас, быстро вытаскивая ремень из торбы. — Вот, такой нет в другой лавке, только в нашей есть такой ремень…

Крестьянин будто силится припомнить, когда и как мог он положить в торбу ремень, но это ему не удается, и он лишь дивится да крестится левой рукой.

— Хе-хе, бывает, бывает, газда Ранисав, — успокаивает его кир Наун и еще раз пишет в счет четыре гроша, потом подбивает итог, одновременно стараясь смягчить впечатление от этой довольно печальной сцены. — Может, может человек забыться. Неприятность в доме, заболел кто, мало ли… Вот человек и не знает, что делает…

— А и то правда, как только ты угадал! — говорит крестьянин. — Небось сам и сунул, ну и ну… Сам и есть, кому же больше…

— Да что там, я вот про себя расскажу!.. Послушаешь, собственным ушам не поверишь, но мой Герас, этот вот малец, подтвердит, что так все и было! Пришел газда Павел из Рушан, — приятелями мы были, — он первым пришел в мою лавку и почин сделал, когда я бакалеей занялся… Соли ему понадобилось. «Сколько?» — «Десять окк»! Отлично, кладу на весы, взвешиваю, десять окк… «Мало», — говорит газда Павел. «Что мало? — спрашиваю, в шутку, конечно. — Мало десяти окк? Записать одиннадцать?» — «Нет, — говорит Павел, — мало соли, много окк!» — «Сколько надо», — говорю. «Не столько, отвечает, знаю я, что такое десять окк, тут и семи нету!» — «Не может этого быть, говорю, обидеть меня хочешь! Весы самые правильные, святой архангел может на них души взвешивать — такие они точные!» — «Барахло, а не весы, газда Наун!» — заявляет он. А как оно получилось? Был я чем-то расстроен и, вешая соль, задумался, да и нажал локтем на весы, вот и потянуло десять окк! Как снял локоть, — восемь с половиной, — полторы окки нехватка!.. Хочешь верь, хочешь не верь… Так же вот и с тобой, газда Ранисав… Хе-хе! Забывчивы люди, одна нешто печаль на этом свете, одна забота?..

Так благодаря маленькому Герасу милейший кир Наун присовокупляет к счету и эту вещицу, сунутую в торбу рассеянным покупателем…

Герас понемногу втягивался в работу и потихоньку-полегоньку знакомился с торговым делом. Однажды утром, на удивленье всем соседям, он, как и подобает настоящему бакалейщику, неожиданно появился перед покупателями в полном торговом облачении — в выкроенном из мешка фартуке, подвязанном несколько выше, чем следует, точнее, под самое горло. На фартуке можно было без труда прочесть номер мешка и марку пана Вшетечки, владельца паровой мельницы. Маленький Герас выглядел взаправдашним бакалейщиком, в миниатюре, конечно, «Taschenausgabe»[22], как сказали бы немцы. И вот чудеса — по-видимому, от сознания ответственности на той фазе торговой деятельности, на какую поднял его подвязанный фартук, на лбу у него меж бровей сразу залегла морщинка, что еще больше усилило его сходство с бакалейщиком и валахом. Недоставало только четок, без которых немыслим ни один валах. Но он быстро завел себе и четки и наслаждался, перебирая их, конечно, тайком, когда оставался в лавке один; но наслаждение это длилось недолго. Заметив однажды, как Герас задумчиво прохаживается перед лавкой с таким видом, будто у него в долгу весь город, и перебирает четки, длиннее к тому же хозяйских, кир Наун вспылил и, подойдя к Герасу, чуть склонил голову набок, как всякий валах, когда сердится, схватил его за ухо и спросил:

— А что, милок, ходил ты ко гробу господню?..

— Нет! — отозвался Герас, удивленно поглядывая на него и стараясь высвободить ухо.

— А ты… часом… не ходжа?

Герас промолчал, предвкушая недоброе.

— Марш в подвал соль молоть, паршивец! — гаркнул кир Наун и, наградив его крепкой оплеухой, отнял четки…

ГЛАВА ВТОРАЯ,

из которой читатель узнает, как Герас тяжким трудом и строжайшей бережливостью преодолел все и поднялся на пьедестал или, короче говоря, как Герас сделался кир Герасом и каким он был в качестве такового, то есть что представлял собой как молодой торговец за прилавком. Имеются в этой главе смутные намеки на то, что в жизни приказчика Гераса были все же и кое-какие поэтические моменты

Не станем описывать самое черное время в жизни каждого бакалейщика — время ученичества, да и время службы приказчиком, которое в любой другой профессии кажется все же лучше, скрашенное хоть какими-то удовольствиями и радостными воспоминаниями, и лишь у бакалейщика оно столь тяжко, что нет его тяжелее и мучительнее. Оно исполнено таких трудностей и лишений, что и пером не опишешь. Сколько тяжких и неприятных обязанностей и обстоятельств, вроде необходимости подниматься чуть свет, питаться впроголодь, щелкать зубами в стужу и обливаться потом в жару; сколько подозрений, ругани, оплеух и колотушек, мозолей на руках и синяков на спине… Не станем описывать все это, вернее, коснемся лишь вскользь с единственной целью пощадить чувствительность нежных читателей и впечатлительных читательниц и сэкономить потоки слез сочувствия, которые были бы пролиты при чтении описания всех страданий и мук Гераса.

Вот почему мы будем кратки и упомянем только, что после семилетнего пребывания в учениках Герас стал наконец приказчиком. А тот факт, что он пробыл в учениках ровно семь лет, не больше и не меньше, имел свои причины, о которых Герас долго не подозревал, и смирился, покорившись судьбе, лишь после того, как хозяин изложил ему все связанные с этим обстоятельства, из чего стало ясно, что иного выхода нет. Потому что всякий раз, когда Герас ворчал и роптал на то, что так долго ходит в учениках, газда Наун успокаивал его, уверяя, что так и должно быть по очень многим причинам, перечислять которые было бы и долго и излишне, но все же называл некоторые из них: семь лет учился Герас потому, что в неделе семь дней, что у христиан семь таинств, что на свете семь чудес, и, наконец, потому, что существовало семь эллинских мудрецов, — вот почему, говаривал Наун, и он, Герас, как христианин и эллин, должен прослужить учеником ровно семь лет (ни днем меньше, ни днем больше!). И господь еще смилостивился, добавлял кир Наун, ибо сам он, будучи во время оно учеником в Москополе, прослужил не семь, а целых десять лет, потому что, как ему тогда объясняли, древнее всего на свете десять заповедей божьих!.. Но теперь, говорил кир Наун, другие времена, испортились люди, отошли от бога, потому и он, Герас, служит только семь лет, а те три, добавлял хозяин, дьявол, видно, скостил!

Так Герас стал приказчиком, обыкновенным приказчиком в бакалейной лавке. А как он выглядел в этой роли, вам, уважаемый читатель, нетрудно себе представить. Подумайте о малыше Герасе, о том самом мальчонке, что прибыл в корзине, вообразите, что разглядываете его сквозь увеличительное стекло, — вот вам и приказчик Герас! Он по-прежнему носил поверх антерии фартук из грубой мешковины. Феска, украшавшая его голову, была ему мала, зато башмаки — велики, а ступни, несомненно от семилетнего стояния за прилавком в бытность учеником, стали широкими, как утиные лапы, и если, случалось, он наступал кому на ногу, тот подскакивал и только что не скулил по-собачьи от нестерпимой боли!.. Сравнительно новым было только то, что из-под антерии вместо чулок у него выглядывали штаны, да иначе и быть не могло, поскольку всем известно и научно подтверждено, что Белград находится у врат западной цивилизации и Европы…

И, став приказчиком, Герас не ведал никаких радостей и удовольствий из тех, что доступны были в ту пору портновским, а особенно парикмахерским подмастерьям, которым каждый день приносил что-то новое, а субботние и воскресные вечера оставляли приятнейшие воспоминания. Для Гераса не существовало ничего на свете, кроме лавки и прилавка. Он был занят с раннего утра до полной темноты: обслуживал покупателей, молол ручным жерновом соль или, завернутый в свой фартук, уставившись в одну точку, толок перец и насыпал его в кулечки — словом, выполнял любую работу, только бы не сидеть без дела, потому что, как ежедневно внушал ему кир Наун, «лень — мать всех пороков». По воскресеньям и в праздничные дни он до полудня домовничал, то есть помогал в кухне хозяйке Патруне, второй жене Науна, а после обеда усаживался у ворот или перед входом в лавку и напевал что-нибудь из «Катавасии»{35} (конечно, на греческом языке), украдкой почитывал греческую мифологию или на виду у всех читал Жития святых, что получал для прочтения и «духовного развития» от своего учителя из греческой воскресной школы кир Харитона, к которому ходил еще учеником, но только по воскресеньям, потому что в будни Харитон стегал одеяла и был самым обыкновенным шерстобитом.

В приказчиках Герас состоял целых долгих четырнадцать лет, и кто знает, не остался ли бы им еще на четырнадцать лет, если бы не произошло нечто, ускорившее дело, в результате чего Герас получил «цеховое свидетельство», даже не успев за ним обратиться.

Как-то в воскресенье старый кир Наун прохаживался по двору с тем задумчивым видом, какой приличествует всякому греку и валаху — заложив руки за спину и машинально перебирая короткие четки, — как вдруг течение его мыслей нарушил голос, напевающий:

Без тебя, мой друг любезный,

Нет мне жизни, нет мне жизни,

Я погибну!

Кир Наун остановился, будто громом пораженный среди ясного неба. Затем покачнулся и чуть не потерял равновесия, едва удержавшись на пятках. Кисточка на феске мотнулась; крайне удивленный, он вскинул брови, выпучил глаза и разинул рот, услышав эту сербскую песню. Затаив дыхание, он продолжал слушать:

Ты — цветочек ароматный,

Сорву тебя я, сорву тебя я

С радостью.

— «Цветочек»! — повторяет старый Наун. — Какой цветочек! Кто срывает цветок?.. Для кого он благоухает? Кто этот цветочек, — шепчет кир Наун. Разозленный, он мечется по двору, то и дело останавливаясь, роет ногой землю, будто молодой петух на мусорной куче. — «Цветочек»? Не я ли этот цветочек?..

Потоптавшись так довольно долго, он остановился, печально качая головой.

— Dulusos![23] — воскликнул он наконец, стараясь отмахнуться рукой от пения Алгаицы, третьей своей жены, которая была моложе обеих покойниц.

Это просто удивительно! Алгаица, которая и говорить по-сербски еще не научилась как следует, — только два года назад приехала она из Шатисты, — уже поет, и какие песни поет — сербские, бесстыдные! Закрутил головой старый кир Наун и быстрее начал перебирать четки. Он снова принялся бегать по двору, не переставая крутить головой и шептать; постоит возле кухни, шевеля губами, и идет дальше. Когда песня ему надоела, Наун вошел и заметил Алгаице, что она хорошо бы сделала, если бы перестала петь: грешно петь, когда в церкви идет служба, когда все богу молятся, а уж если ей так хочется, могла бы пропеть акафист по-гречески, а она, видишь ли, вон какие песни распевает! Потом долго опять расхаживал, шепча время от времени: «Dulusos Наун! Dulusos!» Ходил и размышлял, а из комнаты вновь послышалось пение:

Без тебя, мой друг, умру я,

И в могилу, в черную могилу

Лягу я!

— У-у! — промычал кир Наун и скинул феску, чтобы немного охладить голову, от которой пар валил, как от распаренной свеклы. Он мрачно поглядел на небо, благодаря бога за то, что песня кончилась как вдруг услышал другой голос, другую песню:

На заре я о тебе мечтаю,

С той же мыслью вечер я встречаю…

— Хе-хе! «О тебе мечтаю»! Мечтаю! А что я думаю о тебе, дочка, и об этих словах… Ад у меня в сердце, Клитемнестра{36} проклятая!..

А из дома доносилось:

И умру с мечтою о тебе я…

— Так, кир Наун! Вот тебе и пирог к празднику! — вздохнул Наун, услышав это. И еще сильнее стал бить себя ладонью по голове, приговаривая: — Эх, кондрокефалос! Дубовая голова!

Помянув пирог, он вспомнил и валашские пироги, и мясные биточки, и только тут пришло ему в голову, что его маленькая Алгаица с некоторых пор даже в будни готовит такие блюда, каких он не просил, да и не очень жаловал! И Наун остановился, разинув рот, боязливо оглянулся по сторонам, как кошка, собирающаяся украсть что-то с кухонного стола.

— Хм-хм! — пробормотал Наун и задумчиво покачал головой. — Ах ты, собака, собака!.. Герострат проклятый!.. Глаза такие, что зажгли бы храм Артемиды!{37} А я возьму да и выкину из дому этот опасный огонь!..

И вскоре после этого соседи увидели, как в дом к Науну повалили торговцы-греки. Входили один за другим. Все — в глубоком раздумье. С четками в руках, что-то бормоча и подсчитывая про себя, вступали они один за другим в дом Науна. Собралось нечто вроде суда добрых людей. Перед ними лежали раскрытыми счетные книги… Долго судили и рядили, и все завершилось тем, что кир Наун и гости облобызались с Герасом, ласково похлопали его по плечу и по спине, впервые назвав его в тот день кир Герасом, — так отныне будет называть его и автор.

Так кир Герас стал самостоятельным хозяином.

Он открыл торговлю на Зереке. Очень трудно было определить, чем он торговал — в лавке у него продавалось решительно все. С первого взгляда ее можно было принять за бакалейно-галантерейную, но, приглядевшись к товарам, легко было принять и за овощную и за кондитерскую; если же учесть, что хозяйки только здесь покупали лекарства, она сошла бы и за аптеку, с другой стороны, судя по огромным вьюкам, козлам и пилам, которые часто можно было видеть перед лавкой, да глядя на сидящих в лавке пьяных банатчан, приходилось признать, что заведение кир Гераса больше всего смахивало на питейное заведение.

Но именно поэтому дела кир Гераса шли хорошо и в лавке у него всегда было полно покупателей; одни выходили, другие входили. Да и умел он к тому же заманить и привлечь покупателей — особенно женщин-служанок, — нередко пустяковым подарком, а чаще, вернее говоря, всегда — сладкими речами. Вздохнет, бывало, увидев в лавке хорошенькую девицу или вдовушку, и скажет, будто про себя: «Эх, плохо в доме без женской руки». А замужняя придет — кир Герас опять вздыхает и говорит покупательнице что-нибудь другое, но не менее приятное, вроде: «Эх, возьму ружье, уйду в гайдуки…» А та, бывало, спросит, куда он уйдет, и слышит в ответ: «В горы уйду, разбойником стану». А спросит она, почему он так сделает, ответит, что из-за ее мужа, которого ненавидит, а за что ненавидит — он и сырой земле не расскажет. Следующую покупательницу встречает новыми любезностями, но уже совсем в другом духе: «В монахи уйду, монастырь построю!» Но это вовсе не мешало ему понемногу обвешивать каждую покупательницу, даже самую красивую. И все же эти медоточивые речи делали свое дело: и хозяйки и служанки слетались к кир Герасу в лавку, точно мухи на сахар.

Плохо ли, хорошо ли шла торговля в других лавках, у кир Гераса всегда было полно покупателей; много их было и до обеда, а больше всего к вечеру, перед ужином, когда грузчики-боснийцы и пильщики-банатчане возвращались с работы домой.

В это время перед лавкой кир Гераса полно вьюков, пил и козел. В самой лавке сидят пильщики и попивают ракию, а их жены — ликер и разговаривают, с горечью вспоминая о том, кем были и кем стали! И если бы это действительно интересовало кир Гераса, как он изображал, слушая их, он узнал бы от своих завсегдатаев много занимательных историй. Ведь кто только тут не бывал! Приходили разорившиеся богачи, что разъезжали когда-то на четверках лошадей, покупали, продавали (а то и крали!) коней; приходили люди, наслаждавшиеся безоблачным счастьем супружеской жизни до тех пор, пока в одну прекрасную ночь жена (Соса, Сара или Рахиль) не исчезала бесследно с каким-нибудь унтером. Искал тут пристанища и тот, кто спьяну пырнул в свое время приятеля, много лет отбыл за это на каторге, а вернувшись, узнал, что разорен и потерял жену. И что такому оставалось, кроме как — котомку за спину да в Срем, сначала возчиком, потом сторожем на виноградники; а на последние три форинта купить пилу с напильником и вернуться в Сербию… И теперь еще вздыхает по своим вороным да по скрывшейся жене. Но сидя здесь за чаркой ракии, он говорит, утешая себя, как истинный философ: «Не дай, боже, чего худшего, а так можно протянуть хоть до самой смерти».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

которая является продолжением предыдущей. Из нее станет ясно, каким был кир Герас как эллин, как верующий и как хозяин дома

Подобные истории и слушал ежедневно кир Герас, каждый день узнавая что-то новое и удивительное, но не запоминал, следя больше за тем, чтобы чарки у посетителей не стояли пустыми, да стараясь не забыть, кто сколько выпил. Но все же была ему и польза от таких разговоров, потому что дни проходили приятно и легко. За это и любил он будни, когда время текло незаметно, гораздо быстрее и приятнее, чем по воскресеньям и в праздники.

В праздники ему было тяжело, и самым трудным, прямо-таки бесконечным казался день святого Саввы{38}, четырнадцатого января. Ни у него, ни у живших в Белграде многочисленных греков и валахов никак не укладывалось в голове, что и этот день нужно праздновать и славить. В бытность свою учеником и приказчиком кир Герас лишь удивлялся этому, а став хозяином, уже не только удивлялся но и злился. Кир Герас постоянно забывал про этот день — в греческом календаре он не был отмечен ни черным, ни красным, — а когда в канун праздника ему напоминали об этом, он, посопев, говорил, склонив голову набок и слегка прищурясь:

— Откуда может взяться сербский святой? Серб — и вдруг святой! — И начнет перебирать по пальцам: — Есть святые Агиос Сасонтиос, Илариос, Агиос Агапиос, Поликарпос; есть Агиос Тарасиос, Фефрониос; есть и святой Савва — только Иерусалимский, да, Иерусалимский, а не Новопазарский! Такие святые есть, и могут быть, — их имена известны… но Растко, Рацко… Как может Рацко быть святым? «Святой Рацко» — как это звучит? Да вот, смотрите, — говорит он, вынося греческий календарь. Все вместе ищут святого Растко и, конечно, не находят. — Видите — нет его, нет! Потому и нет, что не сопричтен к лику святых! — говорит кир Герас, сердито захлопывая календарь. — Не сопричтен!.. Чтобы серб стал вдруг отшельником, святым чудотворцем, великомучеником и угодником божьим! Какое он чудо сотворил? Убил змия, как святой Георгий? Нет! Или бесстрашно прошел по морю, как по суше, подобно святому Николаю? Нет!.. Простоял двадцать лет на одной ноге, как Симеон Столпник? Нет… Или благословил маслину, превратив ее в божье дерево, и проклял смоковницу за бесплодие? Или принудил дьявола изблевать шестерых поеденных им детей сестры Мелелии, как это сделал святой Сысой? Нет! Не может, поэтому и не сопричтен!.. Разве дано это сербу? Не дано! — сам себе отвечает кир Герас — В самом деле, как может серб стать святым?..

Так беседуют греки и, подстрекаемые кир Герасом, восстают против канонов и канонизированных святых, не идут в церковь, делая вид, что забыли о празднике, но все же не смеют открыть в этот день лавки, памятуя о том, как князь Милош забрал у каждого из них по нескольку окк воска и ладана. И теперь, правда не без воркотни, уже со дня святого Стефана-архидьякона они начинают спрашивать у соседей-сербов: «Когда там у вас этот святой Савва празднуется?» А наступает праздник, они закрывают лавки и, сидя там взаперти, зло предрекают последний день святой православной церкви.

Таким образом, все праздничные и воскресные дни для кир Гераса были самыми трудными, как и для любого делового и старательного человека, считающего, что время — деньги, а безделье — расточительство и гибель. В такие дни кир Герас чувствовал себя совершенно одиноким, потому что не держал не только приказчиков, но даже мальчиков — не из скупости, как он уверял, а лишь потому, что наступили трудные, скудные времена, и потому еще, что молодежь стала, по его словам, испорченной и ненадежной.

До полудня по воскресеньям он чувствовал себя еще сносно, так как проводил время в церкви. Стоял он обычно с ктиторами и помогал им; зажигал и продавал свечи, пересчитывал выручку и раскладывал по кучкам монеты разного достоинства; делал он это с удовольствием, теща себя мыслью, что не понапрасну теряет время. Иногда он обходил молящихся с тарелкой (из уважения ему давали первую тарелку), а когда церковь наполнялась народом, подходил к певчим и подтягивал «Херувимскую» или же пел ее по-гречески: «I ta heruvim mistikos ikonizontes», — и до конца службы тихо напевал песнопения (конечно, по-гречески); когда в завершение мальчики запевали славословие архиерею, кир Герас испытывал райское блаженство, слыша «Is pola eti Despota» и наслаждаясь звуками греческого пения. Он чувствовал себя ублаготворенным и вознагражденным за все, утешаясь тем, что хоть и долго ждал, но дождался сладчайшего и, смешавшись со свитой митрополита, гордо покидал церковь, думая про себя: «Как бы варвары ни начали, а завершать вынуждены по-гречески!»

Но всю вторую половину воскресного дня он изнывал от тоски, не зная, как убить время. Он не ходил в кофейню играть в фишки или карты, у него и в мыслях не было отправиться в Топчидер, на Вилина-Воду или в Бульбудер{39}, как делали обычно другие; он мог бы пойти в читальню, но не хотел, потому что там не получали греческих газет. И кир Герас сидел перед своей лавкой, перебирая четки (к которым ежегодно прикупал по одному янтарному зерну, отчего все они были разные), разглядывал прохожих и здоровался с ними — тепло и внимательно с греками, равнодушно и холодно со всеми прочими. Или расхаживал по запертой лавке, беседуя со своим котом, который дремал от скуки на прилавке.

Кот был единственным его приятелем, неразлучным другом; расставался он с ним лишь изредка, когда отпускал на денек-другой к кому-нибудь (при этом к своим землякам-грекам под честное слово, а к сербам под расписку) половить в лабазах крыс да мышей или когда по неведомым, вечным и неизменным законам природы в феврале кот сам брал отпуск — в то самое время, когда обычно на крышах раздаются известные каждому кошачьи мадригалы, — и возвращался лишь через несколько дней робкий и тихий, с исцарапанным носом и рваными ушами, похожими уже не на уши, а на два ошметка.

Но вместе с тем это был хороший и прилежный кот из самого почтенного торгового дома «Папа Наск». Кир Герас специально раздобыл его оттуда, и ему стоило больших трудов таким путем подружиться, так сказать, породниться с одной из самых видных торговых фирм. Он еще и потому хотел заполучить кота обязательно из греческого дома, а не из сербского, что сербы в большинстве гурманы; редкий день проходит у них без того, чтобы не кололи живности, не варили, не месили теста. Сербы часто и помногу едят, а это дурно отражается на кошачьем характере: кот вечно ходит с засаленными усами, ест жирный наперченный джювеч и другие кушанья подобного рода и становится неповоротливым, ленивым и равнодушным к той нечисти, единственно ради которой он и сотворен. Короче говоря, живя среди сербов, кот становится таким же лентяем и бездельником, как и они, с той лишь разницей, что не шляется повсюду, не играет в карты да не делает долгов по кофейням. Вот поэтому-то кир Герас греческого кота предпочитает сербскому и кот из греческого дома ему желаннее, чем из самого видного сербского.

Кир Герас проводил конец воскресного дня в забавах с котом. Разговаривал с ним, разумеется, по-гречески, чем вливал в него греческий дух, так что кот после этого сербский язык ни в грош не ставил; можно было сколько угодно кричать ему по-сербски: «Кис-кис-кис», «Брысь!» — он и ухом не вел, будто это его совсем не касалось. Кир Герас придерживался старых правил, бесценных для тех, кто еще только начинает стяжать: чаще отрывать кусок ото рта; лучше положить в ящик стола, чем в свою утробу; лучше лечь спать голодным и увидеть во сне обильный ужин, чем лечь с полным желудком и видеть во сне разбойников и прочие страшные вещи.

Поэтому кир Герас годами почти никогда не садился за стол, чтобы пообедать, а по целым дням жевал творог, маслины, сардины, хлеб, инжир, — этого откусит, того попробует, — на обед у него обычно было то, что он выгадывал, обвешивая покупателей. Только вечером, закрыв лавку, он, говорят, по-настоящему садился и съедал на ужин то, что сам себе готовил в задней комнатушке.

То был оригинальный ужин. Об этом знали многие. Ужин кир Гераса стал притчей во языцех. О нем часто упоминали в разговорах. И долго еще хозяева, упрекая подрастающее поколение приказчиков в роскошестве, предсказывали, что никогда им не достигнуть того, чего добился кир Герас благодаря своей скромности и бережливости.

Каждый вечер кир Герас, заперев лавку, разводил в жаровне огонь и при свете этого огня нарезал маленькими и тонкими, как ремень, кусочками черствый хлеб для похлебки. Затем заливал их кипятком. После этого брал копеечную свечку, сломанную, конечно, которую уже никто не купит, и делил ее пополам. Из одной половинки извлекал фитиль и угощал им своего любимца кота, а сало бросал в бурно кипящую похлебку, которая жадно расплавляла эту половинку свечи, после чего кир Герас тщательно перемешивал варево, чтобы похлебка равномерно и хорошо промаслилась. Только покончив с этим, он зажигал вторую половину свечки. И кир Герас, отлично чувствуя себя в теплой и ярко освещенной каморке, принимался после тяжких трудов за ужин. Свеча горела до тех пор, пока он ужинал, и даже немного дольше. Улегшись в постель, он шептал какие-то цифры или молитвы и постепенно погружался в объятия Морфея. Под треск догорающей свечи и монотонное мурлыканье кота возле самого изголовья кир Герас засыпал, похрапывая мирно, тихо и удовлетворенно, как засыпает и похрапывает всякая праведная душа, которая не знает греха и поэтому не испытывает угрызений совести.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой говорится о важных последствиях незначительных событий или о том, как кир Герас женился

Неудивительно, что, ведя образ жизни, описанный в предыдущих главах, кир Герас изо дня в день преуспевал все больше и больше; торговля его процветала, расширялась, и жизнь казалась ему приятной и полной смысла. И когда при удобном случае его поздравляли и превозносили, кир Герас не очень смущался, так как чувствовал себя вполне на месте, убежденный, что все должно быть именно так, а не иначе. В этом нет ничего странного, отвечал он. «Все в меру», — говорил древнегреческий мудрец Солон, и он, кир Герас, с юных лет придерживался этой заповеди, несомненно внушенной грекам самим богом. «Откуда я?» — спрашивал себя кир Герас. И сам себе отвечал: «Из Мецовской земли». Так чему же тут удивляться?

Кир Герас имел все основания с гордостью упоминать об этом и сравнивать себя, грека, с сербами. Ибо разница между ними есть, и огромная. Грек начинает с малого, вдохновляясь при этом мыслью, что и мир создан из ничего. Он заводит торговлю где попало — на чужой лестнице, у чужих ворот, в коридоре; через некоторое время он открывает крохотную лавчонку. Меняет ее на большую, потом расширяет, прикупает соседнюю лавку, ломает стену между смежными помещениями и объединяет две маленькие лавки в одну большую. Она разрастается, таким образом, в ущерб окружающим, подобно ежу из басни, который забрался в нору крота, отогрелся и расположился там, а когда крот стал жаловаться на тесноту, сказал: «Мне удобно, а кому тесно, может уходить!» Так и грек: начинает в Палилуле, на окраине города, а потом, глядишь, помаленьку, полегоньку добирается до главной площади. Серб поступает иначе. Он сразу обосновывается в центре города. Снимает здесь большой магазин, набирает пропасть товаров — нужных и ненужных, чтобы безотказно и быстро обслуживать покупателей, нанимает многочисленную прислугу. В дело не вникает, а только время от времени заходит в лавку и наблюдает за приказчиками, которые в таких случаях бывают обычно опытнее самого хозяина и щедрее его, потому что хозяин отдает свое, а они — чужое. Серб размахивается широко, а потом дело идет на убыль, начинает с центра, а кончает на Палилуле, начинает с большого магазина, а кончает тем, что ютится в убогой лавочке под навесом, снятой пополам с сапожником, пока, катясь все время вниз, не становится служащим в каком-нибудь банковском предприятии, пятьдесят процентов акций которого находятся в руках грека, бывшего когда-то его соседом! За подтверждением ходить недалеко. За три-четыре года по соседству с кир Герасом разорились три торговца — двое стали мелкими общинными чиновниками, а третий торгует где-то на окраине, у черта на куличках.

— Слышал, как поется на литургии в церкви «Херувимская»? — спрашивал кир Герас, желая подтвердить только что сказанное. — Слышал, как эллин, грек, ее начинает? Исподволь, на низкой ноте, тихо, потом все громче и заканчивает пение на самой высокой ноге. Чище самого херувима или серафима поет, берет самые верхи! А?.. — говорит кир Герас и, довольный, нюхает табак, внимательно следя за тем, какое действие возымел приведенный им пример. — А серб? — продолжает кир Герас, вновь заправляясь табачком. — Как серб поет «Херувимскую», да и всю литургию? Как он начинает? Начинает высоко и широко: изгибает шею, двигает вверх и вниз бровями, таращит глаза на полиелей, купола и все-таки не может вытянуть самую высокую ноту… Верещит, как петух, который маслиной подавился и потерял способность кукарекать… Слова, сказанные славным эллинским мудрецом Фалесом: «Познай самого себя!» — применимы и в торговом деле! «Все в меру», — изрек славный греческий муж Солон из Эллады…

И Герас поступал именно так. Начал с захолустной улички, с маленькой лавки, с малого числа служащих. Работали только он сам да кот, уже известный читателям: Герас зазывал покупателей, а кот гонял мышей. Были еще два мальчика, которые помогали Герасу и развлекали его песнями, потому что, когда готовили помадку, сахарные пряники и леденцы, они должны были дуэтом во все горло распевать церковные песни: «Взбранному воеводе победителю», «На реках вавилонских» или школьную — «Хорошо нам, птицам, во лесу зеленом!» и тому подобные, что веселило кир Гераса и успокаивало, поскольку он был уверен, что мальчики работают, а не поедают сахар, ибо давно сказано: «Поющий зла не замышляет».

Вот и все члены этого торгового товарищества, но и это малое число не сохранилось в целости. Как-то зимой одного из них не стало… То был любимец кир Гераса, его кот. Он попросился на прогулку, кир Герас поднялся, чтобы его выпустить, погладил кота, добродушно улыбаясь, и проводил со словами: «Хе-хе, персиянин ты мой!» Но гуляка не вернулся ни на другой, ни на третий день, ни в последующие. Тяжело было кир Герасу без своего любимца, но он успокаивал себя тем, что так бывало уже не раз, — успокаивал и обманывал себя. «Хе-хе, — посмеивался кир Герас, — что такое жизнь?.. Что такое человек?.. Молодость! Легкомыслие! Вернется!» Но прошло еще несколько дней, а кота все не было. Его отсутствие учуяли мыши, и кир Герас, кроме жалости, начал ощущать убытки. Взял кир Герас календарь и спрашивает себя: сколько продлится в этом году февраль, не високосный ли нынче год? Заглянул в календарь и видит, что год и впрямь високосный, что в феврале двадцать девять дней, но что он был и прошел, что уже семнадцатое марта, день Алексея, человека божьего, а кота все нет. Недели две-три он заботливо и старательно расспрашивал своих и чужих, не видали ли кота, описывал его физические и умственные особенности, обещал вознаграждение тому, кто его найдет или хотя бы весточку о нем принесет, но все напрасно! Никто не мог ничего сказать о коте, ни хорошего, ни плохого, — тот будто сквозь землю провалился.

В те дни около дома кир Гераса все вертелась какая-то кошечка и жалобно мяукала. «Потеряли мы его!» — говорил ей кир Герас.

Кир Герас искренне жалел кота. Часто вспоминал о нем и не раз шептал про себя форменную эпитафию своему погибшему любимцу. То, что он нашел другого, мало его утешало и не вполне возмещало потерю. Как велика была разница между котами и в повадках, и в характере! Этот новый был совсем еще молодой, но, как говорится, с пеленок проявлял отвратительные повадки старого, избалованного кота. Он был лентяем и вором, крал в кухне все, что попадалось на глаза, а в лавке притворялся простачком, делал вид, что не слышит, как скребутся мыши, а они уже совсем обнаглели. И кир Герас начал ощущать весь ужас одинокой холостяцкой жизни и тяжесть своей потери. Он снова вспоминал своего любимца, горевал и оплакивал его про себя в духе древних поэтов. «О, мрачные, страшные ночи, — шептал кир Герас, — на какой крыше, от чьей руки, от какого оружия — камня, палки, полена, чесалки для льна или половника погиб мой любимец?» Здесь, поблизости, или вдали от дома, от лавки и прилавка, на котором годами он сидел и дремал, жмурился и потягивался, закрылись навеки глаза его любимца, вселявшего ужас в домашних и амбарных мышей?.. «Где и как окончил он дни свои, — спрашивал себя Герас, — кто знает, у какого скорняка лежит в бочонке с сепией его превосходный, блестящий, дымчатый мех?! Ах, может быть, он жив еще!» — думал, утешая себя, кир Герас. И чувствовал острее свое одиночество и отчужденность; да, он был одинок. Что ему эти два мальчика-ученика, родившиеся в Сербии, и этот новый кот из сербского дома? Варвары, ничего больше. Покойник хоть понимал по-гречески, а этот не понимает, не хочет понимать ни ласковых слов, ни упреков; когда кир Герас пробирает его, он притворяется глухим: задерет ногу и лижет ее от хвоста до когтей! Одинок кир Герас, одинок, как сухое дерево в горах. Он тяжко вздыхает и сравнивает себя с птицей фениксом, что живет на свете одна-одинешенька, последняя из своего рода. И еще тяжелее вздыхает, еще горше ему, как подумает, что этот самый феникс все же счастливее его, Гераса, хотя и один-одинешенек и нет у него друга, хотя и сгорает он, превращаясь в горстку пепла. Потому что он вновь возникает из этого пепла, возрождается, обновленный, молодой феникс, чтобы еще пятьсот лет любоваться прекрасным божьим миром и чтобы его во веки веков вспоминал благодарный греческий народ. Так то феникс, а он, Герас?..

Он понял, что так больше не может. Нужно жениться! Он решился на это сразу: потом уже обдумывал и размышлял, взвешивая все «за» и «против», и снова окончательно и твердо решил: «Давно пора жениться». О своем решении он по обычаю и порядку, обязательному тогда для всего греческого торгового мира, поведал своим соотечественникам с просьбой подумать об этом. Они с радостью откликнулись, посовещались и единодушно решили, что кир Герасу нужно жениться: этого они желают ему, во-первых, как хорошие друзья, и во-вторых, как настоящие эллины, которые видят, что ряды их редеют и торговое дело все больше уплывает из их рук, что все больше появляется вывесок с фамилиями на -ич и -вич и все меньше на -ас, -ос, -адес и -идес!

Сказано — сделано, как и принято у людей, девиз которых: «Время — деньги».

Сказано — сделано. Спустя две недели в церкви было оглашено о помолвке первобрачного жениха кир Гераса Паскалиса с Евтерпией Лазаридес; оглашение было сделано на сербском и греческом языках (на первом потому, что это официальный язык церкви, а на втором потому, что брачащиеся — эллины, и потому еще, что в церкви обычно греков гораздо больше, чем сербов); всех благочестивых христиан просили свободно высказаться, если им известно какое-либо «законное препятствие к предстоящему бракосочетанию».

Юная Евтерпия была из почтенного валашского торгового дома Лазаридесов. Она была красива, кротка, скромна и — что не менее важно — хорошо разбиралась в торговых делах. Она была истинной дочерью своего века. В город ходила только с матерью. Дорогой смотрела только себе под ноги. Была невысока, немного кривонога — носки ставила вместе, пятки врозь, и когда шла с сестрами и матерью, которые тоже раскачивались всем телом чисто по-валашски, то вся эта группа напоминала семейство гусей или уток, направляющихся к ближайшей луже. Она ни разу не взглянула на мужчину и не могла вынести мужского взгляда, не покраснев до корней волос. В наши дни это представляется просто невероятным, но в ту пору было делом обычным, и в танце рука ее никогда не касалась мужской руки, потому что в доброе старое время строгих моральных устоев «кавалер» и «барышня» держались за кончики цветной косынки или вышитого платка; когда же однажды ей приснился мужчина, и не кто-нибудь, а их собственный сторож, долговязый и лохматый Ристивой, будто он поднял ее, обнимает и целует, а она будто вырывается, хочет соскочить на землю, но боится упасть с высоты, — она от стыда не могла даже обедать в тот день и с утра до вечера, словно преступница, избегала взглядов своих добродетельных и строгих родителей.

Естественно, что такой молодой, красивой и скромной девушке не пришлось долго ждать венчания после помолвки. Свадьба состоялась через несколько недель и по торжественности, а главное, знатности сватов очень походила на древние олимпийские игры, ибо собрались все самые родовитые эллины, что жили среди варваров. Каких тут только не было яств! Полно было всякой всячины, и лучше всего был знаменитый пирог с измельченным цыплячьим мясом. Было много всякой музыки, танцев, и больше всего греческих. Все греки и валахи — шерстобиты, портные и трактирщики — встали в хоровод, заводила — клефт, которого специально для этого нарядили и вооружили, размахивал зажатым в правой руке платком, а хоровод извивался бешено и величественно, и казалось, будто из могил на троянских полях встали и пришли сюда древние Ахиллесовы мирмидоны, чтобы почтить своего соотечественника и потомка, счастливейшего и блаженнейшего кир Гераса Паскалиса!..

Были и сербы, и для них, а также в честь многочисленных покупателей, которые тут же присутствовали, играли некоторые сербские танцы; кир Герас принес жертву, разрешив завершить веселье сербским коло, — говорю, жертву, потому что пестрое коло, как всем известно, танцуют в темноте, а кир Герасу этот вечер и без того казался вечностью. Пока танцевали греческие танцы, сербы смотрели, а греки все им объясняли, рассказывали о танцах с ятаганом, которые танцуют паликары, клефты и сулиоты{40} в их родных краях.

Когда торжество окончилось, все были очень довольны. Отовсюду слышалось: «Кала! Кала!»[24] Гости поздравляли друг друга с тем, что остались живы, и благодарили бога за то, что все сошло хорошо, без кровопролития и человеческих жертв, потому что, говорили они, там, в их краях, без этого не обходится. Часто гибнут и молодожены, и все сваты. Однажды в живых остался только виночерпий, да и тот не уцелел бы, если б заранее не опился и не заснул в подвале. Короче говоря, проливается и течет кровь, как у Месолонгиона{41}, но здесь, в чужом краю, говорят они, нужно сдерживаться.

Человек, говорят, женится для умножения рода человеческого, а еще для того, чтобы видеть себя продолженным в своем потомстве. Этого придерживаются все, потому люди и женятся. Серб стремится к тому же, но, женившись, изменяется мало, а часто и совсем не меняет привычного образа жизни; самое большее, вспомнит перед свадьбой и возвратит какой-нибудь кассирше или горничной фотографию, увитую ее локоном; подчас не делает и этого, но по ее просьбе прячет фотографию и долго хранит среди старых бумаг — облигаций, купчих и судебных решений. Не меняет образа жизни, не порывает ни с кофейней, ни со старой компанией, а там — будь что будет, вернее, ничего не будет… Но кир Герас и его земляки так не поступают. Кир Герас раньше редко покидал дом, а теперь, после женитьбы, и совсем, можно сказать, перестал выходить! Он встает всегда раньше жены, потихоньку, чтобы ее не разбудить, разжигает огонь, ставит джезву, варит себе и жене кофе, наливает в крошечные чашечки и, прикрыв их салфеткой, присаживается на край кровати и некоторое время ждет, не проснется ли жена. Он ласково смотрит на нее и всегда испытывает желание слегка над ней подшутить. Он берет мягкую платяную щетку и подносит к ее губам, а она, не открывая глаз, раскидывает руки, вытягивает губы, и в пустом пространстве раздается звук поцелуя. Она просыпается, открывает глаза и сейчас же стыдливо закрывает их руками. А кир Герас, тихонько поглаживая ее, спрашивает, что и кого она видела во сне, с кем целовалась и в этом ли заключается та верность мужу, в которой она клялась перед алтарем. Она отрицает поцелуй, но Герас говорит, что это ей не поможет — поцелуй был отчетливо слышен. Тогда она страшно смущается, краснеет еще сильнее, а он, смеясь, успокаивает ее: «Это я был, я, моя голубка… Вставай, кофе готов». Улыбаясь друг другу, они садятся и пьют кофе и постели. Затем совещаются о том, что приготовить на обед; в обед решают вопрос об ужине, а за ужином спрашивают друг друга — вспоминает ли она его, работая на кухне, и вспоминает ли он ее, когда в лавку входит молоденькая и красивая покупательница. Если в субботу или в канун праздника она готовит голубцы, он помогает их завертывать, или рубит начинку, либо мелко-мелко крошит белое куриное мясо для пирога и всегда при этом учит ее, как лучше готовить. Уходя в лавку, он ее целует, забежав из лавки в кухню или в комнату — тоже. Вот почему вздыхали сербские женщины и, вздыхая, говорили: «Хорошо той, что выходит за грека, — как сыр в масле катается!»

По воскресеньям они вместе идут прогуляться, чаще всего боковой уличкой, и чуть издали увидят кого, сворачивают в первый переулок: никто им не нужен, ничто в мире их не интересует, они сами — целый мир друг для друга!.. При такой взаимной нежности неудивительно, что кир Герас дождался ребенка раньше, чем четверо сербов, венчавшихся в тот же день и в той же церкви, что и Герас!..

Первый ребенок, первая радость в доме кир Гераса! Первый, к тому же сын, эллин! Какая радость для отца! Вместе с ним радовались и его соотечественники. Все немедленно собрались, чтобы решить, какое имя дать младенцу. Ах, имя нужно выбрать такое, чтобы всю жизнь оно говорило о том, сыном какого народа он является, и не позволило бы ему влиться в другой народ! Много было предложений, перечислили целый ряд имен: Мильтиад, Фемистокл, Леонид, Аристид, Алкивиад. Учитель греческой школы посоветовал назвать первенца Деукалионом, но имя это показалось чересчур уж греческим, и его отклонили; отвергли и другое его предложение — назвать ребенка Ригасом — в честь того самого Ригаса из Феры, что погиб на стенах Белградской крепости{42}. Наконец все согласились на том, чтобы наречь новорожденного Аристотелем: во-первых, это красивое, чисто эллинское имя, во-вторых, оно подходит сыну бакалейщика, будущему бакалейщику, ибо, как объяснил учитель Аргиропулос, Аристотель тоже держал некогда бакалейную лавку в Стагире.

В день крестин маленького Аристотеля буквально засыпали подарками. Тут были антерии, чулки, фески с большими голубыми кистями, какие носят скадарские торговцы, красные туфельки с пестрыми шерстяными помпонами, но важнее всего были единодушные пожелания всей греческой колонии, живущей в этой варварской стране, чтобы новорожденный младенец стал гордостью родителей и нации, чтобы он стал ученым и книголюбом, как его великий тезка Аристотель, и богатым, как его земляки в Вене — Сина и Думба вместе взятые, а уж если не вместе, то хоть как один из них, все равно который.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

о которой говорится о первой радости кир Гераса и первом огорчении, причиненном ему сыновьями, — совсем как поется в старинной песне: «О дитя мое, ты — радость! О дитя мое, ты — горе» и т. д.

Греки и валахи с трудом решаются на что бы то ни было: они обдумывают, взвешивают, изучают дело со всех сторон, уговариваются и чего только не делают, прежде чем на что-то отважиться! Но уж если что решено и они взялись за какое-то дело, все размышления отбрасываются, и дело доводится до конца. Так было и здесь, с кир Герасом. Не успели отнести на чердак ненужный больше маленькому Аристотелю стульчик на колесиках, с помощью которого ребенок учился ходить, — он уже вовсю семенил по комнате в своих маленьких туфельках, держась за ножки стульев, — и вернуть в лавку ученика Милисава Пиносаваца, как глядишь, через несколько месяцев с чердака принесли срочно понадобившуюся люльку: у кир Гераса появился второй ребенок, второй сын. Опять крещение, подарки, большие надежды и пожелания. Второго сына окрестили Ксенофонтом и пожелали, чтобы он был так же грамотен и храбр, как Ксенофонт в «Анабасисе».

Не прошло и двух лет, как люльку снова стащили с чердака, а стульчик перенесли в столовую — пусть, мол, стоит поближе, скоро опять понадобится, так зачем же каждый раз карабкаться за ним на чердак и тыкаться носом в паутину, толстую, как рядно! Едва кир Герас, как примерный отец, наметил, каким образом он разделит имущество между двумя сыновьями, все его планы рухнули: Евтерпия вновь порадовала его сыном. Точнее, не порадовала, а смутила и сбила с толку. Он решил было так: лавку — одному, кофейню — другому, а что теперь делать с третьим — кир Герас не знал. Возможно, это и послужило причиной того, что третий сын не получил славного исторического эллинского имени, как двое первых, а был назван варварским сербским именем. Кир Герас, проявивший к этому полное равнодушие и охладевший ко всему эллинскому, согласился с тем, что его третьего сына назвали Милошем, как впоследствии и с тем, что дочку окрестили Любицей. Когда родился четвертый ребенок, земляки утешали кир Гераса, говоря: «Что от бога, то слаще меда», — и добавляли: «Только бы родители и дети были здоровы, во всем остальном надо уповать на господа».

Кир Герас работал теперь в лавке с учетверенной энергией и упорством. И насколько прислуга, что приходила в лавку, была довольна приемом и любезными речами, настолько их хозяева были недовольны тем, что их постоянно обвешивали.

Нужно было стараться, работать, чтобы больше в дом принести. Как-никак семья: жена, дети, всех надо одеть, обуть, накормить, кто-то должен за все это платить, говорил кир Герас, с кого-то надо содрать.

Прошло много лет. Всеразрушающее время изрезало морщинами лицо кир Гераса, выпололо волосы на макушке, и он стал похож на библейского пророка Елисея, над плешью которого смеялись дети, за что их и растерзала медведица; время общипало и когда-то буйные, пышные усы, — теперешние его усики напоминали две облезлые малярные кисточки: были они меньше крупных с проседью бровей, нависших над его все еще живыми и хитрыми греческими глазами, что по-прежнему все видели, все подмечали. Но хоть тело его слабело, дух оставался бодрым и сильным.

Когда Аристотелю исполнилось двенадцать, а Ксенофонту десять лет и они окончили начальную школу, кир Герас устроил в своем доме семейное торжество. Хотелось ему, чтобы оба его сына — его крылья, с помощью которых он полетит еще выше и дальше, — приобщились к делам лавки и кофейни. Заботливый отец приготовил для них нечто вроде проповеди и два фартука. Сам их сшил: Аристотелю, будущему бакалейщику, — из нового мешка, а будущему трактирщику (а даст бог, и владельцу первой гостиницы) Ксенофонту — из голубой бумазеи. В тот день он торжественно вывел их к семье, вынес фартуки, чтобы собственноручно обрядить в них сыновей и таким образом торжественно посвятить их в тайны торгового дела, подобно тому, как в старину посвящали новых героев в рыцари и витязи. Он откашлялся и заговорил, но только высказал свои пожелания и начал излагать, какими надеется увидеть сыновей на этом поприще, как его прервала жена — впервые с тех пор, как они связаны святыми брачными узами! Она воспротивилась. Ударилась в плач. Если он хотел сделать их торговцами, говорила она сквозь слезы, надо было дать им другие имена, а не Аристотель и Ксенофонт. Разве это подходящие имена для бакалейщиков и корчмарей? Пусть возьмет в лавку Милоша, когда тот подрастет. А эти пусть учатся, пусть постигают науку, раз уж их так назвали, да и средства есть!

Мать уперлась, стоит на своем, и пришлось умному уступить неразумному: кир Герасу не осталось ничего другого, как согласиться.

Так и получилось, что Аристотель Паскалис и Ксенофонт Паскалис записались в школу — по своей собственной воле и вопреки отцовской — под фамилией Паскалевичи, против чего кир Герас, имея в виду интересы своей торговли, не посмел возразить.

Братья учились в реальном училище. Дошли до четвертого класса. Учились очень хорошо, так хорошо, что их отец, кир Герас, часто прямо таял от умиления, слушая по вечерам, как они вслух читают и толкуют «Основы торгового счетоводства» или «Торговую географию». Читают, обсуждают прочитанное, спрашивают друг друга, а родители сидят и слушают. Герас все понимает и не перестает восхищаться, а матушка Евтерпия хоть и ничего не понимает, но слушает, плача от радости, что родила таких ученых сыновей, умиляясь и гордясь тем, что дождалась такого счастья! Мать хорошо запомнила эти вечера, и, когда сыновья окончили четвертый класс, она опять пришла им на помощь — заступилась за них, потому что кир Герас вторично попытался подпоясать их фартуками из мешковины и бумазеи и приобщить к своему ремеслу. Мать не отдала их, защитила. И, полновластный хозяин в доме, самодержец в торговых делах, кир Герас здесь, в сердечных и чисто семейных делах, всегда вынужден был в конце концов соглашаться с супругой и уступать ей.

Порешили на том, что Герас оставит в лавке Милоша, Аристотеля же и Ксенофонта пошлет учиться дальше. Осуществление этого решения ускорило неожиданное и ужасное событие, происшедшее в среде самих белградских греков, в греческой школе. Испокон века они во всем отделялись от местных жителей — сербов, стремились везде быть над ними, как масло над водой: в церкви, в торговом деле, в кофейне, в читальне и, конечно, в школе. В школе — особенно, потому что греки придерживались золотого правила, гласящего: чем впервые наполнишь новую посудину, тем она и будет пахнуть все время. Вот почему — как патриоты и эллины и как хорошие друзья — они старались с детства наполнить юную эллинскую душу эллинизмом, чтобы душа эта, говорили они, благоухала им до могилы. С давних пор они содержали свою школу, учителя в которую привозили из Эллады или даже из Эпира. Они сами подыскивали его, платили ему деньги и контролировали. Каждая греческая семья платила учителю деньгами и натурой. С каждого дома приходилось по двадцать грошей ежегодно, а сверх того греческая община выдавала учителю двенадцать окк оливкового масла в рождественский и пасхальный посты, десять окк маслин, три окки охридского угря и в придачу две окки вяленой уклейки и мешок орехов. Кроме того, учитель имел право по праздникам обедать у наиболее видных греков независимо от того, учились в греческой школе их дети или нет.

В то время учителем в Белградской греческой школе был кир Зографидес, и злой судьбе было угодно, чтобы он стал «последним эллином» — последним учителем в Белграде, несмотря на то, что все были им очень довольны и гордились им, поглядывая на сербских учителей несколько свысока и жалея сербских детей.

Так продолжалось до тех пор, пока одному из молодых греков-интеллигентов, доктору Ефтимиадесу, не пришло в голову отправиться на экзамены в школу, чтобы познакомиться с работой учителя кир Зографидеса.

Начался экзамен по закону божию, истории, арифметике, греческому языку. Дольше всего провозились со святым Иоанном Хризостомой, чьи отдельные проповеди ученики должны были знать наизусть, и с арифметикой. Задачи задавались с таким расчетом, чтобы еще больше ободрить «молодую Элладу» на чужбине. В этих арифметических задачах (взятых, разумеется, из области торговли) сербы обычно терпели банкротство, а греки получали большие прибыли.

У доски чередуются ученики — маленькие, черноволосые греки с большими крючковатыми носами (половину каждого школьника, можно сказать, составлял нос). Один приходит, другой уходит, один передает другому мел и губку. Учитель доволен, родители наверху блаженства. Как только чей-нибудь сынок, решив задачу или произнеся проповедь Хризостомы, отправляется на свое место, родители поднимаются, подходят к отцу ученика, жмут ему руку и поздравляют.

— Радуюсь, господин, успехам вашего маленького богатыря!

Так неукоснительно повторялось каждый раз, как только ученики возвращались на свои места. Наблюдая за этим, доктор Ефтимиадес ерзал на стуле и, как видно, едва сдерживался, удивленно поглядывая то на учителя, то на родителей (что они, разумеется, истолковывали оптимистически); потом, потеряв терпение, обратился к счастливым родителям с вопросом: за что и кого они поздравляют?.. Те с удивлением ответили, что поздравляют и учителя, и друг друга, и детей, и эллинство, потому что все идет хорошо…

Тогда доктор Ефтимиадес вспылил и объявил, что все это ничего не стоит. Срам это и позор перед варварами, что самая цивилизованная нация держит такого учителя.

Словно гром средь ясного неба поразило это заявление всех греков. «Кто он, что за человек, что он совершил, этот учитель кир Зографидес?» — вопрошал молодой доктор Ефтимиадес (да теперь и смущенные родители тоже задумались над этим), но ответа не было… Будто языки у всех поотнимались, и сам кир Зографидес молчал, словно изваяние, словно каменный бюст Платона (подарок аптекаря Эскулапопулоса), стоявший в классе.

Учителю заплатили деньги и немедленно уволили.

Ни один грек не мог тогда понять, в чем согрешил кир Зографидес, трудясь на ниве просвещения, но вскоре после окончания его педагогической деятельности не только греки, но все белградские сербы узнали, что кир Зографидес — калафатский пекарь.

Греческая община, нужно отдать ей справедливость, сразу объявила конкурс на место учителя, но когда кто-то из сербов на другой же день прислал в качестве кандидата на место учителя булочника с письменным свидетельством (в котором было даже отмечено, что он говорит по-немецки), это потрясло белградских греков и убило в них всякое стремление к сепаратизму. Школа закрылась, чтобы никогда уже больше не открыться. «Молодая Эллада» целиком перешла в сербские школы.

Кир Герас тут же взял из школы своего Милоша и завладел им. Так самого младшего из сыновей торжественно облачили в фартук бакалейщика, завязав его прямо под мышками, под родительское наставление, что нет более священного долга, чем пожертвовать собою ради братьев своих! А Милошу приходилось именно жертвовать собой; теперь он вынужден был рано вставать, поздно ложиться, страдать летом от жары и духоты, а зимой от стужи; приходилось и совестью своей жертвовать, обвешивая покупателей. Кроме того, — тоже принося жертву своим старшим братьям, — он носил и донашивал до дыр обувь и одежду с отцовского плеча, отрекаясь, таким образом, от радостей, которые каждый ребенок получает к вербному воскресенью: он всегда должен был помнить, что родителям дорого обходится обучение его старших братьев.

Кир Герас, осознав необходимость учить сыновей дальше, послал одного в Прагу, другого в Вену. Через два-три месяца он получил от сыновей письма и был очень счастлив, хотя и не смог их прочитать, — одно было написано по-чешски, другое по-немецки. Немецкое письмо перевел ему Ранко Шваб, что жил напротив, а чешское — унтер-офицер из военного оркестра. Оба письма были примерно одного содержания. Сыновья сообщали отцу о том, как доехали и устроились, о местных условиях и дороговизне, и оба заканчивали извинениями за краткость — некогда, мол, головы поднять, так они заняты наукой, в связи с чем кир Герас заметил, что учиться нужно, но переутомляться не следует, ибо здоровье — самое большое благо и дороже любой науки…

Целых два года регулярно получал он письма, причем с каждым разом они становились все короче и все больше в них содержалось просьб. Их письма становились все короче, а его — все длиннее, их письма все больше заполнялись просьбами, а его еще больше — наставлениями.

Вместо четырех лет братья проучились всего два года. Вернувшись домой, они убедили отца, что для них и этого вполне достаточно, чему тот сразу же поверил; во-первых, так оно дешевле, во-вторых, он вспомнил, что в их роду все были скороспелые, а к тому же греки, как говорят, прирожденные торговцы. Он одобрил возвращение сыновей и похлопал их по плечу со словами: «Умной голове достаточно и одного глаза!»

Был ли кто в эти первые дни счастливее их матери, супруги кир Гераса, восторженно смотревшей на своих возмужавших сыновей с изящными светскими манерами, превосходно образованных? Как изысканно выражают они свои мысли, а во время разговора стригут себе ногти, оттачивают пилочкой и полируют небольшой щеточкой и, будто сговорившись, пересыпают свою речь всякими «извольте», «пардон», покусывая при этом нижнюю губу либо слегка ее облизывая. Одним словом, великолепные, светские, вылощенные молодые люди. Все у них необыкновенно, утонченно. За обедом они держат вилку не в правой руке, а в левой, когда же приходит очередь винограда, выплевывают косточки в тарелку, а затем ополаскивают над ней пальцы. На пол не плюют, пользуясь для этого носовым платком, зато шляпу ставят на пол, под стул, на котором сидят! Удивляются, зачем всю ночь горит лампада, и критикуют старую икону святого Георгия. Все их привычки аристократичны. Умываясь, они напевают австрийские песенки: «Тра-ла-ла!», или: «Ой, супе, шамбр сепаре!» Прыгают, выбрасывают в стороны руки, поднимают за ножки стулья, приседают на корточки, поднимаются и вновь приседают, делают еще множество изящных движений, так нравящихся матери; единственное, что было не по ней, это когда сыновья хвастались, как в итальянском ресторанчике в Триесте ели лягушачьи лапки. Это никак не укладывалось в ее голове, и она просила не рассказывать таких вещей ни ей, ни тем более другим. Но как бы то ни было она не уставала повторять, что таких изысканных молодых людей в жизни своей не видывала! Половина белградских девиц уже стали ей казаться слишком простыми, пустыми и серыми, совсем не подходящими для таких молодцов, как ее сыновья! Герас тоже преисполнялся счастьем и блаженством, разговаривая с сыновьями и слушая их рассказы, их мнения и заключения относительно мировой торговли, транспортных средств, дорог и каналов, речной и железнодорожной сети, быстрого развития и подъема мирового товарооборота, выслушивая их острую критику его собственной деятельности, знакомясь с их планами на будущее. Он удовлетворенно потирал руки, думая о том, как оживится дело и как далеко он шагнет! Чего только они не сделают, если, бог даст, создадут фирму «Герас Паскалис и сыновья», как общими усилиями завоюют Белград и округу, Сербию, весь Балканский полуостров! Они уподобятся троим титанам — Зевсу, Аиду и Посейдону, поделившим между собою землю, воду и подземное царство! Кир Герас спустил с привязи свое воображение лавочника и начал мечтать. Он видит уже огромные склады — от Савы до Рачи и вниз по Дунаю до Радуеваца, — полные масла, кож, мехов и других товаров.

«Чьи это огромные и совершенно одинаковые склады», — спросит проезжий. «Читай!» — скажут ему. «Если бы я умел читать по-гречески, не спрашивал бы!» — ответит он. Тогда ему прочтут: «Склад № 27 Гераса Паскалиса и сыновей». Так, мечтал счастливый отец, будут дивиться путешественники, проезжающие пароходом вниз по Дунаю или вверх по Саве.

Кир Герас на несколько дней предоставил сыновьям полную свободу и ничем им не докучал. Пусть погуляют, как и подобает молодым. Он ждал, что сыновья сами обратятся к нему, потому что уже довольно погостили и давно пора было взяться за дело. Прошло дней десять, а они даже и не заикались о своих намерениях. Это удивило кир Гераса. Прошло две недели, и он решил напомнить им об этом.

В третий раз — бог троицу любит! — приготовил кир Герас два фартука. Он сшил их сразу же по прибытии сыновей. Только на сей раз не из мешковины, а из дорогого зеленого сукна, что шло на одежду первым приказчикам и самим хозяевам, и фартуки эти не веревкой подвязывались, а застегивались красивыми желтыми пряжками. В третий раз собрался он «торжественно» приобщить их к торговле. Ради этого случая он приготовил и угощение для самых близких из его торговых друзей.

Но и в третий раз у него ничего не получилось. Сыновья попросили (а мать поддержала) оставить их в покое еще на некоторое время, а потом, мол, они и сами возьмутся за дело, помня о своем долге. Мать стала на их сторону, имея свою цель; ей нужно было сделать десять — пятнадцать визитов (многие семьи уже вели с матерью переговоры о том, как бы породниться).

И кир Герас уступил. Раньше он был умнее, и все, как говорится, чувствовали, что едят его хлеб, но теперь стал попустительствовать, рассуждая так, что дети больше него повидали, обучены, а стало быть, умнее отца.

Но хоть он и уступил, неприятно ему было бить отбой — извещать приглашенных, что «торжество» отложено!.. А угощение, которое приготовил старый Герас для себя и своих друзей, не отведали ни они, ни он сам, потому что ему было не до еды — она застревала у него в горле! На припасенные яства и вино набросились юные приятели Аристотеля и Ксенофонта — ели, пили, пели и танцевали, а когда насытились, подпоясали два знаменитых фартука и в таком виде куда-то отправились. Где они были и чем занимались, никто не знал. Но на другой день эти два фартука упоминались ни более ни менее как в докладе дежурного из главной полиции и в качестве вещественного доказательства были приложены к рапорту. Только через день кир Герас получил их из полиции с уведомлением, что они были найдены в определенном месте.

Кир Герас не одобрял такого поведения, но отец — всегда отец, и кир Герас оправдывал его молодостью, швабским воспитанием, а главное, тем, что сыновья, такие молодые и такие зеленые, долго были вдалеке от греческого мира. Поэтому он постарался вернуть их в греческое лоно, наставить на путь истинный, следуя заповеди Христовой: человек оставляет двадцать девять овец и идет искать одну, заблудшую, а когда отыщет, радуется ей больше, чем тем двадцати девяти, которых, вернувшись, находит в целости.

Через несколько дней после этой неприятности сыновья получили родительское внушение в греческом духе. Над кроватью старшего, приходившего домой под утро, кир Герас повесил в рамке собственноручно переписанное изречение одного из семи греческих мудрецов, Хилона Спартанца: «Используй время правильно», а над кроватью второго, который возвращался еще позже, в такой же рамочке возникли золотые слова Питтака Митиленянина, позволившие включить его в число семи эллинских мудрецов и гласившие: «Учись ценить время, ибо все доброе ограничено временем!»

Те, кому предназначались эти золотые слова, долго их совсем не замечали. Отец хотел, чтобы сыновья вдохновлялись ими если не по нескольку раз в день, то хоть два раза: в девять часов, ложась спать, и в пять, пробудившись от сна. Чтобы они видели эти слова последними перед тем, как погрузиться в объятии Морфея, и чтобы эти памятные изречения приветствовали их на заре нового дня! Но так не получилось. Сыновья Гераса меньше всего проводили время в своей спальне — поздно возвращались, поздно вставали, да не до чтения им было. Кир Герас в конце концов отвел их туда днем, прочитал им эти изречения и, назвав Питтака и Хилона, спросил, слышали ли они когда-нибудь эти имена{43}. Еще не вполне протрезвившись, они рассеянно отвечали ему всякую ерунду. Один сказал, что это их старые знакомьте греки-торговцы; другой — что они, должно быть, из тех греков, что остались на родине. И, что было всего горше для кир Гераса, спрашивал он их по-гречески, а отвечали они ему по-сербски.

Он горестно упрекал сыновей за то, что они, такие ученые, не знают, что Хилон был спартанцем, а Питтак родом из Митилены на Лесбосе. А самое неприятное, сказал он им, что это известно и варварам, тогда как его сыновья, люди ученые, эллины, не только не руководствуются в жизни этими изречениями, но и понятия о них не имеют и даже не знают, кто такие Хилон Спартанец и Питтак Митиленянин!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой кир Герас размышляет о старых и новых временах и проводит параллели между старыми и новыми торговцами не в пользу последних

Старый кир Герас со своими Хилоном и Питтаком почувствовал себя беспомощным и лишним. Как выродилось и испортилось нынешнее поколение, горестно размышлял он. То, что старые эллины высекали на дверях своих величественных храмов, их недостойные потомки не желают ни помнить, ни записать в скрижалях своего сердца! Его сыновья, его племя, плоть от плоти, кровь от крови его — и так не похожи на отца! Они все продолжали лентяйничать. Сами к нему не являлись, а он не осмеливался еще раз напомнить о деле. Только спустя несколько месяцев он решился наконец сказать, чтобы они нашли себе место, подобающее их уму и образованности. Оба сына устроились в банковские учреждения, потому что стать за прилавок они не пожелали ни за какие коврижки, и в этом их, кстати, поддерживала мать — не могла она допустить, чтобы ее сыновья схоронили свою прекрасную молодость за прилавком, под фартуком!..

Кир Герас сначала противился было этому, а потом постепенно не только свыкся с этой мыслью, но даже стал находить, что все очень хорошо. Он почувствовал дух нового времени, новой жизни. Как эллин и человек рассудительный, он скоро понял, что разногласия между ним и сыновьями — это столкновение двух направлений, двух систем воспитания, двух культур, что все так и должно быть и нужно с этим примириться.

Он подолгу размышлял, сравнивая доброе старое время с новым, старых торговцев с новыми, старых приказчиков да и учеников с теперешними приказчиками и учениками и находил, что между ними — огромная разница и в облике, и в настроениях.

С первого взгляда видно, как они различны. Те, прежние, носили бакенбарды на сильных, как мельничные жернова, скулах, а эти, теперешние, носят какие-то несерьезные французские бороденки, похожие на запятые из букваря. Те, прежние, с отекшими руками, крупными, узловатыми ногами, массивные, как касса «Вертгайм», идут, бывало, глядя себе под ноги (а если и глянут на человека, то как на мешок — большой или маленький, прикидывая про себя, тяжелый он или легкий, сколько потянет и можно ли, взвалив его на плечи, отнести к себе на чердак) и на полмили распространяя запах керосина и селедки; эти же, новые, на гибких, тонких, будто у певички какой, ножках, похожие на жиденькие столики из дамского будуара, идут по улице, стреляя глазами во все стороны, задевают женщин, заглядывают им в глаза, живо соображая: если это девицы — какое у них приданое, если замужние — податливы ли они; этих издалека можно узнать по запаху фиалки или мускуса. Те, бывало, носили нарукавники и не снимали их от Дмитрова до георгиева дня, а у этих — манжеты, и меняют они их ежедневно! Да и в деловом отношении — какая огромная разница между прежними и нынешними торговцами! Люди старого закала оставляют лавку без своего глаза три-четыре раза в год, не больше, а эти, теперешние, — пять-шесть раз на день! Старые держат в кошельке какую-нибудь мелочь, и то лишь для того, чтобы пожертвовать в церкви, а эти, новые, запускают руку в кассу по нескольку раз в день, а подчас и ночью заглядывают в лавку за деньгами. Прежние праздно проводили время только по воскресеньям да в праздники, а теперешние — каждый день; старые ложились отдохнуть после полудня только в первый день рождества, объевшись жареным поросенком, новые — ежедневно, и просыпаются, лишь когда придет пора выпить…

Да и приказчики в доброе старое время были иными. Раньше приказчику полагалось иметь в кармане деньги только два раза в год перед георгиевым и дмитровым днем, когда он шел в парикмахерскую. А эти, нынешние, держат деньги даже в чулках и дают парикмахеру на чай столько, сколько прежде самые головастые приказчики платили за стрижку, да и подстригаются гораздо чаще, потому что редкий из них не ухаживает за барышней.

Во всем этом, думал кир Герас, повинны крупные банковские учреждения, открытые, как об этом свидетельствуют их звучные названия, единственно для ограничения доступа иностранных товаров и для обеспечения экономической независимости от иностранных капиталистов. Широкая сеть таких учреждений сильно облегчила получение займов. И в этом кир Герас усматривал большое различие между прежними и новыми торговцами: старые с трудом занимали и легко возвращали, теперешние же, наоборот, — легко занимают и с трудом возвращают. Прежде, бывало, по целым ночам глаз не смыкали и перед тем, как занять, и после того, как заняли, а этим, нынешним, долги отнюдь не портят сна.

Так рассуждает кир Герас о прошлых и новых временах, о хозяевах, приказчиках и банковских учреждениях. Но стоит ему подумать, что в таких учреждениях оба его сына, как он перестает роптать на них и на векселя. Сыновья преуспевают. Начальники хвалят их за сообразительность, воспитанность и деловитость. Правда, будто сговорившись, тот и другой отметили один недостаток за обоими: часто опаздывают, являются в канцелярию не совсем протрезвившись и, по слухам, слишком сорят деньгами. Но, зная, что молодые люди из богатой семьи, начальники смотрели на это сквозь пальцы. Смотрели и до поры до времени терпели. Однако, когда у одного из сыновей кир Гераса обнаружилась крупная недостача, а другой подделал вексель, начальники прозрели. Кир Герас покрыл недостачу и денежным возмещением замял дело с векселем. О молодых людях позаботилась вся эллинская колония, а больше всех кир Герас. Все обошлось сравнительно благополучно. Сделали скидку на молодость, удовлетворились обещанием исправиться, и братья лишь поменялись местами. Аристотель перешел в учреждение, где служил Ксенофонт, а Ксенофонт — туда, где был Аристотель, и буря улеглась и утихла.

Не нравилось все это старому кир Герасу. Угнетало его случившееся. Недоволен он был сыновьями, как торговец старого поколения торговцами нового поколения, но как отец он все же брал сыновей под защиту, полагаясь на их обещание. Однако самые большие надежды он возлагал на третьего сына, Милоша, который работал в лавке; но с некоторых пор и его поведение стало вызывать недовольство отца.

Раньше Милош был вылитый отец, точная его копия, ни дать ни взять маленький кир Герас. Разумный и послушный, он не искал общества своих сверстников, безропотно, без воркотни носил то, во что его одевали, — отцовские штаны, доходившие ему до подмышек, и пиджак, талия которого приходилась ему ниже колен. Соседские ученики дразнили его за это, распевая вдогонку известную всем народную песенку:

Бог убей того портного,

Что скроил тебе кафтан!

Таким оставался Милош два года, пока его братья учились за границей. Но после их возвращения и он переменился. Наряжаясь в их платье и обувь, он стал больше походить на галантерейного приказчика, чем на ученика-бакалейщика. Носит даже лаковые туфли, которые ему, как всякому бакалейщику, немного тесны. И что бы ни делал, все поглядывает на них да ласково поглаживает. Стал мазаться какой-то помадой и смахивает теперь на мышонка, выкупавшегося в топленом масле; то и дело вытаскивает гребенку и, сев на прилавок, причесывается, словно хочет понравиться немочке-служанке, что живет по соседству и постоянно бегает в лавку за всякой мелочью. «Хорош, хорош!» — сказал ему Герас, застав его однажды за этим занятием; рассердившись, он растрепал сыну волосы, однако тот снова причесался по моде. Кир Герас нашел у него в кармане даже щеточку для усов, хотя на них еще и намека не было. Кир Герас разбранил его тогда и сказал, что ни один порядочный бакалейный приказчик даже после пяти лет службы ни под каким видом не смеет таскать в кармане подобные вещи. Щеточку отец оставил себе, для собственных усов, а сыну пригрозил, что если еще раз увидит, как он прилизывается да приглаживается, то даст ему щетку для усов — ту, которой пол подметают…

Сердит был кир Герас на сына. Но все же какой ни на есть, думал кир Герас, а смотрит за лавкой, прилежен, понимает в деле, помнит о себе, когда взвешивает товар; будет ему наследником, и фамилия Паскалиса будет и дальше греметь в торговом мире!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой кир Герас еще более, чем в шестой главе, убеждается в том, что все на свете изменилось — и времена, и отношения между народами. Или попросту — варвар Милисав Пиносавац и эллин Герас Эпирчанин

Однажды к кир Герасу явился газда Милисав Пиносавац, владелец бакалейной лавки и трактира на Смедеревской дороге, для краткости именуемый Милисав-спекулянт, потому что он скупал и широко перепродавал кожи и дубильные шишки. Когда-то он был учеником и приказчиком у кир Гераса, его духовным чадом; все, что он знал, — знал от него; своим положением солидного торговца он обязан только кир Герасу, и в благодарность за это на вывеске его лавки было написано: «Торговля трудолюбивого грека», а в углу искусно нарисован старец (по замыслу — кир Герас), подсчитывающий дневную выручку, перед ним — горка золота, серебра, меди и пачка ассигнаций. Газда Милисав вошел, присел на мешок и чуть наклонился вперед. Спросив, как поживают домашние, все ли живы и здоровы, Милисав приступил к делу и выложил, зачем пришел. Рассказал, что у него много неполученных долгов, а ему как раз позарез нужны деньги, чтобы осуществить весьма выгодную сделку, но крестьяне не отдают сейчас, потому что налоги выплачивают, к тому же проект требует больше денег, чем ему должны, а заработать можно за короткий срок двести — триста процентов. Вот он и пришел просить у кир Гераса совета, как у своего бывшего хозяина, можно сказать, отца и учителя, у своего благодетеля.

Милисав Пиносавац часто приходил к нему и раньше — попросить совета или немного деньжат; советам всегда следовал, а деньги возвращал полностью и в срок. Так и теперь.

— Э, — начал кир Герас, — какой совет я тебе дам? Ты всегда имел голову на плечах, еще когда у меня приказчиком был!.. Что я могу тебе посоветовать, если, как сам говоришь, тебе нужен капитал!.. Если бы меня дети не выпотрошили… были бы у меня деньги… дал бы тебе сколько надо, под честное слово, как в прежнее время давал торговец торговцу, а теперь нет уж той дружбы и уважения!.. Да и денег у меня нет, дети высосали!.. Если узнаешь, у кого есть деньги, скажи мне, вместе пойдем занимать, а там — либо я тебя выручу, либо ты мне одолжишь!.. Ложку крови тебе отцежу, коли понадобится, — уверял кир Герас, — а денег нет у меня! Трудное время! Налоги, гербовые сборы, контроль, весовые мастера… Будь у меня деньги, тут же дал бы тебе! Вот — бери ключи, открывай кассу и смотри, что найдешь — поделим! — говорит кир Герас, хлопая себе по карманам в поисках ключей.

— Бог с вами, газда Джерасим! — возражает Милисав. — Верю я вам, как же, — я и сам рад все для вас сделать; нет такой жертвы, которую я не принес бы ради вас…

— Ладно, ладно, газда Милисав, — успокаивает его кир Герас.

— Если, не дай бог, — говорит Пиносавац, — понадобится вам какая помощь, не обидьте нас, газда Джерасим!.. Мне перед богом было бы стыдно, если б я не был вам первым и настоящим другом… Руки мне не подавайте, на порог больше не пускайте, коли не так! Вот я и говорю, если вам в трудную минуту что понадобится (не знает ведь человек, что ждет его завтра!), вы только… только известите… милости просим, как в собственный кошелек, как в свою кассу… Если потребуется подпись на векселе поставить, только слово скажите, очень даже просто, всегда, значит, рад буду, никому этого не уступлю.

— Спасибо, спасибо, Милисав! Не дай боже что случится — к тебе первому…

— Вот я и пришел, — прерывает его Милисав, — потому что, как говорится, вам это ничего не стоит, а мне до крайности нужно… Есть у меня скрепленный подписями вексель; подписали его еще двое, солидные торговцы, большие дела делают, а говорят, и в самом Будапеште… Так что не сомневайтесь, бояться нечего! Мне там, в банке, сказали: хорошо бы, мол, еще одну подпись раздобыть, так, для весу, — кого-нибудь покрупнее, благородного, видного… Те-то двое — люди надежные… У одного, у газды Любислава Трнаваца, известковый завод, другому, газде Петронию Кожетинацу, половина округи должна (мне бы хватило и процентов, что он получает)… Только, видишь ли, торгуют они в сторонке, с интеллигенцией не якшаются, все больше особняком, люди простые, деревенские, — их банк не очень-то и знает, да и они в нем не нуждаются и без него не бедствуют!.. Вот я и говорю, в банке мне сказали: «Возьми, говорят, подпись кир Гераса Паскалиса, а тогда и этим больше веры будет. Возьми у кир Гераса, ежели, говорят, знаешь его и он тебя знает». — «Мне ли, говорю, его не знать? В том, что я человек самостоятельный и торговец, — его заслуга, говорю. Он говорю, первый вселил в меня этот торговый дух, за что я по гроб жизни буду ему благодарен. И если бы, говорю, я разделился с братьями, то оставил бы им свою фамилию, а сам взял бы фамилию кир Гераса, так я его уважаю и готов для него на все, так я ему благодарен». Не видеть мне света божьего, — клянется Пиносавац, — если я им так именно не сказал.

— Хе-хе! — радостно потирает руки довольный и растроганный кир Герас.

— Я-то знаю кир Гераса, и вам нечего мне о нем рассказывать, — продолжает Пиносавац. — Сколько лет я ел его хлеб, был у него в учениках, а потом и приказчиком… Нянчил его старшенького, Ристу, качал его, мастерил ему тележки из арбузов, ружья из бузины, учил ходить и ругаться по-сербски — и чтоб я не знал газду Герасима или он меня?! Вчера только встретил меня ваш господин Риста и крикнул через улицу: «Скажи, говорит, Милисав: «На дворе трава, на траве дрова, раз дрова, два дрова, три дрова». Я, понимаешь ли, когда-то сам научил его этому, он все сбивался, никак не мог выговорить. А вот и сейчас еще помнит, и сейчас смеется, как меня встретит: «Видишь, Милисав, как складно у меня получается, не хуже, чем у тебя!» — «Даже еще лучше, говорю, да оно и неудивительно, говорю, раз у тебя такой отец!» — «А я, отвечает, и не ищу лучшего».

— Хе-хе! — смеется умиленный кир Герас — Мой Аристотель хороший малый… Хороший… Банкиром станет, банкиром…

— Так вот, газда Джерасим, я бы вас попросил… того… дайте вашу подпись… Это, как я сказал, ничего вам не стоит, а мне честь окажете, да и помощь!..

Кир Герас почесал себе затылок. Просьба эта сильно его озадачила; он попытался воспротивиться, уклониться. Но Милисав навалился на него, вновь и вновь напоминая о своей службе в его доме, и этим уже почти убедил его; а когда кир Герас вспомнил, что на Милисавовой вывеске значится «Трудолюбивый грек», то он только спросил, на какую сумму вексель.

— Восемнадцать тысяч динаров! — выпалил Милисав, доставая завернутый в платок вексель.

Нелегко было решиться кир Герасу. Но, учтя все и хорошо относясь к Милисаву Пиносавацу, он в конце концов подписал вексель.

— Вот спасибо, газда Джерасим, — сказал Пиносавац, весело попрощался и ушел, оставив кир Гераса в большом раздумье, совсем как в песне:

Марко вышел, песню распевая,

А Муса остался, в носу ковыряя.

Не прошло и трех месяцев, как однажды к кир Герасу ворвался Аристотель, встревоженный и сердитый, и отозвал его в сторону. Расспросил про Милисава Пиносаваца и, когда отец стал отнекиваться, сказал, что знает все и пришел не для того, чтобы выпытывать, а чтобы показать вот это. Развернул номер официальных «Сербских ведомостей» и громко прочитал:

— «Довожу до всеобщего сведения, что я открыла здесь, в Белграде, на Смедеревской дороге, колониальный и бакалейный магазин и зарегистрировала его в торговом суде как фирму: «Елизавета Мил. Петровича Пиносаваца». В этот магазин я взяла в качестве счетовода моего мужа Милисава Пиносаваца с тем условием, что никакие его долги, ни прошлые, ни последующие, за счет магазина взысканы быть не могут.

По требованию Торгового суда объявляю это всему торговому люду.

Елизавета Мил. Петровича Пиносаваца.

Действия моей жены, или супруги, одобряю:

Милисав Петрович Пиносавац,

счетовод магазина».

Вот что написано в официальной газете! Черным по белому. Сомненья быть не может, — сказал Аристотель.

Кир Герас как подкошенный опустился на стул.

— Банкрот? — прошептал обманутый поручитель.

— Банкрот! — подтвердил сын и еще раз прочел: — «…с тем условием, что никакие его долги, ни прошлые, ни последующие, за счет магазина взысканы быть не могут». Значит, даже если теперь ему одолжишь, все равно взыскать не сможешь!

— Да что теперь, получить бы за прошлое!

— Ну, поступай как знаешь!

— Мне заплатит! Для всего мира будет банкрот, а мне заплатит! — утешил себя кир Герас.

Однако сразу же после обеда Герас отправился к Пиносавацу. В лавке он его не застал и не узнал ничего сверх того, что было ему известно из «Ведомостей». Оглянувшись на дверь, он увидел новую вывеску: «Е. Милисава Пиносаваца», — только и всего, а от «Трудолюбивого грека» не осталось и следа, будто его никогда и не было!

«Поручился — плати» — говорит пословица, и она всей тяжестью обрушилась на кир Гераса. Он не мог спасти ни гроша, потому что и те двое, Трнавац и Кожетинац, учинили то же самое, что и Пиносавац, оба стали счетоводами в жениных лавках, и кир Герас, как говорили в городе, увяз по уши… И что еще хуже, это повлекло за собой многие другие выплаты и сильно подорвало финансовое положение кир Гераса в торговом мире.

Все вместе взятое сломило его, уничтожило. Это явилось для него и великим бесчестием в торговом мире, и великим позором перед другими греками. И кто же его обманул! Одна эта мысль повергала его в ужас. Ладно бы его земляк, грек или еврей, беда бы осталась, но без позора! Все греки талантливы и умны, а потому всегда может найтись среди них кто-то умнее его, рассуждал кир Герас, и нет ничего удивительного, если умнейший обманет умного! Точно так же не было бы столь позорно, если бы его обманул еврей: еврей самого черта может обмануть, не то что грека Гераса! Но его обманул серб, мужик, какой-то Милисав, да еще Пиносавац! Этого торговая белградская Эллада простить не могла.

Все обвиняли и осуждали кир Гераса. Поддержки не было ниоткуда. Даже собственные сыновья не жалели, а только критиковали. Вместо того чтобы утешить, они лишь злили его. Теперь они решили отплатить отцу той же монетой. Как-то вечером кир Герас получил от своих воспитанных и ученых сыновей (помимо каждодневных устных) тяжелый и несправедливый письменный укор. В рамочке над своей кроватью он обнаружил изречение, но не благожелательное изречение Хилона, Фалеса или Питтака, а Вука Караджича{44}, которое гласило:

«Дурная голова ногам покоя не дает!»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой рассказывается о том, как несчастный кир Герас попал из огня да в полымя, совсем как в стихах поэта Йована Стерии Поповича: «Коль с горы покатишься, судьбе не поперечишь, чему быть, того не миновать!»

Последний выпад легкомысленных и неблагодарных сыновей прямо-таки сразил кир Гераса. Мало разве терпел он убытков, насмешек от чужих, упреков от земляков и соотечественников, страдал от раскаяния, угрызений совести, корил себя, что дождался еще и того, что собственные отпрыски осуждают его и грубо высмеивают. Ледяным холодом повеяло оттуда, откуда он ожидал тепла солнечных лучей.

Много было разговоров между отцом и сыновьями, и чуть не каждый день возникали ссоры. Сыновья упрекали отца за то, что он погубил дело, а он их за то, что они, такие великовозрастные, не способны содержать себя сами. Это повторялось до тех пор, пока и сыновья, потеряв терпение, не покинули его. Они отделились, взяв каждый свою долю; не отвернулся от него только сын Милош да замужняя дочь Любица, которая часто навещала отца.

Невзгоды, однако, на этом не кончились. В скором времени заболела жена кир Гераса, слегла в постель и больше уже не встала. Умерла, оставив его безутешным. То была самая тяжелая потеря для кир Гераса. С этого дня все пошло прахом. Кир Герас затосковал и продал дом. Не мог он больше оставаться там, где все, все напоминало о счастливых днях и его несчастной незабвенной Терпе. Он переселился на другую улицу. Снял лавчонку, а Милоша отпустил «побродяжничать» немного. Да и чем бы он тут пригодился — товару было мало, а зайдут три покупателя, в лавке повернуться негде! Так кир Герас вновь оказался точно в таких же условиях, как сорок лет назад. Он занялся делом и ни о чем и ни о ком больше не думал. Ни с кем не водился — ни с соседями, ни с торговцами, избегал даже своих земляков. Уклонялся от всяких встреч. Знал только свою лавчонку, первым открывал ее и последним закрывал и проводил в ней весь день — с раннего утра до позднего вечера. Постепенно кир Герас стал привыкать к своему новому положению и к новым покупателям. А покупателями его снова, — как сорок лет назад, когда он с божьей помощью начинал торговать, — оказались плотники, цыгане, шерстобиты, пильщики и прочий мастеровой люд. Кир Герас относится к ним с уважением, доверяет им, а они покупают, покупают за наличные и в долг. Наличные он складывает в ящик стола, а долги записывает на клеенке. Клеенка исписана вдоль и поперек — долги мизерные, зато титулы пышные. Столбиком записано:

«Госпожа Дофина — 2 гроша 10 пара; газда Неца, пильщик, — 3 гроша 20 пара; господин Риста, грузчик, — 4 гроша 30 пара; кум Лаза, цыган, — 1 грош 20 пара; госпожа Цана, супруга музыканта, — 6 грошей; Франц, помощник капельмейстера, — 13 грошей наличными».

Трудится кир Герас и находит в труде радость и утешение, не падает духом, да еще передает через людей Милисаву Пиносавацу, что бесчестно добытые деньги впрок не пойдут, принесут несчастье, что лучше быть бедным плотником, чем богатым мошенником. А Милисав, получив такое приветствие, выгораживает себя перед другими и уверяет, что взял свое! И мало еще взял, если вспомнить, как он служил, а кир Герасу, мол, легко: он и сальными свечами может питаться!

Кир Герас держался стоически; его путеводной звездой и в беде оставались все те же великие древние эллины, которые служили, по его убеждению, образцом и примером для людей, а из бессловесных тварей он ставил в пример человеку трудолюбивого муравья и настойчивого майского жука, которые никогда не отчаиваются и не унывают, а, собираясь с силами, в сотый раз начинают все сначала и, конечно, достигают своей цели…

Так и живет старый Герас, в одиночестве, без друзей, без соседей и знакомых. Люди, правда, тянутся к нему, но он упорно избегает их; спросят его, как он поживает, а он легко и просто избавляется от них, выпроваживая за дверь словами: «Богу виднее», или: «Не дай бог хуже, а так еще терпимо…»

Но и такая жизнь недолго продолжалась! Сыновья давно от него отступились и никогда к нему не заглядывали, но жили они плохо и такое вытворяли, что он согласен был и дальше не видеть их. Правда, в деловых, торговых отношениях они вели себя добропорядочно, с нравственной же стороны ничего не стоили. Оба, вопреки отцовской воле, попирая старинные устои, спутались с неровней: старший с какой-то басурманкой, младший — с певичкой. Казалось бы, одного этого было более чем достаточно для слабых плеч старика. Но жестокая судьба, ополчившаяся на кир Гераса, не удовольствовалась этим, и на него посыпались новые, не менее тяжкие удары… Дошли до него вести об Аристотеле и этой его басурманке. Сказали ему, что он стал дедом, и притом не по порядку — дедом стал раньше, чем свекром! Не успел он оправиться от этого удара, как дошел слух и о младшем сыне. Слух еще более безобразный, еще более позорный. Этот забросил службу и стал кассиром в каком-то кабачке, где выступает его певичка. Сидит у входа за столиком и продает билеты; в разгар представления проверяет у посетителей билеты и скандалит с какими-нибудь любителями даровщинки или со странствующими актерами и указывает на афишу, где ясно было сказано, что входить бесплатно никому не разрешается.

Земляки-греки рассказывали обо всем кир Герасу с убитым видом.

Эти новости совсем доконали кир Гераса. Добили его. Живое воображение рисовало ему будущее еще более мрачным и отвратительным… В один прекрасный день он может услышать, что его сын ходит по канату, глотает огонь или делает еще какие-нибудь фокусы, не менее позорные. И он потерял всякую охоту трудиться. Все ему опротивело — и лавка, и товары, и покупатели, и должники. И он вдруг продал лавку одному из своих земляков. Договорившись обо всем, Герас обнял нового хозяина и посоветовал никому не верить, а в долг давать лишь столько, сколько можно мелом записать на клеенке величиной с ладонь. И после этого еще более уединился. Совсем отгородился от жизни, от людей, без которых вполне мог обойтись, потому что имел все, чтобы дотянуть до смерти, которой искренне желал; никому он не докучал, ни у кого не сидел на шее.

И теперь старый кир Герас живет настоящим отшельником. Он снял себе квартиру в верхнем этаже старого трехэтажного турецкого дома на Ялии. Живет один, сам убирает комнату и застилает кровать, сам себе готовит еду. И утешается тем, что греческий мудрец Диоген не пользовался такими удобствами!..

Кир Герас сидит дома в четырех стенах или один бродит по улицам, не заходит ни к кому, кажется, даже никого не замечает, а если кто окликнет его, он испуганно оглянется и рассеянно ответит на приветствие. Ходит, заложив руки за спину, всегда шепчет про себя и смотрит под ноги. Всегда будто что-то ищет, словно потерял дукат. К нему сбегаются дети и, выстроившись сзади, шагают за ним, так же согнувшись и уставившись в землю, — тоже ищут. Долго сопровождают его таким образом, а он и не замечает. Заметив же, набрасывается на них. Разгоняет ребятишек, спрашивает, зачем пристали. А те отвечают, что ищут дукат, который он потерял, и, подняв что-нибудь с земли, допытываются, не его ли эта вещь. Тогда он злится, размахивает руками, топает ногами, ругает их по-гречески и по-сербски, гонит прочь. Дети разбегаются и издали кричат, показывая на кучу лошадиного навоза: «Дяденька, вон они, золотые!»

А он, уже не оборачиваясь, продолжает свой путь, смотрит в землю и поднимает все, что увидит. Подбирает и тащит домой какие-нибудь старые ботинки с дырявыми подметками и широко раскрытыми носками, похожие не на обувь, а скорее на какую-то диковинную морскую рыбу, разинувшую рот; подбирает выброшенную домашнюю туфлю, которая, собственно, уже и не туфля; поднимает пустую спичечную коробку, цветную обертку от папиросной бумаги, банку из-под сардин — все, что когда-то чего-то стоило, тащит домой и складывает в кучу в надежде, что все это когда-нибудь кому-то пригодится. Иногда, запершись в комнате, он долго перебирает подобранные вещи, размышляя о том, кому они принадлежали, — вот эта старая поварешка, эта рваная женская туфля или кружевная перчатка без пальцев; кто брился этой бритвой, футляр от которой он держит сейчас в руках, какая дама носила зонт, остов от которого лежал перед ним, и сколько он стоил, и легко ли было мужу покупать всякую всячину для своей жены. Он все перебирает, рассматривает, раскладывает и сверяет с инвентарным списком — все ли в него внесено.

По воскресеньям кир Герас обычно с утра отправляется в церковь, чаще всего в Ружицу, становится около большого подсвечника и молится богу, следя за свечами, чтобы не искривилась какая, не стала коптить, поправляет их и продолжает шептать молитву. После обедни усаживается на стульчике перед домом, рядом с кучей камней и, перебирая четки, отгоняет собачонок, но с кошками по-прежнему ласков и теперь еще держит в доме кота. Пройдет какой-нибудь знакомый — притворяется, что не видит. Не любит живых, горюет по мертвым и потому не пропускает ни одних похорон, провожая знакомых в последний путь, а по воскресеньям часто отправляется после обеда на кладбище. Ему там нравится. Он обходит могилы старых добрых знакомых, читает надписи надгробий, впадает в тоску, вздыхая, шепчет про себя: «Все, все хорошее — в земле, а плохое и богу не нужно!»

Земляки поглядывают на него издали, сожалеют, что их Герас замкнулся в себе и опустился, и осторожно пробуют поддержать его, вернуть к жизни. От имени земляков к нему являются трое самых видных — Кутула, Джанга и Данга. Но подобно тому, как праведному многострадальному Иову упреки трех посетивших его друзей — Элифаза Феманитянина, Вилдада Савхеянина и Софара Наамитянина — принесли вместо утешения еще большее страдание, так и эти — Кутула, Джанга и Данга — запоздалыми советами и излишними укорами лишь усугубили муки кир Гераса. И нечего удивляться, что он неприветливо их встретил и проводил. Друзья отступились от него и, печально покачивая головой, сказали, что его несчастье несказанно велико и лекарства для него нет. Они назвали его вторым Велизарием, который сильно пострадал от людской неблагодарности и послужил устрашающим примером суетности и бренности человеческой славы и счастья.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

из которой читатели узнают, как к несчастному кир Герасу понемногу стало приходить удовлетворение

Прошло уже шесть лет с того дня, как жена Пиносаваца поместила объявление в газете, а кир Герас по-прежнему одинок. Он чувствует себя забытым, оскорбленным, обманутым и презираемым всеми, а потому и сам никого не ищет, не принимает и ни с кем не знается. Не вспоминает и о своих сыновьях и отклоняет все их попытки к примирению. А сыновья его раскаиваются, горько раскаиваются и тот и другой, особенно старший, Аристотель. Он давно женился на своей басурманке, обратил ее в нашу веру и прижил с нею пятерых детей; она до сих пор держит лавку, и торговля процветает, а сын выдвинулся по службе и получает приличное жалованье, из которого помогает отцу. Регулярно посылает ему деньги, но сам не приходит, не смеет, и деньги отправляет якобы не от себя, а от какого-то старого должника. Кир Герас принимает, уверенный, что присылает их какой-то раскаявшийся должник, вроде Пиносаваца, и благодарит бога, укоряя себя за то, что дурно думал о людях, а они на самом деле все же не такие плохие. Младший, Ксенофонт, прогнал певичку, остепенился за последние три года и взялся за дело, и кир Герас был бы доволен, если б только захотел услышать об этом, но он не хочет; стоит кому-нибудь заикнуться при нем о Ксенофонте, он затыкает уши: наслышавшись о нем столько плохого, он боится узнать что-нибудь еще более скверное. Между тем Ксенофонту не до этого, и меньше всего он склонен теперь к авантюрам и скандалам. Он женился на бедной женщине, жалованье получает небольшое, еле с женой хватает, а у них уже двое детей. Это вынуждает его часто брать в долг. Брат помогал ему, но Ксенофонт стыдился, стеснялся принимать, поскольку тот не требовал возврата, и занимал у тетки Клеопатры, чаще всего понемногу, и аккуратно в срок выплачивал, пока не задолжал крупную сумму. Тут он запутался, потому что не всегда возвращал сполна, — иногда половину, а половину оставался должен. Так он все больше увязал в долгах, сумма их росла, пока не достигла трехсот пятидесяти динаров. И тут — как всегда бывает в подобных случаях — он сначала исчез из виду, а потом старался избегать не только тетку Клеопатру, но и дядю Антанаса и всю материнскую родню. Когда же ему несколько раз с упреком напомнили, он ответил грубо и оскорбительно и таким образом окончательно закрыл для себя двери этого дома.

Вскоре он резко ощутил результаты этого. Захотел помириться, но не сумел, потому, что, во-первых, нечем было расплатиться, во-вторых, потому, что не знал, как его примут. И вдруг счастье неожиданно улыбнулось ему. Он выиграл в лотерее тысячу динаров. И первое, о чем он подумал, это расплатиться с теткой. Но ему важно было заслужить ее прощение. Он пораскинул умом и составил план. Лучше всего, решил он, явиться к тетке и важным, поразительным известием смутить всех настолько, чтобы они не вспоминали о прошлом.

Так он и сделал. Отсчитал триста пятьдесят динаров и отправился к родичам.

Вошел в дом глубоко опечаленный. При виде его все переглянулись. Не говоря ни слова, он выложил перед теткой деньги и сказал коротко: «Посчитай, все ли?» Затем, молча кивнув головой, не приветствуя и не здороваясь ни с кем, без приглашения сел на диван и закрыл лицо руками. Все следят за ним. Он достал платок, склонил голову, провел платком по лбу и глазам и все так же молча закрыл лицо руками. Родственники смотрят на него и наконец спрашивают: что с ним, что случилось? Может, несчастье какое? Не спрашивает только дядя Антанас, побаиваясь новых убытков. Ксенофонт долго не отзывается и наконец произносит еле слышным шепотом:

— Потеряли мы его… Не увидим больше… Отошел без покаяния.

— Что, что случилось? — всполошились все.

— Великое горе, — изрекает Ксенофонт.

— Говори же, в чем дело? — расспрашивают его, а дядя Антанас насторожился, предчувствуя натиск, и уже приготовился сказать, что все деньги вложил в некое предприятие. — Да вот на базаре… только об этом и говорят, сам слышал… как громом ударило. Умер…

— Кто? Кто умер?

— Герас! Отец.

— Герас! Горе-то какое! — запричитали женщины.

— Давно уже он закопал себя живым, а теперь умер…

— Да ты сам-то был у него?

— Нет… не был… Как услышал, прямо к вам побежал…

Взволнованные, все разбрелись по дому. И хотя никто не чувствовал себя виновным, потому что Герас по собственной воле пребывал в одиночестве, они все же упрекали себя в том, что оставили его умирать как какого-нибудь бродягу иноверца, некрещеную душу! Все заторопились к покойнику. Дядя Антанас зашел на телеграф сообщить о несчастье знакомым в других городах и за границей.

Через несколько минут обо всем узнали соседи, а спустя полчаса скорбный слух облетел город. И когда родственники направились к дому покойного, каждый встречный удивленно спрашивал, правду ли говорят, что умер кир Герас, возможно ли такое, болел ли он, оставил ли завещание?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

наилучшим образом подтверждающая, что люди начинают ценить то, что имели, лишь когда потеряют его

Уже вечерело, когда разнесся слух о смерти старого торговца кир Гераса. Всполошился весь торговый мир. Греки и валахи перебегают из лавки в лавку. Собираются группами, сокрушенно обсуждают случившееся, спорят, упрекают друг друга и удивляются, как только их земля носит, таких никчемных. Был у них один-единственный человек, и того не сумели уберечь! Спрашивают, кто и когда видел его в последний раз; навещали ли его, носили ли ему еду, долго ли он болел, легко ли умер и известны ли кому его последние слова, сказанные в смертный час. Договариваются, что к покойному пойдет сначала кто-нибудь один, а потом уже остальные. Посылают друг друга, уговаривают, но никому не хочется быть первым. Каждый просит извинить, уверяет, что слаб сердцем и не сможет выдержать такого зрелища.

Не найдя желающих, соглашаются на том, что после ужина встретятся в греческой школе, оттуда направятся к покойному и немного посидят около него. На том и разошлись, качая головами и приговаривая: «Бедный, бедный наш Герас! Увял, как зеленая трава».

После ужина собрались в греческой школе и, разделившись по корпорациям, в сильном волнении двинулись к дому покойного.

Впереди следуют греки, за ними валахи. Среди греков были Христодулос и Чистопулос, Фармакакис и Сапунцакис, Чикиридес и Блесидес, затем Джуфа и Дуфа, Джанга и Данга, Дука и Фука, Луча и Фуча, Фота и Лиота, Деда и Дада, Антула и Кутула, Гуша и Нуша. Идут парами, как всегда ходят по воскресеньям во время заутрени прикладываться к иконе. Выступают с достоинством, опрятно одетые, понурив голову, с четками в руках, и молчат, а если и обмолвятся словом, то совсем тихо, как оно и приличествует представителям древней избранной расы.

Так как идти было далеко, они вдоволь успели наговориться, часто останавливаясь и собираясь в кружок около самого речистого, а затем, опять разбившись попарно, шли дальше. Разговор вертелся вокруг покойного. Говорили о его способностях, достоинствах и трудолюбии, о его добродетелях. Вспоминали и о более мелких вещах: о его привычках, об излюбленных темах в разговоре и любимых блюдах — всему предпочитал покойный тушеное мясо с картофелем, фаршированный перец, о том, какая песня нравилась ему больше всего в молодости и какая под старость, каким он был весельчаком в юные годы, и никто — это теперь признали все, — никто так не умел развеселить, рассмешить компанию, когда танцевали его любимый танец «Вот как толчется перец!». Чего только он не придумывал! Молодые, те, что плясали, прямо валились от хохота, а у пожилых, у тех, что только следили за пляской, кости начинали болеть, и они, бедняги, лишь, бывало, вскрикивали: «Хватит! Имей совесть!» Одним словом, все наизнанку выворачивались, когда примется, бывало, Герас показывать, как надо перец толочь…

Так, переговариваясь, двигаются дальше. Вспоминают каждую мелочь, имеющую отношение к кир Герасу. И вот теперь нет этого человека. Уста, улыбавшиеся всем в пляске «Вот как толчется перец!», сомкнулись навеки, онемели, но, и сомкнутые, они так красноречиво и так страшно укоряют земляков!

Греки уже ощущают ужасную пустоту, образовавшуюся с его смертью в их рядах. И невольно скользят взглядом по четко выделяющимся в лунном свете вывескам. Чужие все фамилии, совсем непохожие на прежние! Когда-то здесь господствовали греки, почти сплошь были греческие вывески, и только изредка попадались сербские. Одни из Влахоклисуры, другой из Мосхополиса, третий из Гопеша, Магарева или Смрдежа, тот из Мецова, Янины или Корчи. А ныне, наоборот, редко увидишь грека, сплошные евреи да сербы! Грека днем с огнем не сыщешь! Настали такие времена, когда их на кладбище больше, чем в торговых рядах, и больше под крестами, чем под вывесками. Да, на крестах и плитах надписи греческие, так что скоро живые начнут завидовать мертвым: «Встаньте, а мы ляжем!» Так сетуют они, проходя по торговому центру и читая вывески на магазинах. На них всевозможные Карановчане и Крушевцы, Княжевцы и Шабачане, и это еще горожане, но их уже оттесняют мужики, всякие там Ясеничане и Лепеничане, Даросавацы и Пиносавацы!..

Тут все разом вспомнили злодея Милисава Пиносаваца, который выкопал яму их дорогому Герасу. Раньше никто и не думал о его существовании, а теперь, оказалось, помнят о нем лучше, чем о Фермопилах! Подумать только, как меняются времена! Как изменились потомки славных предков! Там, в Фермопильском ущелье, погибли тысячи персов, а здесь эллин погибает в какой-то Пиносаве!..

Все согласились на том, что трагедия их бедного Гераса — редкостная трагедия; подобные случаи бывали только в древние времена, когда судьба и разгневанные боги восставали против человека, обрушивая все беды на его слабые плечи, сравнивали Гераса с Приамом, Гекубой и даже Ниобой…{45}

— Нет! — прервал их кир Кутула. — Нет! Нет! — повторил он и немного помолчал, пока все стихли. — Он — Велизарий! Велизарий! — раздельно проговорил кир Кутула и достал щепотку знаменитого нюхательного табака. — Послушайте! — возгласил он.

Шествие остановилось. Все девятнадцать греков и валахов остановились и окружили его — самого среди них уважаемого человека. Ведь кир Кутула славился своей образованностью; он дважды в день ходит в читальню, прочитывает все газеты и знает обо всем, что творится на белом свете, а главное, умеет превосходно рассказывать, потому и внимают ему всегда с удовольствием.

— Послушайте! — начал кир Кутула. — Я прочел в одной сербской книге стихи — элегию, если говорить по-гречески, стихи Велизария. Наш покойный Герас — Велизарий! Христианин Велизарий — это наш Герас!.. Он был богат, добился великой славы, затем пал, погиб, умер! Велизарий!..

Все одобрительно кивают головой; со всех сторон доносится: «Истинно так!»

— А в доказательство того, что это так и есть, — продолжает кир Кутула, — и написана эта самая элегия. — Он вскидывает брови и начинает:

Не завидуйте вы, братья,

Показному счастью.

В нем душа и сердце ваше

Не найдут покоя!

Некоторые придвинулись ближе, другие приставили к ушам ладони, чтобы лучше слышать, и все понимающе и одобрительно забормотали, требуя: «Дальше, дальше!»

Счастье, счастье всего мира

Выпало мне нынче,

И хотя оно прекрасно,

Нет в нем постоянства.

Счастье, говорит поэт, весьма непостоянно. Какое прекрасное слово, эллинское слово! Несомненно, оно украдено у нас! — комментирует кир Кутула, и все с ним соглашаются: конечно, эти стихи украдены у эллинов; кир Кутула между тем продолжает:

Меня счастье поднимает

Выше римских башен,

Но сейчас же низвергает —

Путь на землю страшен.

— Правильно! Верно! Истинно так! — раздается со всех сторон. А Кутула завершает, повысив голос на последней строфе:

Тот, кто счастлив был когда-то,

Кланяется людям,

И слепой зовет: «Подайте

Воеводе Велизарию».

Все признали, что так оно и есть. Со времен Велизария и по сей день не было человека несчастнее кир Гераса. На глаза навернулись слезы, к горлу подступил комок. И, не проронив больше ни слова, все вновь попарно двинулись в путь, думая об одном лишь Герасе и укоряя себя за то, что большинство из них не знает даже, на какой улице он жил, не знает дома, где он страдал и сегодня освободился от земных забот. Достигнув нужной улицы, они расспросили, где живет Герас, и договорились, что первым войдет первый по алфавиту, а таковым оказался кир Антула.

Родственники пришли раньше знакомых. Тетка Клеопатра запричитала еще у ворот. Она почувствовала, что задыхается (будто разбойник схватил ее за горло), когда увидела, как здесь пусто и мертво, какая поистине могильная тишина стоит во дворе. С деревянного крыльца она поспешила в комнату, за ней устремились и другие.

Но в дверях все остановились, пораженные. Плач оборвался. Смотрят и не верят своим глазам. Перед ними неожиданно возник призрак. Что это — явь или обман зрения, сон — представилось их взорам? Он это или привидение? На столе в углу мерцает небольшая лампа, рядом сидит кот и смотрит в тарелку, а за столом собственной персоной восседает он, Герас, и кормит прирученных мышей, что, разместившись у него на ладони, подбирают крошки хлеба. Мыши совсем ручные, ничуть не боятся кота, да и тот не обращает на них внимания, будто это вовсе и не мыши, — знай себе умывается и облизывается, как обычно делают все его собратья после сытного обеда.

Когда прибыли остальные и послышался шум, кир Герас вздрогнул, спустил на пол мышей, которые тотчас же шмыгнули в норку, проводил взглядом кота, спрятавшегося под кровать, и обернулся.

— Кто здесь? — раздался голос Гераса из глубины комнаты.

— Я…

— Кто ты? — спрашивает Герас.

— Да я… Антанасова Клеопатра.

— А, это ты? Откуда ты взялась? Чего тебе?

— Разве ты не умер? — срывается с языка у тетки Клеопатры.

— Я закопан, похоронен заживо, но пока еще не умер! Святой архангел еще не пришел за моей душой, я ему пока не нужен! — печально говорит кир Герас.

— Ты жив? Не умер? — радостно вопрошает Клеопатра и подбегает к нему поцеловать руку.

— Ужинал вот… жив, стало быть…

— Боже мой, как я перепугалась! Ксенофонт сказал… Да вот и он.

— Я на базаре услыхал, батюшка… — начал Ксенофонт, но запнулся, зарыдал и захлебнулся слезами, целуя отцу руку.

Потрясенный, Герас обнимает сына, из глаз его капают слезы.

Тут пришел и Аристотель с сестрой Любицей. Они тоже услышали страшную весть и прибежали сюда. И тоже замерли в изумлении. Не верят своим глазам.

— Батюшка! — воскликнули они, бросаясь к нему, обнимая его и целуя.

Кир Герас совсем оттаял: весело смотрит по сторонам ясными глазами, радуется, что все собрались у него, и предлагает усаживаться на диване, на стульях. Все спрашивают, как он себя чувствует и почему скрывается от них. Родные содрогаются при мысли, что все могло оказаться правдой. Он чувствует их искреннюю радость, смягчается и становится все более радушным. Среди всеобщей радости ему радостнее всех — он удостоверился сейчас, что есть кому пожалеть его и оплакать после смерти.

Герас поднялся и извлек откуда-то целый фунт свечей, сбереженных еще с прежних времен, и зажег шесть штук сразу. Комната осветилась, осветилось и веселое лицо кир Гераса. Он усадил гостей, сходил в погреб, который насилу отпер заржавленным ключом, и принес несколько бутылок вина. Толстый слой песка на бутылках почти окаменел. Если б не было известно, что Ной первый развел виноградник, я бы сказал, что бутылки сохранились с допотопных времен. А какой-нибудь археолог развил бы целую теорию, утверждая, что вино известно со времен великого переселения народов, с римских времен, а может быть, назвал бы даже имя римского поэта, который пил это вино, прославляя римский легион, выкопавший этот подвал. Получился бы исследовательский труд, академия наук присудила бы премию, вечерние газеты отметили бы это событие на своих страницах, юный автор, возможно, отправился бы на этом основании в университет, а возможно, и женился бы на богатой невесте, и уж, во всяком случае, задрал бы нос и почил на лаврах. А между тем дело было гораздо проще. Герас закопал вино в день рождения первенца с намерением выпить в день его помолвки.

Когда после катастрофы он покинул общество и поселился здесь, то закопал вино в новом месте и давно забыл о нем. Теперь же вспомнил и достал бутылки, чтобы распить вместе со своими вновь обретенными родственниками. Он принес вино, отыскал чарки — свидетелей былого достатка, — наполнил их и предложил гостям. Все уселись около него, прямо на ковре, чокнулись и запели.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ,

из которой читатель узнает, что старый кир Герас очень похож на мифическую птицу-феникса

А в это время к трехэтажному дому на Зереке, в котором жил Герас, подошли и торговцы. Они остановились, перевели дух, горестно шепча: «Бедный, бедный кир Герас!» — затем, потолкавшись, пропустили вперед валахов и молодежь, а раньше всех кир Кутулу, как самого ученого. По лестнице они поднимались уже не парами, а гуськом: Кутула и Антула, Дада и Деда, Фота и Лиота, Данга и Джанга, Дуфа и Джуфа, Луча и Фуча, Гуша и Нуша, а за ними греки, опять-таки один за другим — Христодулос и Чистопулос, Блесидес и Чикиридес, а в самом конце Фармакакис и Сапунцакис. Друг за другом — на каждой ступеньке по одному греку или валаху; когда Кутула оказался на самой верхней ступеньке, Сапунцакис, едва успевший занести ногу над второй, вдруг почувствовал, как на него сильно нажали, и упал навзничь: весь ряд, от кир Кутулы до кир Сапунцакиса, опрокинулся, все повалились друг на друга (как сыплются одна за другой бусинки с нитки, случайно разорванной ребенком). Все повалились, и никто, кроме кир Кутулы, не знал, отчего и почему это произошло; только услышав сверху греческие восклицания, люди, давя друг друга, бросились наружу, так и не понимая, что случилось. Одно лишь было для всех ясно: кир Кутула увидел, должно быть, что-то страшное и, отшатнувшись, свалил следующего за ним, тот — третьего, все и попадали.

Так оно и было, потому что кир Кутула увидел нечто невероятное, дотоле невиданное. Ибо, когда он тихо отворил дверь, готовый увидеть кир Гераса посреди комнаты с подвязанной челюстью и с феской без кисточки на голове, взору его представился веселый и здоровый кир Герас, окруженный родней!..

Когда люди поднялись и отряхнулись от пыли, оправились и разузнали, в чем дело, они снова двинулись наверх, и, переступив порог, остановились перед неожиданным зрелищем. Посреди комнаты сидит кир Герас, обняв шурина Антанаса и его жену Клеопатру; рядом — сыновья и еще какие-то родственники, на столе — вино, и сам кир Герас весело напевает монотонную валашскую песню, похожую на причитание, и все ему подтягивают, хлопая в ладоши.

Все смотрят, пораженные, а кир Кутула дошел до середины комнаты, склонил голову на левое плечо и окликнул Гераса:

— Джерас, ты ли это? Ты ли это? Живой? Разве ты не умер?..

— Я родился, а не умер, — весело отвечает ему счастливый кир Герас.

— Жив! Жив! — раздается со всех сторон, и все бросаются к нему с распростертыми объятиями. Невозможно описать или хотя бы слабо отобразить беспредельную радость, охватившую всех, когда они увидели, что Герас жив, поздравления и объятия, в которых побывал кир Герас, — его обнял каждый в алфавитном порядке, от Антулы до Чистопулоса. Поэтому автор и не будет вдаваться в описание этой сцены!

Герас был растроган, счастлив, более чем счастлив, встретив такое единодушное сочувствие со стороны родных, соотечественников и знакомых, — многие сербы, пришедшие позднее, так же искренне радовались, видя его здоровым и веселым, как и его земляки.

Тогда от имени всех — и валахов, и греков, и сербов — кир Гераса от всего сердца поздравил самый образованный из всех — кир Кутула. Он поднял чарку и, хотя бог редко насылал на него дар красноречия, быстро нашел, с кем и с чем сравнить радость и счастье дорогого кир Гераса. Он сказал, что эта радость и счастье велики и похожи на радость и счастье знаменитого Хилона, спартанского мужа, дождавшегося того, что сын его был увенчан лаврами как победитель на олимпийских играх, и именно поэтому он, Кутула, молит бога, чтобы и Герас сподобился такого счастья, что и Хилон, который умер от великой радости на руках своего сына; пусть и он, Герас, умрет на руках своих сыновей, но когда ему исполнится хотя бы сто лет!

Невозможно описать, какой эффект произвела эта здравица, которая вначале, когда кир Кутула заговорил о смерти, повергла всех в смятение, и как все обрадовались, когда в конце здравицы он повернул дело совсем иначе, пожелав Герасу сто лет жизни.

Все были довольны, и валахи, и греки. «Да здравствует кир Кутулис!» — кричали греки, чокаясь с ним; называя его по-гречески «Кутулис», они оказывали ему тем самым особое уважение, как бы вводили его в свой круг. Потому что, мол, во всем он являет собою законченное совершенство, не хватает лишь, чтобы звали его Кутулисом…

Кир Герас поблагодарил и ответил Кутуле в том же духе. Он признает, что радость действительно велика, больше даже, чем радость Хилона. Потому что того обрадовал один только сын, а его, Гераса, порадовали и сыновья, и друзья, и соотечественники, и сограждане, а это, говорит он, величайшее счастье, превосходящее счастье Хилона. И он не пройдет равнодушно мимо этого счастья. Нет, он ясно чувствует, что, познав после всех бед и несчастий, которыми он сыт по горло, такое внимание и участие, он не может, не смеет умереть и проживет еще долго, что он подобен фениксу, который, сгорев, восстает из пепла обновленный, молодой, радующийся новой жизни.

Спустя два-три дня стали поступать письма от соотечественников кир Гераса из других городов и из-за границы — Будапешта, Вены, Триеста, даже из Александрии и Смирны — с выражением соболезнования. Читая их, кир Герас утирает слезы, думая о том, как много людей столь искренне о нем жалеют. Только теперь, когда он «умер», ему стало видно, сколько у него было друзей…

Он распрямился, почувствовал опять волю к жизни, стал интересоваться делами родственников, навещать их и приглашать к себе. Он узнал много новостей, отметил большие перемены как у родственников, так и у друзей, познакомился с детишками.

За несколько лет его отшельнической жизни род кир Гераса значительно приумножился. Перезнакомившись со всеми, он хорошо запомнил лица ребятишек, но никак не мог удержать в памяти имена. Да и нелегко это было: у дочери Любицы двое детей, у Ксенофонта — тоже, у Аристотеля — пятеро, и все мальчики. И каких только не было имен: кроме одного известного, все были какие-то старосербские, какие-то великокняжеские имена, которых кир Герас и не слыхивал на своем веку, сыновей Любицы зовут Бериша и Любиша, у Ксенофонта — Предраг и Ненад, у старшего сына, Аристотеля, — Вышеслав, Градимир, Будимир, Бранислав и Герас. Кто может упомнить все эти имена! Кир Герас не смог бы ни запомнить, ни даже выговорить их, если б и знал, к кому какое относится! Он, правда, пытался, но получалась ерунда: одного назовет Недраг, другого Берибаша. Впрочем, это его совсем не волнует. Он знает, что это его внучата, они знают, что он их дед, и зовут его «дедушка Герас», и этого ему вполне достаточно, а имена… Зачем они ему!

«Дедушкин внучек» или «мой мальчик» — обращался он к любому из них, и этого было довольно, все тотчас отзывались, прямо на удивленье! Окликнет, бывало, одного, назвав его ласковым именем, а они все разом отзываются, бросаются к нему в объятия и кричат: «Дедушка!» Он подхватывает их, говоря: «Ах вы, дедушкины варвары!» — усаживает по двое на колени, принимается ласкать, целовать и выпытывать, кем они будут, когда вырастут, что больше всего любят, и радуется, когда внучата отвечают, что все станут торговцами, компаньонами деда, да еще ктиторами в церкви. Старый Герас млеет от умиления, глаза его наполняются слезами, и радостно ему, что все они, его кровь и плоть, стремятся к его идеалам. Потому что теперь кир Герас — и то и другое, и ктитор и компаньон. Ктитором его единогласно избрали сограждане, отдавая должное его примерному усердию и набожности, а компаньоном он стал у своего сына Милоша. Вон блестит большая вывеска, золотые буквы которой слепят глаза: «Торговля Джерасима (Гераса) Паскалевича и сына Милоша».

Старый, некогда известный Герас Паскалис, так сказать, капитулировал. Наконец-то он махнул рукой и поплыл по течению нового времени, которое понесло с собой многих и многих из его родных и знакомых. «Мир держится на молодых!» И он не будет среди своих белой вороной. Подобно возникшему из пепла фениксу, старый кир Герас Паскалис превратился в нового Джерасима Паскалевича!

Перевод Г. Карпинского.

СВЕТОЛИК РАНКОВИЧ

Официальное опровержение{46}

(Картинка из провинциальной жизни)

Все наше местечко рот разинуло от удивления. Народ растревожился, точно пчелы в улье, и бросился к Тапуровой корчме, чтобы удостовериться во всем и наслушаться о неслыханном чуде. Лавочники вытащили свои зеленые плетеные стульчики с продавленным сиденьем, отвалившейся спинкой или подогнутой ножкой — уж какая у кого привычка сидеть, — загородили вход и с выражением озабоченного любопытства на лицах неуклюже побежали вдоль базара на своих кривых и нетвердых ногах, привыкших покоиться в скрещенном виде у порога лавки. Мясники вонзили ножи в колоду и, предоставив роям мух весело кружиться около непроданного мяса и кож, не страшась коровьего хвоста и других смертоносных оружий, которыми мясники распугивали и уничтожали их на досуге, тоже бросились бегом по площади, увлекая за собой по дороге ремесленников, зевак, ротозеев и прочих охотников до всяких новостей и сплетен. Женщины, высунувшись из окон или выскочив за ворота, пристают с расспросами к прохожим, сердятся на их короткие и неопределенные ответы и, не понимая причины этой странной спешки, сами создают сотни всяких комбинаций и сплетен, пустив в ход собственное воображение и язык.

Как видите, настоящий переполох!..

А к Тапуровой корчме стекается народу все больше и больше, толпа прибывает, словно паводок после ливня. Столы, балконы, лестницы — все забито людьми, которые, затаив дыхание, слушают учителя. Расположившись на почетном месте за столом, он уже в четвертый раз громко читает заметку о нашем местечке, напечатанную в газете. Как ужасно то, что он читает, лучше всего показывают лица слушателей. Все до единого вытаращили глаза и открыли рты, будто готовы каждую минуту произнести: а-а-а!.. Достаточно вам сказать, что в этой заметке в самых черных красках изображен наш уездный начальник, а чтобы вы поняли всю тяжесть и значение этого происшествия, я должен хотя бы кратко познакомить вас с нашим мирным городком.

История не отметила время его основания. Но местное предание гласит, что наши далекие прадеды были самыми старательными и самыми покорными людьми на свете. Со временем первая особенность горожан несколько побледнела, зато вторую мы, потомки, развили еще сильнее. Мы были самыми покладистыми если не во всем мире, то уж, наверное, в нашем государстве. Страх перед богом и покорность начальству были нашим девизом в жизни.

Мы знали, что в других местах люди делятся на какие-то партии, грызутся с властями, однако не хотели ни с кого брать пример, оставаясь верными наставлениям своих старших. Как жили они, так продолжали жить и мы. Я сказал бы, что причина этого явления коренилась в самом нашем темпераменте: нам претило все, что несло с собой хоть малейшую перемену. Мы выросли в определенных условиях и хотели, чтобы и наши правнуки росли точно в таких же. Взять, к примеру, мостовую. Не знаю, кто первый вымостил городские улицы, только ни наши деды, ни мы не переменили на ней не единого камня. Правда, иногда мы и сами подшучивали над собой. Однажды парикмахер Станко предложил обратиться к властям и скупщине с просьбой считать наш город неприступной крепостью, поскольку враг не сможет войти в него ни с одной стороны. А Карадин, каменотес, предложил поставить при входе в город каменный столб с надписью: «Остановись, путник, и прочитай: если ты въедешь в город на коне, погубишь коня и переломаешь себе ребра, если же войдешь пешим, сломаешь себе ноги. Подумай и ступай вперед!» Мы всегда от души смеялись над этими предложениями, но улицы оставались такими же, как были.

И со всем остальным дело обстояло так же, как с мостовой. Мы во всем придерживались порядков, установленных нашими праотцами. Как было сто лет назад, так оставалось и сейчас: все по одной мерке, все на один манер. За это нас власти и любили, да и мы, право же, слушались их. Появится у нас, скажем, новый начальник, назначат выборы — мы сразу же выбираем людей, которые ему по душе. Ни он нам ничего не говорит, ни мы ему — без слов понимаем друг друга. Сменит его новый из другой партии, мы и этому во всем потрафляем: старые чиновники сами уходят со службы, уступают место другим, более приятным новому начальству. Так и идет все своим порядком: и нам хорошо, и господину уездному начальнику хорошо.

Теперешний наш начальник господин Мичо Бурмаз управлял нами лет двадцать тому назад. Потом его назначали еще в два-три места, пока не перевели на пенсию. Мы уже забыли о нем, да и он, наверно, забыл, как властвовал над нами, привык к безмятежной жизни, а тут и старость подошла — совсем изменился человек!.. Впрочем, и неудивительно!..

И вдруг неожиданно по городу пронеслась весть: «Приходит к нам начальником старый Бурмаз!» Если бы наша Грабовица потекла через базарную площадь, мы бы так не удивились, потому что давно числили господина Бурмаза среди покойников. Обрадовались бог знает как, но радость затаили, чтобы не обидеть прежнего начальника: беднягу уволили со службы! Мы все ходили с печальными лицами, искренне жалели его, хотя, по правде говоря, поначалу он показался нам чудным: все-то ему хотелось исправлять, менять да разрушать.

Иногда он принимался урезонивать нас:

— Побойтесь бога, люди, пропадете вы на этих улицах, почему не чините их?

— Не так скоро, сударь. Всему свой срок! — отвечал ему дядя Джордже.

Не раз гневался и кричал на нас начальник, но постепенно привык к нашей тишине и порядкам, а там и думать забыл о переменах. Так что и с ним мы прекрасно уживались.

Но только еще больше обрадовались мы господину Бурмазу! Старинных взглядов человек: тихий, спокойный, простой, как и мы сами, и нам это гораздо больше нравилось. Живем мы с ним замечательно, во всем его слушаемся и чувствуем себя как у Христа за пазухой. Немного мы знали о том, что творилось в других местах, пока не промчался в один прекрасный день по базару Саво Сарук с криком:

— Бегите, люди, к Тапуровой корчме. Диво дивное с начальником…

— Что, что такое? — испуганно спрашивали все, выбегая из лавочек, но Сарук был уже далеко.

Вот так и поднялся переполох.

Перед корчмой, как я уже сказал, расположился учитель и громко читал, а около него, немного левее, сидел, прислонившись к стене, господин Бурмаз и молча слушал, повесив голову; потянет время от времени из черешневого чубука, выпустит клуб дыма, взмахнет головой и снова слушает.

Мы сгрудились вокруг, слушаем, не дышим. Правда, многого из слов учителя не понимаем, но ясно видим: разносят начальника нашего в пух и прах; каждое бранное слово учитель выкрикивал громче других, а поп морщился и останавливал его:

— Не надо, братец, так громко — не глухие, чай. Получается, будто ты и сам ругаешь его…

— Да так уж читается, — оправдывается учитель.

— Молчи, поп, не мешай, ну тебя! — кричат из толпы.

— Молчи, поп, читай, учитель! — сказал господин Бурмаз и опять, потянув из своего черешневого чубука, склонил голову и стал слушать, будто заметку читали впервые.

Только учитель прочел ее в четвертый раз, подошло еще человек двадцать.

— Давай сначала, господин учитель! Не слышали мы, что было раньше! — раздались голоса из толпы.

— Не могу, братцы, охрип… Пусть вон писарь меня сменит, — говорит учитель и протягивает газету общинному писарю.

— Нет, нет, вы лучше читаете! — отговаривается писарь.

— Эй, мальчик, подай учителю еще шкалик, пусть читает! — распоряжается газда Митар, больше всех заинтересовавшийся чтением.

— Читай, учитель, пусть народ знает, какие среди нас есть негодяи, — произносит начальник и обводит взором собравшихся, будто желая убедиться, все ли держатся такого мнения.

Люди, как и полагается, строят подходящие к случаю физиономии: один хочет показать, что вполне разделяет гнев начальника, другой выражает печаль или соболезнование, а некоторые хмурятся и ярятся — смотря по тому, кто как понял случившееся…

Чтение опять возобновляется, и так ровно семь раз. Я и сейчас не сумею вам пересказать все, что тут читали о нашем начальнике, о его «преступлениях» и «беззакониях». Помню, что упоминался Саво Сарук, которого по приказу начальника стражники потрепали немного. Ну да ведь и по заслугам же, братцы! Досталось начальнику за махинации с лесом, за избирательные списки (а мы еще восторгались, как ловко он все проделывал — ничего-то человек от нас не скрывал, обо всем рассказывал), упоминали про каких-то деревенских баб, которых начальник связал, называли еще сотни три удивительных дел, хотя, ей-богу, довольно и перечисленного! Ругали его, правда, за проделки в селах, но мы так полагали: на то и власть, чтобы село знало о ней, а нам-то она не нужна… У нас, слава богу, и так все идет мирно и по закону. А если и сорвется иногда что с языка у Сарука или ему подобных, так на то и существует общинная власть, чтоб подтянуть кого следует…

— Ну, что скажете, люди? — спросил Бурмаз после долгого молчания.

— Гм, что скажем?.. Были б в ходу розги, я бы тебе сразу сказал, — начал газда Митар. — А так… не знаю. Надо нам всем подняться, да прежде всего того повесу сыскать, а уж ты сам знаешь, как его судить. На то тебе и власть дана…

— Нет, братцы, так не годится, — прервал его начальник, а мы все навострили уши. — Нужно все сделать этак… хочу сказать… по закону, согласно параграфам. А если б я… того… как ты говоришь, хм-хм… опозорили бы тогда на всю страну…

— С параграфами-то легко, господин начальник, — проговорил газда Стоян, — найти бы этого повесу, мы сами бы его судили. Можно ли допустить, чтобы любой бездельник бесчестил человека, который весь свой век прослужил государству.

— Тридцать пять лет безупречной и беспорочной службы, — разгорячился начальник, подзадоренный Стояном, — и вот вам… И членов правительства принимал, и министров… И нате вам, пожалуйста… Всяких чудес я нагляделся за свою жизнь, а о таких не слыхивал.

— Еще бы!.. Помню, будто вчера это было. Стоит сам пресветлый князь, позади адъютант, а дальше разные там офицеры да господа… Ты выступил на шаг вперед и начал… Помню даже, как начал: «Ваша светлость! Мы, начальники и жандармы, священники и граждане, мы — народ…» А пресветлый князь, радостный такой, останавливает тебя и говорит: «Довольно. Мало ты слов сказал, а сказал много…»

Поп нахмурился. Эта подлинная, но неприглядная страница из начальнического прошлого была совсем сейчас неуместна, и потому поп постарался повернуть разговор в другую сторону:

— Да, да, брат, кто этого не знает? Но что нам делать, люди, с этой незадачей?

Начальнику, однако, не понравилось, что прервали дорогие его сердцу воспоминания, и он спешно оборвал попа:

— Я сам знаю, отец, что делать. Меня это касается, не вас… Я только хотел… как бы это сказать?.. Хотел посмотреть… остался ли я для вас тем же старым Бурмазом, каким был…

— Остался, остался, господин начальник! — крикнули все хором.

— Хорошо, братцы. Занимайтесь теперь своими делами, а я поразмыслю… того, что и как, — сказал начальник и поднялся. — И ты, отец, пойдем со мной.

Поп встал и последовал за ним; народ разошелся, кроме нас, нескольких человек, которым поп подал знак подождать его.

Через час он вернулся. Мы чуть не лопнули от нетерпения.

— Ну, что? — набросились мы на него.

— Запросил депешей окружного, а тот приказал ему немедленно составить и послать официальное опровержение.

— А-а-а! Смотри ты! — раздалось со всех сторон.

На мгновение все умолкли. Каждый старался представить себе, как будет написано и как будет выглядеть это «официальное опровержение». К какому результату мы пришли, лучше всего можно судить по тому, что после короткой паузы раздались смешки.

— Да захочет ли он его писать? — спросил кто-то.

— Должен, если даже и не хочет, — сказал поп. — Завтра же должен послать.

— А начал уже писать? — полюбопытствовал кто-то.

— Думаю, начнет сегодня вечером, — сказал Митар. — Днем не напишешь — шумно.

— Другого выхода у него нет, придется писать, — заметил поп. — Запомните мое слово!

Мы были ошеломлены. Всем нам представилось, как господин Бурмаз пыжится и отдувается, сидя в канцелярии, а пот крупными каплями стекает у него со лба.

Не обменявшись ни словом, мы разошлись.

Через несколько минут весь город знал о том, что происходит в канцелярии. А в нас словно вселился демон искушения и любопытства, от возбуждения мы не знали, куда себя девать. Город будто замер. Казалось, какой-то исполин стал перед нами, приложив палец к губам, и у нас язык прилип к гортани. Цветко, котельщик, бросил работу, пошел в трактир и стал подыскивать, с кем бы сыграть в карты. Трактирщик Миле вытащил жареного барашка и положил его на колоду, но разрубить не посмел, а только подозвал рукой своих завсегдатаев и, облизывая палец, показал им, какой жирный да молодой барашек. Кто-то побежал на край города сказать кузнецу Петару, чтобы он не клепал сегодня мотыг.

Вскоре появились на конях все три сельских писаря и разъехались в разные стороны по уезду. Вслед за ними показались канцелярские служащие и отправились в кофейню. От них мы узнали, что в канцелярии остался один начальник и на сегодня вход туда воспрещен, кроме разве что каких-либо из ряда вон выходящих обстоятельств.

Город затаил дыхание. Люди, казалось, боялись моргнуть, чтобы не нарушить тишину. Изредка проберется кто-нибудь по улице, волоча по камням шлепанцы, не решаясь даже ступать как следует… А женщины так вовсе разума лишились: только и делают, что перебегают по мягкой лужайке со двора во двор, проскальзывают по нескольку сразу, но, не удовлетворив любопытства, выбегают за ворота и ждут, не пройдет ли кто, не сообщит ли какую новость.

Мы, мужчины, собрались у Тапура, беседуем в холодке и дожидаемся начальника. От скуки строим догадки, кто мог написать ту заметку, что читал учитель, однако ни к какому заключению не приходим. Совсем уже готовы были обвинить учителя, но поп и газда Митар так энергично встали на его защиту, что мы должны были замолчать и подыскивать другую кандидатуру для предания анафеме.

— Да ну вас, в себе ли вы?.. — говорил поп. — Не знаете разве, как учитель поет «Херувимскую»? Душа у него добрая, не способен он такое написать. Когда я выношу святые дары, а он рядом поет «Херувимскую», мне, верьте слову, кажется, что я среди ангелов нахожусь.

— Да и в компании его за ангела принять можно, — вставил свое замечание Митар. — К тому же и начальство он уважает не меньше нас.

Мы умолкли и лишь поглядывали наверх, откуда должен был появиться начальник, однако и двенадцать пробило, а его все нет. Не придет, значит. Впервые за всю нашу совместную жизнь он не пришел посидеть в холодке ни перед обедом, ни перед ужином. Мы разошлись с поникшими головами, жалея начальника и думая о том, как он бьется над письмом, что и всегда было для него настоящей напастью.

Дома нас поджидала другая беда — жены. Невозможно было угомонить их, ответить на вопросы, почему так, а не этак, почему, наконец, начальникова жена не взяла сегодня у огородника зеленую фасоль, хотя обычно варит ее каждую среду. Ответь тут, поди попробуй!..

— Наверное, еще у кого-нибудь взяла, а может…

— Нет, нет и нет!.. Знаем мы, — прерывают нас верные наши Ксантиппы{47}, выливая на нас целый поток упреков и жалоб. И мы, грешные, не обладая сократовым терпением, обедаем как попало и бежим в трактир. А нам вслед несется град проклятий, что несколько нарушает общее спокойствие. Однако в конце концов женщинам надоедает кричать, и на улицах вновь водворяется тишина.

Так прождали мы, побросав все дела, до самого вечера. Только когда уже нельзя было ни читать, ни писать, в верхних рядах базара появился господин начальник. Сердца наши застучали сильнее, и мы уже готовы были броситься ему навстречу, но застыли, не придумав, что сказать. Так и остались возле трактира, где и дождались наконец начальника.

Как только он сел и закурил, мы тотчас завели разговор, но издалека, — так уж у нас заведено. Начали с обсуждения сегодняшней жары и отметили хорошие и дурные ее стороны, а поскольку первых было больше, пришли к заключению, что жара полезна, хотя никто из нас не хотел, чтобы на другой день она повторилась. Потом кто-то заговорил о дожде, а раз уж речь зашла о нем, все согласились, что было бы хорошо, если б господь послал ночью проливной дождь. Затем замолчали, кашлянули по нескольку раз, и, чтобы нарушить молчание, дядя Джордже сказал:

— Да!..

Другой тотчас подхватил и добавил:

— Да, да!

Так мы обычно делаем, когда соображаем, с какой стороны лучше подойти. Начальнику это известно, и мы заметили, что и он охотно бы поддержал разговор и уже сердился на наше неумение постепенно подвести разговор к главному.

Самым сообразительным оказался Митар. Он заговорил о писарях вообще, потом перешел на наших, уездных, а кстати упомянул, что они, должно быть, здорово попотели сегодня. Заодно он пособолезновал господину Бурмазу, который вынужден был один трудиться в канцелярии и потому не мог в полдень выйти на улицу, а засим уже все принялись говорить начистоту и приступили к самому главному.

— Ей-богу, здорово я его распек… Будет помнить Бурмаза! — заявил начальник после некоторого предисловия.

— Молодец, если ты и вправду вдарил ему как следует! — сказал Митар.

— Повертится теперь, не беспокойся!

— Что же ты ему сказал? — спросил газда Джордже.

— Да разве упомнишь! Прочитаем, когда выйдет, услышишь. Только я… как тебе сказать?.. Очень кратко, без всяких там… вывертов, как у него, — коротко, да крепко! На его десять я одно слово, зато увесистое! — Начальник погладил левый ус и потянул из чубука, а мы аж дыхание затаили.

— Уездным властям, говорю я, известны эти, ну, как их… эти выродки рода человеческого, у которых только и дела, что в газетки писать да грязнить беспорочное имя заслуженного человека… Хм… Не помню уж, что я еще там сказал, но в конце прибавил: «Волка и в овечьей шкуре видно!»

— Здорово! Правильно ты сказал! — одобрил Митар.

— Да. Потом и говорю: все, что наплел этот неизвестный писака, — ложь и клевета; за такие дела я притяну его к суду…

— Неужели правда? — выскочил кто-то с вопросом.

— Гм… Увидим, пускай и он страху натерпится!

— Ловко! А что ты еще ему сказал? — спросил Митар и смачно выругался.

— Да много всякого; сказал я ему… Гм… Да разве все упомнишь? Одним словом, коротко и хлестко!

— А когда в газетах напечатают?

— Гм, — начал соображать начальник, — нынче передал, завтра отправят, послезавтра на место придет, — появится в субботу или воскресенье. Так по закону полагается.

Словно муравьи забрались нам под рубашку — просто места себе не найдем от нетерпенья. Проспать бы все эти дни, а проснувшись, за газету взяться.

Разошлись мы по домам в большом волнении и на другой день чуть свет опять собрались перед корчмой, на наших глазах проехала почтовая двуколка и увезла предмет нашего жадного любопытства.

Наступили дни мучительного ожидания. Нашего телеграфиста мы упросили договориться с приятелями в Белграде, чтобы те немедля уведомили его о выходе газеты с опровержением. Телеграфист обещал.

Но хотя дни тянулись медленно, время прошло быстро, и вот в субботу мы снова сидим на обычном месте и ждем, когда откроется телеграф. Около восьми мы подошли к почте, встретили там начальника и узнали от него, что пока в газетах ничего нет. Нас точно холодной водой окатили. Ну да ведь больше ждали, подождем и до завтра.

Настало воскресенье. В девять часов с телеграфа прибежал мальчик с запиской и подал ее начальнику, сидевшему вместе с нами перед корчмой. Пока начальник разглядывал бумажку, мы, не дыша, смотрели на него и сразу заметили, как он просиял, а губы растянулись в довольной усмешке.

— Ага, есть! — воскликнул он.

— Что? Есть? Так прочитайте же нам, прочитайте! — закричали мы.

— Пока только из Белграда передали, что есть.

— Ну так читайте! Что там?

Начальник протянул учителю бумажку, и тот прочитал:

— Из Белграда сообщили: «Письмо начальника появилось в газете сегодня утром. Что там у вас случилось? Все крестятся и диву даются».

— Так, сынки, пускай дивятся — есть чему! — сказал начальник и посмотрел на нас с таким торжеством, будто орден получил.

— А почему из Белграда пишут «письмо», а не «опровержение»? — спросил кто-то из толпы.

— Какая разница? — ответил начальник, но, помолчав, добавил: — А, знаю, вместе с опровержением я послал еще официальное письмо, видно, и его напечатали.

— Ну и ладно, чем больше, тем лучше! А если ты и в письме его так разукрасил… — проговорил Митар.

— Хе-хе-хе… конечно… в официальном порядке! — ответил начальник, делая ударение на последних словах, словно ими объяснялось все содержание письма.

И в тот день, и на другой, в понедельник, мы чуть не лопнули от нетерпения. Как дожить до вечера, когда придет почта?

После обеда собрались у Тапура, и начальник с нами, и решили, что до прихода почты с места не двинемся. Сидим, выпиваем, разговариваем и вдруг видим: подкатывает к корчме повозка и выходит из нее Йова, белградский торговый агент.

Подошел он к нам, поздоровался со всеми — почти у каждого из нас были с ним свои расчеты. Потом поздоровался с начальником и говорит:

— Что с вами, господин начальник, скажите ради бога! Кто это так вас осрамил?..

— А что? Ты уже читал? — спросил Митар.

— Прочитал, брат, и не могу надивиться. Такого еще на свете не бывало!

— Как это не бывало, голубчик? А чем же полны газеты, как не руганью? Но потерпи немного! Вечерняя почта придет, увидишь тогда мое опровержение.

— Так о том, брат, я и толкую, — сказал Йова, вынул из кармана газету, развернул ее и подал начальнику со словами: — Вчера на станции купил, стал в дороге читать и прямо испугался. Неужели это вы послали?

Начальник посмотрел на заголовок, на первые две строчки, на свою подпись, и лицо его просветлело.

— Да, да, это самое! — воскликнул он.

Мы чуть с ума не сошли от восторга.

— Газеты пришли!

— Вот оно, опровержение, — раздалось несколько голосов.

Люди плотно сгрудились возле стола. Мгновение, и мы уставились глазами на начальника, следя за тем, как он поправляет очки и перевертывает газету на ту сторону, где отчетливо видна его подпись, отпечатанная крупными буквами. Когда он нагнулся над газетой, лицо его было ясное, веселое, но вдруг точно некий незримый дух омрачил его, он побелел как мертвец. Полный, гладко выбритый подбородок затрясся, губы стали иссиня-черными, газета выпала из задрожавших рук.

— Что такое? — воскликнул он, обводя нас испуганным взглядом.

Мы стояли неподвижно, как холодная каменная глыба, воплощающая предел человеческого испуга, страха, ужаса…

Насилу пришли в себя. Учитель поднял газету и, пробежав глазами несколько строк, отшвырнул ее с тем же возгласом:

— Что такое?!

— Да читай же, коли в бога веруешь! — закричали мы, готовые вскочить на стол и устроить побоище из-за газеты.

Начальник все еще со страхом переводил глаза с одного на другого, а учитель разложил газету на столе так, чтобы мы могли видеть то, что он будет читать, и начал своим тонким и чистым голосом:

— «Господин редактор! Посылаю вам прилагаемое официальное опровержение письма из N, напечатанного в вашей газете номер сто двадцать один. Благоволите таковое напечатать в вашей газете согласно соответствующему параграфу существующего закона».

Ниже следовали подпись начальника, дата и официальный номер, а дальше шел крупный заголовок: «Что мне надо сделать?» под которым стояло:

«Сообщить господину министру, что В. (имя прежнего начальника) сеет в народе смуту и возмущение, занимается бумагомарательством, заступничеством и так далее.

Сказать огороднику Петко, чтобы приготовил мне огурцов и стручкового перцу для маринада.

Велеть Станойке из Б. принести кадочку каймака для… и так далее.

Потолковать со старостами об избирательных списках.

Договориться с председателем общины насчет Сарука и так далее.

Найти человека вылечить десны у жеребца.

Выдать этому бунтовщику в А. что следует и так далее».

И учитель прочитал длинный перечень подобных записей. Но все это ничего не значило по сравнению с тем, что было напечатано дальше. Расписали нашего начальника страшнее самого черта! Чего только не написали! А уж когда объяснили, как оказалась эта бумага в письме начальника, мы чуть не лопнули от смеха.

Господин Бурмаз о чем-то думал, но, когда упомянули о бумаге, он вздрогнул, будто его осенила догадка, сунул руку в карман, вытащил целый ворох бумажек, внимательно и торопливо просмотрел их, но, не найдя того, что искал, вскочил с места и быстро зашагал к уездной канцелярии. За ним сейчас же отправился поп. Вскоре поп вернулся и рассказал, что господин начальник перепутал бумаги; вместо написанного и приготовленного опровержения отправил бумажку, на которой делал отметки для памяти, а опровержение нашел у себя в столе.

Через месяц место прежнего министра занял новый, и господин Бурмаз опять ушел на пенсию. Прощаясь, он обнимал нас со слезами, будто предчувствовал, что мы больше не увидимся. Так оно и вышло.

Перевод Е. Покрамович.

Первая дама уезда{48}

Среди прочих жителей в городке А. жил и некий дядюшка Глиша. Определенных занятий он не имел: был то жандармом, то торговым агентом, то садовником, мог и общинного писаря заменить. Но чаще и охотнее всего он ходил по селам, взимая деньги за проданные в кредит товары. Торговцев, доверивших ему это дело, всегда хватало, и поэтому дядюшка Глиша неплохо зарабатывал. К счастью, он не был обременен многочисленным семейством. Единственным плодом его двадцатипятилетнего супружества с тетушкой Юлой была дочь, восемнадцатилетняя Кая, затмившая красотой своей всех а-ских девиц, которые немало ей завидовали, чем она безмерно гордилась. Дядюшка Глиша и Юла на свою судьбу не жаловались, да и с чего бы им жаловаться, ведь нужды они никогда не знали. Дядюшка Глиша обладал поистине редкой изворотливостью, и жили они лучше иных а-ских лавочников. Кая одевалась не хуже дочерей самых богатых торговцев, а когда шла по базарной площади, приказчики так изгибались в поклонах, что, казалось, вот-вот сломаются пополам. Она же на них никакого внимания. Но всего уморительней было, когда она проходила мимо дома уездного начальника: нос кверху, то плечом поведет, то боками, то важно вскинет бровь, то грудь выпятит, а уж если супруга уездного начальника у окна, то так вся изломается и извертится, что страх за нее берет, а на начальницу даже и не взглянет. Вам, конечно, невдомек, с чего бы это? А в городке все знают, что Кая поклялась стать уездной начальницей, поклялась не безрассудно, как клянутся многие: умру, мол, но добьюсь своего, или хоть на один день, но стану уездною начальницей. Ничего подобного, просто она решила стать первой дамой уезда и остаться ею до конца дней своих. Хочется девушке быть начальницей, и ничего тут не поделаешь! Не чета она тем, кто скромно и тихо ждет, когда тот или иной приказчик откроет свое дело. Теперешний начальник женат, да и в годах уже, и потому имеет все основания надеяться, что в самом скором времени услышит приятные слова: «Милостью божией и волею народа… начальником округа…», а раз так, то и Кая надеется, что его место займет молодой неженатый юрист, и тут уж она наверняка сразу станет первой дамой уезда. Надеется девушка, что тут поделаешь, ведь надежда — главная добродетель христианина, сам господь бог заповедал нам жить надеждой, так почему бы и ей, доброй христианке, не следовать заповеди господней? К тому же она еще молода, может и подождать, ей, как говорится, не к спеху. Тетушка Юла заранее облюбовала себе комнату в доме уездного начальника, а когда она там поселится на правах тещи, то и смотреть не станет на этих гордячек Перичиху и Йовановичиху, которые сейчас ее словно не замечают; вырядятся и думают, что в нарядах все счастье; ничего, они еще побегают за ней, уж она им покажет, где раки зимуют, только бы дождаться, когда этот старикашка получит повышение. Дядюшка Глиша поначалу смеялся над их бреднями. Но тетушка Юла, ничуть не обижаясь, принималась рисовать ему необычайно привлекательную картину недалекого будущего, когда он после уездного начальника будет первым человеком в городе, а первые а-ские торговцы Перич, Йованович, Живкович и прочие будут его обхаживать, Христом-богом умолять заступиться, или походатайствовать за них, или сделать что-нибудь другое в этом роде, а он будет отнекиваться, а они все униженней клянчить: «Не откажите, господин Глиша, покорнейше просим (тогда уж никто из них не осмелится назвать его «дядюшка Глиша», или «брат Глиша», или просто «Глиша», как нынче), помогите: тяжба у меня с соседом, и, ежели решение выйдет в мою пользу, вовек не забуду ваше благодеяние», и т. д. и т. п. В такие минуты глаза у дядюшки Глиши сияли, и он довольно улыбался, представляя, как на улице перед ним ломают шапки. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока Юла была рядом; стоило ей куда-нибудь отлучиться, как к нему тут же возвращался здравый смысл, и, подумав немного, он смущенно ворчал в пустоту: «Эхма, дуреха Юла, куда хватила, оборотись-ка лучше на приказчика Васу, что служит у Перича, он немало положил в свой карман, не сегодня-завтра станет сам себе голова, а со временем, глядишь, и самого Перича переплюнет. Помню я, как Перич весь свой товар в одном сундучке носил, а теперь гляди — первый хозяин…» Так дядюшка Глиша размышлял, пока был один, но стоило появиться тетушке Юле, как мысли его принимали совсем иное направление, и ничего удивительного, она бы и святого Петра уговорила снова трижды отречься от Христа. Так вот и шло в этом добропорядочном семействе. Закончился долгий рождественский пост, наступили праздники. В день святого Стевана понаведалась к тетушке Юле некая бабка Сока. Всем известно, для чего приходит в дом бабка Сока. Редко какой приказчик или торговец а-ский женился, не пожаловав бабке Соке платье и дукат. Она уже дважды побывала в доме дядюшки Глиши, предлагала Кае хорошие партии, но тетушка Юла, отдавая должное женихам, обычно отговаривалась тем, что дочке еще рано замуж, что она еще ребенок и не готова к семейной жизни. Так тетушка Юла дважды выпроваживала бабку Соку, и вот теперь она явилась в третий раз.

— С рождеством Христовым!

— Спасибо, матушка. Садись. Ты откуда? Неужто сверху, из Палилулы?

— Что поделаешь, доченька, надо проведать добрых знакомых, а то ведь совсем от людей отвыкнешь.

— В самое время пришла! Глиша ушел, да и чертовку мою куда-то унесло, а меня тоска одолела.

— Вот и хорошо, что ты одна, по крайней мере, поговорим без помех. Надобно мне кое-что тебе сказать.

— Да уж догадываюсь, опять, поди, хорошую партию для моей Каи нашла!

— Сама знаешь, я никому плохих партий не предлагаю. Я, доченька, не гонюсь за дорогими подарками, главное для меня — чтоб и после венца поминали бабку Соку с благодарностью. Так вот, этот пострел Васица, ну знаешь — он у Перича служит, с Нового года начинает свое дело, парень трудолюбивый, толковый, рассудительный, капиталец хороший сколотил, уж и товар сортирует. Сам Месарович предлагал ему ссудить пятьсот дукатов, а он и полушки не берет. «Не хочу, говорит, сразу в долг влезать, хочу, чтоб в моем доме все мое было, чтоб не дрожать, что с минуты на минуту придут вещи описывать». Думает обзаводиться домом, а одному, знаешь, нелегко. Пришел ко мне и упросил высватать ему вашу Каю, по ней, говорит, сохнет, знает, что она бесприданница, да ему денег и не надо: нужен ему верный друг, а это можно и без приданого, было б только желание. Так вот, Юла, потолкуйте с Глишей, не упускайте эту партию, лучшей не дождетесь, богом клянусь. Вы уж упустили двух молодцов, а теперь сами видите, они, того и гляди, обойдут старых торговцев. Васа лучший из них, да и денег за невестой не просит. Если и ему откажете, я к вам больше ни ногой. Кая, доченька, молода и собой хороша, да ведь красота с годами уходит, и тогда без денег не устроить вам ее счастья, упустите время и с деньгами жениха наищетесь. Подумайте хорошенько и дайте мне знать, если упустите и такой случай, как бы после не пришлось локти кусать…

Так говорила бабка Сока, впрочем, как и положено свахе, и надо сказать, говорила вполне искренне, не прибегала к хитростям и уловкам, к каким обычно прибегают свахи и какими и она порой не брезгала. Есть немало свах, которые, увлекшись перечислением богатств жениха, делают его чуть ли не миллионером, а после свадьбы выясняется, что он гол как сокол. Многим, кто не знаком с деревенскими и провинциальными свычаями и обычаями, покажется это странным и даже невероятным, но я знаю сотни подобных примеров. Приведу один из них. В том же городке А., о котором идет наш рассказ, проживал богатый торговец Петрович. Служил у него бедный приказчик, искал он себе жену с хорошим приданым, чтоб на ее деньги открыть лавку. И эта самая бабка Сока отправилась в дальний уезд, нашла там хорошую девушку, за которую сватался офицер в чине капитана 1-го класса, и принялась перечислять ей и ее отцу, желавшему выдать ее за торговца, добро будущего зятя. Она перебрала все, чем владел торговец Петрович, и даже еще прикинула. Отец девушки согласился отдать дочь, только предварительно решил своими глазами увидеть жениха и его богатства. В первое же воскресенье он явился в А. Его привели в дом Петровича. Хозяин уехал в тот день в село, слуги разбрелись кто куда, и в доме оставался один приказчик. Он и начал водить гостя по дому, показывая ему «свое» добро. Потом позвал соседей, устроил славное угощенье, все хвалили жениха. Так ловко провернул он дельце, а вскоре и свадьбу сыграли. Через два дня после венца приказчик пошел прогуляться с молодой женой; по пути завел ее в лачугу и сказал: «Вот наше жилье. Я не хозяин, а слуга». Такие случаи не редки, правда, чаще в селах; в городах такое тоже бывает, но значительно реже.

Сейчас бабка Сока при полном желании не могла прибегнуть к обману, ибо Юла сама знала Васу как облупленного.

Пока бабка Сока говорила, Юла думала свою думу, сравнивала Васу с уездным начальником, и наконец решила, что все-таки лучше быть женой уездного начальника, чем женой торговца…

— Спасибо тебе, матушка, наставляешь меня, ровно дитя родное, дай бог тебе здоровья, но что поделаешь, рано нам о свадьбе думать. У Каи ни одной новой рубахи нет. Отец все твердит, пускай посидит еще годок, пускай послушает нас, стариков, да и ни к чему так рано хомут на шею надевать, ведь детки пойдут, как грибы после дождя…

— Ладно, ладно, Юла. По совести говоря, я и не ждала иного ответа. В городе болтают, будто вы прочите ее за начальника уезда, да я толки и пересуды не слушаю…

— Бог с тобой, матушка, мало ли что болтают, людям рот не заткнешь; мы такое и в мыслях не держим.

— Дай бог, доченька, чтоб так и было. Я свое сказала, ни с кем ссоры не желаю, и с вами тоже. Прощай, Юла, однако ж мой тебе совет — поговори с Глишей, и сразу дайте мне знать, потому как парень ждать не может. Прощай, Юла, передай привет Кае, жалко, что ее нет, хотелось бы и ее слово услышать, да все одно, ты уже сказала.

Так закончилась миссия бабки Соки. Тетушка Юла насмешливо улыбнулась ей вслед, потом вошла в комнату и снова принялась размышлять. Нет, лучше быть за начальником уезда…

Пришла Кая, а вечером вернулся и дядюшка Глиша. Когда Юла передала ему свой разговор с бабкой Сокой, он, разумеется, вспылил, раскричался, обозвал их последними дурами, сказал, что сам пойдет к бабке Соке и даст согласие, что Кая из-за своей глупости останется в девках, будет вековушей и т. д. и т. п. Но тут разъярилась тетушка Юла и давай ему читать свою проповедь. Гнев его сразу улегся. Примиренные, сели они за простывшее жаркое. После ужина Юла опять взялась за свое, и в конце концов дядюшка Глиша лег спать умиротворенный с мыслями о своем грядущем возвышении; еще раз довольно улыбнувшись, он захрапел. Во сне он говорил: «Э, мой Перич, так дело не пойдет, не нужны мне, брат, взятки, мне нужна только правда. Ладно, так и быть, дашь мне пятьдесят дукатов, и дело в шляпе». Он замолчал и потом начал вертеть головой; ему снилось, что он идет по улице, все торговцы в страхе ломают перед ним шапки, а он лишь гордо, легким кивком отвечает на их поклоны. Сон этот снился ему до самого рассвета, когда его разбудил стук в окно.

— Кто там? — крикнул он с постели.

— Это я, дядюшка Глиша. Хозяин велел тебе идти в О., взыскать долг с тамошних крестьян. Сегодня у них сход, так ты смотри пораньше их захвати.

— Ладно, ладно, скажи газде Живану, сей момент отправлюсь, да только б не зазря. — И он стал поспешно одеваться. Вид у него был сердитый, да и как не сердиться: только что был тестем уездного головы, все горожане перед ним заискивали, а тут нате вам — в этакую холодину тащись в село! Протопаешь четыре часа, да еще поди знай, с толком или без толку, поешь где или ходи голодный до вечера.

В тот же день все женщины уже прознали, что Васа сватался к Кае и получил отказ. В городе считали, что мать с дочерью совсем ума лишились, а отец и того пуще. Люди потешались над ними, Васе же говорили, чтоб он благословлял свою судьбу, что отказ получил: нашел, мол, в кого влюбиться. Но он, бедняга, сильно страдал: снова отрядил бабку Соку и снова получил тот же ответ. Наконец и ему обрыдло, и он обратил свой взор в другую сторону. После богоявления посватался к дочери одного торговца и вскоре обвенчался с нею. На свадьбе была и Кая с матерью.

В самый разгар танцев они увидели проходящего мимо почтальона и не преминули спросить, есть ли новости. Он развернул правительственную газету. Танцы мигом прекратились, все сгрудились вокруг почтальона, который начал читать: «Назначается начальник 1-го класса Н-ского уезда Н-ского округа А. Й. начальником округа Ц-ского…» Следующий указ гласил: «Назначается писарь 1-го класса М-ского уезда Р-ского округа Т. М. начальником Н-ского уезда Н-ского округа…»

Послышались возгласы радости и огорчения; одни жалели старого начальника, другие радовались его отъезду; словом, каждый смотрел на дело со своей колокольни. Ну а как наши Кая и Юла? Думаю, вам, дорогие читатели, не надо объяснять, что творилось у них на душе. Они испытывали примерно то же, что испытывают моряки, завидевшие землю после многомесячных скитаний по океану. Итак, их заветная мечта скоро сбудется… Кая, уже вообразив себя первой дамой уезда, вдруг заважничала, задрала нос, Юла, глядя на нее, тоже хвост распушила. Девушки, заметив, как они разом переменились, хихикая, подталкивали друг друга локтями и наконец громко расхохотались. Юла и Кая торопливо попрощались с новобрачными и пошли домой, обсуждая по пути столь важное для них событие.

— Ладно, ладно, эти надутые торговки скоро увидят, кто такая Юлка. Он в тебя, Кая, влюбится с первого взгляда! Сейчас же скажу Глише, чтоб взял тебе отрез на платье, надо сшить к приезду начальника. А там все пойдет как по маслу.

— А ты слышала, мама, как Илин Йоца сказал, что знает его, недавно, говорит, окончил юридический, молодой и красивый, в прошлом году, говорит, видел его в Белграде, был холостой.

— Это Йоца точно сказал?

— Точно!

— Ну да, он ведь учился в Белграде, должен его знать. Ничего, хихикайте себе на здоровье, скоро будете за счастье почитать, ежели Юла удостоит вас взглядом.

Беседуя таким образом, дошли они до дому, где их поджидал радостный дядюшка Глиша, ибо и он услышал новость, притом от самого телеграфиста, хорошо знавшего нового уездного. Телеграфисту было доподлинно известно, что в прошлом году тот не был женат и вряд ли за это время женился; а Милош Джюкин говорит, что новый уездный им какая-то родня, два месяца назад он его видел, и тот еще не был женат. Милош сказал, что уездный наверняка сообщит ему о своем приезде, и ежели понадобится кой-чего приготовить, пускай тетушка Юла с Каей займутся.

Прошло дней десять со дня свадьбы Васы. Был четверг. Старый уездный уехал два дня назад, сегодня ждут нового. Несколько торговцев побогаче и один писарь отправились навстречу ему в ближайшее село. В доме уездного начальника идут спешные приготовления. Утром пришла телега с вещами нового хозяина дома. Юла с Каей, чувствуя себя полными хозяйками, расставили прибывшую мебель: две кровати, стол и стулья. Тетушка Юла велела Кае застелить кровати, а сама принялась смахивать пыль со стола и стульев.

Когда Кая управилась, тетушка Юла, подразнив ее немного, склонилась над кроватью, прошептала непонятные слова, подпорола подушку, сунула туда сверток и снова ее зашила. Затем они отправились домой, расфуфырились и снова вернулись ждать уездного. Не успели сесть, как сверху, с горы, донеслись шум и пение. Выглянули в окно и увидели пять колясок и несколько всадников, въезжавших в город; вскоре по улице уже двигалась целая процессия, а в дверях лавок стояли любопытные.

— Едут! Ну, смотри, не оплошай! — крикнула тетушка Юла и вышла во двор, где в ту самую минуту остановилась коляска, из которой выпрыгнул молодой и красивый, однако весьма надменный господин. Он протянул руку в коляску и сказал:

— Выходи, Люба!

В тот же миг показалась красивая женская головка, а вслед за ней и вся «персона» новой начальницы, которая, опершись на плечо мужа, спрыгнула на землю.

Подошел приехавший в другой коляске Милош Джюкин. Он и представил молодой паре Юлу и Каю. Белые как полотно, стояли они неподвижно, с трудом сдерживая глубокий вздох, готовый вырваться наружу. Едва вымолвив «добро пожаловать», они вслед за вновь прибывшими поднялись наверх. Войдя в покои, хозяйка заявила, что кровати стоят не на месте и что завтра их надо переставить в другую комнату, а потом шепотом спросила Милоша, кто эти женщины. Тот в двух словах объяснил ей, кто такой дядюшка Глиша, но первая дама уезда, не слушая, тут же обернулась к окаменевшей Кае.

— Кто бы завтра пришел помыть мне полы в комнатах? — спросила она.

Юла ответила, что на то есть жандармы, а вообще в городе нет таких уж бедных женщин, что захотят пойти в услужение, затем пожелала спокойной ночи и, не дождавшись, что госпожа поблагодарит ее за оказанные услуги, схватила Каю за руку и пошла прочь, дрожа и проклиная судьбу. На улице их провожал хохот девушек, кое-кто даже хлопал в ладоши, но они шли, не оглядываясь, и, только придя домой, взглянули друг на друга и разрыдались. Долго лежали они, обливаясь слезами, и даже не заметили, как в комнату вошел дядюшка Глиша. Увидев их в такой печали, он сел за стол, долго молчал, потом вздохнул и заговорил:

— Эх, Юла, Юла, говорил я тебе, выбрось дурь из головы, но ты и слушать меня не хотела — такого жениха упустила из-за твоих бабьих фантазий. У меня сердце сжимается, когда я мимо лавки Васы прохожу, — чего там только нет, полки так и ломятся от товару, любо-дорого посмотреть, а ведь все это могло принадлежать дочери нашей! Эх, горюшко мое горькое, что ты сделала с нашим ребенком! Стыдно по городу пройти — все на меня пальцем тычут, словно на белую ворону…

Это уже было слишком. Юла не могла стерпеть, чтоб дядюшка Глиша читал ей мораль. Она поднялась со своего ложа и начала сперва тихо, вроде бы умоляюще, но постепенно вошла в раж и принялась с жаром втолковывать ему, что ничего еще не потеряно, что Кае на вербное воскресенье только девятнадцать минет, что она еще молода и потом неизвестно, сколько здесь пробудет этот начальник. Может, его летом переведут куда-нибудь и т. д. и т. п. Словом, все осталось по-старому, решено было ждать лучших времен.

Прошло два года, а Кая все не стала первой дамой уезда. Скучно подробно описывать эти долгие два года. Кроме одного приказчика, служившего у торговца опанками, никто к Кае не сватался. Наконец по городу прошел слух, что уездного переводят в Ужицкий округ, и действительно, спустя месяц вышел указ о переводе уездного начальника «в интересах дела» в Ужицкий округ, а на его место назначили, также в интересах дела, начальника 1-го класса из К-ского округа В. Г.

Когда по городу пошли первые толки, в дом дядюшки Глиши вернулось былое высокомерие. Но после указа оно вновь сменилось отчаяньем. Все знали, что новый уездный женат, и знали не только потому, что он был чиновником 1-го класса (следовательно, уже в годах), но главным образом потому, что он когда-то служил в соседнем уезде писарем и тогда уже был женат. Так что семья дядюшки Глиши ждала его без особого нетерпения. Наконец он приехал с женой и восемью дочерьми, и вот тут-то в доме дядюшки Глиши и начались бесконечные свары. Дядюшка Глиша требовал выдать дочь за первого, кто к ней посватается. Юла сначала противилась, но, поразмыслив хорошенько, согласилась и дала Глише слово выдать дочь за первого подходящего жениха, понимая, что если за последние два года таковых не появилось, то вряд ли они появятся и в ближайшее время. Однако где-то в укроминах ее души тлела надежда, что и нынешний начальник здесь не засидится, ибо он уже стар и непременно получит повышение. На том и порешили.

Быстро проходят месяцы, а за ними и годы. Быстро — для счастливых, но не для тех, кто ждет и надеется, кто всякий раз загадывает, что принесет с собой новый месяц. Дни для них растягиваются в месяцы, месяцы — в годы, а годы — в столетия. Так было и в доме Глиши. Три года прошло в призрачных надеждах, Кая сильно изменилась, но, как и шесть лет назад, все еще оставалась первой красавицей и в А., и во всем уезде. Она по-прежнему верила, что скоро явится герой ее девичьих грез, и все свои мысли посвятила своему будущему суженому, твердо уповая на то, что день этот уже не за горами.

Но однажды дядюшка Глиша принес домой весть, что уездного переводят, а его место займет дядюшка М., старый уездный писарь, всю жизнь прослуживший в А. и дослужившийся наконец до уездного. Сраженная этим известием, Кая слегла и проболела восемь недель, но бог не оставил ее своей милостью, вновь вернул ей здоровье и трезвый ум. Едва встав на ноги, она тут же заявила матери, что терпению ее пришел конец, больше она не станет ждать, даже если узнает, что в мужья ей предназначен сын министра, а выйдет замуж во что бы то ни стало — хоть за цыгана.

Бедная Кая!.. И ее не пощадило время, перед которым бессильны даже самые смелые мечты. И ее чаяния и надежды, ее веру в золотое и счастливое будущее уничтожило время, уничтожило то самое будущее, которого она так ждала. Она горько и безутешно плакала, слезы — единственное благо в горе — лились из ее глаз ручьем.

Дядюшка Глиша принялся обхаживать приказчиков, которые, по его мнению, скоро «выйдут в люди». Семь месяцев прошло после отъезда старого уездного, а к Кае еще никто не сватался. Кому про нее ни скажут, всякий требует хотя бы двести дукатов. Тетушка Юла с ног сбилась, все бегала к бабке Соке и умоляла ее найти хоть какого завалящего жениха. Наконец сваха пришла и спросила, не отдадут ли они Каю за торговца Милоша Джюрича. Правда, он вдовец, похоронил двух жен, оставивших ему четверых малюток, и ныне не прочь взять за себя бедную девушку, лишь бы была ему добрым другом, а детям — доброй матерью. Он не богат, но и не такой уж бедняк. Все это бабка Сока выложила без утайки. Спросили Каю. Кая вздохнула и согласилась. Бабка Сока не преминула попенять ей: вот не пошла за Васу, а у него теперь лучший в городе магазин, свой дом, чего бы лучше?.. Кая опять вздохнула и заплакала…

Стоял погожий осенний день, один из тех, что бывают сразу после успенья. В город понаехали крестьяне, торговцы заняты покупателями, кругом обычная воскресная суета, и мало кто заметил, как сверху, с пригорка, где стоит церковь, спускалась группа людей. Это была свадьба Каи. Около полудня зазвонили церковные колокола, люди всполошились — с чего бы это? И вскоре узнали, что умер уездный начальник М. Тетушка Юла в тот же день слегла, призвала к себе Каю и сказала:

— Ежели теперь на беду приедет неженатый, так и знай, я умру.

Кая молча вздыхала: «Ну чтоб хоть месячишко подождать!»

Через два месяца в А. прибыл новый уездный начальник. Он был молод, красив и холост. Тетушка Юла сдержала слово — не прошло и месяца, как ее уже несли к месту вечного упокоения.

Но Кая, на удивленье, весела, радуется жизни, да и у газды Милоша с ее приходом в дом дела пошли в гору. Да и как не пойти, когда и он, и Кая, и дядюшка Глиша трудятся не покладая рук. Нового уездного все хвалят и уважают. Правда, вскоре после его приезда один молодой банатчанин прострелил ему ногу из ружья, застав его в своей супружеской постели. Теперь все его зовут «Хромым», а Кая с тех пор веселее прежнего. Знаю, что желание быть первою дамою уезда у нее пропало.

Перевод И. Макаровской.

РАДОЕ ДОМАНОВИЧ

Отмена страстей{49}

Мы, сербы, слава тебе господи, разделались со всеми своими делами и теперь можем на досуге зевать сколько душе угодно, дремать, нежиться да похрапывать, а когда нам и это надоест, можем, потехи ради, полюбопытствовать, что в других, не таких, счастливых странах делается. Говорят, — упаси нас, боже, от такой напасти! — будто есть страны, где люди все дерутся да ссорятся из-за каких-то там прав, свободы какой-то и личной безопасности. Мороз по коже подирает, как подумаешь о несчастных, которые в своих домашних дрязгах никак не разберутся, тогда как мы до того дошли, что наводим порядки даже в Китае и Японии. С каждым днем уносимся все дальше от своей страны, еще немного, и наши журналисты начнут присылать корреспонденции с Марса, Меркурия или, на худой конец, с Луны.

И я сын этого счастливого народа и вот хочу, дабы не отстать от моды, рассказать вам об одной далекой, очень далекой неевропейской стране и о том, что происходило в ней очень, очень давно.

Неизвестно в точности, где находилась эта страна, как назывался народ, ее населявший, но, во всяком случае, было это не в Европе, а народ мог называться любым именем, только не сербами. На этом сходятся все старые историки, хотя новые, возможно, попытаются утверждать противное. Впрочем, сие не входит в нашу задачу, и я не касаюсь этого вопроса, хотя и грешу таким образом против обычая говорить о том, чего не разумеешь, и заниматься тем, к чему непригоден.

Достоверно известно, что народ этот, испорченный и безнравственный, был исполнен пороков и пагубных страстей; вот я и решил позабавить вас рассказом об этом.

Разумеется, дорогие читатели, вы не можете так сразу поверить, что когда-либо могли существовать столь испорченные люди, но знайте — все это я рассказываю по старинным записям, хранящимся у меня.

Вот в точном переводе несколько донесений разным министрам:

«Земледелец Н. Н. из Кара зашел сегодня после пахоты в корчму, где пил кофе и с упоением читал газеты, в которых содержатся выпады против нынешних министров…»

«Учитель Т. из Борка по окончании школьных занятий собирает вокруг себя крестьян и подговаривает их основать хоровое общество. Кроме того, этот учитель играет с подмастерьями в чижик, а с учениками — в пуговицы и поэтому чрезвычайно вреден и опасен. Некоторым крестьянам он читал книги и предлагал покупать их. Это зло нельзя терпеть. Он развращает всю округу и клевещет на честных граждан, уверяя, будто они хотят свободы, а на самом деле он сам беспрестанно твердит, что свобода слаще всего на свете. Страстный курильщик и, когда курит, плюется».

«Священник Дж. из Сора, совершив службу в храме, отправился на митинг в соседний город».

Сами видите, какого только сраму не бывало на свете!

Слушайте дальше:

«Судья С. голосовал сегодня за общинное правление. Этот обнаглевший судья выписывает оппозиционную газету и с наслаждением ее читает. Он осмелился сказать в суде, что крестьянин, обвиненный в оскорблении властей и сопротивлении им на том основании, что он при свидетелях заявил о своем нежелании покупать хоть что-нибудь в лавке кмета Габора, ни в чем не повинен. Кроме того, этот же судья выглядит задумчивым, а это ясно доказывает, что он насквозь порочен и наверняка замышляет крупный заговор против теперешнего режима. Нужно привлечь его к суду за оскорбление государя, ибо он безусловно не может быть сторонником династии, раз пьет кофе в кафане Мора, дед которого был добрым знакомым побратима Леона, поднявшего в Ямбе мятеж против приближенных деда ныне правящего государя!

Были люди и еще хуже в этой несчастной стране. Познакомьтесь хотя бы с этим донесением:

«Адвокат из Тула защищал одного бедняка, отца которого убили в прошлом году. Адвокат этот страстный охотник и любитель пива и к тому же основал общество помощи бедным нашей округи. Этот дерзкий выродок утверждает, что шпионы — самые последние люди!»

«Учитель Т. бегал сегодня по городу с уличными мальчишками и крал у зеленщиков груши, а вечером стрелял из рогатки в голубей и разбил окно в казенном здании. Это бы еще куда ни шло, но он посещает собрания, голосует на выборах, беседует с гражданами, читает газеты, говорит о государственном займе и чего только еще не учиняет во вред преподаванию!»

«Крестьяне из Вара начали строить новую школу и, вполне возможно, этим пороком заразят всю округу. Нужно срочно пресечь сие гнусное направление, вредное для государства!»

«Ремесленники в Варе основали читальню и каждый вечер собираются там. Эта страсть пустила глубокие корни, особенно среди молодежи, а старики мечтают основать, кроме читальни, пенсионный фонд для всех ремесленников. Нельзя такое терпеть, ибо сие является соблазном для всех порядочных людей, не ругающих министров!.. А один ремесленник помышляет даже о разделении труда!.. Роковые страсти!..»

«Крестьяне из Бадуа требуют общинного самоуправления!»

«Граждане Трои хотят свободы выборов!»

«Многие здешние чиновники добросовестно делают свое дело, а один, сверх того, играет на флейте и знает ноты!»

«Писарь Мирон с увлечением танцует на вечеринках и заедает пиво солеными семечками. Чтобы он излечился от этих страстей, надо его выгнать со службы».

«Учительница Хела каждое утро покупает цветы и тем соблазняет окружающих. Нельзя держать такую на службе — она испортит нам молодежь».

Кто бы мог перечислить все гнусные страсти этого несчастного народа? Достаточно сказать, что во всей стране нашлось лишь десять порядочных и честных людей, а все остальные — и мужчины и женщины, и стар и млад — испорчены, как говорится, до мозга костей.

Каково, по-вашему, было этому десятку честных и достойных людей в той испорченной стране?.. Тяжело, очень тяжело, и больше всего из-за того, что были они невольными свидетелями гибели своего отечества, так горячо ими любимого. Ни днем, ни ночью не давала им уснуть забота: как исправить своих грешных сограждан, как спасти страну от гибели?

Пламенно любящие свою родину, полные добродетелей и благородства, они готовы были принести любые жертвы на алтарь отечества. И в один прекрасный день, скрепя доблестные сердца, они покорились воле жестокой судьбы, уготовившей им тяжкое бремя, и стали министрами, взяв на себя благородную задачу очистить страну от грехов и страстей.

Люди они ученые, и все же нелегко было им справиться с таким трудным делом.

Но вот однажды самого глупого из них (а на языке того народа это значило — самого умного) осенила мысль созвать Народную скупщину, с тем, однако, чтобы дела в ней решали иностранцы. Уцепились все за эту дивную идею и наняли на государственный счет двести иноземцев да столько же еще нахватали из числа тех, что случайно оказались в этой стране по торговым делам. Отказывались они, отбивались, но — чья сила, того и воля. Так набралось четыреста иностранцев, призванных стать депутатами, решать разные дела на благо страны, выражать народные чаяния.

Когда таким образом вышли из положения, подыскав достаточное количество людей на роли представителей народа, сейчас же объявили выборы депутатов. Пусть это вас не удивляет — таков уж был обычай в той стране.

Начались заседания скупщины. Ораторствуют, спорят, выносят решения… Нелегко выполнить столь важную задачу. Вначале все шло сравнительно гладко, но как только коснулись страстей, дело сразу застопорилось. И не двигалось до тех пор, пока не выискался человек, предложивший принять решение, которым все страсти в стране отменяются.

— Ура! — грянул восторженный клич.

Все присутствовавшие в зале скупщины с энтузиазмом поддержали предложение, и было вынесено решение:

«Народное представительство, исходя из того, что страсти мешают прогрессу народа, считает необходимым добавить к новому закону следующий пункт:

«С сего дня страсти прекращают свое существование и отменяются как вредные для народа и государства».

Не прошло и пяти минут после подписания закона об отмене страстей, и хотя знали об этом только депутаты, а посмотрите, что происходило в народе, во всех краях без исключения!

Достаточно будет процитировать вам в переводе одно место из чьего-то дневника.

Вот что там написано слово в слово:

«…Я был страстным курильщиком. Бывало, только проснусь, сразу за сигарету. Однажды утром просыпаюсь, беру коробку с табаком и свертываю, по обыкновению, сигарету. Вдруг что-то мне не по себе стало (именно в эту минуту депутат вносил свое предложение), рука у меня задрожала, сигарета выпала; поглядел я на нее и с отвращением сплюнул… «Не буду больше курить», — решил я, и табак мне показался омерзительным, глаза бы на него не глядели. С чего бы это? Выхожу я во двор, а там чудеса творятся. В воротах стоит мой сосед, непробудный пьяница, который без вина не мог часу прожить; стоит он трезвый, глядит перед собой и чешет затылок.

— Вот принес, пожалуйста, — говорит ему слуга и протягивает, как обычно, бутылку вина.

Сосед хватает ее и швыряет оземь так, что только брызги летят.

— Фу, мерзость! — восклицает он с отвращением, глядя на разлитое вино.

Долго молчит и потом просит воды с вареньем.

Принесли ему, он выпил немного и отправился по делам.

Жена его заплакала от радости, видя, как муж ее внезапно переродился.

Другой мой сосед, тот, что с упоением читал газеты, сидит возле открытого окна; и он как-то изменился, на себя не похож.

— Получили газеты? — спрашиваю его.

— И глядеть на них не хочу, — так они мне опротивели, — ответил он. — Сейчас я как раз собираюсь почитать археологию или греческую грамматику!..

Я пересек двор и вышел на улицу.

Весь город преобразился. Один страстный политик отправился было на митинг. Идет человек по улице и вдруг, вижу, поворачивает назад и бежит, будто за ним гонятся.

Что с ним, удивляюсь я и спрашиваю, почему это он ни с того ни с сего назад повернул.

— Пошел я на собрание, — говорит он, — и вдруг меня осенило, что гораздо лучше пойти домой, выписать книгу о сельском хозяйстве или отечественной индустрии и читать ее дома да совершенствоваться в труде. Что мне за дело до собрания? — И он ринулся домой изучать земледелие.

Никак я не мог надивиться на все эти чудеса, вернулся домой и стал рыться в учебниках психологии, желая прочесть то место, где говорится о страстях.

Дошел до страницы, на которой написано «Страсти», а там только заглавие стоит. Все прочее изгладилось, будто никогда ничего и написано не было!..

— Господи помилуй! Это еще что такое!

Во всем городе не найти ни одного подверженного порокам и пагубным страстям человека; даже скотина и та стала вести себя приличнее.

Только на следующий день прочли мы в газетах решение скупщины об отмене всех страстей.

— Ага, вот в чем дело! — восклицали люди. — Мы-то удивляемся, что с нами такое происходит, а это, оказывается, скупщина страсти отменила!»

Приведенной выдержки из дневника достаточно, чтобы показать происходившее в народе, когда в скупщине принимали закон об отмене страстей.

Потом об этом сделалось известно всем и каждому, и удивляться перестали, а учителя в школах так наставляли своих учеников:

«Некогда и страсти были в человеческих душах, и это был один из самых запутанных и трудных разделов психологии; но по решению скупщины страсти отменены, так что теперь в психологии, как и в человеческих душах, нет такого раздела. Страсти отменены такого-то числа такого-то года».

— И слава богу, не надо их учить! — перешептывались ученики, довольные решением скупщины, ибо к следующему уроку нужно было затвердить только:

«Такого-то числа такого-то года по решению скупщины отменены все страсти, и таким образом их нет у людей!..»

Кто повторит это без ошибки, получит отличную отметку.

Вот так, одним махом, этот народ был спасен от страстей, исправился, и от него, по некоторым преданиям, произошли ангелы!..

Перевод Е. Рябовой.

Вождь{50}

Братья, я выслушал все ваши речи и теперь прошу выслушать меня. Все наши слова и разговоры бесполезны, пока мы живем в этом бесплодном краю. На песке и камне ничего не родится и в дождливые годы, чего же ждать в такую засуху, какой, наверно, никто не упомнит.

Доколе же будем мы вот так собираться и попусту тратить время. Скот у нас дохнет без корма, еще немного — и наши дети погибнут от голода вместе с нами. Мы должны избрать другой путь, более надежный и разумный. Я полагаю, что лучше всего оставить этот бесплодный край и отправиться по белу свету искать плодородную землю, потому что по-прежнему жить невозможно.

Так на некоем сборище говорил ослабевшим голосом один из жителей бесплодного края. Где и когда это было, я думаю, не важно. Главное, вы должны поверить мне, что все это действительно было когда-то в некой стране, и этого вполне достаточно. Раньше, правда, мне казалось, что эту историю выдумал я сам, но мало-помалу страшное заблуждение прошло, и теперь я твердо убежден, что все, о чем здесь рассказывается, на самом деле было и не могло не быть и что такое никоим образом выдумать нельзя.

Заложив руки за пояс, кругом стояли люди с тупым, бессмысленным выражением помутившихся глаз, но при этих мудрых словах их бледные, испитые лица словно ожили. Каждый уже воображал себя в каком-то волшебном, райском пределе, где мучительный и тяжкий труд вознаграждается обильной жатвой.

— Правильно, правильно! — подхватили слабые голоса со всех сторон.

— А это далеко? — послышался прерывистый шепот из угла.

— Братья! — заговорил другой уже более громким голосом. — Надо немедленно принять это предложение, потому что больше так продолжатся не может. Мы работаем, мучимся, и все напрасно. Ото рта отрывали, сеяли, но разливались горные потоки и уносили с этих скал семена вместе с землей, оставляя голый камень. Так неужели должны мы вечно жить здесь и, трудясь с утра до ночи, голодать и по-прежнему ходить босыми и голыми? Надо искать хорошую, плодородную землю, где наш тяжкий труд увенчается богатыми плодами.

— Идем, идем сейчас же, потому что здесь жить невозможно, — прошелестел слабый шепот, и толпа сорвалась с места.

— Постойте, братья, куда вы? — воскликнул первый оратор. — Идти нужно, но не так же. Мы должны знать, куда идем, а то вместо спасения найдем погибель. Я предлагаю избрать вождя, которого все будем слушаться и который поведет нас самым правильным, лучшим и кратчайшим путем.

— Выберем, немедленно выберем!.. — послышалось со всех сторон.

Вот тут-то и пошли препираться, наступил сущий хаос! Все говорят, но никто никого не слышит и не может расслышать. Разбились на группы, в каждой шепчутся о чем-то своем, потом и группы распались и вот уже, взявшись за руки, расходятся парами, один другого в чем-то убеждает и тащит куда-то за рукав, прижимая палец к губам. А потом снова сходятся вместе и снова говорят все разом.

— Братья! — выделяется вдруг среди гула голосов чей-то более сильный. — Так мы ничего не сделаем. Все говорят, и никто никого не слушает. Выберем вождя! Но кого мы можем выбрать? Кому из нас довелось путешествовать, кто знает дороги? Мы все хорошо знаем друг друга, и я первый не решился бы довериться со своими детьми кому-либо из присутствующих здесь. Но не знаете ли вы, кто вон тот путник, что с самого утра сидит в тени у дороги?

Наступила тишина, все устремили взоры к неизвестному, оглядывая его с ног до головы.

Человек этот, уже не молодой, со смуглым лицом, которое скрывали длинные волосы и густая борода, сидел молча и в задумчивости ударял по земле толстой палкой.

— Вчера я видел этого самого человека с каким-то мальчиком. Они шли по улице, держась за руки. Вечером мальчик снова прошел по селу, а этот остался здесь.

— Нечего, брат, терять время на всякие пустяки, кто он да что. Ясно — человек пришел издалека, раз никто его из нас не знает, ему-то уж наверняка хорошо известен самый лучший и кратчайший путь. Он производит впечатление человека очень умного, так как все время молчит и размышляет. Другой болтун на его месте давно бы уже вмешался в наш разговор, а он с каких пор сидит себе один и молчит.

— Конечно, молчит человек и думает. Не иначе, как мудрец, — присоединились остальные и вновь принялись разглядывать чужеземца, при этом каждый открывал в нем все новые блестящие качества, новые доказательства его необычайного ума.

Без дальних разговоров все сошлись на том, что лучше всего упросить этого путника, которого им сам бог послал, повести их на поиски лучшего края, плодородной земли, стать вождем, которому они будут беспрекословно повиноваться.

Выбрали они из своей среды десяток мужчин и уполномочили их изложить чужеземцу решение собрания, рассказать о здешних тяжелых обстоятельствах и уговорить его стать их вождем.

И вот пошли десять мужей, смиренно поклонились мудрому старцу, и один из них повел речь о бесплодной почве их края, о засухах, о бедственном состоянии, в котором они сейчас оказались, и закончил так:

— Это и заставляет нас оставить свой край, свои дома и отправиться на поиски лучшей земли. И как раз теперь, когда нас осенила столь счастливая мысль, сам бог смилостивился над нами, послав тебя, мудрый и светлый чужеземец, чтобы ты повел нас и спас от беды. От имени всех жителей мы просим тебя стать нашим вождем, и куда ты, туда и мы за тобой. Ты знаешь дорогу, да и сам рожден, верно, в более счастливой стране. Мы обещаем во всем слушать тебя и подчиняться любому твоему приказанию. Согласен ли ты, мудрый чужестранец, спасти от гибели столько дуга, быть нашим вождем?

Мудрый чужестранец даже не поднял головы, пока произносилась эта трогательная речь. Он продолжал сидеть все в той же позе, в какой его увидели в первый раз: опустив голову, нахмурившись, он ударял палкой о землю и думал. Когда речь окончилась, он, не меняя позы, коротко и отчетливо изрек:

— Ладно!

— Можем ли мы отправиться с тобой на поиски лучшего края?

— Можете! — произнес мудрый старец, не поднимая головы.

Обрадованные, они бурно выражали свою благодарность, но мудрец не проронил более ни слова.

Посланцы сообщили собранию об успешных переговорах, прибавив, что только теперь поняли, какой великий ум заключен в этом человеке.

— Он даже с места не двинулся, головы не поднял, даже не взглянул, кто с ним говорит. Молчит и думает. В ответ на все наши доводы и благодарности произнес лишь два слова.

— Истинный мудрец!.. Редкостный ум!.. — радостно повторяли со всех сторон, твердя, что сам бог послал его, ангела с небес, чтобы спасти их. Все твердо уверовали в своего вождя, и ничто на свете теперь не могло бы поколебать в них этой веры.

Итак, на собрании было решено отправиться в путь завтра на заре.

Утром собрались все, кто отважился на далекий путь. Более двухсот семейств пришло в условленное место, лишь немногие остались сторожить родные очаги.

Тяжко было смотреть на этих несчастных, которых горькая судьба вынудила бросить край, где они родились, покинуть могилы своих предков. Их осунувшиеся лица опалены солнцем, длительные страдания, безысходное горе наложили отпечаток на весь их облик. Но в это утро в их глазах впервые сверкнул луч надежды, омраченный, правда, тоской по родине. Кое у кого из стариков уже катятся слезы по морщинистым щекам, вздыхая, они сокрушенно покачивают головами, терзаясь неясными предчувствиями. Куда охотнее остались бы они здесь и, выстрадав до конца все мучения, сложили бы свои кости на этой круче, чем пускаться на поиски неведомого, счастливого края; многие женщины в голос причитают, прощаясь с усопшими, могилы которых покидают; мужчины, сами боясь расчувствоваться, прикрикивают на них: «Чего же вы хотите? Что б мы и дальше голодали на этой проклятой земле и жили в лачугах?» Но если б только было возможно, они с радостью захватили бы с собой свой проклятый край, свои бедные лачуги.

Шум и гам, как всегда при скопище народа. Возбуждены и мужчины и женщины, да и детишки, на спинах у матерей, подняли крик; волнуются даже животные. Их, правда, маловато — лишь изредка увидишь то коровенку, то тощую с большой головой и толстыми натруженными ногами лохматую клячу, нагруженную одеялами, сумками, мешками. Бедное животное сгибается под тяжестью, но держится из последних сил, порой даже и заржет. Другие ведут за собой навьюченных ослов, ребятишки тащат на поводках собак. Тут, разумеется, и разговоры, и оклики, и брань, и причитания, и плач, и лай, даже осел подал голос, только вождь не произнес ни слова, будто вся эта суматоха его вовсе не касается. Истинный мудрец!

Он продолжал сидеть, понурив голову, молчал и думал, разве что сплюнет изредка — и все. Но как раз поэтому популярность его до того возросла, что уже каждый готов был, как говорится, броситься за ним в огонь и воду.

— Эх, и повезло же нам такого человека найти, — с гордостью скажет кто-нибудь, почтительно глядя на вождя. — Пропали бы мы без него. Что за ум, братец ты мой! Сидит и молчит, слова еще не промолвил!

— А что говорить? Кто много говорит, тому думать некогда. Мудрый человек, понятно, всегда молчит, потому что думает!.. — прибавит другой с не меньшим почтением.

— Да и не легко вести за собой столько народу! Тут есть над чем поразмыслить, если уж принял на себя такую обязанность, — опять замечает первый.

Но пора в путь. Подождали немного, не надумает ли еще кто присоединиться к ним, но так как желающих больше не оказалось, решили не медлить.

— Так как, двинемся? — спрашивают вождя.

Он молча поднялся.

Вождя тотчас окружили самые отважные, чтобы в случае чего быть рядом с ним и охранять его от всяких опасностей.

По-прежнему хмурый, не поднимая головы, вождь двинулся вперед, с достоинством помахивая перед собой палкой, и толпа тронулась за ним, прокричав несколько раз: «Ура!» Вождь прошел еще несколько шагов и налетел на забор возле здания общины. Тут, конечно, он остановился, остановилась и толпа. Вождь отступил немножко и два-три раза ударил палкой по забору.

— Что делать? — спрашивают его.

Молчание.

— Как что делать? Разбирай забор — вот что делать! Видишь, человек палкой показывает, что нужно делать! — закричали те, что были возле вождя.

— Вон ворота, вон ворота! — кричат дети и показывают на ворота на противоположной стороне.

— Тсс, тише, дети!

— Господи боже, да что же это такое! — крестятся женщины.

— Молчите, он знает, что делает. Давайте, разбирать забор!

В одно мгновение забор растащили, словно его и не бывало. Прошли.

Не успели сделать и ста шагов, как вождь забрел в заросли терновника и остановился. С трудом выбрался он обратно и принялся тыкать палкой по земле то вправо, то влево. Все встали.

— Что там опять? — кричат задние.

— Пробиться надо через терновник! — предлагают те, что окружают вождя.

— Вон дорога! Вон дорога за кустами! — кричат дети, да и взрослые, из задних рядов.

— «Вон дорога! Вон дорога!» — гневно передразнивают те, что возле вождя. — А вам известно, куда он ведет, слепцы несчастные? Нельзя всем разом командовать. Он знает, где пройти лучше и быстрей! Вырубай кустарник!

Принялись вырубать.

— О-о-ох! — раздавались время от времени стоны тех, кому ветки ударяли по лицу или колючки вонзались в руки.

— Ничего, брат, не дается без труда. Можно и помучиться, если решили своего добиться! — отвечают на это самые отважные.

С трудом пробились через терновник и пошли дальше.

Шли до тех пор, пока не натолкнулись на какую-то изгородь.

Ее тоже повалили и двинулись дальше.

Немного они прошли в тот день, потому что на пути встретилось еще несколько, правда более мелких, препятствий, а еды у всех было мало: кто взял на дорогу сухарей и кое-чего к сухарям, кто только сухарей, чтоб лишь заморить червячка, а у большинства и того не было. Слава богу, стояло лето, нет-нет, да и попадутся какие-нибудь дикие плоды.

Итак, в первый день прошли мало, а устали очень. Большим опасностям не подвергались, и несчастных случаев не было. Конечно, при таком великом предприятии совсем без происшествий не обойтись, но их можно в расчет не принимать. Одной женщине ветка терновника ударила в левый глаз, и она обвязалась мокрой тряпкой, споткнулся ребенок, и теперь хромает и плачет, старик запутался в зарослях ежевики, упал и вывихнул ногу, ему привязали к ноге толченого луку, и он, мужественно перенося боль, отважно следует за вождем, опираясь на палку. (Многие, правда, говорят, что дед врет, будто вывихнул ногу, притворяется, потому что задумал возвратиться назад). Наконец, мало у кого руки без заноз и не исцарапано лицо. Мужчины героически терпят, женщины проклинают час, когда пустились в путь, дети как дети, конечно, плачут, не понимая, сколь щедро будут вознаграждены за свои мучения и болячки.

Все рады и счастливы, что с вождем ничего не случилось. Его, правда, больше всего и оберегали, но, надо признать, и везет человеку!

Остановившись на ночлег, они помолились и возблагодарили господа, что первый день путешествия благополучно миновал и вождь цел и невредим. Затем взял слово один из тех, отважнейших. Удар лозой располосовал его лицо, но он не обращает на это никакого внимания.

— Братья! — начал он. — Один день, благодарение богу, прошел удачно. Нам нелегко, но мы должны мужественно преодолеть все преграды, потому что тернистый путь приведет нас к счастью. Боже милостивый, огради нашего вождя от всякого зла, чтоб и дальше он вел нас так же успешно…

— Если завтра пойдет так же, я и второй глаз потеряю, — сердито проворчала пострадавшая женщина.

— О-о-ой, нога моя, нога! — завопил дед, осмелевший от ее замечания.

Дети непрестанно хнычут, ревут, и матери стараются утихомирить их хоть на время, чтобы расслышать слова оратора.

— Да, потеряешь и второй глаз, — вспыхнул оратор, — пусть оба потеряешь! Ничего не случится, если одна женщина лишится глаз ради такого великого дела! Позор! Ты что, не хочешь счастья и благополучия своим детям? Пускай хоть половина нас погибнет на этом пути! Подумаешь, один глаз! Да на что тебе глаза, когда есть кому за нас смотреть и есть кому вести нас к счастью? Может быть, из-за твоего глаза да из-за дедовой ноги нам отказаться от нашей благородной цели?

— Дед врет! Врет он, притворяется, хочет назад вернуться! — послышались голоса со всех сторон.

— Кому, братья, невмоготу, — снова вступил оратор! — пусть уходит, а не стонет тут и не смущает других. Что касается меня, то я буду следовать за мудрым вождем, пока жив.

— Мы все, все пойдем за ним, пока живы.

Вождь молчал.

Люди опять стали приглядываться к нему и перешептываться:

— Молчит и думает.

— Мудрый человек!

— Посмотрите, какой у него лоб!

— И все хмурится.

— Серьезный!

— Отважный, по всему видно.

— Отважный, — забор, изгородь, кустарник — все сокрушил. Только постукивает палкой, хмурится и ничего не говорит, а ты уж понимай, что к чему.

Так прошел первый день, а за ним и еще несколько с таким же успехом… И ничего важного не произошло, мелочи все: свалились в ров, съехали под откос, налетели на плетень, запутались в зарослях ежевики и дурнишника, несколько человек переломало руки и ноги, у других разбиты головы, но мучения все переносят стойко. Отдал душу кое-кто из стариков, но ими без того время пришло умирать. «Померли бы все равно и дома, а в дороге тем паче», — заметил тот же оратор, подбадривая народи призывая идти дальше. Погибло несколько ребятишек, маленькие — по годику, по два, но родители скрепили сердце — на то, видно, божья воля, к тому же чем меньше дети, тем меньше и горе. Это еще ничего, бывает, не приведи господь, теряют детей, которых уж пора женить или замуж отдавать. «Если уж так суждено, лучше раньше!» — успокаивал все тот же оратор. Многие хромают и еле плетутся, другие обвязали платками головы и мокрые тряпки прижимают к шишкам на лбу, у некоторых руки на перевязи; все ободрались, одежда висит клочьями, однако идут непреклонно вперед и вперед. И все бы ничего, если б не голод. Однако идти нужно.

Но вот случилось кое-что посерьезнее.

Вождь идет впереди, за ним самые отважные; двоих, правда, среди них уже недостает. Где они — неизвестно. По общему мнению, изменили и сбежали. Как-то упомянул об этом и оратор, клеймя их за позорное предательство. Некоторые — таких немного — полагают, что они погибли в пути, но свое мнение вслух не высказывают, чтобы не посеять паники в народе. За храбрецами следуют все остальные. Неожиданно перед ними разверзлась глубокая, зияющая пропасть, настоящая бездна. Каменистые края ее настолько отвесны, что страшно и шаг ступить, остановились даже самые отважные, вопрошающе глядя на вождя. Он хмуро молчит, опустив голову, и смело шагает вперед, как всегда постукивая палкой то справа, то слева, что, в глазах многих, придавало ему особое достоинство. Он ни на кого не смотрит, ничего не говорит, на его лице никаких перемен и ни тени страха. Бездна все ближе. Даже храбрейшие из храбрых побелели как полотно, но мудрому, суровому и смелому вождю никто не дерзает перечить. Еще два шага, и вождь окажется над самой пропастью. В смертельном страхе, с широко раскрытыми глазами, все отпрянули назад, а храбрейшие, забыв о дисциплине, хотели было уж остановить вождя, но не успели: он шагнул раз, шагнул другой и сорвался в пропасть.

Наступило замешательство, послышались возгласы, крики, всех обуял страх. Некоторые даже пустились наутек.

— Стойте, братья, куда вы? Разве так держат слово? Мы должны идти вперед за этим мудрым человеком, он знает, что делает, не безумный же он, чтобы напрасно губить себя и других. Вперед, за ним! Это величайшее, но, возможно, и последнее испытание на нашем пути! Кто знает, может быть, уже здесь, за этой пропастью, та дивная, плодородная земля, которую бог для нас уготовал. Только вперед, без жертв ничего не достигнешь! — так сказал все тот же оратор, и, сделав два шага, исчез в пропасти. За ним шагнули храбрейшие, а за ними бросились и все остальные.

Вопли, стоны, крики. Люди кубарем катятся вниз. Кто тут останется цел и невредим? Можно поклясться, что ни один из этой бездны не выберется. Но живуч человек! Вождю на редкость повезло: падая, он зацепился за куст и потихоньку выбрался наверх без малейших повреждений.

Пока там, внизу, раздавались крики, вопли и глухие стоны, он сидел неподвижно. Молчал и думал. Некоторые изувеченные уже начали яростно проклинать его, но он не отозвался и на их проклятья.

Те, кому при падении посчастливилось ухватиться за куст или за дерево, с трудом карабкались теперь наверх. Этот сломал ногу, тот руку, у третьего разбита голова, и кровь заливает ему лицо, — в общем, все пострадали, только вождь остался невредимым.

Люди смотрят на него косо, с ненавистью и стонут от боли, а он хоть бы голову поднял. Молчит и думает, как заведено у мудрецов.

Прошло еще некоторое время. Людей становилось все меньше. Каждый день погибал кто-нибудь; иные возвращались обратно.

От многочисленной толпы осталось человек двадцать. На изможденных от усталости и голода лицах — отчаяние и сомнение, но все молчат. Молчат, подобно вождю, и идут. Даже пламенный оратор только скорбно покачивает головой. Тяжелый это был путь.

С каждым днем ряды редели. Народ в полном отчаянии, слышатся только стоны и вопли.

Это уже не люди, а калеки. Ковыляют на самодельных костылях, руки подвешены на платках, перекинутых вокруг шеи. На головах — повязки, примочки, обмотки. Новые жертвы уже невозможны, даже если б люди хотели на них пойти: на теле не осталось ни одного живого места!

Потеряли веру и надежду самые отважные и самые стойкие, но все продолжают идти, вернее, тащатся из последних сил, стеная и вопя от боли. Да и что им делать, возврата нет. Пожертвовать всем и теперь отступить?

Стемнело. Ковыляя на костылях, люди вдруг обнаружили, что вождя впереди нет. Шаг, другой — и опять все полетели в пропасть.

— Ой, нога… О-о-ой, мамочка моя, рука… О-о-о-ой! — Отдельные возгласы потонули среди воплей, криков и стона. Какой-то приглушенный голос уже на чем свет стоит поносил славного вождя, но вскоре замолк.

Когда рассвело, вождь сидел в той же самой позе, как и в день его избрания. Он совсем не изменился с тех пор.

Из ямы выкарабкался оратор, за ним еще двое. Искалеченные и окровавленные, они осматривались по сторонам, пытаясь понять, сколько же их осталось. Их было всего трое. Смертельный ужас и отчаяние наполнили души этих людей. Местность незнакомая, вокруг скалы да голый камень, ничего похожего на дорогу. Дня два назад они еще шли по какой-то дороге, но свернули с нее, следуя за вождем.

Они вспомнили о своих друзьях и товарищах, о родных, погибших на этом чудовищном пути, и их охватила безысходная тоска, которая была изнурительней, чем боль в искалеченных членах. Собственными глазами они созерцали собственную гибель.

Тогда оратор подошел к вождю и спросил:

— Куда же теперь?

Молчание.

— Куда ты ведешь нас и куда привел? — продолжал он бессильным, срывающимся голосом, в котором отразилась боль, отчаяние и горечь. — Мы доверились тебе, вместе со своими семьями пошли за тобой, оставив очаги и могилы своих предков, чтобы спастись от гибели, которая нас ждала в бесплодном краю. А ты погубил нас. Две сотни семейств повел ты с собой, а сейчас пересчитай, сколько нас осталось.

— А разве вы не все здесь? — процедил вождь, не поднимая головы.

— О чем ты спрашиваешь? Подними голову, посмотри, сосчитай, сколько нас уцелело на этом несчастном пути. Погляди, на кого мы похожи. Лучше бы нам умереть, чем остаться на всю жизнь такими калеками.

— Не могу я посмотреть…

— Почему?

— Я слепой!

Наступило молчание.

— Ты в дороге ослеп?

— Я родился слепым.

Все трое в отчаянии опустили головы.

Осенний ветер угрожающе завывал в горах и разносил листья; скалы окутал туман, а в сыром, холодном воздухе слышался только шелест крыльев и зловещее карканье. Солнце скрылось в облаках, торопливо бегущих куда-то дальше, дальше. Трое оставшихся в живых переглянулись, охваченные смертельным ужасом.

— Куда же нам теперь идти? — промолвил один, и голос его прозвучал как из могилы.

— Мы не знаем.

Перевод Т. Поповой.

Королевич Марко во второй раз среди сербов{51}

Заладили мы, сербы, причитать вот уже больше пяти столетий подряд: «Ой, Косово!», «Горькое Косово!», «Ох, Лазо, Лазо!» Плакали мы так, грозились сквозь слезы басурманам: «Вот мы вам, вот мы вас!» Плачем мы геройски и грозим, а басурман посмеивается; с горя вспомнили мы тогда Марко и принялись его кликать, чтобы встал он из гроба, оборонил нас и отомстил за Косово. Так вот и кличем, что ни день, что ни час, по любому поводу: «Встань, Марко!», «Приди, Марко!», «Взгляни, Марко, на слезы наши!», «Ох, Косово!», «Чего ты ждешь, Марко?» Эти причитания обратились уже в чистое безобразие. Напьется кто-нибудь в трактире и, как спустит все денежки, тут же затоскует по Косову, охватит его этакое юнацкое настроение и заведет: «Эх, Марко, где ты теперь?!»

И вот в один прекрасный день встал Марко и прямо к господнему престолу.

— Что такое, Марко? — спрашивает его ласково господь.

— Пусти меня, боже, посмотреть, что там внизу мои недотепы делают! Надоело мне их нытье и приставания.

— Эх, Марко, Марко, — вздохнул господь, — все это я знаю, и кабы можно было помочь им, я бы первый помог.

— Верни мне только, господи, Шарца и оружие и дай прежнюю силу да отпусти меня попробовать, не смогу ли я чего сделать.

Бог пожал плечами и озабоченно покрутил головой.

— Иди, коли хочешь, — сказал он, — но добром это не кончится.

И вот случилось чудо — Марко очутился на земле верхом на своем Шарце.

Озирается он вокруг, осматривает местность, но никак не поймет, где он. Глядит на Шарца. Да, Шарац тот же самый. Оглядывает булаву, саблю, одежду — все то же самое, ничего не скажешь. Хватился бурдюка. И он тут, полон вина; тут же и торба для хлеба, полегче. Все его убеждает, что это он, прежний Марко, но никак он не может сообразить, куда попал. Трудно было сразу решить, что предпринять на земле. Марко слез с Шарца, привязал его к дереву, отцепил бурдюк и принялся пить вино, чтобы, как говорится, на досуге хорошенько обо всем поразмыслить.

Пьет этак Марко да озирается, не видать ли кого из знакомых, как вдруг мимо него прокатил человек на велосипеде и, испуганный диковинного вида Марковым конем, одеждой и оружием, что есть духу помчался дальше, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, далеко ли он ушел от опасности. Марко же, больше всего пораженный странным способом передвижения, подумал, что это какая нечистая сила; все же он решил вступить в борьбу с этим чудовищем. Выпил еще корчагу вина, так что щеки у него запылали, поднес верному Шарцу, а потом закинул бурдюк в траву, нахлобучил до самых глаз соболью шапку и сел на Шарца, который от вина до ушей кровью налился. Сильно юнак осердился и говорит Шарцу:

Шарац, я тебе, коль не догонишь,

Поломаю ноги, все четыре!

Как услышал Шарац эту страшную угрозу, от которой уже поотвык на том свете, поскакал, как ни разу не скакивал. Так весь в струнку и вытянулся, пыль метет коленями с дороги, стременами землю задевает. Несется и тот, впереди, будто крылья у него выросли, и все оглядывается. Два часа они целых гонялись, ни тот не уйдет, ни Марко его догнать не может. Домчались так до придорожной корчмы; увидев ее, испугался Марко, как бы тот не скрылся от него в каком городе, да и гнаться ему уже надоело, и тут он вспомнил о своей булаве.

Вынул он ее из ременной петли и крикнул сердито:

Если ты крылатый, словно вила,

Или если вилами ты вскормлен,

Если от меня ты прежде скрылся,

То теперь тебя поймает Марко!

Сказал он так, раскрутил над головой булаву и метнул ее.

Тот, пораженный, упал и земли не успел коснуться, как душа из него вылетела. Подскочил к нему Марко, выхватил саблю, отсек ему голову, бросил ее в Шарцеву торбу и, напевая, отправился в корчму; а тот остался корчиться около дьявольского изобретения. (Я забыл сказать, что и велосипед Марко изрубил саблей, той саблей, что три кузнеца с тремя подручными ковали, да неделю навастривали так, что ей под силу сечь и камень, и дерево, и железо — ничто не может против ее устоять.)

Перед корчмой было полно крестьян, но, как увидели они, что произошло, да глянули на сердитого Марко, закричали от страха и разбежались кто куда. Остался один хозяин. Трясется с перепугу, как в лихом ознобе, ноги дрожат, глаза вытаращены, побледнел как мертвец.

Ты скажи, юнак мне неизвестный,

Чьи такие белые хоромы? —

спрашивает его Марко.

«Неизвестный юнак» заикается со страху и с грехом пополам объясняет, что это корчма, а он хозяин. Марко поведал ему, кто он и откуда и что пришел он отомстить за Косово и убить султана турецкого. Из сказанного хозяин понял только слова «убить султана», и чем больше Марко говорил, расспрашивал, где кратчайшая дорога на Косово и как добраться до султана, тем больший страх пробирал его. Марко говорит, а тот дрожит от страха, и в ушах у него звучит: «Убить султана!» Наконец Марко почувствовал жажду и приказал:

Принеси-ка ты, корчмарь, вина мне,

Чтобы утолил, юнак, я жажду,

Что меня томит невыносимо!

Тут Марко слез с Шарца, привязал его возле корчмы, а хозяин пошел за вином. Вернулся он с подносом, а на нем чарка-невеличка. Дрожат у него руки от страха, вино расплескивается, подходит он к Марко.

Как увидел Марко эту чарку махонькую да расплесканную, решил, что корчмарь над ним насмехается. Сильно он разгневался и влепил корчмарю оплеуху. Ударил так легонько, что выбил ему три здоровых зуба.

Сел Марко снова на Шарца и поехал дальше. Тем временем крестьяне, что разбежались с постоялого двора, ударились прямо в город, в полицию, заявить о страшном убийстве; а местный писарь отправил депешу в газеты. Корчмарь приложил к щеке мокрую тряпку, сел на лошадь и прямо к лекарю — взял у него свидетельство о тяжелом увечье; потом отправился к адвокату, тот подробно расспросил обо всем, взял с него деньги и написал жалобу.

Уездный начальник тут же отправил писаря с несколькими вооруженными жандармами в погоню за злодеем, а по телеграфу оповестил о нем всю Сербию.

Марко и не снится, что ему готовят, что поступило уже несколько страшных жалоб «с оплаченным гербовым сбором» и ссылками на статью закона об убийстве, о тяжком увечье, об оскорблении личности; тут же упоминались и «перенесенный испуг», «перенесенные страдания», «расходы на лечение», «такое-то и такое-то вознаграждение за простой корчмы, потерянное время, составление жалобы, гербовые сборы». А о распространении возбуждающих слухов про убийство султана сразу послали шифровку в министерство и оттуда получили спешный ответ: «Немедленно схватить бродягу и наказать по закону наистрожайшим образом; и впредь ревностно следить за тем, чтобы подобные случаи не повторялись, как того требуют интересы нашей страны, находящейся сейчас в дружественных отношениях с Турецкой империей».

С молниеносной быстротой слух о страшном человеке в диковинном одеянии и доспехах, на еще более диковинном коне разнесся далеко вокруг.

Едет Марко по дороге. Шарац идет шагом, а Марко оперся на луку седла и дивится, как все изменилось: и люди, и местность, и обычаи — все, все. Пожалел он, что встал из гроба. Нет с ним старых соратников, не с кем вина выпить. Народ копошится на полях. Солнце печет так, что мозги закипают, крестьяне, низко склонившись, работают молча. Стоило Марко остановиться на обочине и окликнуть их, чтобы расспросить о Косове, как крестьяне вскрикивали от страха и разбегались в разные стороны. А при встрече с ним на дороге каждый шарахался и застывал, выпучив глаза от испуга; поглядит налево, направо и сломя голову кидается через канаву или терновую изгородь. Чем усердней зовет его Марко вернуться, тем быстрее тот бежит. И, конечно, каждый бросается с перепугу в уездную канцелярию и подает жалобу о «покушении на убийство». Перед уездной управой столпилось столько народу, что ни пройти, ни проехать. Ревут дети, причитают женщины, мужчины суетятся, адвокаты составляют жалобы, отстукиваются телеграммы, снуют полицейские и жандармы, по казармам трубы играют тревогу, в церквах звонят колокола, служатся молебны о том, чтобы миновала эта напасть. Поползли слухи, что появился оборотень в образе Королевича Марко, а от этого пришли в ужас и полицейские, и жандармы, и даже солдаты. С живым-то Марко не сладить, а уж с оборотнем и подавно!

Едет Марко не спеша и удивляется: почему бегут от него сербы? А ведь как звали его, сколько песен о нем сложили. Не может надивиться. И вдруг его осенило: просто они не знают, кто он такой. Зато как узнают, размечтался Марко, вот уж обрадуются, он соберет сразу войско и двинется на султана. Едучи так, увидел он великолепный тенистый дуб возле дороги, сошел с Шарца, привязал его, отцепил бурдюк и принялся пить вино. Пил он так да раздумывал, и стало ко сну клонить юнака. Прислонил Марко голову к дубу и только собрался вздремнуть, как вдруг Шарац начал бить копытом о землю, — какие-то люди подбирались к Марко. То был уездный писарь с десятком жандармов. Вскочил Марко как встрепанный, накинул доху мехом наружу (он снял ее из-за жары), вскочил на Шарца, взял в одну руку саблю, в другую булаву, в узду зубами вцепился и бросился на жандармов. Те струсили, а Марко, злой со сна, взялся одаривать всех по очереди, кого саблей, кого булавой. Трех раз не обернулся, а уж из всех десятерых дух вышиб. Писарь, увидев, что происходит, забыл и о следствии, и о параграфах и задал стрекача. Марко пустился за ним с кличем:

Эй ты, стой, юнак мне неизвестный,

Булавой тебя пристукнет Марко!

Сказав так, раскрутил он булаву и метнул ее в «неизвестного юнака». Задел его слегка рукояткой булавы, и тот упал как подкошенный. Марко подбежал к нему, ко добивать не стал, а только скрутил ему руки за спиной, потом привязал его к луке и опять занялся своим бурдюком. Попивая вино, он сказал бедняге:

Подходи, собака, выпьем вместе!

А тот стонет от боли, корчится, барахтается, подвешенный к луке, да тоненько пищит; Марко смех разобрал. «Как котенок!» — подумал он и давай хохотать; прямо за живот, сердяга, хватается, и слезы ему на глаза навернулись, каждая с орех величиною.

Плачет несчастный, молит отпустить его, клянется не возбуждать уголовного преследования.

А Марко еще пуще заливается, чуть не лопается человек; и, от смеха сбившись с десетераца, говорит прозой:

— Какой черт принес тебя сюда, дурень несчастный?

Но все же сердце у Марко отходчивое. Сжалился он и только хотел отвязать писаря, как вдруг заметил, что другие десятеро с одиннадцатым во главе, одетые так же, как и те первые, опять его окружили. Марко подбежал к Шарцу, бросил писаря в траву (так что тот скатился под горку в придорожную канаву и заверещал), а сам вскочил на Шарца и тем же манером кинулся в атаку. Снова повернулся два-три раза и отправил на тот свет десятерых жандармов, а писарь, как и тот, первый, пустился наутек, но Марко и его достал рукояткой булавы. Связал его, подвесил к луке, а сам пошел за первым и вытащил его из канавы. Тот весь был в грязи, мокрый, вода с него так и течет. Марко от хохота едва донес его до Шарца и подвесил с другой стороны к луке. Оба барахтаются, кряхтят, скулят беспомощно, пытаются вырваться, а Марко знай смеется, заливается.

— Ну ладно, только ради того, чтоб так посмеяться, стоило прийти с того света.

Но счастья без несчастья не бывает. Так и на этот раз. Не успел Марко, довольный, вернуться к бурдюку, чтобы, как говорится, покончить с тем, что там осталось, как услышал вдалеке звуки труб и барабанов. Все ближе и ближе они. Шарац начал беспокойно фыркать и прядать ушами.

— На помощь! — запищали оба писаря.

Все ближе, все яснее слышатся трубы и барабаны, земля содрогается под тяжестью пушек, грохнули ружейные залпы. Выкатил глаза Шарац и принялся скакать как бешеный; завопили те двое, забарахтались что есть силы. Шарац горячился все больше. Изрядно смутился Марко, но взял себя в руки, наполнил корчагу вином, осушил и подошел к Шарцу со словами:

Конь мой добрый, Шарац мой бесценный,

Триста шестьдесят годов[25] сравнялось,

Как уж я с тобою повстречался,

И ни разу ты не устрашился!

Бог поможет, не случится худа.

Грянули пушки, вздрогнул и сам Марко, и Шарац взвился, совсем обезумев; слетели с него те двое и откатились с воплями в канаву. Засмеялся Марко, хоть и не до того было, и едва успел вскочить на Шарца.

Когда ружья и пушки загремели совсем уже близко, Шарац перемахнул через канаву и понесся как одержимый через поля и нивы, через овраги и чащи. Не может остановить его Марко. Пригнулся он к луке, заслонил лицо рукою, чтобы не исцарапали ветки; слетела с него соболья шапка, по бедру бьет сабля, а Шарац мчится вперед, не разбирая дороги. Едва вылетели они на чистое место, Марко увидел, что со всех сторон окружен войском. Гремят трубы, бьют барабаны, стреляют ружья, палят с окольных холмов пушки. Впереди войско, позади войско, слева, справа — повсюду. Шарац встал на дыбы и кинулся вперед, Марко схватил булаву и ринулся в толпу, которая все сгущалась вокруг него. Два часа билися с лишком, Шарац покрылся кровавой пеной, да и Марко притомился, размахивая тяжелой булавой. Ружья не могли причинить ему вреда: на нем было железное оплечье, поверх него кольчуга, из стальных колец сплетенная, а на ней еще три слоя одежды да волчья доха. Но все же перед ружьями, пушками и градом ударов не устоял даже Марко. Отняли у него коня, отобрали оружие, связали и под конвоем повели в уезд на допрос.

Впереди него десять солдат, за ним десять и по десяти с обеих сторон, и у всех заряженные ружья и примкнутые штыки. Руки ему связали сзади и надели на них наручники; ноги заковали в тяжелые кандалы по шесть окк весом. Батальон солдат — головной конвой — впереди, позади шагает полк, а за полком громыхает дивизия, которую замыкает дивизионный генерал, окруженный штабом, а по сторонам грохочут на холмах артиллерийские дивизионы. Полная боевая готовность, как в военное время. Шарца ведут двенадцать солдат, по шесть с каждой стороны; на него надели крепкие поводья и намордник, чтобы не укусил кого. Марко насупился, потемнел лицом, усы повисли и раскинулись по плечам. Каждый ус с полугодовалого ягненка, а борода до пояса — с годовалого. По дороге народ карабкается на заборы, изгороди, деревья, чтобы поглядеть на великана, что выше всех окружающих на голову и больше.

Привели его в полицию. В канцелярии сидит уездный начальник, маленький, щуплый человечек с впалой грудью и тупым взглядом, покашливает при разговоре, а руки у него как прутики. Слева и справа от стола выстроились по шесть стражников с пистолетами на взводе.

Поставили скованного Марко перед ним.

Испугался начальник, хоть Марко и в кандалах, дрожит как в лихорадке, вытаращил глаза и слова сказать не может. Еле-еле пришел в себя и, покашливая, начал глухим голосом допрашивать:

— Ваше имя?

— Марко Королевич! — гаркнул Марко.

Начальник вздрогнул и выронил перо; стражники отпрянули, а зеваки стали давиться в дверях.

— Говорите, пожалуйста, тише, вы находитесь перед представителем власти! Я не глухой. Год рождения?

— Тысяча триста двадцать первый.

— Откуда?

— Из Прилепа, города белого.

— Чем занимаетесь?

Марко удивился этому вопросу.

— Я спрашиваю: чиновник вы, торговец или землю обрабатываете?

Не пахал отец мой и не сеял,

А меня вскормил он белым хлебом.

— По какому делу вы сюда явились?

— Как по какому делу? Да вы же сами изо дня в день меня призываете вот уж пятьсот лет. Все поете обо мне в песнях да причитаете: «Где ты, Марко?», «Приди, Марко!», «Ох, Косово!», так что мне уж в могиле не лежалось, я и попросил господа бога отпустить меня сюда.

— Э, братец, глупость ты сделал! Это просто так в песнях поется. Будь ты умнее, ты бы не обращал внимания на песни и не было бы неприятностей ни у нас с тобой, ни у тебя с нами. Если бы тебя официально, повесткой вызвали, тогда другое дело. А так нет у тебя никаких смягчающих обстоятельств. Чепуха, какие еще дела у тебя тут могут быть?.. — раздраженно закончил начальник, а про себя подумал: «Черт бы побрал и тебя, и песни! Людям делать нечего, выдумывают да распевают всякую чушь, а я теперь отдувайся!»

Ой ты, поле Косово, равнина,

Ты чего, злосчастное, дождалось,

После нашего честного князя

Нынче царь тебя турецкий судит! —

сказал Марко как бы про себя, а потом обратился к начальнику:

Что ж, пойду, когда никто не хочет.

Я пойду, хотя б и не добрался,

Я пойду ко городу Царьграду,

Погублю султана я в Стамбуле…

Начальник вскочил как ошпаренный.

— Замолчите, это новое преступление! Вы причиняете нам огромный вред, ибо наша страна сейчас находится в дружественных отношениях с Оттоманской империей.

Марко рот разинул от удивления. Услышав это, он чуть сознания не лишился. «В дружбе с турками!.. Так какого черта они меня кличут?!» — думал он, не в силах прийти в себя от изумления.

— Итак, вы совершили серьезные преступления, в коих и обвиняетесь. Во-первых, двадцатого числа сего месяца вы совершили зверское убийство Петара Томича, торговца, ехавшего на велосипеде. Убийство совершено умышленно, что подтверждают свидетели Милан Костич, Савва Симич, Аврам Сречкович и другие. Покойного Петара вы согласно тщательному расследованию и медицинскому осмотру убили тупым тяжелым орудием, а затем отрубили ему голову. Желаете ли вы, чтобы я огласил жалобу?

Во-вторых, в тот же день вы напали на Марко Джорджевича, хозяина корчмы из В. . ., намереваясь по свирепости своей натуры убить его; однако ему удалось спастись. Этому достойному гражданину, который бывал и народным депутатом, вы выбили три здоровых зуба. По свидетельству врача, это тяжелое увечье. Он подал жалобу и требует, чтобы вы были наказаны по закону и возместили ему понесенный ущерб, потерю времени и судебные расходы.

В-третьих, вы совершили убийство двадцати жандармов и тяжело ранили двух уездных писарей.

В-четвертых, в уезд поступило свыше пятидесяти жалоб на покушение в убийстве.

Марко от изумления не мог слова вымолвить.

— Пока мы будем вести следствие, вы будете находиться в тюрьме, а потом дело будет передано в суд. Тогда вы сможете взять адвоката, чтоб он вас защищал.

Марко вспомнил побратима Обилича{52} и подумал, как бы тот его защитил! Тяжело ему стало, пролил он слезу и воскликнул горестно:

Милош Обилич, ты побратим мой,

Иль не видишь, иль помочь не хочешь,

Лихо злое на меня свалилось,

Русой головой я поплачуся

Ради правды истинного бога!

— Отведите его в тюрьму, — боязливо сказал начальник и глухо закашлялся.

Дело, естественно, шло дальше установленным порядком. После того как полиция провела следствие на месте происшествия и детально расследовала преступления Марко, протоколы были препровождены для дальнейшего судопроизводства.

Суд проводил разбирательство, вызывал свидетелей, устраивал очные ставки. Государственный обвинитель, разумеется, требовал для Марко смертного приговора; Марков адвокат, в свою очередь, пламенно доказывал, что Марко невиновен, и требовал его освобождения. Марко водят в суд, допрашивают, отводят назад в тюрьму. Он вовсе растерялся, не понимает, что с ним делают. Хуже всего было для него то, что пить ему давали воду, а он к ней не привык. Все бы он, юнак, перенес с легкостью, но чувствовал, что вода весьма вредит ему. Начал он сохнуть и вянуть. Уж не тот Марко, совсем не тот! В былинку, бедняга, превратился, одежда на нем висит, идет — на ходу качается. Часто восклицал он в отчаянии:

— Ах, боже, да эта вода хуже проклятой азацкой темницы!

Наконец суд постановил: учитывая заслуги Марко перед сербами и смягчающие обстоятельства, приговорить его к смерти с возмещением нанесенного ущерба и всех судебных издержек.

Дело было передано в апелляционный суд, и там заменили смертную казнь пожизненной каторгой, усмотрев в Марковых преступлениях политический характер, а кассационный суд нашел ошибки в судопроизводстве и вернул дело на пересмотр, потребовав привести к присяге и допросить новых свидетелей.

Два года тянулась судебная процедура, пока, наконец, и кассационный суд не утвердил нового приговора, по которому Марко осуждался на десять лет каторжных работ в кандалах и уплату штрафов и судебных издержек, но уже не как политический преступник, ибо он доказал, что не принадлежит ни к одной из политических партий. Разумеется, при вынесении приговора учитывалось, что осужденный — великий народный герой Марко Королевич и что этот процесс — случай единственный в своем роде. В конце концов, действительно дело было не простое. Даже самые видные специалисты пребывали в недоумении. Как осудить на смерть того, кто уже умер столько лет назад и снова явился с того света?

Так Марко ни за что ни про что попал в тюрьму. Судебные издержки и штрафы платить ему было нечем, и поэтому назначили продажу с аукциона Маркова Шарца, одежды и оружия. Оружие и одежду государство сразу же приобрело в кредит для музея, а Шарца за наличные купило трамвайное общество.

Марко обрили, остригли, заковали в тяжелые кандалы, одели в белую одежду{53} и повели в белградскую крепость{54}. Здесь терпел Марко такие муки, какие никогда не чаял вытерпеть. Сначала он кричал, гневался, грозил; но постепенно свыкся и покорился судьбе. И, разумеется, чтобы приспособить его к чему-нибудь и подготовить к жизни в обществе, полезным членом которого он по исполнении приговора должен был стать, начали мало-помалу приучать его к полезным делам: носить воду, поливать огороды, полоть лук, а позднее стали учить делать ножи, щетки, мочалки и разные другие вещи.

А бедняга Шарац с утра до вечера без отдыха таскает конку. И он ослаб и отощал. Идет — пошатывается, а как остановят его, погружается в дремоту, и снятся ему, наверное, счастливые времена, когда пивал он из ведра красное вино, когда в гриву ему вплетали золотые шнурки, подковы на копытах были серебряные, на груди золотая бахрома, а поводья раззолоченные, когда он носил на себе в жестоких боях и поединках своего господина и догонял с ним вил. Теперь он отощал, кожа да кости, ребра пересчитать можно, а на мослах хоть торбу вещай.

Не было для Марко горшей муки, как увидеть, когда его под охраной вели на работу, до чего плохо приходится Шарцу. Это ему было больнее собственных страданий. Увидит, бывало, несчастного Шарца, прослезится и начнет со вздохом:

Конь мой добрый, Шарац мой бесценный!..

Шарац обернется и жалобно заржет, но в это время кондуктор зазвонит и конка трогается дальше. А конвойный, испытывавший почтение перед силой и ростом Марко, учтиво напоминает ему, что надо продолжать путь. Так он и смолкнет.

Десять лет терпел бедняга Марко муку мученическую за род свой, но не оставлял мысли отомстить за Косово. Трамвайное общество выбраковало Шарца, и его купил один садовник, чтобы он вертел ему колесо для полива.

Миновало десять лет. Марко выпустили.

Было у него сбережено немного денег, заработанных продажей разных вещиц, которые он сам мастерил.

Первым делом он отправился к корчму и позвал двух цирюльников, чтобы вымыли его и побрили. Потом приказал зажарить ему девятигодовалого барана и подать в надлежащем количестве вино и ракию.

Хотел он сначала немного подкрепить себя хорошей едой и питьем и отдохнуть от стольких мук. Просидел он так больше пятнадцати дней, пока не почувствовал, что возвращается к нему прежняя сила, а тогда начал думать, что предпринять.

Думал, думал и наконец придумал. Переоделся так, чтобы никто его не узнал, и решил прежде всего разыскать и вызволить из беды Шарца, потом, переходя от серба к сербу, разузнать, кто его звал, и сербы ли те, кто посадил его в тюрьму, и как наилучшим образом отомстить за Косово.

Прослышал Марко, что его Шарац вертит колесо у одного садовника, и направился туда. Выкупил коня за гроши — садовник и сам хотел отдать его цыганам, — отвел его к одному крестьянину и условился, что тот будет кормить Шарца клевером и холить так, чтобы стал он таким, как прежде был. Заплакал Марко, поглядев на бедного Шарца, до того он был жалкий. Крестьянин, человек мягкосердечный, сжалился и взялся кормить Шарца, а Марко пошел дальше.

По дороге увидел он работающего в поле бедного крестьянина и поздоровался с ним.

Побеседовали они о том о сем, и Марко спросил как бы между прочим:

— А что, если б сейчас встал Марко Королевич да пришел к тебе?

— Ну, уж этого никак не может быть, — говорит крестьянин.

— А если бы все-таки пришел, что бы ты сделал?

— Попросил бы его помочь кукурузу окопать, — пошутил крестьянин.

— Ну, а если бы он тебя позвал на Косово?

— Молчи уж, братец, какое там Косово! Некогда на базар сходить соли купить и опанки детям. Да и не на что.

— Все это так, брат; а знаешь ли ты, что на Косовом поле погибло наше царство и надо за Косово отомстить?

— Погибаю, брат, и я, хуже быть не может. Видишь, босой хожу? А как придет время налог платить, забуду, как меня зовут, не то что Косово!

Попал Марко в дом богатого крестьянина.

— Бог в помощь, брат!

— Дай тебе бог! — отвечает тот и смотрит на него подозрительно. — Откуда ты, брат?

— Издалека я, хочу походить по вашим местам да посмотреть, как люди живут.

И этого Марко в разговоре попытал, как бы оно было, если бы Королевич Марко опять появился и позвал сербов отомстить за Косово.

— Слышал я, какой-то сумасшедший десять лет назад выдавал себя за Марко Королевича и какие-то злодейства и покражи учинил, так его на каторгу осудили.

— Да, и я это слышал; но что бы ты сделал, если бы появился настоящий Марко да позвал тебя на Косово?

— Принял бы его, дал бы ему вина вдоволь и проводил бы с почетом.

— А Косово?

— Какое Косово, когда такие неурожаи?! Не по карману нам это! Один расход, братец ты мой!..

Отступился от него Марко и пошел дальше. И всюду по селам одно и то же. Знай машут себе мотыгой и только откликаются на приветствие, а разглагольствовать не хотят. Не могут люди зря время терять, надо кукурузу окопать и другие все работы вовремя переделать, если хочешь, чтобы хлеб уродился.

Надоело Марко в деревне, и решил он идти в Белград, там попробовать сделать что-нибудь для Косова и дознаться, почему это так его звали — искренне, от всей души — и так принимают.

Пришел в Белград. Экипажи, трамваи, люди — все торопятся, толкаются, пересекают друг другу дорогу. Чиновники спешат в канцелярию, торговцы — по торговым делам, рабочий люд — на работу.

Приметил Марко видного, хорошо одетого господина. Подошел к нему, поздоровался. Тот от неожиданности отпрянул назад, да и стыдно, что его с таким оборванцем увидят.

— Я Марко Королевич. Пришел помочь своим братьям, — сказал Марко и поведал все: как он пришел, зачем пришел, что с ним было и что думает делать дальше.

— Та-ак. Рад с вами познакомиться, господин Королевич! Очень приятно! Когда вы собираетесь в Прилеп?.. Очень, очень рад, но, извините, тороплюсь в контору! Сервус, Марко! — сказал чиновник и поспешил прочь.

Марко обращался к другому, третьему. Но с кем бы ни заводил речь, разговор кончался одним и тем же: «Тороплюсь в контору! Сервус, Марко!»

Затосковал Марко, начал впадать в отчаяние. Проходит по улицам молча, нахмурившись, усы раскинулись по плечам, никого не останавливает, ни о чем не спрашивает. Да и кого спрашивать-то? Кого ни останови, все спешат в контору. О Косове никто не вспоминает. Ясно, контора важнее Косова. Марко, хоть и крепкие у него нервы, стала выводить из себя эта контора, которая, насколько он понял, успешно конкурировала с Косовом. Невтерпеж ему было среди этой толпы людей, которые будто ничего иного и не делают, как только спешат в контору. А крестьяне жалуются на неурожаи и старост, торопятся в поле, работают от зари до зари и ходят в рваных опанках и дырявых штанах. Потерял Марко всякую надежду и уж никого больше не расспрашивал, ни с кем не заговаривал. Ждет не дождется, когда бог опять призовет его на тот свет, чтобы не мучиться больше; каждый серб был занят своими делами и заботами, а Марко чувствовал себя совершенно лишним.

Однажды шел он так, грустный, унылый, да и деньги у него кончились, не на что было вина выпить, а корчмарка Яня давным-давно в могиле — уж она-то поднесла бы ему в долг. Бредет он так по улице повесив голову, вот-вот заплачет, вспоминая старых друзей, а особенно пригожую, горячую Яню и ее холодное вино.

Вдруг видит Марко — перед большой корчмой толпится народ, а из помещения раздаются громкие голоса.

— Что тут такое? — спрашивает он какого-то человека, разумеется, прозой — после стольких мук и он перестал стихами разговаривать.

— Патриотический митинг, — отвечает прохожий, окидывает его взглядом с головы до ног и, учуяв в нем что-то неблагонадежное, слегка отодвигается от него.

— А что там делается?.. — опять спрашивает Марко.

— Иди, брат, да посмотри сам! — сердито обрывает тот и поворачивается к Марко спиной.

Марко вошел внутрь, пробрался в толпе и сел с краешку на стул, чтобы не бросался в глаза его высокий рост.

Людей в корчме, как сельдей в бочке, и все возбуждены пламенными речами и дебатами, так что на Марко и внимания никто не обратил.

Впереди сооружен помост, на нем стол для президиума и столик для секретаря.

Целью митинга было принятие резолюции, осуждающей варварское поведение арнаутов в Косове и по всей Старой Сербии и Македонии и протестующей против насилий, которые сербы терпят у своих собственных очагов.

При этих словах, произнесенных председателем, объяснявшим цель митинга, Марко преобразился. Глаза его загорелись жарким огнем, дрожь пробежала по телу, кулаки начали сжиматься сами собой, а зубы скрежетать.

«Наконец-то я нашел настоящих сербов! Вот кто меня звал!..» — подумал просветлевший Марко, предвкушая, как он их обрадует, открывшись. От нетерпения он вертелся на стуле так, что чуть не поломал его. Но сразу открыться он не хотел, ждал подходящей минуты.

— Слово предоставляется Марко Марковичу! — объявил председатель и позвонил в колокольчик.

Все встали, чтобы лучше слышать прославленного оратора.

— Господа, друзья! — начал тот. — Прискорбно, но сами обстоятельства, чувства, вызванные ими, заставляют меня начать свою речь стихами Якшича:

Нет, мы не сербы, нет, мы не люди!{55}

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Были б мы сербы, были б мы люди,

Были б мы братья, о боже мой!

Разве б смотрели с Авалы синей

Холодно так мы в огненный час,

Разве бы так, о братья родные,

Разве бы так презирали нас?

Наступила мертвая тишина. Люди затаили дыхание, замерли. Только Марко проскрежетал зубами и скрипнул стулом, на котором сидел. Со всех сторон устремились на него гневные, презрительные взгляды за то, что он посмел нарушить священную патриотическую тишину.

Оратор продолжал:

— Да, друзья, страшен укор великого поэта нашему мягкотелому поколению. В самом деле похоже, что мы не сербы, не люди! Мы спокойно взираем на то, как ежедневно гибнет от кровавого кинжала арнаутского по нескольку жертв, на то, как поджигают сербские дома в столице Душановой, как бесчестят сербских дочерей и народ терпит тяжелейшие муки там, в колыбели былой сербской славы и могущества. Да, братья, в этих краях, даже в Прилепе, отечестве нашего величайшего героя Королевича, слышатся стоны рабов и звон цепей, которые все еще влачит несчастное Марково потомство, а Косово, горькое Косово и теперь еще изо дня в день орошается сербской кровью, ждет своего отмщения, жаждет вражеской крови, которой требует священная кровь Лазара{56} и Обилича. И ныне мы над этим скорбным полем битвы, над этим священным кладбищем наших чудо-богатырей, над этим поприщем славы бессмертного Обилича можем горестно воскликнуть в лад с тоскливым звоном гуслей, которым сопровождается народная песня, где наш великий герой Королевич, выразитель печали народной, проливает слезы из очей и говорит:

Косово, ой, ровное ты поле!

До чего мы дошили с тобою!

По Марковым щекам при этих словах покатились слезы с орех величиной, но он все еще не хотел открываться. Ждал, что дальше будет. А на душе у него стало так хорошо, что забыл и простил он все муки, которые перенес до сих пор. За такую минуту он бы головы своей русой не пожалел. Даже готов был пойти на Косово, хотя бы ему опять за это грозила каторга.

— Каждого серба за сердце хватают эти слова, вместе с Марко плачет весь народ наш, — все более воспламеняясь, продолжает оратор. — Но, кроме этих благородных слез великого витязя нашего, нам еще нужна и могучая рука Королевича и Обилича!..

Марко, весь багровый, с диким взглядом, подняв над головой стиснутые кулаки, рванулся к оратору, как разъяренный лев. При этом он многих повалил и потоптал ногами; поднялся крик. Председатель и секретари закрыли лицо руками и в страхе забились под стол, а преисполненные патриотического горения сербы ломились вон с воплем:

— Помоги-и-и-и-те!

Оратор побледнел, затрясся как в лихорадке, ноги у него задрожали, взгляд остановился, губы посинели; пытаясь проглотить слюну, он вытянул шею и судорожно мигал. Марко приблизился к нему и, потрясая руками над его головой, крикнул громовым голосом:

Вот и Марко, не страшитесь, братья!

Оратор облился по́том, посинел, зашатался и упал как подкошенный.

Марко отступил назад, поглядел на впавшего в беспамятство беднягу, опустил руки и с выражением бесконечного изумления осмотрелся вокруг. И тут же остолбенел, пораженный, увидев, что сербы закупорили двери и окна и вопят исступленно:

— На помощь!.. Полиция-я-я!.. Преступник!

Марко бессильно опустился на стул и обхватил голову своими большими косматыми руками.

После такой уверенности в успехе и такого воодушевления он впал в полное отчаяние.

Долго сидел так Марко, не двигаясь, словно окаменелый.

Мало-помалу крики и вопли утихли и воцарилась мертвая тишина, в которой явственно слышалось тяжелое дыхание бесчувственного оратора, начавшего постепенно приходить в себя. Ободренные неожиданной тишиной, председатель собрания, его заместитель и секретари стали боязливо и осторожно приподнимать головы и переглядываться испуганно, как бы спрашивая друг друга: «Что это такое, люди добрые?»

С великим удивлением озирались они вокруг. Зал почти опустел, только снаружи в открытые двери и окна просовываются многочисленные головы патриотов. Марко сидит на стуле, будто каменное изваяние, опершись локтями на колени и закрыв лицо руками. Сидит, не шелохнется, даже дыхания не слышно. Те, что попались ему под ноги, на четвереньках поуползали из зала вслед за другими. Сомлевший оратор приходит в чувство и робко озирается, вопрошающе смотрит на председателя и секретаря, а те с изумлением и страхом спрашивают друг друга глазами: «Что это с нами произошло? Неужто мы остались живы?!» Воззрятся с ужасом на Марко и снова переглядываются между собой, говоря взглядами и мимикой: «Что за страшилище?! Что тут делается?! Понятия не имею!»

И Марко неожиданная тишина заставила поднять голову. И на его лице выражалось недоумение: «Что случилось, скажите, братья мои?!»

Наконец Марко ласково, мягко, как только мог, обратился к оратору, глядя на него с нежностью:

— Что с тобой, милый брат, отчего ты упал?..

— Ты меня ударил кулаком! — с укором ответил тот, ощупывая темя.

— Да я даже не прикоснулся к тебе, клянусь всевышним богом и Иоанном Крестителем. Ты тут так хорошо говорил, что сербам нужна Маркова десница, а я и есть Королевич Марко. Я только хотел объявиться, что я, мол, здесь, а ты испугался.

Все присутствовавшие окончательно опешили и попятились от Марко.

Марко рассказал, что заставило его умолить бога отпустить его к сербам, что с ним было и какие муки он принял, как у него отобрали оружие, одежду и бурдюк с вином, как Шарац надорвался, когда таскал конку и вертел колесо на огороде.

Тут оратор приободрился малость и сказал:

— Эх, брат, глупо ты поступил!

— Надоели мне ваши вопли да вечные призывы. Ворочался, ворочался я в гробу пятьсот лет с лишком, вот и невмоготу стало.

— Но это же только песни, милый мой! Просто в песнях поется. Ты поэтики не знаешь!

— Ну ладно, пусть поется. Но вы ведь и говорили так же! И ты только что то же самое сказал!

— Нельзя быть таким простаком, братец мой! Мало ли что говорится. Ведь это просто для красоты и пышности стиля! Видно, что ты и с риторикой не знаком. Старомодный ты человек, братец, не знаешь многих вещей! Наука, милый мой, далеко шагнула. Говорим, конечно, и я говорю, но ты должен знать, что согласно правилам риторики оратор обязан иметь красивый, цветистый слог, уметь воодушевлять слушателей, к месту упомянув и кровь, и нож, и кинжал, и рабские цепи, и борьбу! Но этого требует красота слога, на самом же деле никто и не собирается засучивать рукава и кидаться в драку вроде тебя. И в песню вставлена фраза: «Встань, Марко…» и т. д., — тоже для красоты. Ничего ты, брат, не понимаешь и делаешь глупости, сразу видно, человек ты необразованный и старого толка! Понимаешь все буквально, а того не знаешь, что литературный слог создают лишь тропы и фигуры!

— Что же мне теперь делать! И бог меня назад не призывает, и здесь деваться некуда.

— В самом деле неудобно получается! — вмешался председатель, притворившись озабоченным.

— Очень неудобно! — тем же тоном подтвердили остальные.

— Шарац мой у одного человека на кормах, ни одежды, ни оружия у меня нет, да и денег не осталось, — сказал Марко в отчаянии.

— Очень неудобно! — повторил каждый из присутствующих.

— Будь у вас хорошие поручители, вы могли бы взять денег под вексель! — говорит оратор.

Марко недоумевает.

— Есть у вас близкие друзья здесь, в городе?

Никого нет близких, кроме бога;

Нет здесь побратима дорогого,

Обилича Милоша юнака,

Побратима Топлицы Милана{57},

Побратима…

Хотел было Марко дальше продолжать, но оратор его прервал:

— Двоих хватит, больше не нужно!

— А я думаю… — начал глубокомысленно председатель, но запнулся, потирая лоб рукой, и после краткой паузы обратился к Марко с вопросом:

— Ты грамотный?.. Умеешь читать и писать?

— Умею и читать, и писать, — говорит Марко.

— Я вот думаю, не похлопотать ли тебе о каком-нибудь местечке? Попросился бы куда-нибудь практикантом.

Насилу растолковали Марко, что это такое — практикант, и в конце концов он согласился, узнав, что будет получать шестьдесят — семьдесят дукатов в год, а у него, юнака, и гроша ломаного за душой не осталось.

Написали ему прошение, дали полдинара на гербовую марку да полдинара на случай какой беды и направили в министерство полиции.

Среда влияет на человека. Марко тоже должен был испытать это влияние. И вот начал он вместе со своими достойными потомками слоняться и толкаться у дверей министерства с прошением в руках, поплевывая от скуки и дожидаясь часа, когда сможет предстать перед министром и попросить о каком-нибудь государственном местечке — лишь бы хватило на хлеб насущный, белый, конечно.

Разумеется, это обивание порогов заняло немало времени, и только через несколько дней ему сказали, чтобы он передал прошение в канцелярию на предмет регистрации.

Марково прошение всерьез озадачило министра.

— Черт возьми, что делать с этим человеком? Почитать мы его, конечно, почитаем, а все же являться ему сюда никак не следовало. Не годится он для нынешнего времени.

Наконец, принимая во внимание широкую популярность Марко и прежние заслуги, назначили его практикантом в канцелярию дальнего уезда.

Марко с большим трудом выпросил, чтобы ему вернули оружие и выдали в министерстве жалованье за месяц вперед, и отправился за Шарцем.

Добрый корм не пошел Шарцу впрок; очень уж он отощал. Но и Марко стал легче по меньшей мере на тридцать окк.

Итак, облачился Марко в свою одежду, препоясался саблей, оседлал Шарца, наполнил бурдюк вином, привесил его к луке, сел на Шарца, перекрестился и отправился на службу по указанному пути. Советовали ему ехать по железной дороге, но он наотрез отказался.

Куда ни приедет Марко, везде спрашивает, где его уезд, и называет имя уездного начальника.

Через полтора дня пути прибыл он на место. Въехал во двор уездной канцелярии, спешился, привязал Шарца к шелковичному дереву, снял бурдюк и уселся, не снимая оружия, выпить в холодке вина.

Стражники, практиканты, писари с недоумением глядят на него в окна, а народ далеко обходит юнака.

Подходит начальник; он получил извещение о том, что Марко направлен в его уезд.

— Помогай бог! — говорит.

— Бог на помощь, юнак незнакомый! — ответил Марко.

Стоило ему заполучить свое оружие, коня и вино, как забыл он все мучения, вернулся к своим прежним повадкам и заговорил стихами.

— Ты новый практикант?

Марко представился, и тогда начальник сказал:

— Однако не можешь ведь ты сидеть в канцелярии с этим бурдюком и при оружии.

Марко ответил:

Уж такой обычай есть у сербов,

Красное вино пьют при оружье,

Под оружьем спят и отдыхают!

Начальник растолковал ему, что оружие придется снять, если он думает остаться на службе и получать жалованье.

Видит Марко, делать нечего, — человек ведь он, жить надо, а за душой ни гроша не осталось, да догадался спросить:

— А нет ли такой службы, на которой носят оружие, чтобы я мог там служить?

— Стражники носят оружие.

— А что они делают?

— Ну, сопровождают в дороге чиновников, защищают их в случае нападения, следят за порядком, за тем, чтобы не причинили кому ущерба, и так далее, — объяснил начальник.

— Вот это да! Это хорошая служба! — воодушевился Марко.

Стал Марко стражником. Тут опять сказалось влияние среды, влияние достойных потомков с их горячей кровью и восторженным стремлением послужить своему отечеству. Но и на этой службе Марко был хуже самого негодного из своих потомков, не говоря уже о тех, что получше.

Разъезжая с начальником по уезду, видел Марко много зла и бед, а когда ему показалось однажды, что и его начальник поступил не по справедливости, отвесил он ему оплеуху и выбил три зуба.

После долгой ожесточенной схватки Марко связали и препроводили в сумасшедший дом на проверку.

Этого удара Марко не смог перенести и скончался, конец разочарованный и измученный.

Предстал он перед богом, а бог хохочет так, что небо трясется.

— Ну что, Марко, отомстил за Косово? — спрашивает он сквозь смех.

— Настрадался я вдоволь, а горькое мое Косово и видом не видывал! Били меня, в тюрьме держали, в стражниках я был, а под конец посадили меня к сумасшедшим!.. — жалуется Марко.

— Знал я, что ничего хорошего из твоей затеи не получится, — молвил господь ласково.

— Благодарю тебя, господи, что избавил меня от мучений. Теперь я и сам не поверю причитаниям моих потомков, их скорби о Косове! А если им нужны стражники, на эту должность у них охотников хоть отбавляй — один другого лучше. Прости меня, господи, но сдается мне, что это не мои потомки, хоть и поют они обо мне, а нашего Сули Цыгана{58}.

— Я бы и послал его к ним, если бы ты так не просился. Знал я, что ты им не нужен!.. — молвил господь.

— И Суля был бы нынче у сербов самым плохим стражником. Все его превзошли! — сказал Марко и заплакал.

Бог тяжело вздохнул и пожал плечами.

Перевод Е. Рябовой.

Размышления обыкновенного сербского вола{59}

Всякие чудеса бывают на свете, а в нашей стране, как многие говорят, чудес столько, что уже и чудо не в чудо. Есть у нас такие люди, которые, хоть и занимают очень высокое положение, думать совсем не умеют, и поэтому, а может быть, и по каким-либо другим причинами, начал размышлять деревенский вол, самый обыкновенный, ничем не отличающийся от других сербских волов. Одному толь ко богу известно, что заставило это гениальное животное дерзнуть заняться размышлением, когда уже все давно знают, что в Сербии это несчастное ремесло приносит только вред. Если допустить, что он, бедняга, по наивности своей не знал о нерентабельности этого ремесла в родных местах, то в таком случае ему нечего приписывать особую гражданскую доблесть; однако остается загадкой, почему все же вол начал думать, не будучи ни выборщиком, ни членом комитета, ни сельским старостой, когда никто не избирал его депутатом в воловью скупщину или — если он в годах — сенатором. А ежели он, грешный, мечтал стать министром некой воловьей страны, тогда, напротив, надо было привыкать как можно меньше думать, как делают это замечательные министры в некоторых счастливых странах, хотя нашей стране и в этом не повезло. Но в конце концов какое нам дело до того, почему в Сербии вол взялся за оставленное людьми занятие. Может быть, он начал думать, подчиняясь зову инстинкта?

Так что же это за вол? Самый обыкновенный вол, у которого, как учит зоология, есть голова, туловище и другие части тела — все, как у остальных волов; тянет он телегу, щиплет траву, лижет соль, жует жвачку и мычит. Зовут его Сивоня.

Вот как он начал думать. Однажды хозяин запряг Сивоню и его друга Галоню, нагрузил телегу крадеными досками и отправился в город их продавать. Едва только подъехали к первым городским домам, хозяин продал доски, получил деньги, распряг Сивоню и его друга, перекинул связывающую их цепь через ярмо, бросил им растрепанный сноп кукурузных стеблей и быстро вошел в трактирчик, чтобы, как подобает, подкрепиться водочкой. Был какой-то праздник, и мужчины, женщины и дети шли со всех сторон. Галоня, прослывший среди волов придурковатым, не обращая внимания ни на что, со всей серьезностью приступил к обеду. Плотно поев, он помычал от удовольствия, затем прилег и, сладко подремывая, стал жевать жвачку. Ему не было никакого дела до снующих мимо него людей. Он мирно дремал и жевал (жаль, что он не человек: как же не сделать карьеру с таким характером!). Сивоня же ни к чему не притронулся. По его мечтательным глазам и печальному выражению лица сразу было видно, что это мыслитель, натура нежная, впечатлительная. Мимо него проходили сербы — люди, гордые своим славным прошлым, именем и народностью, о чем можно было судить по их заносчивой манере держаться. Сивоня смотрел на все это, и душу его охватывала тоска, боль страшной несправедливости. Это ощущение было столь неожиданно и сильно, что, не совладав с собой, он жалобно замычал и на глаза его навернулись слезы.

От острой боли Сивоня и начал думать:

«Чем гордятся мой хозяин и другие его соотечественники-сербы? Почему они так задирают нос и с таким высокомерием и презрением смотрят на мой род?.. Гордятся они родиной, гордятся тем, что милостью судьбы им предназначено было родиться здесь, в Сербии. Но и моя мать отелилась в Сербии, и это родина не только моя и моего отца, но и моих предков; ведь они, как и предки сербов, пришли в эти края со старой славянской прародины. Между тем никто из нас, волов, этим не гордится. Мы всегда гордились тем, кто сможет поднять в гору наибольший груз, и никто из нас до сих пор не говорил швабскому волу: «Э, что ты, вот я — сербский вол, родина моя — славная Сербия, тут телились все мои предки, тут, на этой земле, и могилы их!» Боже сохрани, этим мы никогда не гордились, нам даже такое в голову не приходило, а вот они гордятся. Странные люди!»

Вол печально завертел головой, зазвенел медный колокольчик на его шее и скрипнуло ярмо.

Галоня открыл глаза и, посмотрев на друга, промычал:

— Опять ты со своими глупостями! Ешь да жирей себе, дурак. Смотри, у тебя ребра можно пересчитать. Если бы способность думать ценилась, то люди не предоставили бы это нам, волам. Не выпало бы нам такое счастье!

С сожалением посмотрев на своего друга, Сивоня отвернулся и опять углубился в свои мысли.

«Гордятся своим славным прошлым. Косово поле, косовская битва! Чудо из чудес! Так ведь и мои предки волокли тогда для войска пищу и снаряжение; не будь нас, все бы пришлось таскать самим людям… Восстание против турок! Великое, благородное дело, но кто там был? Разве восстание поднимали эти надменные пустозвоны, которые, ничего не делая, проходят, задрав нос, мимо меня, будто в том их заслуга? Возьмем, к примеру, хотя бы моего хозяина. И он гордится и хвастается восстанием, особенно тем, что в борьбе за освобождение родины погиб его прадед, редкостный юнак. Так разве его в этом заслуга? Гордиться может его прадед, а не он; прадед его отдал жизнь за то, чтобы мой хозяин, его потомок, был свободен. И он свободен, но что он, свободный, делает? Украл чужие доски, навалил на телегу, сам уселся и захрапел, а я тяну и его и доски. Теперь, продав доски, он бездельничает, пьянствует, похваляется славным прошлым. А сколько моих предков зарезали во время восстания, чтобы прокормить бойцов? Да разве не они волокли тогда военное снаряжение, пушки, провиант и порох, и все же нам и в голову не приходит бахвалиться их заслугами, ведь мы по-прежнему добросовестно и терпеливо исполняем свои обязанности, как исполняли их и наши предки.

Гордятся муками своих предков, пятисотлетним рабством. Мой род страдает с тех пор, как существует; мы и по сей день мучаемся в ярме, но никогда не звоним по этому поводу в колокола. Издевались, слышь, над ними турки, резали, сажали на кол. Моих же предков резали и жарили и турки и сербы; да и каким еще только мукам нас не подвергали!

Гордятся верой своей и ни во что не верят. А разве я и весь мой род виноваты в том, что нас не обращают в христианство? Заповедь говорит им: «Не укради», а вот же мой хозяин крадет и пропивает краденое. Вера учит их делать ближнему добро, а они друг другу причиняют зло. Образцом добродетели считается тот, кто не совершил зла, и, разумеется, никто и не собирается требовать, чтобы, не делая зла, он сотворил добро. И вот докатились до того, что добродетелью считают любое бесполезное дело, лишь бы оно не приносило вреда».

Вол так глубоко вздохнул, что от его вздоха пыль поднялась с земли.

«Да и то сказать, — продолжал он свои грустные размышления, — разве я и мой род не выше их всех? Я никого не убил, не оговорил, ни у кого ничего не украл, не выгнал никого ни с того ни с сего с государственной службы, не протягивал рук к государственной казне, не объявлял себя умышленно банкротом, никогда не заковывал в в кандалы и не сажал в тюрьму ни в чем не повинных людей, не клеветал на своих друзей; не изменял я своим воловьим принципам, не давал ложных свидетельских показаний, никогда не был министром и не причинял стране вреда. Кроме того, не совершая зла, я делаю добро даже тем, кто мне вредит. Родился я, и злые люди сразу лишили меня материнского молока. Бог ведь создал траву для нас, не для людей, а у нас и ее отнимают. И, несмотря на все это, мы тянем людям повозки, пашем и кормим их хлебом. И все же никто не признает наших заслуг перед родиной…

По христианскому уставу люди должны соблюдать все посты, а они не выдерживают и самого малого, я же и весь мой род постимся всю нашу жизнь с той самой минуты, как нас оторвут от материнского вымени».

Вол уронил голову, но, как бы озабоченный чем-то, вновь поднял ее, сердито фыркнул и, казалось, вспомнив вдруг что-то важное, мучившее его, радостно промычал:

— Теперь я знаю, в чем дело! — и продолжал свои рассуждения.

«Гордятся они свободой и гражданскими правами. Над этим я должен серьезно поразмыслить. Но сколько ни думай, ничего не придумаешь. В чем эти их права? Если полиция прикажет им голосовать, они голосуют. Да ведь с таким же успехом и мы могли бы промычать: «За-за!» Если же им не прикажут, они не осмеливаются голосовать и вмешиваться в политику, так же как и мы.

Подчас и они, без вины виноватые, подвергаются арестам и терпят побои. Мы хоть замычим и отмахнемся хвостом, а у них и на это не хватает гражданской доблести».

Тут из трактира вышел хозяин. Пьяный, едва держась на ногах, с мутными глазами, подошел он к телеге, шатаясь из стороны в сторону и бормоча какую-то чепуху.

«Вот на что этот гордый потомок использовал свободу, которую его предки завоевали своей кровью. Ладно, мой хозяин пьяница и вор, но на что ее употребили другие? Только на то, чтобы, ничего не делая, гордиться прошлым и заслугами своих предков, к которым они имеют такое же отношение, как и я.

А мы, волы, остались такими же прилежными и полезными тружениками, какими были и наши предки. Мы — волы, это так, но все же мы и теперь можем гордиться своим мученическим трудом и заслугами».

И, глубоко вздохнув, вол сунул голову в ярмо.

Перевод Г. Ильиной.

Сон одного министра{60}

Говорят, будто и министры, — да простит мне господь, — люди, как и все прочие. И они едят, пьют, спят, подобно другим смертным, только вот думать, судя по рассказам, для них затруднительно. Но эта простецкая, низменная способность совсем и не обязательна в их высоком положении.

Господин министр Н. (кому какое дело до его имени) сидел в своем кабинете, утонув в мягком кресле, и, поскольку страна бедствовала, он мирно и спокойно размышлял о том, какую бы ему заказать на ужин стерлядь — печенную на углях или жареную. Так как уже смеркалось, то после долгих колебаний он решил остановиться на первой и поднялся, чтобы немножко пройтись по чистому воздуху, главным образом для моциона. И почему бы нет? Говорят, хоть это и неверно (злые языки болтают и такое), что в стране все развалилось — и просвещение, и народное хозяйство, и финансы, и экономика… Словом, можно перечислять сколько душе угодно, но что касается министерских аппетитов, здесь ничего не скажешь — они в полном порядке.

Так вот, господин министр Н. прогулялся, выпил пива, поужинал печеной стерлядкой, запил все превосходным красным вином и, после того как столь добросовестно выполнил свой долг перед родиной, улегся в блаженном состоянии в постель и уснул со счастливой улыбкой на устах, как человек, которого не мучают никакие заботы, не тревожат никакие мысли.

Но сон, не зная, может быть, что господин Н. — министр, осмелился побеспокоить ею и перенести в далекое прошлое, во времена его молодости.

И снится ему сон.

Зимняя ночь. Ветер свистит за стеной, а он сидит будто бы в той же самой маленькой сырой комнатушке, где жил учеником. Сидит за своим ученическим столиком. Перевалило за полночь. Правой рукой он подпер голову, а в левой держит книгу, которую только что читал. Перед ним маленькая лампа, в которой уже выгорел керосин, и слабое, едва различимое сквозь закоптелое стекло пламя мигает и дымит, потрескивая. В комнате холодно; он накинул на плечи старое потертое пальтишко. Сидит неподвижно, взгляд прикован к одной точке, а мысль уносит его в далекое будущее.

Он раздумывает о своей судьбе. Решает целиком посвятить себя трудной, но благородной деятельности, борьбе за правду, свободу, пожертвовать всем, даже жизнью, если потребуется, для счастья и блага своей родины, для общенародных интересов. Долгие годы он проведет в настойчивом, упорном труде и осуществит свои идеалы, преодолев все препятствия, могущие возникнуть на его пути, на пути добродетели, с которого он никогда не свернет.

Он попытался представить, каким он будет по прошествии многих лет. Сердце у него учащенно забилось, и приятное, блаженное чувство охватило его при мысли о своих успехах и о том благе, которое он принесет своей стране, своему народу.

Вдруг он услышал странный, таинственный шелест и вздрогнул, увидев перед собой крылатое существо — вилу, женщину чарующей, неземной красоты, о каких только в песнях поется.

В испуге он закрыл глаза, не смея взглянуть на дивное видение, но оно коснулось его лица крылом. И, ощутив райское блаженство, он уже смелее взглянул на волшебницу, и ему показалось, что он знаком с ней давным-давно.

— Кто ты? — спросил он.

— Ты не должен знать об этом. Я пришла показать тебе будущее. Следуй за мной!

И он пошел.

Они шли долго, пока не вышли на большую, уходящую в бесконечность равнину.

— Что ты видишь? — спросила она его.

— Ничего.

Она коснулась крылом его лба, провела по глазам, и вдруг он увидел вдалеке людей. Их было много, но стояли они не на одном уровне, а как бы на широкой лестнице, постепенно восходя от земли до самого верха.

— Что это?

— Это разные положения в обществе.

Смотрит он на этих людей, а там шум, крик, драки. Все толкаются, душат друг друга, раздаются пощечины, поднимаются на цыпочки, продираются изо всех сил, все стараются вскарабкаться как можно выше.

Он оглянулся вокруг себя, но волшебница, которая привела его сюда, исчезла.

Он почувствовал сильное, непреодолимое желание присоединиться к этим людям.

И смешался с толпой.

Он попал к тем, что стояли ниже всех и трудились изо всех сил, страстно желая подняться выше.

Он работал долго, долго, но не мог подняться ни на одну ступень, пока перед ним снова не появилась волшебница, которая привела его сюда.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Подняться хотя бы на одну ступеньку.

— Это можно, но не тем путем, каким ты пошел.

— Что мне мешает?

Она коснулась крылом его груди, и он почувствовал приятную дрожь и облегчение, а оглянувшись, увидел, что шагнул вперед.

— Хочешь подняться выше?

— Да, хочу.

Она снова коснулась его груди, и он опять немного поднялся.

— Хочешь еще?

Но теперь он оказался уже во власти одного всепоглощающего желания — подняться на самый верх.

— Еще, и как можно выше! — сказал он.

Она опять коснулась его груди, ударила крылом по лбу, и он поднялся к тем, что стояли выше всех.

Он почувствовал себя довольным и счастливым и с благодарностью посмотрел на ту, которая его осчастливила.

— Что ты сделала, чтобы я смог подняться так высоко? — спросил он.

— Я отняла у тебя твердость характера, честность и добрую долю ума. Вот что мешало тебе подняться выше всех.

Он испугался и задрожал.

— Теперь вернемся, ты видел все, — сказала волшебница, и они оказались в той же комнате.

— Что ты мне показала?

— Твое будущее! — ответила она и исчезла.

Он поник головой и горестно, тяжело вздохнул.

Господин министр вздрогнул и проснулся. «Ну теперь уж все равно!» — подумал он и равнодушно заснул.

Перевод О. Голенищевой-Кутузовой.

Страдия{61}

В одной старой книге прочел я интересный рассказ. Черт его знает как попала ко мне эта книга о каких-то смешных временах, когда было много свободолюбивых законов, а свободы ни малейшей; произносились речи и писались книги о сельском хозяйстве, но никто ничего не сеял; народ пичкали моральными поучениями, а нравственность хромала на обе ноги; у каждого ума палата, да никакого толку; всюду твердили об экономии и благосостоянии, а между тем все разбазаривалось, и всякий ростовщик и жулик мог за гроши купить себе титул «Великий патриот».

Автор этого странного рассказа, или путевых очерков (право, я и сам не знаю, как назвать это сочинение с точки зрения литературного жанра, однако специалистов я не хотел спрашивать, так как они, по утвердившемуся в Сербии обычаю, без всякого сомнения, направили бы этот вопрос на обсуждение кассационного суда. Кстати сказать, это прекрасный обычай. Назначаются люди, которые должны думать по своей служебной обязанности, они и думают, а все остальные живут себе припеваючи), — так вот, автор этого странного рассказа, или путевых очерков, начинает так:

«Пятьдесят лет своей жизни провел я в путешествиях по свету. Много видел я городов, много сел, стран, людей и народов, но ничто меня так не удивило, как одно маленькое племя, живущее в прекрасном, благодатном краю. Я расскажу вам об этом счастливом народе, хотя заранее знаю, что ни одна живая душа не поверит мне ни теперь, если мой рассказ и попадет кому-нибудь в руки, ни даже после моей смерти».

Хитрец! Начав так, он заставил меня прочесть все до конца, а когда уж я прочел, мне захотелось рассказать об этом и другим. Но чтобы вы не заподозрили и меня в желании уговорить вас взяться за чтение, я сразу же, в самом начале, искреннейше заверяю, что книга не принесет вам никакой пользы и все россказни этого дядьки-писателя ложь, однако, как ни странно, сам я верю в эту ложь, как в чистейшую правду.

Вот что рассказывает он дальше.

Почти сто лет тому назад мой отец во время одной из войн был тяжело ранен, взят в плен и угнан из родных мест на чужбину, где он женился на девушке-рабыне, своей землячке. От этого брака родился я, но едва мне минуло девять лет, как отец мой умер. При жизни он часто рассказывал мне о родине, о мужественных героях, которых так много было в нашей стране, о пламенной любви к отечеству и кровавых войнах за свободу, о добродетелях и чести, о самопожертвовании, когда все, даже жизнь, приносилось на алтарь отчизны. Он рассказывал о славном героическом прошлом нашего народа и, умирая, завещал:

— Сынок, мне не суждено умереть на милой моему сердцу родине, кости мои не будут покоиться в святой земле, которую я оросил своей кровью, борясь за свободу. По воле злой судьбы не довелось мне, прежде чем я закрою глаза, погреться в лучах свободы на милой родине. Но я не напрасно пролил кровь — пламя свободы будет светить тебе, сын мой, вам, нашим детям. Иди, сынок, и, когда нога твоя ступит на родную землю, поцелуй ее, иди и постарайся полюбить ее, знай, что этой героической стране и ее народу предназначено великое будущее, иди и обрати свободу на добрые дела, чтобы отец мог тобой гордиться; не забывай, что землю ту оросила и моя кровь, кровь твоего отца, как веками орошала ее благородная кровь доблестных и знаменитых твоих предков…

С этими словами отец обнял меня и поцеловал, омочив слезами мой лоб.

— Иди, сынок, благослови тебя бог…

На этом речь его оборвалась — мой добрый отец умер.

Не прошло и месяца после его смерти, как я с котомкой за плечами и посохом в руке отправился по белу свету искать свою славную родину.

Пятьдесят лет скитался я по чужбине, по бескрайнему миру, но нигде не встретил страны хоть немного похожей на ту, о которой мне столько рассказывал отец.

Но, разыскивая свою родину, я набрел на интересную страну и людей, о которых и собираюсь вам рассказать.

Был летний день. Солнце пекло так, что мозги плавились, от сильной духоты кружилась голова, в ушах гудело, мучила жажда, глаза отказывались что-либо видеть. Весь я был в поту, обветшалая одежонка моя пропылилась. Бреду я, усталый, обессилевший, и вдруг прямо перед собой, в получасе ходьбы, вижу белый город, о стены которого плещутся волны двух рек. В меня будто новые силы влились, я забыл про усталость и поспешил к городу. Подхожу к берегу. Две большие реки спокойно несут свои воды, омывая крепостной вал.

Вспомнил я рассказы отца о знаменитом городе, где наши соотечественники пролили столько крови, и, словно сквозь сон, припомнились мне его слова о том, что город этот лежит как раз между двух рек.

От волнения у меня забилось сердце; я снял шапку, и ветер, дувший с гор, освежил мой вспотевший лоб. Я поднял глаза к небу, упал на колени и воскликнул сквозь слезы:

— Великий боже! Вразуми меня, выслушай молитву сироты, блуждающего по свету в поисках отечества, родины своего отца! — Ветерок продолжал дуть с возвышавшихся вдали голубых гор, небо хранило молчание. — Скажи мне ты, добрый ветер, что дуешь с голубых гор, правда ли, что это горы моей родины? Скажите вы, добрые реки, правда ли, что с гордых стен знаменитого города вы смываете кровь моих предков?

Все немо, все молчит, но сладостное предчувствие, какой-то тайный голос говорит мне: «Это страна, которую ты так давно ищешь!»

Вдруг шорох заставил меня встрепенуться: у берега, чуть подальше, я увидел рыбака. Лодка его уткнулась в берег, а сам он чинил сети. Охваченный волнением, я не заметил его раньше. Я подошел к нему и поздоровался.

Молча взглянув на меня, он опустил глаза и продолжал свое дело.

— Что это за страна виднеется вон там, за рекой? — спрашиваю я, дрожа от нетерпения.

Он пожал плечами, удивленно развел руками и процедил сквозь зубы:

— Да, есть там какая-то страна.

— А как она называется?

— Вот уж этого я не знаю. Вижу, что есть там страна, а как она называется, не интересовался.

— Сам-то ты откуда?

— Живу вон там, с полчаса ходьбы отсюда. Там я и родился.

«Нет, это не земля моих предков, не моя родина», — подумал я, а вслух спросил:

— Так что же, ты совсем ничего не знаешь об этой стране? Разве она ничем не знаменита?

Рыбак задумался, выпустил из рук сети, что-то, видимо, припоминая. Долго молчал, а потом изрек:

— Говорят, там свиней много.

— Неужели она известна только свиньями? — удивился я.

— Есть там еще много глупостей, но меня это мало интересует! — безучастно произнес он и опять принялся чинить сети.

Ответ мне был непонятен, и я опять спросил:

— Каких глупостей?

— Всяких, — отозвался он со скучающим видом и равнодушно зевнул.

— Свиньи да глупости?! И больше ты ни о чем не слышал?..

— Говорят, кроме свиней, у них много министров и на пенсии, и в запасе, но их не вывозят. Вывозят только свиней.

Я решил, что рыбак надо мной издевается, и вскипел:

— Да что ты плетешь, дурак я, что ли, по-твоему?

— Давай деньги, я перевезу тебя на тот берег, и сам смотри, что там и как. Говорю тебе то, что слышал от других. Я у них не бывал и наверняка ничего не знаю.

«Нет, это не страна моих героических предков. Та славилась юнаками, великими подвигами и блистательным прошлым», — подумал я. Но рыбак своими странными ответами разбудил во мне любопытство, и я решил, что, если я побывал в стольких странах, стоит посмотреть и эту. Сговорился с ним и сел в лодку.

Рыбак перевез меня через реку, взял деньги и, как только я поднялся на берег, сразу поплыл назад.

Немного левее того места, где пристала лодка, на самом берегу я увидел высокий мраморный обелиск с высеченными на нем золотыми буквами. Я с любопытством подошел ближе, надеясь прочесть имена славных юнаков, о которых мне столько рассказывал отец. Но, к великому моему удивлению, на мраморе были вырезаны слова:

«К северу отсюда простирается страна славного и благословенного народа, которого великий бог наделил исключительным и редким счастьем: гордость страны и народа составляет то, что в его языке, по законам грамматики, «к» перед «и» всегда переходит в «ц».

Прочел я раз, прочел другой, не могу прийти в себя от удивления — что все это значит? И больше всего поразило меня то, что слова были написаны на моем родном языке.

На этом языке говорил мой отец и его предки, да и я сам на нем говорю, но страна не та; он мне рассказывал совсем о другой. Язык смутил меня, но я подумал, что могут же существовать два великих братских народа одного происхождения, говорящие на одном языке и не знающие друг друга. Мало-помалу я перестал удивляться и начал даже испытывать гордость, поскольку и мой родной язык обладал такой же прекрасной особенностью.

Я миновал крепость и направился по улице, ведущей в город, намереваясь отдохнуть с дороги в гостинице, а потом поискать заработка и, подработав, продолжить поиски родины.

Не прошел я и нескольких шагов, как вокруг меня, словно я какое-то чудище, стали собираться люди. И стар и млад, и мужчины и женщины, давя друг друга, приподнимаясь на носки и толкаясь, протискивались вперед, чтобы лучше меня разглядеть. Толпа запрудила всю улицу и остановила движение.

Люди смотрели на меня с удивлением, да и мне этот незнакомый народ показался удивительным. На кого ни взглянешь, на всех ордена и ленты{62}. Редко, и то только у самых бедных, по одному, по два, остальные же так увешаны, что и одежды не видно. У некоторых награды не умещаются на груди, и они возят за собой тачку, полную орденов за разные заслуги, звезд, лент и прочих знаков отличия.

Я едва мог продвигаться сквозь толпу окружавших меня знаменитых людей, которые изо всех сил проталкивались ко мне поближе. Стали уже ссориться, осыпать упреками тех, кто подолгу задерживался около меня.

— Посмотрели, и довольно, дайте и другим.

Каждый, кому удалось прорваться ко мне, тут же заводил со мной разговор.

Мне уже начали надоедать одни и те же недоуменные вопросы.

— Откуда ты?.. Неужели у тебя нет ни одного ордена?

— Нет.

— Сколько же тебе лет?

— Шестьдесят.

— И ни одного ордена?

— Ни одного.

В толпе раздавались возгласы, как на ярмарке, когда показывают какую-нибудь диковину:

— Эй, люди! Человеку шестьдесят лет, а у него ни одного ордена!

Давка, шум, рев, толкотня усиливались, со всех улиц бежали люди и продирались сквозь толпу, чтобы посмотреть на меня. Дело наконец дошло до драки, и пришлось вмешаться полицейским.

До этого я успел порасспросить кой-кого, за какие заслуги они получили награды.

Один сказал, что министр наградил его за самопожертвование и исключительные заслуги перед родиной: целый год в его ведении находилась крупная сумма государственных денег, а при ревизии в кассе обнаружили недостачу всего лишь двух тысяч.

— Правильно человека наградили, — говорили вокруг, — ведь он мог растранжирить все, но благородство души и патриотизм не позволили ему этого сделать.

Другой был награжден за то, что в течение месяца, пока он служил сторожем государственных складов, ни один из них не сгорел.

Третий получил награду за то, что первым обнаружил и обнародовал тот факт, что слово «книга» любопытнейшим образом начинается с буквы «к», а оканчивается на букву «а».

Одну повариху наградили за то, что, прослужив пять лет в богатом доме, она украла лишь несколько серебряных и золотых вещей.

Один удалец получил награду в связи с тем, что, совершив растрату, не покончил с собой по утвердившемуся тогда глупому обычаю, а дерзко воскликнул на суде:

— Я действовал согласно своим идеалам и принципам — таковы мои взгляды на мир, а теперь судите меня. Вот я перед вами! — и, ударив себя в грудь, шагнул вперед.

Этот, я полагаю, получил орден за гражданское мужество. (И справедливо!)

Какой-то гражданин получил орден за то, что, дожив до глубокой старости, не умер.

Кто-то был награжден за то, что за неполных полгода разбогател на поставках прелой пшеницы и всякой прочей гнили.

Богатый наследник получил орден за то, что не промотал отцовское состояние и пожертвовал пять динаров на благотворительные цели.

Да разве все упомнишь! Я удержал в памяти историю лишь одного награждения, а ведь у каждого их было несчетное множество.

Итак, когда дело дошло до драки, вмешалась полиция. Полицейские принялись разгонять толпу, а их начальник приказал подать закрытый фиакр. Меня втолкнули в фиакр, вооруженные полицейские очистили дорогу. Начальник поместился рядом, и мы куда-то покатили, толпа повалила за нами.

Фиакр остановился перед длинным, приземистым, обшарпанным зданием.

— Где мы? — спросил я начальника, признав его за такового потому, что он вызвал фиакр и сел в него вместе со мной.

— В полиции.

Выходя из фиакра, я увидел, как двое дрались у самых дверей полиции. Полицейские стояли рядом и наблюдали за борьбой, да и шеф полиции и все остальные чиновники взирали на драку с удовольствием.

— Чего они дерутся? — спросил я.

— Да ведь есть такой приказ, чтобы все скандалы совершались здесь, на глазах полиции. И знаете почему? Не может же шеф и полицейские мотаться по всяким злачным местам. Так легче и удобнее наблюдать за порядком. Разругаются двое и, если им придет охота подраться, идут сюда. А тех, что устраивают скандалы прямо на улице, в неположенном месте, наказывают.

Увидев меня, господин шеф, толстяк с седеющими усами и двойным округлым бритым подбородком, чуть не упал в обморок.

— Господи, откуда ты взялся?! — придя в себя от удивления, проговорил он, развел руками и принялся рассматривать меня со всех сторон.

Тот, что доставил меня, о чем-то с ним пошептался, доложив, видимо, что произошло. Шеф нахмурился и резко меня спросил:

— Отвечай, откуда ты?

Я принялся подробно рассказывать, кто я такой, откуда и куда иду, но он раздраженно закричал:

— Ладно, ладно, не говори глупостей. Скажи лучше, как ты посмел среди бела дня появиться в таком виде на улице?

Я старательно осмотрел себя, нет ли на мне чего-нибудь необычного, но ничего не заметил. В таком виде я прошел много стран, и ни разу меня не привлекали за это к ответу.

— Чего молчишь? — учтиво, как и положено по циркуляру вести себя полиции, заорал шеф, и я увидел, что он дрожит от злости. — Я посажу тебя в тюрьму, ибо ты учинил скандал в неположенном месте и своими глупостями переполошил весь город!

— Я не понимаю, господин шеф, чем я мог причинить столько вреда? — пролепетал я в страхе.

— До седых волос дожил, а не знаешь того, что знает любой уличный мальчишка. Еще раз тебя спрашиваю, как ты посмел появиться на улице в таком виде и вызвать беспорядок, да еще не перед зданием полиции?

— Я ничего не сделал.

— Ты с ума сошел, старый… Ничего не сделал… А где твои награды?

— У меня их нет.

— Врешь, старый прохвост!

— Ей-богу, нет.

— Ни одной?

— Ни одной!

— Да сколько тебе лет?

— Шестьдесят.

— В шестьдесят лет не иметь ни одного ордена? Да где ты жил? На луне, что ли?

— Клянусь всем на свете, у меня нет ни одного ордена! — вскричал я.

Шеф опешил от удивления. Он раскрыл рот, выкатил глаза и уставился на меня, не в силах выговорить ни слова.

Придя в себя, он приказал подчиненным принести с десяток орденов.

Из боковой комнаты тотчас принесли гору всяких орденов, звезд, лент и кучу медалей. По приказу шефа мне наспех выбрали две-три звезды, ленту, три-четыре ордена повесили на шею, несколько штук прикололи к сюртуку, а сверх того, нацепили штук двадцать медалей и значков.

— Вот так-то, брат! — воскликнул шеф, довольный тем, что придумал способ избежать новых скандалов. — Вот так, — повторил он, — теперь ты хоть немного похож на нормального человека, а то взбудоражил мне весь город, явился, словно чудище морское… А ты, наверное, и не знаешь, что у нас сегодня праздник? — задал он вдруг вопрос.

— Нет.

— Странно! — слегка задетый, сказал он, помолчал и добавил: — Пять лет тому назад в этот самый день родился конь, на котором я езжу, и сегодня до полудня я принимал поздравления от виднейших граждан; вечером, около девяти часов, мой конь будет проведен с факелами по улицам, а потом в лучшем отеле, куда допускаются только избранные, состоится бал.

Теперь я едва устоял на ногах от удивления, но, чтобы он не заметил, взял себя в руки и, подойдя к нему, поздравил его в следующих выражениях:

— Прошу извинить меня, я очень сожалею, что, не зная о празднике, не смог вас поздравить в установленное для этого время, и поэтому примите мои поздравления сейчас.

От всего сердца поблагодарив меня за искренность моих чувств к его верному коню, он приказал принести угощение.

Меня угостили вином и печеньем, я распростился с шефом и, украшенный звездами и орденами, в сопровождении полицейского отправился в гостиницу. Теперь я спокойно шел по улице, не вызывая шума и суеты, что было бы неизбежно, если бы я не имел наград.

Полицейский привел меня в гостиницу «На милой многострадальной родине», хозяин проводил меня в комнату, и я вошел туда в чаянии отдыха. Я едва дождался минуты, когда останусь один, чтобы прийти в себя от первых впечатлений, которые произвела на меня эта удивительная страна.

Только я закрыл за собой дверь, освободился от орденов и, усталый, измученный, присел, собираясь перевести дух, как раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказал я, да и что, собственно, мне оставалось делать?

В комнату вошел элегантно одетый господин в очках. (Я уж и не повторяю каждый раз, а это надо иметь в виду, что все, кто больше, кто меньше, были увешаны орденами. Когда я с полицейским шел в гостиницу, — об этом надо сказать, — я видел, как в тюрьму вели человека, укравшего туфли, так и у него на шее был орден. «Что у него за орден?» — спросил я полицейского. «За заслуги в области культуры и просвещения!» — серьезно и холодно ответил он. «В чем же его заслуги?» — «Да он, видите ли, служил кучером у бывшего министра просвещения. Талантливый человек!» — ответил полицейский.)

Итак, вошел господин в очках, низко поклонился, что, разумеется, сделал и я, и представился старшим чиновником министерства иностранных дел.

— Очень приятно! — сказал я, пораженный этим неожиданным визитом.

— Вы впервые в нашей стране, сударь? — спросил он меня.

— Впервые.

— Вы иностранец?

— Да.

— Вы приехали как нельзя более кстати, уверяю вас! — пылко воскликнул старший чиновник.

Я смутился еще больше.

— У нас имеется вакантное место консула. Хорошее жалованье, что самое главное, и большая дотация на представительство, которую, разумеется, можно тратить на личные нужды. Вы старый, опытный человек, и обязанности консула не будут для вас обременительны: пропаганда свободолюбивых идей в краях, где народ живет под властью чужеземцев… Как видите, вы появились очень кстати; вот уже больше месяца мы мучаемся, подыскивая на этот важный пост подходящего человека. На остальные места, слава богу, у нас есть иностранцы. Есть и евреи, и греки, и валахи (откуда только они взялись?!). А вы какой национальности, осмелюсь спросить?

— Да как вам сказать, я еще и сам не знаю! — пристыженный, ответил я и начал ему рассказывать свою печальную семейную историю, пока он меня не прервал, восторженно захлопав в ладоши и закружившись от радости по комнате.

— Прекрасно, прекрасно! Лучшего и не придумаешь!.. Только вы в состоянии добросовестно выполнить это святое задание. Я сейчас же иду к министру, и через несколько дней вы можете отправляться в путь! — вне себя от радости проговорил старший чиновник и помчался докладывать министру о своей находке.

Он вышел, а я сел, опустив голову на руки. Не верилось, что все виденное мной в этой стране правда. Но тут опять кто-то постучал.

— Войдите!

В комнату вошел другой элегантно одетый господин и тоже отрекомендовался старшим чиновником какого-то министерства. Он сказал, что по поручению господина министра пришел ко мне по важному делу; я, разумеется, выразил свое чрезвычайное удовольствие и радость.

— Вы иностранец?

— Иностранец.

Он с почтением посмотрел на меня, подобострастно поклонился до земли и начал было что-то говорить, но я прервал его:

— Прошу вас, сударь, скажите, как называется ваша страна?

— Вы до сих пор не знаете?! — воскликнул он и посмотрел на меня с еще большим почтением и подобострастием. — Страдия! — произнес он и отступил немного назад.

«Странно, но так называлась и героическая страна моих предков!» — подумал я, но не сказал ни слова и только спросил:

— Чем могу служить, милостивый государь?

— Мы ввели новое звание управляющего государственным имуществом, и я от имени господина министра имею честь просить вас занять этот высокий гражданский пост… Вы ведь наверняка не раз бывали уже министром?

— Нет, никогда не был.

— Никогда!.. — воскликнул он вне себя от изумления. — Ну, тогда, видимо, занимали важный пост с несколькими окладами?

— Никогда.

Старший чиновник потерял дар речи от удивления. Не зная, что предпринять в этом единственном в своем роде случае, он извинился за причиненное беспокойство и, сказав, что о нашем разговоре поставит в известность господина министра, вышел.

Назавтра обо мне писали все газеты. В одной была помещена заметка под заголовком: «Человек-чудо».

«Вчера в наших краях, — писалось в ней, — появился шестидесятилетний иностранец, который за всю свою жизнь ни разу не был министром, не имеет ни одного ордена, вообще никогда не состоял на государственной службе и не получал жалованья. Это единственный случай в мире. Как нам стало известно, человек-чудо поселился в отеле «На милой многострадальной родине». По уверениям многих, посетивших его вчера, он нисколько не отличается от других людей. Мы примем все меры, чтобы разузнать подробнее о жизни этого загадочного существа, что, без сомнения, представит большой интерес для наших читателей, и при первой возможности постараемся поместить в газете его портрет».

Другая газета сообщила примерно то же, с таким добавлением:

«Кроме того, из достоверных источников удалось установить, что странный человек приехал с важной политической миссией».

Правительственные газеты весьма корректно опровергли эти слухи:

«Бестолковые оппозиционные газеты дошли в своем сумасбродстве до того, что измышляют всякие небылицы и распространяют в народе возбуждающие слухи, будто в нашу страну приехал шестидесятилетний иностранец, который, как утверждают эти болваны, никогда не был ни министром, ни чиновником и даже не имеет ни одного ордена. Такие небылицы и полнейший вздор могут придумать и злонамеренно распространять только ограниченные, жалкие и выжившие из ума сотрудники оппозиционной печати; но заряд их пропадет даром, ибо, благодарение богу, кабинет вот уже неделю у власти и положение его ни разу еще не пошатнулось, как хотелось бы тупицам из оппозиции».

После этих статеек возле гостиницы, где я остановился, начал собираться народ. Стоят, глазеют, одни уходят, другие приходят, — толпа не уменьшается целый день, в ней шныряют продавцы газет и книг и истошно вопят:

— Новый роман: «Странный человек», часть первая!

— Новая книга: «Приключения старца без орденов»!

Подобные книжонки предлагались всюду.

Появилась даже кофейня под названием: «У человека-чуда», на ее огромной вывеске красовался человек без орденов. Народ толпился около этого чудища, и полиции волей-неволей пришлось в интересах общественной нравственности убрать эту соблазнительную рекламу.

Назавтра я вынужден был сменить гостиницу. Чтобы не нарушать приличия на улице, я должен был нацеплять хотя бы несколько орденов, только тогда на меня не обращали внимания.

Как иностранцу, мне была предоставлена возможность познакомиться с виднейшими государственными деятелями и министрами и проникнуть во все государственные тайны.

Вскоре я имел честь увидеть всех министров за работой.

Прежде всего я отправился к министру иностранных дел. Как раз в ту минуту, когда я переступил порог приемной, где собралось много желающих попасть к министру, секретарь громогласно объявил:

— Господин министр не может никого принять: он прилег немного вздремнуть!

Публика разошлась, и я обратился к секретарю со словами:

— Доложите, пожалуйста, господину министру, что его просит принять иностранец.

Едва услышав слово «иностранец», секретарь вежливо поклонился и скрылся в кабинете министра.

Тотчас распахнулись двустворчатые двери, и на пороге появился полный, коренастый человек и, поклонившись мне с глуповатой улыбкой, пригласил войти.

Министр усадил меня в кресло, сам сел напротив, заложил ногу на ногу, с довольным видом погладил себя по круглому брюху и начал разговор:

— Я, сударь, много слышал о вас и очень рад познакомиться с вами… Я, знаете ли, хотел соснуть немного… Что делать?.. Свободного времени так много, что просто не знаешь, куда его деть.

— Осмелюсь спросить, господин министр, какие у вас отношения с соседними странами?

— Ну… что вам сказать? Хорошие, хорошие, во всяком случае… Говоря откровенно, у меня не было случая подумать об этом; но, судя по всему, очень хорошие, очень хорошие… Ничего плохого не происходит, только вот на севере запретили вывоз свиней{63}, а на юге нападают ануты{64} из пограничной страны и грабят наши села… Но это так… пустяки…

— Жаль, что запретили вывоз свиней. Я слышал, их много в вашей стране? — пособолезновал я.

— Да, слава богу, хватает, но это не суть важно — съедят и здесь этих свиней, дешевле обойдется; да и что было бы, не имей мы их вовсе?! Ведь жили же без них, — равнодушно ответил он.

В дальнейшей беседе он поведал мне о том, что изучал лесоводство, а теперь с увлечением читает статьи о скотоводстве, что собирается приобрести несколько коров и заняться откормом телят, так как это очень доходное дело.

— На каком языке вы предпочитаете читать? — спросил я.

— Да на своем, родном. Не люблю я других языков и никогда их не изучал. Ни потребности, ни желания такого у меня не было. Мне это совсем не нужно, особенно на данном посту; а если и возникнет какая нужда, так ведь легко затребовать специалиста из любой страны.

— Совершенно верно! — одобрил я его остроумные, оригинальные рассуждения, да и что, собственно, я мог еще сказать?

— Кстати, вы любите форель? — спросил он, немного помолчав.

— Никогда ее не ел.

— Жаль, прекрасная рыба. Редкое, изысканное блюдо. Вчера я получил от приятеля несколько штук. Исключительно вкусная штука…

После того как мы поговорили еще некоторое время о подобных важных вещах, я, извинившись перед господином министром, что своим визитом оторвал его, быть может, от важной государственной работы, попрощался и ушел.

Он любезно проводил меня до дверей.

На следующий день я посетил министра полиции. Перед министерством — пропасть вооруженных людей, хмурых, разозленных, по-видимому, тем, что вот уже дня три они не избивали граждан, как заведено в этой строго конституционной стране.

Коридоры и зал ожидания забиты народом, желающим попасть к министру.

Кого тут только нет! Одни в цилиндрах, изысканно одетые, другие в потертых, рваных одеждах, а некоторые в каких-то странных пестрых мундирах с саблями на боку.

Я не стремился сразу пройти к министру, решив предварительно потолкаться в толпе посетителей.

Сначала я завел разговор с элегантным молодым человеком, который, как он мне сказал, хотел устроиться на службу в полицию.

— Вы, как видно, человек образованный и, наверное, сразу будете приняты на государственную службу.

Молодой человек вздрогнул и боязливо осмотрелся вокруг, чтоб убедиться, не обратил ли кто внимания на мои слова. Увидев, что все заняты своими неприятностями, он облегченно вздохнул и, сделав мне знак говорить тише, осторожно потянул за рукав в сторонку, подальше от других.

— Вы тоже пришли хлопотать о службе? — спросил он.

— Нет. Я иностранец, путешественник. Мне хотелось поговорить с министром.

— Так вот почему вы во всеуслышание заявляете, что я, как образованный человек, сразу получу работу! — шепотом сказал он.

— А разве об этом нельзя говорить?

— Говорить можно, но мне бы это повредило.

— Как повредило, почему?

— Потому, что в этом ведомстве не терпят образованных людей. Я доктор права, но тщательно скрываю это, ибо мне не получить работы, если, не дай бог, узнает министр. Один мой приятель, тоже образованный человек, должен был представить свидетельство, что никогда ничему не учился, и только после этого он получил хорошую должность.

Я побеседовал еще с несколькими людьми, в том числе с чиновником в форме, который пожаловался мне, что до сих пор не получил повышения, хотя подготовил материал для обвинения в государственной измене пяти оппозиционеров.

Я выразил свое сочувствие по поводу столь явной несправедливости.

Затем один богатый торговец долго рассказывал мне о своем прошлом: из его рассказа я запомнил лишь то, что несколько лет тому назад он содержал в каком-то городке лучшую гостиницу, но из-за политических убеждений понес убытки в несколько сот динаров; правда, через месяц, когда к власти пришли люди его партии, он сразу же получил хорошие поставки, на которых заработал большие деньги.

— В это время, — сказал он, — пал кабинет.

— И вы опять пострадали?

— Нет, я ушел с политической арены. Вначале я еще поддерживал деньгами нашу газету, но в выборах не участвовал и никак себя не проявлял. С меня довольно. Другие и того не делали… Да и устал я от политики. Зачем человеку маяться всю жизнь! Вот я и решил попросить господина министра, чтобы на следующих выборах меня избрали депутатом.

— Так ведь выбирает-то народ?

— Да как вам сказать?.. Выбирает, конечно, народ, как полагается по конституции, но обычно избирается тот, кого хочет полиция.

Наговорившись с посетителями, я подошел к секретарю и сказал:

— Я хочу видеть господина министра.

Хмурый секретарь посмотрел на меня с высокомерным презрением и изрек:

— Жди! Не видишь, что ли, сколько народу дожидается?!

— Я иностранец, путешественник и не могу ждать, — сдержанно сказал я, кланяясь.

Слово «иностранец» произвело магическое действие, и секретарь опрометью бросился в кабинет министра.

Министр сразу же принял меня и любезно пригласил сесть после того, разумеется, как я назвал себя.

Министр — долговязый и худой, со злым и суровым выражением лица — производил отталкивающее впечатление, хоть и пытался быть как можно учтивее.

— Как вам понравилось у нас, сударь? — спросил министр с принужденной улыбкой.

Я отпустил множество комплиментов стране и народу и добавил:

— Особенно я рад поздравить вашу прекрасную страну с мудрым и умелым управлением. Просто не знаешь, чем в первую очередь восхищаться.

— Кхе, могло быть и лучше, но стараемся как можем! — с гордостью сказал он, обрадованный моим комплиментом.

— Нет, нет, господин министр, без лести, лучшего и пожелать нельзя. Народ, я вижу, доволен и счастлив. За несколько дней было столько праздников и парадов!

— Все так, в довольстве народа есть и моя заслуг ибо мне удалось внести в конституцию дополнительно ко всем свободам, гарантированным народу, еще и такую статью: «Каждый гражданин Страдии должен быть довольным, веселым и восторженно приветствовать многочисленными депутациями и телеграммами каждое важное событие и каждый правительственный акт».

— Понятно, но, господин министр, разве это выполнимо?

— Конечно, выполнимо, ведь все граждане должны подчиняться законам! — ответил министр, преисполненный достоинства и важности.

— Отлично, — заметил я, — ну, а если случается что-либо неблагоприятное как для интересов народа, так и для интересов страны? Вот, например, вчера от господина премьер-министра я узнал, что на севере закрыли вывоз свиней и тем самым стране будет нанесен большой ущерб.

— Правильно, но тут ничего не поделаешь, а посему не сегодня завтра из всех краев Страдии прибудет множество депутаций поздравить премьер-министра с мудрой и дальновидной политикой по отношению к соседнему дружественному нам государству! — сказал министр с воодушевлением.

— Это прекрасно, о таком мудром строе можно только мечтать, и я, как иностранец, имею честь искренне поздравить вас со столь гениальным, созданным вашими стараниями законом, который осчастливил страну и ликвидировал все заботы и беды.

— На тот случай, если бы народ забыл вдруг исполнить свой долг, я уже три дня назад предусмотрительно разослал всем полицейским властям секретный циркуляр, в котором дал строгое предписание организовать народные приветствия по этому поводу премьер-министру.

— Ну, а как вы поступите, если через несколько дней вывоз свиней возобновится? — вежливо полюбопытствовал я.

— Очень просто: пошлю другой секретный циркуляр, в котором вновь обяжу полицию собрать народ в возможно большем количестве для поздравлений. Это тяжело лишь вначале, но постепенно народ привыкнет и напоминаний не потребуется.

— Действительно, вы правы! — сказал я, потрясенный ответом министра.

— Все, сударь, можно сделать при желании и взаимопонимании. В кабинете мы помогаем друг другу обеспечивать точное исполнение приказов каждого члена правительства. Вот, например, министр просвещения прислал мне сегодня свой циркуляр, с тем чтобы я помог через сотрудников вверенного мне министерства проследить за строгим выполнением его распоряжения.

— Какое-нибудь важное дело, смею спросить?!

— Очень важное. Более того, неотложное, и я уже принял необходимые меры. Посмотрите, — сказал он и протянул мне листок бумаги.

Я принялся читать:

«С каждым днем все больше и больше портится наш народный язык, а некоторые граждане зашли так далеко, что, забывая статью закона, которая гласит: «Никто из граждан не имеет права портить народный язык, изменяя порядок слов в предложении или употребляя отдельные формы вопреки предусмотренным и утвержденным правилам, составленным особым Комитетом лингвистов, к сожалению, даже слово «гнев» начали без зазрения совести дерзко произносить как «гнеф». Чтобы пресечь подобные неприятные случаи, могущие иметь крупные последствия для нашей любимой родины, приказываю силой власти защитить слово «гнев», которое так исказили, и в соответствии с законом строго наказывать всякого, кто позволит себе в этом или ином слове своевольно изменить грамматическую форму, не считаясь с ясным распоряжением закона».

— Да разве за это наказывают? — крайне удивленный, спросил я.

— А как же, это ведь очень важно. Виновный в таких проступках, если вина его доказана свидетелями, приговаривается к тюремному заключению сроком от десяти до пятнадцати дней!

Министр, немного помолчав, продолжал:

— Над этим следует призадуматься, сударь! Закон, в силу которого мы можем наказать всякого, кто коверкает слова и делает грамматические ошибки, приносит неоценимую пользу и с финансовой и с политической точки зрения. Подумайте хорошенько, и вы поймете правильность такого взгляда на вещи.

Я попробовал углубиться в размышления, но ни одна стоящая мысль не приходила мне в голову. И чем больше я думал, тем меньше понимал смысл заявления министра и тем слабее отдавал себе отчет в том, над чем я раздумывал. Пока я безуспешно пытался понять этот удивительный закон в этой еще более удивительной стране, министр смотрел на меня с довольной улыбкой — иностранцы, должно быть, далеко не такие умные и догадливые, как народ Страдии, способный выдумать нечто такое, что в другой стране производит впечатление чуда.

— Итак, вы не можете понять?! — спросил министр, испытующе глядя на меня исподлобья.

— Простите, никак не могу.

— Э, видите ли, это новейший закон, имеющий огромное значение для страны. Во-первых, наказание за эту провинность часто заменяется денежным штрафом, и, следовательно, страна имеет прекрасный доход, употребляемый на покрытие дефицита в кассах наших политических друзей или на пополнение специального фонда, из которого черпаются средства для награждения приверженцев правительственной политики; во-вторых, закон этот, такой наивный на первый взгляд, наряду с другими средствами помогает правительству во время выборов добиваться большинства в скупщине.

— Но ведь вы, господин министр, говорите, что конституция дала народу все свободы?

— Да. У народа есть все свободы, но он ими не пользуется! Как вам сказать, мы, понимаете ли, приняли новые законы о свободе, которые должны действовать, но по привычке, да и охотнее мы пользуемся старыми законами.

— Зачем же тогда вы принимали новые? — осмелился я спросить.

— У нас такой обычай — иметь как можно больше законов и чаще менять их. В этом мы опередили весь мир. Только за последние десять лет было пятнадцать конституций{65}, из которых каждая по три раза отменялась и вновь вводилась, так что и нам, и гражданам трудно разобраться и упомнить, какие законы действуют, а какие отменены… Этим, сударь, я думаю, и обеспечивается совершенный порядок и культура страны! — заключил министр.

— Вы правы, господин министр, иностранцы должны завидовать вам в столь мудром государственном устройстве.

Вскоре, попрощавшись с господином министром, я вышел на улицу.

На улице меня поразило невообразимое множество людей, группами направляющихся со всех сторон к большому зданию. Каждая группа шла со своим знаменем, на котором было написано название того или иного округа, а под ним слова: «Всем жертвуем для Страдии!», или: «Страдия нам дороже свиней!»

Улица приобрела особо праздничный вид, на домах были вывешены белые знамена с народным гербом посередине, закрыты все лавки и прекращено всякое движение.

— Что это? — с любопытством спросил я господина на улице.

— Праздник. Разве вы не знали?

— Нет.

— Да ведь об этом вот уже три дня пишут в газетах. У нашего великого государственного деятеля и дипломата, имеющего много больших и серьезных заслуг перед родиной и оказывающего решающее влияние на внешнюю и внутреннюю политику нашей страны, был сильный насморк, который божьей милостью и усердием врачей прошел, так что теперь ничто не будет мешать ему все свое внимание и заботу отдавать на благо измученного отечества и вести его к лучшему будущему.

Перед домом государственного деятеля собралось столько мужчин, женщин и детей, что яблоку негде было упасть. Мужчины сняли шапки: у одного в каждой группе торчала из кармана патриотическая речь.

На балконе дома появился убеленный сединами государственный деятель, и громогласное «ура!» всколыхнуло воздух и разнеслось по всему городу. В окнах соседних домов зазвенели стекла, и в них высунулось множество голов. Заборы, крыши — все вокруг было заполнено любознательным народом, даже из каждого чердачного окна торчало по две-три головы.

Возгласы сменились мертвой тишиной, и из толпы раздался трепетный, пронзительно-тонкий голос:

— Мудрый правитель!..

— Ура! Ура! Ура! — прервали оратора громкие и бурные возгласы; как только патриотическое волнение граждан стихло, оратор продолжал:

— Жители моего края проливают горячие слезы радости и коленопреклоненно возносят хвалу всемилостивейшему богу, который спас наш народ от великой беды и даровал тебе, дорогой правитель, выздоровление, чтобы ты долго жил на радость стране и счастье народа! — Оратор закончил, и из тысячи глоток вырвалось:

— Ура!

Мудрый государственный деятель поблагодарил оратора за искреннее поздравление и заверил, что он и впредь все свои мысли и чувства отдаст повышению культуры и благосостояния дорогой родины.

Разумеется, его речь вновь покрыло многократное «ура!».

Вслед за этим один за другим выступили с десяток ораторов из разных краев страны, и на каждую речь маститый государственный деятель отвечал патриотическим и содержательным выступлением. Конечно, все речи сопровождались восторженным «ура!».

Церемония длилась очень долго, а потом заиграла музыка, и по всем улицам стал прогуливаться народ, что придало празднику еще больше торжественности.

Вечером засверкала иллюминация, патриотически настроенные массы несли горящие факелы, на улицах счастливого города вновь гремела музыка; высоко в воздухе разрывались ракеты, выписывая имя великого государственного деятеля, как бы сплетенное из звездочек.

А когда наступила глубокая тихая ночь, патриоты прекрасной Страдии, утомленные выполнением высокого гражданского долга, сладко заснули, видя во сне счастливое и великое будущее любимой родины.

Разбитый удивительными впечатлениями, я не мог заснуть целую ночь и только на рассвете, одетый, задремал, склонившись головой на стол; и вдруг услышал страшный, злобно хохочущий демонический голос: «Это твоя родина!.. Ха-ха-ха!..»

Я вскочил, дрожа от страшного предчувствия, а в ушах раздавался издевательский хохот: «Ха-ха-ха!»

На следующий день о празднике писали все газеты страны, и особенно подробно правительственная; в ней были также помещены телеграммы за многочисленными подписями из всех краев Страдии, в которых граждане выражали сожаление, что не смогли лично выразить свою радость по случаю благополучного выздоровления великого государственного деятеля.

Главный врач, лечивший государственного деятеля, сразу стал знаменитостью. Во всех газетах можно было прочесть, что сознательные граждане из такого-то города, округа или края, отдавая должное врачу Мирону (так его звали), приобретают для него такой-то ценный подарок.

В одной газете писали:

«Как стало известно, город Крадия по примеру других городов готовит ценный подарок врачу Мирону. Это будет небольшой серебряный канделябр в виде статуи Эскулапа, держащего в руках серебряную же чашу, вокруг которой сплетаются две позолоченные змеи, с бриллиантами вместо глаз и со свечами во рту. На груди Эскулапа будет золотыми буквами написано: «Граждане города Крадии врачу Мирону в знак вечной благодарности за заслуги перед родиной!»

Газеты были забиты подобными сообщениями. По всей стране готовились для врача дорогие подарки, а в телеграммах выражалась благодарность этому счастливцу. Один город так воодушевился, что начал даже строить величественный дворец, в стену которого будет вделана большая мраморная плита с выражением народной благодарности.

И, само собой разумеется, сразу же была создана и размножена картина, на которой изображался великий государственный деятель, с благодарностью пожимающий руку врачу. Под ней текст:

«— Благодарю тебя, преданный Мирон, ты спас меня от болезни, мешавшей мне отдать всего себя на благо любимой родины!

— Я только выполнил свой святой долг перед отчизной!»

Над их головами порхает голубь, держа в клюве ленточку с надписью: «Милостивый творец отводит от возлюбленной Страдии всякое зло».

Повыше голубя крупный заголовок: «В память о дне выздоровления великого государственного деятеля Симона». (Так, кажется, его звали, если мне не изменяет память.)

По улицам и гостиницам детвора разносила эти картины, оглушительно крича:

— Новая картина! Государственный деятель Симон и врач Мирон!..

Прочитав несколько газет (почти в каждой из них публиковалась подробная биография знаменитого врача-патриота), я решил пойти к министру сельского хозяйства.

Господин министр — пожилой, маленький, тщедушный, седеющий человечек в очках — встретил меня любезнее, чем я мог ожидать. Он предложил мне сесть поближе к его столу, а сам занял свое обычное место за столом, заваленным старинными книгами с пожелтевшими страницами и потрепанными обложками, и сказал:

— Спешу похвастаться. Вы и представить себе не можете, как я доволен. Вообразите только, какое я сделал открытие!

— Новый способ усовершенствования сельского хозяйства?

— Э, нет! Какое там сельское хозяйство! Хозяйство усовершенствовано хорошими законами. Об этом и думать больше нечего.

Я умолк, не зная, что сказать, а он с добродушной, блаженной улыбкой спросил меня, показывая на старую книжищу:

— Как вы думаете, что это за произведение?

Я притворился, будто что-то припоминаю, а он вновь блаженно заулыбался.

— «Илиада» Гомера!.. Но очень, очень… редкое издание!.. — проговорил он, смакуя каждое слово и с любопытством следя за выражением моего лица.

И я действительно поразился, правда совсем по другой причине; однако сделал вид, что меня удивила именно редкость этой книги.

— Замечательно!

— Ну, а если я добавлю, что это уникальное издание!

— Да, это великолепно! — восторженно воскликнул я и принялся рассматривать книгу, притворяясь, что глубоко тронут и заинтересован этой редкостью.

Разными вопросами мне насилу удалось отвлечь его от Гомера, о котором я никогда не слышал ни слова.

— Осмелюсь спросить, господин министр, о каких законах усовершенствования сельского хозяйства вы упоминали?

— Это, можно сказать, классические законы. Поверьте, ни одна страна не тратит столько средств на подъем сельского хозяйства, сколько наша.

— Так и должно быть, — сказал я, — это важнейшая основа развития любой страны.

— Именно поэтому я добивался, чтобы были созданы наилучшие законы и на подъем сельского хозяйства, и индустрии выделялся как можно больший бюджет.

— Каков же этот бюджет, разрешите узнать?

— В прошлом году, при другом составе министерства, бюджет был меньше, но благодаря моим заботам и трудам он доведен сейчас до пяти миллионов.

— Достаточно для вашей страны?

— Да, вполне… К тому же, видите ли, в закон внесен и такой пункт: «Зерновые и вообще все посевы должны хорошо вызревать и в возможно большем количестве».

— Прекрасный закон.

Министр самодовольно улыбнулся и продолжал:

— Я распределил чиновников своего министерства таким образом, чтобы в каждом селе было сельскохозяйственное управление из пяти чиновников во главе с управляющим; в каждом уездном центре — управляющий с большим числом чиновников, а над ними — управляющий округа. Таковых у нас двадцать — по количеству округов в стране. Окружной управляющий со своими чиновниками осуществляет всесторонний контроль: следит за тем, как остальные чиновники выполняют свои обязанности, и влияет на ведение хозяйства во всем округе. Через него министерство (в нем двадцать отделений, каждое из которых, возглавляемое шефом, представлено изрядным числом чиновников) осуществляет связь со всем округом. Шефы отделений министерства состоят в переписке с окружными управляющими и через личных секретарей ставят обо всем в известность министра.

— Колоссальный аппарат! — вставил я.

— Очень большой. По количеству зарегистрированных документов наше министерство стоит на первом месте. Чиновникам некогда головы поднять от бумаг.

Немного помолчав, министр продолжал:

— Моими стараниями в каждом селе организована хорошая читальня, где есть полезные книги по лесоводству, полеводству, скотоводству, пчеловодству и другим отраслям сельского хозяйства.

— Крестьяне, конечно, читают охотно?

— Это такая же повинность, как и воинская. Каждый трудоспособный крестьянин должен провести в читальне за чтением книг два часа до полудня и два часа после полудня (если он неграмотен, ему читают); кроме того, чиновники читают лекции о современных рациональных способах обработки земли.

— Так когда же они работают в поле?

— Э, видите ли, так кажется только сначала. Это новый способ, и с первого взгляда он может показаться замедленным и даже непригодным. Благотворное влияние этой крупной реформы выявится впоследствии. По моему глубокому убеждению, самое главное — внедрить теорию, а тогда все пойдет само собой, время, потраченное на изучение теории, окупится с лихвой. Необходимо, сударь мой, иметь прочную основу, крепкий фундамент, а тогда уже строить здание! — закончил министр и вытер со лба выступивший от возбуждения пот.

— Полностью одобряю ваши гениальные взгляды на способы развития сельского хозяйства! — горячо сказал я.

— Исходя из этого, я и распределил пять миллионов динаров: два миллиона на чиновников, миллион — на гонорар авторам сельскохозяйственных учебников, миллион — на библиотеки и миллион — на командировки чиновников. Вот вам и все пять миллионов.

— Удивительно!.. И на библиотеки вы тратите много.

— Кроме того, недавно я отдал распоряжение добавить к сельскохозяйственным книгам еще и учебники по греческому и латинскому языкам, дабы, изучая после полевых работ классические языки, крестьяне могли облагораживаться. В любой читальне имеются Гомер, Тацит, Плутарх и многие другие прекрасные произведения классической литературы.

— Превосходно! — воскликнул я, разведя руками, и тут же встал, попрощался с господином министром и вышел, так как от его великих реформ, которые я никак не мог взять в толк, у меня просто голова вспухла.

Министр финансов, хотя и сказал, что очень занят, принял меня сразу же, как только я пришел.

— Вы явились весьма кстати, сударь, я хоть немного передохну. Работал так, что прямо в глазах потемнело! — сказал министр и посмотрел на меня усталым, помутившимся взглядом.

— Да, нелегко вам при таком размахе работы. Вы, несомненно, обдумывали важную финансовую проблему? — заметил я.

— Вас, я уверен, во всяком случае, заинтересует полемика, которую я веду с господином министром строительства по одному весьма важному вопросу. С утра я потратил на него целых три часа. Полагаю, что смогу защитить правое дело… Сейчас покажу вам статью, подготовленную мной к печати.

Мне не терпелось познакомиться со знаменитой статьей и одновременно узнать, из-за чего ведется столь важная и отчаянная борьба между министром финансов и министром строительства. Министр с достоинством взял рукопись, откашлялся и торжественно прочел заголовок:

— «Еще несколько слов к вопросу о том, где проходила в древние времена южная граница нашей страны».

— Да, но ведь это, кажется, историческая работа?

— Историческая, — отвечал министр, несколько удивленный моим неожиданным вопросом, и посмотрел на меня поверх очков тупым, усталым взглядом.

— Вы занимаетесь историей?

— Я?! — высокомерно переспросил министр. — Этой наукой я занимаюсь вот уже почти тридцать лет и, не хвалясь, скажу — с успехом, — внушительно произнес он, глядя на меня с укоризной.

— Я очень ценю историю и людей, целиком посвятивших себя этой действительно важной науке, — сказал я почтительно, стараясь загладить свою бестактность.

— Мало сказать — важная, сударь мой, самая важная! — восторженно объявил министр, окидывая меня значительным и испытующим взглядом.

— Совершенно с вами согласен!

— Вы только вообразите, — продолжал министр, — какой был бы причинен вред, если бы по вопросу о границе нашей страны утвердилось, скажем, мнение моего коллеги, министра строительства.

— Он тоже историк? — спросил я.

— Псевдоисторик! Своей деятельностью в этой области науки он приносит лишь вред. Достаточно познакомиться с его взглядами по вопросу о старой границе нашей страны, и вам сразу станет ясно его невежество и даже, если хотите, его непатриотичность.

— А что он доказывает, простите за любопытство? — вновь задал я вопрос.

— Ничего он не доказывает, сударь мой! Он утверждает, что южная граница якобы в старину проходила севернее города Крадии, а это настоящее преступление, ибо наши враги со спокойной совестью смогут предъявить права на земли выше Крадии. Вы представляете, какой вред он наносит нашей многострадальной родине? — воскликнул министр срывающимся от справедливого гнева и боли голосом.

— Неизмеримый вред! — подтвердил я, взволнованный катастрофой, могущей из-за невежества и тупоумия министра строительства обрушиться на страну.

— Я этот вопрос так не оставлю, сударь, не имею права оставить, как верный сын своей дорогой родины. Я вынесу его на обсуждение Народного собрания, пусть оно дает свое решение, обязательное для каждого гражданина нашего государства. В противном случае подам в отставку, ибо это уже второе серьезное столкновение с министром строительства.

— А разве скупщина выносит решения и по научным вопросам?

— Конечно! Скупщина по любому вопросу полномочна выносить решения, немедленно приобретающие силу закона. Вчера, например, один гражданин обратился а скупщину с просьбой считать день его рождения на пять лет раньше действительного.

— Да как же это можно? — невольно вырвалось у меня.

— Можно, а что тут такого? Он родился, допустим, в семьдесят четвертом году, а скупщина объявит, что он родился… в шестьдесят девятом году.

— Вот чудеса! А зачем ему это?

— Как зачем? Ведь только при этом условии он сможет выставить свою кандидатуру в депутаты на освободившееся место, а он наш человек и энергично будет помогать укреплению существующего политического режима.

Потрясенный, я не мог вымолвить ни слова. Заметив мое состояние, министр проговорил:

— Вас это, похоже, удивляет. Такие и подобные случаи у нас не редкость. Скупщина, например, уважила просьбу одной дамы и провозгласила ее на десять лет моложе{66}. Другая дама подала прошение{67} о том, чтобы Народное собрание авторитетно подтвердило, будто она, состоя в браке со своим мужем, родила двоих детей, которые должны явиться законными наследниками ее мужа, человека очень богатого. И, так как у нее были весьма влиятельные друзья, скупщина поддержала ее наивную и благородную просьбу и провозгласила ее матерью двоих детей.

— А где же дети?

— Какие дети?

— Да те самые, о которых вы говорите?

— Так ведь детей-то нет, понимаете, но благодаря решению скупщины считается, что дама имеет двоих детей, и ее ссоры с мужем тем самым прекратились.

— Что-то я не понимаю, — протянул я, рискуя быть невежливым.

— Как не понимаете?.. Все очень просто. У богатого торговца, мужа дамы, о которой идет речь, не было детей. Ясно?

— Ясно.

— Отлично, следите дальше: так как он очень богат, то хотел иметь детей, которые наследовали бы его большое состояние; это и явилось причиной разлада между ним и его женой. Тогда его жена, как я вам уже говорил, и обратилась в скупщину с просьбой, которую та нашла возможным удовлетворить.

— А богатый торговец доволен таким решением Народного собрания?

— Разумеется, доволен. Теперь он совершенно успокоился и очень любит свою жену.

Так и протекала наша беседа; мы толковали о всевозможных вещах, но господин министр ни единым словом не коснулся финансовых вопросов.

Под конец я осмелился учтивейше спросить:

— Господин министр, как обстоят у вас дела с финансами?

— Превосходно! — убежденно заявил он и тут же добавил: — Главное — хорошо составить бюджет, тогда все идет легко и просто.

— Каков же годовой бюджет вашей страны?

— Свыше восьмидесяти миллионов. И вот как он распределен: бывшим министрам на пенсии и в запасе — тридцать миллионов, на изготовление орденов — десять миллионов, на воспитание бережливости в народе — пять миллионов…

— Извините, что прерываю вас, господин министр… Объясните, что это за статья — пять миллионов на воспитание бережливости.

— Э, видите ли, сударь, самое главное в финансовом вопросе — это бесспорно экономия. Такой статьи нет ни в одной стране, но нас нужда научила — тяжелое финансовое положение государства вынуждает нас ежегодно жертвовать солидную сумму, чтобы хоть чем-то помочь народу. Во всяком случае, теперь дела улучшаются, недаром же авторам книг о введении экономии выдан целый миллион. Я и сам намерен написать на благо народа книгу: «Экономия у нашего народа в древние времена», а сын мой уже сейчас готовит труд: «Влияние экономии на культурный прогресс народа»; дочь моя, написавшая два рассказа, в которых народу популярно объясняется, как надо экономить, теперь пишет третий: «Расточительная Любица и бережливая Мица».

— Хороший рассказ, надо полагать?

— Прекрасный, в нем рассказывается, как любовь приводит Любицу к гибели, а всегда отличавшаяся бережливостью Мица выходит замуж за крупного богача. «Бережливость лучше богатства», — такой фразой заканчивается рассказ.

— Все это окажет самое благотворное влияние на народ! — возликовал я.

— Безусловно, — согласился господин министр, — большое и значительное влияние. С тех пор как введена экономия, моя дочь, например, сэкономила себе приданое в сто тысяч.

— Так у вас это самая важная статья в государственном бюджете, — заметил я.

— Да, но не так-то легко было придумать ее. Остальные статьи бюджета существовали и раньше, до меня. Например, на народные празднества — пять миллионов, на секретные правительственные расходы — десять миллионов, на тайную полицию — пять миллионов, на поддержание правительства и укрепление его положения — пять миллионов, на представительство членов правительства — полмиллиона. В этих, как и в других, случаях мы очень бережливы. А затем идет все прочее, менее важное.

— А на просвещение, армию и чиновничество?

— Да, вы правы, на это, кроме просвещения, уходит около сорока миллионов, но они включены в постоянный годовой дефицит.

— А просвещение?

— Просвещение? О, оно идет, конечно, по статье непредвиденных расходов.

— Чем же вы покрываете такой большой дефицит?

— Ничем. Чем его покроешь? Он составляет долг. Как только наберется значительная сумма, мы делаем внешний заем, и так снова и снова. Но, с другой стороны, по некоторым статьям бюджета мы стараемся создать излишек. Я вот в своем министерстве начал вводить экономию, энергично действуют и другие мои коллеги. Экономия, я вам скажу, — основа благосостояния любой страны. В целях экономии я уволил вчера одного служителя, что даст нам до восьмисот динаров в год.

— Вы правильно поступили!

— Надо, сударь, наконец, заботиться о народном благе. Служитель плачет, умоляет взять его обратно, и неплохой ведь он, бедняга, но нельзя — значит, нельзя, этого требуют интересы нашей любимой родины. «Я согласен, говорит, и на половинное жалованье». — «Нельзя, говорю, я, конечно, министр, да деньги-то не мои, а народные, кровью добытые, и я обязан считать каждый грош». Сами посудите, сударь, имею ли я право выбрасывать на ветер государственных восемьсот динаров? — заключил министр, ожидая моего одобрения.

— Совершенно верно!

— Недавно вот по статье на секретные расходы одному члену правительства выдали значительную сумму на лечение жены, так, если не дорожить каждым грошем, сможет ли народ все оплатить?

— А каковы доходы государства, господин министр? Это важно, я полагаю?

— Хм, как раз и не важно!.. Что вам сказать? Право, я еще и сам не уяснил, каковы доходы. Читал я что-то в одной иностранной газете, но насколько там все точно, не знаю. Во всяком случае, доходов за глаза достаточно! — с апломбом знатока заявил министр.

Нашу приятную и весьма содержательную беседу прервал секретарь; войдя в кабинет, он доложил, что делегация чиновников просит господина министра принять их.

— Пусть немного подождут! — сказал министр и обернулся ко мне.

— Поверите ли, за последние дни я до того устал от бесконечных делегаций, что просто голова кругом идет. Едва вот урвал минутку для приятной беседы с вами!

— И все по делу приходят?

— Была у меня, знаете, на ноге большая мозоль, четыре дня тому назад я ее оперировал, и операция, слава богу, прошла удачно. В связи с этим чиновники во главе со своими шефами приходят поздравить меня и выразить свою радость по поводу благополучного произведения операции.

Я извинился перед господином министром за то, что оторвал его от дела, и, дабы больше не мешать ему, вежливо попрощался и покинул министерский кабинет.

И в самом деле, о мозоли министра финансов во всех газетах были свежие сообщения:

«Вчера в четыре часа пополудни делегация чиновников… ведомства во главе со своим шефом посетила господина министра финансов, чтобы от всего сердца поздравить его с благополучным исходом операции мозоли. Воспользовавшись любезностью господина министра, соблаговолившего принять их, господин шеф от имени всех чиновников своего ведомства произнес прочувственную речь, после которой господин министр поблагодарил всех за исключительное внимание и душевность, проявленные к нему».

На улицах опять было полно народу и стоял такой гвалт, что хоть уши затыкай.

«Куда это валит такая пропасть народу? Что опять стряслось? Опять какая-нибудь делегация?» — размышлял я, с удивлением глядя на многолюдную разношерстную толпу, и, обратившись к первому попавшемуся человеку, спросил:

— Куда спешит народ?

Человек окинул меня сердитым, уничтожающим взглядом, видимо глубоко оскорбленный моим глупым вопросом, и повернулся ко мне спиной.

Я спросил второго, третьего, но лишь презрительное молчание было мне ответом.

Наконец я наткнулся на человека, с которым познакомился на церемонии основания одной патриотической газеты (в этой стране ежедневно основывалось по нескольку газет).

— Куда спешит народ? — задал я тот же вопрос, а сам дрожу: не оконфузиться бы и перед этим известным патриотом, как и перед остальными.

— Позор! — прошипел он презрительно — от гнева и досады у него сдавило горло.

Я смутился и едва пробормотал:

— Извините, пожалуйста, я не хотел вас оскорбить, я лишь хотел спросить…

— Хорош вопрос! Где ты живешь, как тебе не стыдно спрашивать о том, что известно и скотине? Страну нашу постигло горе, и мы все, верные ее сыновья, спешим прийти ей на помощь, а ты чему-то удивляешься и до сих пор не знаешь о таком важном событии! — разъяснял мне знакомый, и в голосе его звенела патриотическая скорбь.

Я долго оправдывался, извинялся за свой проступок, который совершил по недомыслию, и умолял о прощении.

Он смягчился и рассказал, что воинственное племя анутов напало с юга на страну и творит неисчислимые бесчинства.

— Сегодня пришло известие о том, — сообщил он, — что ночью были перебиты многие семьи, сожжены дома и угнано много скота!

— Это ужасно! — в страхе содрогнулся я и сразу решил, что надо спешить туда, на юг страны, дабы сразиться с анутами, — так близко к сердцу принял я страдания ни в чем не повинных мирных граждан. В эту минуту, совсем забыв о том, что я стар, изнурен и немощен, я почувствовал себя молодым.

— Так можем ли мы оставаться равнодушными к этому кровопролитию и зверствам?

— Нет. Не можем! — воодушевленный пламенными словами моего знакомца, воскликнул я. — Грех перед богом!

— Вот почему мы торопимся на собрание. Все сознательные граждане собираются на собрания; только каждый в своем месте, вместе со своим сословием.

— А почему так?

— Хм… Почему?.. Наши вечные разногласия! Но все равно каждое собрание вынесет единодушную, пронизанную патриотическим духом резолюцию. И чем больше их будет, тем лучше, главное, все мы едины в своих чувствах и помыслах, когда дело касается нашей любимой родины.

И верно, народ начал делиться на группы и расходиться по разным направлениям; каждая группа спешила к определенному месту, где должно было состояться собрание.

Разумеется, на все митинги я попасть не мог, а потому направился вместе со своим знакомым туда, где собирались служащие полицейского и юридического ведомств.

Мы вошли в просторный зал одной из гостиниц, в котором уже были приготовлены места для публики и покрытый зеленым сукном стол для организаторов собрания. Граждане-патриоты разместились в зале, а организаторы заняли свои места за столом.

— Братья! — начал один из организаторов. — Вы знаете, зачем мы сегодня собрались. Всех нас привело сюда благородное стремление воспрепятствовать дальнейшим нападениям анутских отрядов на южные границы нашей любимой родины и помочь страдающему народу. Но, как вы знаете, прежде всего требуется избрать председателя, заместителя председателя и секретаря собрания.

После длительных препирательств председателем выбрали начавшего собрание, а двух других организаторов — заместителем председателя и секретарем.

По заведенному порядку, члены президиума поблагодарили присутствующих за оказанную им честь, и председатель, позвонив в колокольчик, объявил собрание открытым.

— Кто просит слова? — спросил он.

Поднялся гражданин в первом ряду и предложил послать приветствие правительству и великому, мудрому государственному деятелю, который сообщит об их верности и преданности самому государю.

Собрание согласилось с этим предложением, тут же подготовили письменное приветствие и приняли под аплодисменты с условием, что в некоторых местах порядок слов будет приведен в соответствие с правилами синтаксиса.

Ораторы выступали один лучше другого. Каждая речь была проникнута патриотизмом, болью и гневом против анутов. Все ораторы, выражая согласие с предложением первого выступавшего, в один голос заявляли о необходимости, ввиду срочности дела, без всякого промедления принять резкую резолюцию, самым суровым образом осуждающую варварские действия анутов.

Тут же выбрали троих, обладающих хорошим слогом, для составления резолюции в вышеупомянутом духе.

В ту же минуту один из троих вышел с готовой резолюцией и попросил у собрания разрешения огласить ее.

Получив разрешение, он начал читать:

— «Чиновники юридического и полицейского ведомств, глубоко потрясенные трагическими, ежедневно разыгрывающимися в южных краях нашей страны событиями и варварским поведением анутских отрядов, считают своим долгом принять следующую резолюцию:

«1. Мы выражаем глубокое соболезнование народу областей, которые постигли беды и несчастья.

2. Самым решительным образом осуждая дикие поступки анутов, мы восклицаем: «Долой анутов!»

3. С презрением и возмущением мы утверждаем, что ануты — некультурный народ, недостойный даже внимания своих просвещенных соседей».

Резолюцию единогласно приняли в целом, во время же бурных дебатов по частностям постановили: во втором пункте к слову «дикие» добавить еще «отвратительные».

После этого собрания уполномочило президиум подписать резолюцию, и присутствующие в полном порядке разошлись.

На улицах опять шум и толпы людей, возвращающихся с многочисленных митингов. На лицах душевное удовлетворение, словно после выполнения тяжелого, но благородного и возвышенного долга.

Со всех сторон слышались разговоры такого содержания:

— Все-таки не было необходимости так заострять вопрос, — доказывает один.

— Как не было необходимости? Все правильно. А ты что думаешь? С такими скотами и надо обходиться круто и резко, — сердится другой.

— Да знаю я, оставь, пожалуйста, но так нельзя, нетактично! — возражает первый.

— Какой еще такт? Уж и упрекнуть нельзя таких хороших людей, что ли? Так им и надо, пусть содрогаются, читая, — настаивает второй дрожащим от гнева голосом.

— Как цивилизованные люди, мы должны быть выше их; а кроме того, надо сохранять осторожность, чтобы не задеть соседнюю державу, — объясняет миролюбивый и тактичный.

Под вечер в газетах появились многочисленные резолюции, принятые в тот день на патриотических собраниях. Не было ни одного человека, который бы не поспешил на помощь стране. Газеты переполнены: резолюция профессоров по поводу трагических событий на юге Страдии, резолюция молодежи, резолюция учителей, резолюция офицеров, резолюции рабочих, торговцев, врачей, писарей. Одним словом, никто не остался в стороне. Все резолюции в одном духе, все резкие и решительные, и в каждой есть слова «глубоко потрясенные», «самым решительным образом осуждаем» и так далее.

Вечером город опять предавался веселью, затем миролюбивые и мужественные сыны счастливой Страдии погрузились в тихий, безмятежный и спокойный сон.

На следующий день начали поступать вести из остальных округов Страдии. Не было такого уголка, где бы не была принята резкая резолюция по поводу «последних трагических событий».

Само собой разумеется, на всех граждан, на кого больше, на кого меньше, посыпались награды за помощь родине, за гражданскую доблесть и добродетели.

Меня так воодушевил этот энергичный народ, полный высокого гражданского сознания и самопожертвования, что из груди моей вырвался возглас:

— Страдия, ты никогда не погибнешь, даже если погибнут все остальные народы!

«Ха-ха-ха!» — в то же мгновение зазвенел у меня в ушах сатанинский, издевательский смех злого духа этой счастливой и благословенной страны.

Я невольно вздохнул.

Сначала я предполагал пойти к министру просвещения, но в связи с «последними трагическими событиями» мне захотелось услышать, что по этому поводу думает военный министр, и в тот же день я направился к нему.

Перед самым моим приходом военный министр, маленький, худощавый человечек с впалой грудью и тонкими ручками, закончил молитву.

В его кабинете, словно в храме, пахло ладаном и разными курениями, на столе лежали старые, пожелтелые божественные книги.

В первую минуту я подумал, что ошибся и попал к кому-то другому, но мундир высшего офицера, в который был облачен господин министр, убедил меня в противном.

— Простите, сударь, — любезно сказал он нежным, тонким голосом, — я только что кончил свою обычную молитву, которую читаю всегда перед тем, как сесть за работу. Теперь, в связи с трагическими событиями на юге нашей любимой родины, молитва имеет особенно большой смысл.

— Если набеги продолжатся, это может привести к войне? — спросил я.

— О нет, такой опасности нет.

— Мне кажется, господин министр, уже то опасно, что ежедневно разоряют целую область вашей страны и убивают людей?

— Да, убивают, но мы ведь не можем быть такими же некультурными и дикими, как… Холодно, сквозит откуда-то. Сколько раз я говорил этим несчастным служителям, чтобы в моей комнате температура всегда была шестнадцать с половиной градусов, но все без толку… — прервал господин министр начатый разговор и позвонил в колокольчик.

Служитель вошел, поклонился, при этом ордена зазвенели у него на груди.

— Скажите, ради бога, разве я не говорил, чтобы в моем кабинете всегда была температура шестнадцать с половиной градусов? Опять холодно; да еще сквозняк, просто хоть замерзай!

— Но, господин министр, термометр показывает семнадцать градусов! — вежливо ответил служитель и поклонился.

— Тогда хорошо, — довольный ответом, произнес министр. — Можете идти.

Служитель вновь низко поклонился и вышел.

— Поверьте, проклятая температура доставляет мне массу хлопот, ведь температура для армии — это все. Если не поддерживается нужная температура, армия никуда не годится… Все утро я готовил приказ всем войсковым подразделениям… Вот он, могу вам прочесть:

«В связи с тем, что в последнее время на южные районы нашей страны участились набеги анутов, приказываю: ежедневно солдаты должны по команде молиться всевышнему о спасении дорогой и милой родины, омытой кровью наших героических предков. Подходящую для такого случая молитву выбирает армейский священник: кончаться же она должна так: «Да ниспошлет милостивый бог добрым, тихим и праведным гражданам, павшим жертвами зверского насилия диких анутов, райское житье! Упокой, господи, их праведные патриотические души! Пусть они мирно покоятся в земле Страдии, которую искренне и горячо любили. Слава им!» Солдаты и офицеры должны произносить молитву хором, набожными, скорбными голосами. Засим, вытянувшись во фронт, гордо и с достоинством, как то приличествует храбрым сыновьям нашей страны, они должны трижды громко возгласить под звуки труб и барабанов: «Да здравствует Страдия, долой анутов!» Все это надлежит проводить, соблюдая порядок и все предосторожности, ибо от этого зависит судьба нашей любимой родины. Благополучно проделав все это, воинские отряды должны под звуки марша победоносно пройти со знаменем по улицам; при этом солдаты должны отбивать шаг так, чтобы мозги переворачивались в голове. Дело это не терпит отлагательства, а посему о выполнении его приказываю немедленно представить подробное донесение. Одновременно строжайше требую обратить особое внимание на температуру в казармах, создав тем самым главное условие укрепления армии».

— Если приказ придет вовремя, он, видимо, принесет пользу.

— Я поэтому и торопился, и, слава богу, приказ заблаговременно, за целый час до вашего прихода, полностью передан по телеграфу. Если бы я не сообразил направить его вовремя, могла бы произойти масса неприятностей.

— Вы правы! — чтобы хоть что-то сказать, проронил я, не представляя себе, что, собственно, могло произойти плохого.

— Да, сударь мой, прав. Если бы я, военный министр, не поступил так, то на юге страны кто-нибудь из военачальников мог оказать вооруженную помощь нашим соотечественникам и пролить кровь анутов. Все наши офицеры считают, что так и следовало бы поступить, не желая взглянуть на вещи более широко. Но мы, нынешнее правительство, стремимся проводить миролюбивую, богоугодную внешнюю политику и не хотим по отношению к неприятелю быть дикарями; за зверское поведение бог его накажет вечными муками в адском пламени. Есть и нечто другое, дорогой мой, не менее важное. Наше правительство не имеет в народе поддержки, а потому армия нужна нам главным образом для урегулирования наших внутренних политических дел. Если, например, община в руках оппозиционеров, то вооруженные войска используются для того, чтобы наказать предателей нашей измученной родины и власть передать своему человеку…

Господин министр закашлялся, и я не преминул спросить:

— Все это так, ну, а если вторжение анутских отрядов примет более крупные размеры?

— О, тогда мы предпримем более решительные меры.

— А какие именно, разрешите узнать?

— Мы предприняли бы экстренные меры, но опять-таки тактично, мудро, продуманно. Для начала мы приказали бы по всей стране вновь принять резкие резолюции; ну, а если и это не помогло бы, тогда, бог ты мой, мы вынуждены были бы спешным порядком, не теряя ни минуты, основать газету исключительно патриотического направления и поместить в ней целый ряд острых, даже язвительных статей против анутов… Но не дай бог, чтобы дело дошло до этого! — сокрушенно качая головой, сказал министр и принялся креститься, шепча молитвы своими бледными, сухими губами.

Должен сознаться, что блаженное религиозное чувство отнюдь не коснулось меня, но компании ради и я начал креститься, думая при этом:

«Поразительная страна! Гибнут люди, а военный министр составляет молитвы и мечтает об основании патриотической газеты! Армия у них дисциплинированная и храбрая, что доказано столькими войнами: так почему же не вывести части на границу и не пресечь опасность, которую представляют анутские отряды?»

— Может быть, вас удивляет мой план? — прервал мои мысли министр.

— Действительно, удивляет! — невольно признался я и тут же пожалел о своей неосторожности.

— Вы, дорогой мой, плохо разбираетесь в нашей ситуации. Для нас самое важное не страну удержать от разорения, а как можно дольше власть удержать в своих руках. Бывший кабинет продержался месяц, а мы правим лишь две-три недели. И вдруг так позорно пасть! Положение у нас шаткое, и мы должны принять все меры, чтобы продержаться как можно дольше.

— И что вы делаете?

— То же, что делали и до нас! Устраиваем каждый день сенсации, организуем торжества; теперь, когда дела особенно плохи, надо будет придумать какой-нибудь заговор. В нашей стране это нетрудно. Главное, люди так привыкли, что, когда мы на несколько дней задерживаемся с этим первейшим средством укрощения оппозиции и кругом водворяется раболепная тишина, они с удивлением спрашивают: «Что такое? Разве не вскрыто никакого заговора?» Армия и нужна нам для внутренних дел, для всех этих сенсаций, праздников и заговоров. Эх, сударь мой, то, что гибнут люди, — дело второстепенное, главное для меня выполнить нечто более настоятельное и важное для страны, чем это явно сумасбродное желание сражаться с анутами. Ваше мнение, как оно мне представляется, не оригинально, так думают, к сожалению, и наши офицеры, и наша армия; но мы, члены нынешнего кабинета, смотрим на вещи гораздо глубже и трезвее!

— Но разве может быть у армии более важное назначение, чем защита родины, защита семей в южных краях, страдающих от иноземного насилия? Ведь и южные округа посылают в армию своих сыновей, и посылают охотно, видя в ней свою опору, — сказал я довольно раздраженно, хотя этого совсем не следовало делать; но вот ведь приспичит что-то сказать или сделать, словно муха какая укусит.

— Вы думаете, сударь, что у армии нет более важного назначения? — спросил господин министр тихим, но полным укоризны голосом, печально и немного презрительно качая головой и окидывая меня с головы до ног уничтожающим взглядом. — Вы так думаете? — повторил он с болезненным вздохом.

— Но простите… — начал я; кто знает, что я хотел сказать; так как я и сам этого не знал, то министр прервал меня, задав мне вопрос значительным и убежденным тоном:

— А парады?

— Какие парады?

— Неужели и это не понятно? Такое важное для страны дело! — рассердился смиренный и набожный господин министр.

— Простите, я не знал…

— Не знали?! Чепуха! Я все время вам твержу, что нужны сенсации, праздники, парады. А как при этом обойтись без армии? По крайней мере, сейчас это ее основная задача. Пусть себе нападают вражеские отряды, это не так уже важно; главное, чтобы мы под звуки труб маршировали по улицам; ну, а если внешняя опасность для страны увеличится, то соответствующие меры должен будет принять министр иностранных дел, если, разумеется, он не окажется в это время занятым домашними делами. У него, бедного, много детей, но наше государство не оставляет без внимания заслуженных людей. Его сыновья, знаете ли, очень плохо учатся, и никакого иного выхода, как взять их на казенное содержание, не было. Это и справедливо. И о девочках государство позаботится; или сделает приданое за государственный счет, или предоставит молодому человеку, пожелавшему жениться на дочери министра, высокий пост, которого он при других обстоятельствах не получил бы.

— Как это замечательно, когда так ценятся заслуги!

— Мы единственные, в этом равных нам нет! Какой бы министр ни был, хороший ли, плохой, благодарное отечество всегда заботится о его семье. У меня, например, нет детей, так государство пошлет учиться живописи мою свояченицу.

— У вашей свояченицы есть талант?

— До сих пор она не рисовала; но, кто знает, может быть, ее ждет успех. С ней поедет и ее муж, которому также назначена стипендия. Он человек серьезный и трудолюбивый, и мы многого ждем от него.

— Они молоды?

— Да, молодые еще, крепкие; свояченице моей пошел пятьдесят четвертый год, а мужу ее шестьдесят.

— Он, разумеется, занимается наукой?

— О, еще как! Вообще-то он зеленщик, но романы читает охотно, а газеты, как говорится, просто проглатывает. Он читает все наши газеты, а фельетонов и романов разных прочел свыше двадцати. Его пошлют изучать геологию.

Господин министр замолчал и принялся глубокомысленно перебирать висящие у него на сабле четки.

— Вы, господин министр, упомянули о сенсациях, — сказал я, чтобы вернуть его к прежней теме, так как меня вовсе не интересовали ни его свояченица, ни ее муж.

— Да, да, вы правы, я увлекся второстепенными вещами. Вы правы. Мы подготовили крупную сенсацию, которая будет иметь большое политическое значение.

— Чрезвычайно важную, должно быть? И ничего нельзя узнать, прежде чем это произойдет? — полюбопытствовал я.

— Почему же, пожалуйста. Она уже объявлена народу, и он готовится к торжествам и с нетерпением ждет этого важного события.

— Видимо, оно принесет стране счастье?

— Редкостное счастье. Благодарный народ ликует и восхищается мудрой и патриотичной политикой правительства. В нашей стране только и говорят, что о предстоящем счастливом событии.

— Вами уже, конечно, все подготовлено, чтобы обеспечить наступление этого события?

— Мы еще не очень думали на этот счет, но не исключена возможность, что какой-нибудь счастливый случай и подвернется. Вы, наверное, знаете старую-престарую сказку о том, как правительство объявило недовольному народу, что скоро появится великий гений, настоящий мессия, который спасет страну от долгов, плохого управления и всяких зол и бед и поведет народ по лучшему пути к счастливому будущему. Народ, раздраженный и недовольный плохой властью и порядками, успокоился, и повсюду началось веселье… Разве вы никогда не слышали этой старой сказки?

— Нет, но она любопытна. Простите, а что же было дальше?

— Как я сказал, в стране наступило ликованье. Общенародное собрание решило приобрести на богатые пожертвования большие поместья, построить многочисленные дворцы, на которых написать: «От народа великому Гению и Избавителю!» За короткое время все сделали, все подготовили, оставалось только ждать мессию. Больше того, открытым голосованием народ выбрал и имя своему избавителю.

Господин министр остановился и вновь принялся неторопливо перебирать четки.

— И мессия явился?

— Нет.

— Совсем?

— По-видимому, — равнодушно сказал министр, как-то сразу охладев к этой сказке.

— Почему?

— А кто его знает!

— И ничего важного так и не случилось?

— Ничего.

— Странно!

— Вместо мессии в тот год выпал крупный град и погубил все посевы! — смиренно произнес министр, рассматривая свои янтарные четки.

— А что же народ?

— Какой?

— Да тот, о котором рассказывается в этой увлекательной сказке?

— Ничего!

— Совсем ничего?

— А что?.. Народ как народ!

— Это поразительно!

— Ха, если хотите знать правду, то народ все-таки имел от этого пользу.

— Пользу?

— Ну да!

— Не понимаю!

— Очень просто… Народ хоть несколько месяцев пожил в радости и счастье!

— А ведь в самом деле! — смутился я оттого, что не смог догадаться о такой простой вещи.

Мы еще поговорили о том о сем, и, между прочим, господин министр упомянул, что в связи с ожидающимся радостным событием, о котором шла речь, в один день произведут в генералы еще восемьдесят человек.

— А сколько их сейчас?

— У нас их, слава богу, много, но этого требует престиж страны. Вы только вдумайтесь: восемьдесят генералов в один день.

— Внушительно.

— Еще бы! Главное — как можно больше помпы и шума!

В министерстве просвещения собрались самые маститые ученые. Работа здесь ведется основательно и продуманно. Пятнадцать, а то и двадцать дней шлифуется стиль даже самой незначительной бумаги, вплоть до языковых мелочей, всяких там падежей с предлогами и без предлогов.

Я познакомился с некоторыми делами.

Один директор гимназии пишет, например:

«Господину министру просвещения.

Преподаватели гимназии вот уже шесть месяцев не получают жалованья и доведены до такой нужды, что сидят без куска хлеба. Так дальше продолжаться не может, потому что это губит авторитет как преподавателя, так и гимназии.

Покорнейше прошу господина министра как можно скорее ходатайствовать перед господином министром финансов о необходимости дать распоряжение, по которому нам выдали бы жалованье хотя бы за три месяца».

На загнутых полях заявления помечено:

«Министерство просвещения.

П. Н. 5860.

1/II 1891.

Директор . . .ской гимназии просит выдать учителям жалованье за три месяца».

Ниже — другим почерком — заключение:

«Стиль неправильный. Порядок слов не отвечает правилам синтаксиса. Употреблены иностранные слова: «продолжаться» и «необходимый».

(Эти слова в заявлении подчеркнуты красным карандашом.)

Еще ниже рукой министра написано (почерк плохой, неразборчивый, каким он обычно становится у всякого, как только он попадает в министры):

«На заключение Совету по делам просвещения».

Под этим опять другим почерком начертано:

«2/III 1891.

Главному совету по делам просвещения».

(Можно подумать, что, помимо Главного совета, существовало, по крайней мере, тридцать второстепенных, хотя он был один-единственный).

«При сем препровождается заявление директора . . .ской гимназии для изучения грамматических форм, синтаксических и стилистических особенностей его языка. Вместе с заключением Совета оно должно быть возвращено министерству просвещения для дальнейшего движения.

По приказу министра и т. д.

(Подпись)».

Не прошло и пятнадцати дней, как Главный совет по делам просвещения, ввиду срочности дела, собрался на заседание. Рассмотрев в числе других вопросов и этот, Совет решил послать заявление директора на отзыв двум специалистам. Назначили двух человек, записали решение и поручили секретарю проследить за его выполнением. Далее шли письма специалистам:

«Господин NN! Согласно распоряжению господина министра просвещения за № 5860 от 2/III сего года и решению XV заседания Главного совета по делам просвещения, состоявшегося 17/III того же года, д. № 2, имею честь просить Вас изучить заявление директора . . .ской гимназии с точки зрения грамматики, синтаксиса и стиля и в кратчайший срок представить Совету подробное заключение.

Примите мои уверения в глубоком уважении.

Председатель Гл. совета по делам просвещения

(Подпись)».

Письмо такого же содержания было направлено и второму специалисту.

Через два месяца в Совет по делам просвещения пришло подробное заключение о заявлении директора, над которым совместно трудились оба специалиста. Заключение начиналось так:

«Главному совету по делам просвещения.

Мы рассмотрели и изучили заявление директора . . .ской гимназии и имеем честь сообщить Совету следующее.

В природе все подчинено закону поступательного развития и совершенствования. Как простейший одноклеточный организм в результате поступательного развития и совершенствования в течение многих веков превратился в сложнейший человеческий организм, так и язык в течение многих веков развился от звуков неартикуляционных, звериных до уровня совершенства современных языков.

Для большей ясности и наглядности изложения мы будем пользоваться следующим планом:

I. Общий раздел

1. Звуковая речь и ее возникновение.

2. Происхождение современных языков.

3. Общие корни (санскрит).

4. Деление языков на основные группы.

5. Раздел сравнительной филологии.

6. История науки о языке.

7. Развитие науки о языке вообще.

II. Наш язык и законы его развития

1. Прародина (история).

2. Родственные языки.

3. Общие черты и различия с родственными, братскими нашему, языками.

4. Развитие диалектов общего праязыка в особые языки.

5. Диалекты нашего языка.

III. Заявление директора

1. Происхождение и история заявления.

2. Особенности его языка в сравнении с особенностями старого страдийского языка в древних грамотах».

И так далее. Да кто же может все это запомнить? Слава богу, если я хоть что-то запомнил правильно.

Ниже приводилась разработка каждого раздела и пункта приведенного плана, и наконец после многих, очень многих исписанных страниц очередь дошла до слова «продолжаться». Вот что было написано дальше:

«Продолжаться, им. гл. санскр. dhard dudorh, скакать, подпрыгивать, бегать. (См. В. кн. III, стр. 15, 114, 118 б. Х. С.** м.) = pl. donti, r. duti, gr. εμαυριζω, 1. canto, cantare, provoco, provocere (sic) к. З х б, звать, звонить, звук, зверь (смотри: «Рассердился тигр, лютый зверь». Дж. Л. П. 18) = Серна выскочила из кустов = должаться с «про»: продолжаться (Н. 16. У. 3. С. Н. О. 4. Дж. Д. 18, 5 кн. III. Смотри пример: «На юнаке ран семнадцать»).

Исходя из этого, считаем, что слово «продолжаться» не наше и его, как вредное для народа, надо выбросить».

Подобным же образом было разобрано слово «необходимый» и сделан такой же вывод.

После этого ученые перешли к порядку слов вообще и к порядку слов в заявлении директора в частности и сделали по этому поводу тоже глубокие замечания.

И, наконец, раздел: «Стиль и его особенности в заявлении», а в заключение на нескольких страницах излагается: «Сравнение языка и стиля заявления директора и стиля «Илиады» Гомера». (Тут специалисты пришли к выводу, что стиль Гомера гораздо лучше).

«Учитывая все это, — делают вывод ученые, — мы полагаем, что заявление надо вернуть директору . . .ской гимназии для серьезной переработки в соответствии с нашими замечаниями, и лишь после этого его можно будет пустить в дело».

Через месяц собрался Совет, рассмотрел заключение экспертов и принял решение вернуть директору заявление, чтобы он исправил его по замечаниям специалистов, а затем снова послал в министерство для дальнейшей работы. Господам экспертам назначили по кругленькой сумме в двести пятьдесят динаров каждому, которые выплатили не то из пенсионного фонда вдов чиновников отдела просвещения, не то из средств, предназначенных на жалованье низшим служащим.

Свое заключение Совет с почтением направил господину министру для дальнейшего прохождения.

Заявление вместе с заключением экспертов было возвращено директору для исправления по замечаниям специалистов…

Так основательно, со знанием дела рассматриваются там все заявления, по полугоду ведется переписка, пока не будет исправлена в них и малейшая грамматическая ошибка, и лишь посте этого приступают к дальнейшей работе.

В результате обширной переписки даже из самой маленькой бумаги вырастает такое огромное дело, что человек едва может взвалить его на плечи.

Все чиновники министерства — писатели, так как они пишут книги; только господин министр ничего не пишет. К нему я не посмел явиться, потому что все меня отговаривали от этого шага, если мне дорога голова. Господин министр, сказали мне, целыми днями занимается гимнастикой, человек он очень вспыльчивый и любит драться.

Рассказывают, что однажды он подрался с главой церкви. Глава церкви, хороший спортсмен и страстный наездник, тоже был человек вспыльчивый и тоже любил драться. Как-то в церкви, неизвестно почему, он ударил священника во время богослужения палкой по голове. По общему мнению, вспыльчивым он стал из-за постоянного чтения святых книг, поэтому выходки его оправдывают. Первое его столкновение с министром произошло из-за конных состязаний, что обнажило многие другие разногласия по вопросам религии и просвещения, от которых зависело правильное воспитание молодежи. Глава церкви настаивал, например, на том, чтобы в учебник закона божьего во что бы то ни стало был включен раздел о выращивании жеребят, а министр требовал включения раздела о плавании. В этих важных вопросах не уступал ни тот, ни другой, и дело дошло наконец до того, что они не могли больше видеть друг друга. Чтобы отомстить своему противнику, министр приказал исключить раздел о лошадях даже из зоологии, а вместо этого отвратительного животного изучать в школах плавание.

Но ведь изменить какое-то место в учебнике — это пустяк, у нас не то что учебники, а целые программы меняются через день.

Из работающих на ниве просвещения не было ни одного, который не писал бы школьных учебников, не говоря о том, что каждый являлся автором поучительной книги, предназначаемой для награждения учеников и для чтения примерным детям.

Учебники, точнее их авторы, ждали своей очереди. Деньги нужны многим, а поэтому учебники или закупают по распоряжению министра, или рекомендуются школам для обязательного пользования. Прежде всего министр обеспечивает своих родственников и ближайших друзей. Не успеют школьники приобрести рекомендованный учебник, глядишь — закадычный приятель министра уже тащит другой. И этому, разумеется, тоже надо пойти навстречу. И в тот же день выходит приказ:

«Длительное пользование учебником (по такому-то предмету, такого-то) выявило его непригодность, а посему в интересах дела существующий учебник из употребления изъять и ввести учебник… (имя автора забыл)».

Я хотел посетить министра юстиции, но он был за пределами страны. Правительство Страдии имело серьезное намерение основать несколько школ для глухонемых детей, чтобы тем самым поправить тяжелое финансовое положение государства, и министр юстиции отправился за границу познакомиться со школами такого рода.

Это такое важное и значительное дело не терпело отлагательства, и поэтому сразу были приняты самые срочные меры. Помимо того что министр юстиции (с очень большой надбавкой к жалованью) отправился за границу изучать организацию школ для глухонемых, был назначен с большим окладом и надбавкой на представительство управляющий школами для глухонемых, подобрали наставников; еще раньше приступили к строительству огромного дома для управляющего. Разумеется, срочно были назначены заведующий хозяйством, врач, начальник местного контроля, кассир, помощник кассира, писарь, три-четыре переписчика и несколько служителей. Все они, от управляющего до служителя, неукоснительно получали жалованье, с нетерпением ожидая часа, когда можно будет вступить в новую должность; правда, управляющий кое-кому доверительно сообщил, что с помощью одного родственника министра он добивается разрешения принимать в школы совершенно здоровых детей.

Новым учреждением, вернее его служащими, — учреждения-то ведь еще не существовало, — ведал господин министр юстиции, поскольку министр просвещения заявил, что не желает иметь дело «с глухими тетерями».

Министр юстиции был поглощен попечительством над школами для глухонемых; дела же министра юстиции взялся выполнять военный министр, а обязанности последнего исполнял министр просвещения, ненавидевший книги и школы, так что за него всегда работала его жена; а она, как всем известно, обожала детективные романы и мороженое с шоколадом.

Обойдя все министерства, я решил побывать в Народной скупщине. Народной она зовется по старой традиции, на самом деле депутаты назначаются министром полиции. Как только сменяется правительство, тотчас объявляются новые выборы. И такое происходит, по крайней мере, раз в месяц. Слово «выборы» в данном случае означает назначение депутатов, а сохранилось оно со времен патриархального общества, когда у народа, кроме других бед, была еще и скучная обязанность думать и беспокоиться о том, кого избрать своим представителем. Но так примитивно проходили выборы когда-то, а в современной, цивилизованной Страдии эта глупая и бессмысленная процедура упрощена. Министр полиции взял на себя все заботы народа и вместо него назначает и выбирает депутатов, а народ не тратит даром времени, не беспокоится и ни о чем не думает. Понятно поэтому, что выборы называются свободными.

Избранные таким образом представители народа для решения и обсуждения государственных вопросов собираются в столице Страдии. Правительство — разумеется, патриотическое правительство — заботится, чтобы решения были разумными и отвечали духу времени. Оно и тут взяло на себя все обязанности. Собравшись, депутаты, прежде чем приступить к работе, должны несколько дней провести в подготовительной школе, которая называется «клуб». Здесь они готовятся и упражняются, чтобы лучше сыграть свою роль.

Все это напоминает репетицию в театре.

Правительство само пишет текст, который депутаты должны разыграть в Народной скупщине. Подобно режиссеру, председатель клуба обязан изучить текст и для каждого заседания скупщины распределить между депутатами роли — разумеется, в соответствии с их способностями. Одним доверяется произносить длинные речи, другим — покороче, новичкам — совсем куценькие, а некоторым поручается сказать только одно слово: «за» или «против». (Однако последнее слово произносится очень редко, лишь в целях соблюдения формы, когда подсчитываются голоса и определяется победившая сторона; в действительности же вопросы решаются задолго до того, как начинается заседание скупщины.) Кого нельзя использовать и для этого, тот наделяется немой ролью, которая состоит в голосовании путем вставания. После столь продуманного распределения ролей депутаты расходятся по домам и начинают готовиться к заседанию. Я был крайне удивлен, впервые увидев депутатов, разучивающих свои роли.

Встал я однажды рано утром и пошел прогуляться в парк. Там было полно учащихся — и школьников, и студентов. Одни, прохаживаясь взад и вперед, вслух читали учебники — кто историю, кто химию, кто закон божий. Другие же, разбившись на пары, проверяли друг друга. Среди детворы я заметил и пожилых людей. Заучивая что-то по бумажкам, они также бродили по парку или сидели на скамьях. Я подсел к старику в национальном костюме и прислушался: он монотонно повторял одно и то же:

— Господа депутаты, в связи с обсуждением этого важного проекта закона, после прекрасной речи уважаемого господина Т. М., подчеркнувшего значение и все хорошие стороны предложенного закона, и я считаю своим долгом сказать несколько слов, дабы немного дополнить мнение моего уважаемого предшественника.

Прочтя эту фразу свыше десяти раз, старик отложил наконец бумажку в сторону, поднял голову и, зажмурившись, начал повторять наизусть:

— Господа депутаты, после уважаемого господина, в котором… — Тут он остановился и долго молчал, наморщив лоб и пытаясь вспомнить. Затем опять прочел вслух по бумажке ту же фразу и снова попытался произнести ее на память, но опять сбился. Процедура повторилась несколько раз, и с каждым разом все хуже. Судорожно вздохнув, старик со злостью отшвырнул бумагу и печально поник головой.

На противоположной скамейке сидел школьник и вслух повторял урок по ботанике, держа в руках закрытую книгу.

— «Эта полезная травка растет в болотистых местах. В народе корень ее используют как лекарство…»

Старик поднял голову. Когда мальчик выучил урок, старик спросил:

— Выучил?

— Выучил.

— Желаю тебе успеха, сынок! Учись, пока хорошая память, а доживешь до моих лет, ничего не получится!

Я никак не мог понять, почему эти почтенные люди оказались среди детей и на кой черт, дожив до седых волос, они еще что-то учат. Что это за школа в Страдии?

Любопытствуя узнать, что это за новое чудо, я в конце концов обратился к старику и из разговора с ним выяснил, что он депутат и в клубе ему поручили выучить речь, первую фразу которой он только что повторял…

После разучивания ролей происходит проверка, а затем и репетиция.

Депутаты, придя в клуб, занимают свои места. Председатель клуба и два его помощника восседают за особым столом. Рядом стол членов правительства, а немного подальше — секретаря клуба. Вначале секретарь проводит перекличку, и после этого приступают к серьезной работе.

— Встаньте все, кто играет роли оппозиционеров, — приказывает председатель.

Подымаются несколько человек.

Секретарь насчитывает семь.

— А где восьмой? — спрашивает председатель.

Ответа нет.

Депутаты начинают оглядываться по сторонам, словно говоря: «Это не я, кто восьмой — не знаю!»

Оглядываются и те семеро, разыскивая глазами своего восьмого товарища. И вдруг один из них вспоминает:

— Да вот же он получил роль оппозиционера!

— Нет, не я, что ты выдумываешь?! — потупившись, злобно отвечает тот.

— Так кто же? — спрашивает председатель.

— Не знаю.

— Все ли здесь? — обращается председатель к секретарю.

— Все.

— Черт возьми, кто-то ведь должен быть из вас!

Ответа нет. Депутаты вновь начинают оглядываться, даже и тот, на кого показали.

— Признавайтесь, кто восьмой! Никто не признается.

— А ты почему не встаешь? — говорит председатель тому, что на подозрении.

— Он, он! — кричат остальные и вздыхают с облегчением, словно сбросили со своих плеч тяжелый груз.

— Я не могу исполнять роль оппозиционера, — с отчаянием восклицает грешник.

— Как не можешь? — удивляется председатель.

— Пусть кто-нибудь другой будет оппозиционером.

— Да ведь это все равно.

— Мне хочется с правительством.

— Ты и так с правительством, но ведь должен кто-то представлять оппозицию.

— Я не буду представлять оппозицию, я с правительством.

Председателю с большим трудом удалось уговорить его, и то после того, как один из министров обещал ему выгодный заказ, на котором можно хорошо заработать.

— Ну, слава богу, — воскликнул вспотевший, измученный председатель, — теперь все восемь!

Но пока председатель и правительство уламывали восьмого оппозиционера, сели остальные семеро.

— Пусть встанут все оппозиционеры! — сказал довольный председатель и вытер со лба пот.

Стоял только один восьмой.

— Что это значит, где остальные? — в бешенстве заорал председатель.

— Мы за правительство! — забормотала семерка.

— Эх, оскудела оппозиция! — горестно воскликнул министр полиции.

Наступила тишина, гнетущая, мучительная тишина.

— Так вы за правительство? — сердито начал министр полиции. — Да если бы вы не были за правительство, я бы вас и не выбирал! Вы что же, хотите, чтоб мы, министры, играли роль оппозиции? На следующих выборах вы у меня не пройдете. В семи округах я предоставлю возможность выбирать народу, и тогда у нас будут настоящие оппозиционеры!

Наконец, после долгих уговоров и после того, как каждому было что-то обещано, семерка согласилась взять на себя такую неприятную роль. Всем — кому высокий пост, кому большие барыши — посулили награду за столь крупные услуги правительству, которому хотелось, чтобы скупщина хоть немного походила на настоящий парламент.

Когда самое главное препятствие было благополучно устранено, председатель начал проверять оппозиционеров.

— Какова твоя роль? — спрашивает он первого.

— Я должен потребовать у правительства разъяснения, почему разбазаривается государственная казна.

— Что ответит тебе правительство?

— Правительство ответит, что делает это из-за нехватки средств.

— Что скажешь на это ты?

— Я отвечу, что объяснением правительства вполне удовлетворен, и попрошу человек десять депутатов поддержать меня.

— Садись! — говорит председатель, довольный ответом.

— Какая у тебя роль? — обращается он к другому.

— Я сделаю запрос, почему некоторые чиновники вне всякой очереди получили крупные посты, имея и без того по нескольку высоких окладов и дотаций, тогда как другие, более способные и старые чиновники, остаются на маленьких должностях и не продвигаются в течение стольких лет.

— Что ответит тебе правительство?

— Министры разъяснят, что вне очереди продвигали только своих ближайших родственников и людей, за которых ходатайствовали их близкие друзья, и больше никого.

— Что ты скажешь?

— Я отвечу, что полностью удовлетворен ответом правительства.

Председатель вызывает третьего.

— Я резко выступлю против правительственных займов на невыгодных условиях, в то время как финансовое положение страны и без того тяжелое.

— Что скажет правительство?

— Правительство ответит, что ему нужны деньги.

— А ты?

— Я скажу, что такие серьезные доводы для меня убедительны и я удовлетворен ответом правительства.

— Что у тебя? — спрашивает четвертого.

— Я должен сделать запрос военному министру, почему голодает армия.

— Что он ответит?

— Ей нечего есть!

— А ты?

— Вполне удовлетворен.

— Садись.

Так он проверил всех оппозиционеров и только после этого перешел к большинству скупщины.

Тех, кто выучил свою роль, похвалил, а невыучившим запретил приходить на заседание скупщины.

Принимая во внимание тяжелое положение в стране, народные представители с первых же заседаний приступили к решению неотложных дел. Правительство тоже правильно поняло свои обязанности и, не теряя ни минуты на мелкие вопросы, прежде всего вынесло на обсуждение закон об укреплении морского флота.

Услышав это, я спросил одного из депутатов:

— У вас много военных кораблей?

— Нет.

— Сколько же все-таки?

— Сейчас ни одного!

Я был просто поражен. Заметив это, он удивился в свою очередь:

— Что вас удивляет?

— Я слышу, что вы обсуждаете закон о…

— Да, — перебил он меня, — обсуждаем закон об укреплении флота, и это необходимо, так как до сих пор у нас такого закона не было.

— А Страдия имеет выход к морю?

— Пока нет.

— Так зачем же вам этот закон?

Депутат рассмеялся.

— Некогда наша страна, сударь, граничила с двумя морями, и народ мечтает восстановить ее былое могущество. Как видите, мы этого и добиваемся.

— О, тогда другое дело, — сказал я, как бы извиняясь. — Теперь я понял и могу с уверенностью заявить, что под таким мудрым и патриотическим управлением Страдия станет воистину великой и могущественной державой, если вы и впредь будете печься о ней столь же искренне и энергично.

На следующий день я услышал, что кабинет пал. Всюду — на улицах, в кофейнях и чайных домах — раздавались веселые песни. Со всех концов Страдии прибывали делегации, чтобы приветствовать новое правительство. Многочисленные газеты были забиты телеграммами и заявлениями преданных граждан. Все заявления и поздравления, как две капли воды похожие одно на другое, различались лишь именами и подписями. Вот одно:

«Председателю совета министров, господину…

Господин председатель!

Ваш патриотизм и великие дела на благо нашей любимой родины широко известны всей Страдии. Народ нашего округа с радостью приветствует ваш приход к кормилу правления, ибо все мы твердо убеждены, что только вы с вашими сподвижниками в состоянии вывести страну из тяжелого положения, из беды, в которую ввергли ее вредной, антипатриотической политикой ваши предшественники.

Со слезами радости на глазах мы провозглашаем: да здравствует новое правительство!

От имени пятисот человек

(Подпись торговца)».

Заявления были примерно такого рода:

«Я был приверженцем старого режима, но сегодня, после прихода к власти нового кабинета, полностью убедившись в том, что бывшее правительство действовало во вред государству и что только новое правительство в состоянии повести страну лучшим путем и осуществить великие народные идеалы, заявляю, что отныне всеми силами буду помогать новому правительству и всегда и везде буду осуждать провалившийся режим, вызвавший возмущение всех порядочных людей».

(Подпись)».

Во многих газетах, еще вчера восторгавшихся каждым шагом ныне павшего правительства, я читал статьи, резко его порицающие и до небес восхваляющие покое правительство.

Просмотрев комплект газет с начала года, я убедился, что то же самое происходит при всякой новой смене кабинетов. Каждое новое правительство приветствовалось как единственно достойное, а бывшее обзывалось предательским, вредным, страшным, гнусным.

Причем заявления и приветствия были от одних и тех же лиц, так же как одни и те же лица входили в состав депутаций.

Особенно торопились с выражением преданности новому правительству чиновники, в противном случае они поставили бы себя в опасное положение и рисковали бы потерять место. Таких чудаков находилось мало, и в обществе сложилось о них весьма нелестное мнение, ибо они нарушали хороший, твердо установившийся в Страдии обычай.

Я говорил с одним весьма уважаемым чиновником о его приятеле, который не пожелал приветствовать новое правительство с приходом к власти и был уволен с должности.

— Он производит впечатление умного человека, — заметил я.

— Сумасшедший! — ответил тот холодно.

— Я бы не сказал!

— Оставьте, пожалуйста! Этот фанатик, видите ли, предпочитает с семьей голодать, вместо того чтобы, как все добропорядочные люди, делать свое дело.

Все, к кому бы я ни обратился с расспросами о таких людях, отзывались о них точно так же, и, более того, общество смотрело на них с презрением, хотя и жалело их.

Поскольку у нового правительства были срочные дела, а приступать к выполнению их оно могло только после того, как народ через своих депутатов выразит ему полное доверие, осудив в то же время деятельность бывшего правительства и скупщины, оно оставляло старых депутатов на местах.

Это меня очень удивило, и я, разыскав одного из депутатов, повел с ним такой разговор:

— Кабинет, несомненно, падет, ведь скупщина осталась старая?

— Нет.

— Но как же правительство получит доверие скупщины?

— Проголосуем!

— Тем самым вы осудите деятельность бывшего правительства, а значит, и свою собственную!

— Какую нашу деятельность?

— Которая протекала при бывшем правительстве!

— Мы и осудим бывшее правительство!

— Хорошо, но как же сделаете это вы, депутаты, только вчера помогавшие старому правительству?

— Какая разница?

— Не понимаю!

— Все очень просто и ясно! — сказал он равнодушно.

— Странно!

— Ничего странного. Ведь кто-то должен это сделать: мы ли, другие ли депутаты. Правительству важна формальность. Видимо, это заведено у нас по примеру других стран, а на самом деле скупщина и депутаты делают только то, что хочет правительство.

— Зачем же тогда скупщина?

— Так я же сказал вам: ради формы, чтобы можно было сказать, что и у нас, как в других странах, и чтобы власть выглядела парламентарной.

— Вот теперь понял! — сказал я, опешив от такого ответа.

И депутаты действительно доказали, что для родины им ничего не жаль, потому что жертвовали для нее и гордостью, и честью.

— Наши предки жизнь отдавали за отчизну, а мы еще раздумываем, отдать ли нам за нее всего лишь честь! — воскликнул один из депутатов.

— Правильно! — отозвались со всех сторон.

Дела в скупщине вершились быстро. Проголосовали за доверие новому правительству и осудили деятельность старого, после чего правительство предложило Народному собранию внести изменения в некоторые законы.

Предложение приняли единогласно, изменения в законы внесли, поскольку без этих изменений и дополнений эти законы мешали кой-каким министерским родственникам и приятелям занять более солидные посты на государственной службе.

Заранее одобрили все расходы, которые правительство совершит сверх бюджета, после чего скупщина была распущена, депутаты, уставшие от государственных дел, разъехались по домам отдыхать, а члены правительства, благополучно преодолев все препоны, довольные всеобщим народным доверием, организовали дружескую вечеринку, чтобы отдохнуть за стаканом вина от тяжелых забот по наведению порядка в стране.

Несчастные новые правители сразу же должны были начать думать, а это ремесло дается им плохо. Несколько дней, надо сказать, они держались гордо, прямо-таки героически; пока в кассе оставались деньги, они по целым дням с бодрыми и радостными лицами принимали депутации и произносили трогательные речи о счастливом будущем их дорогой измученной Страдии, а по ночам устраивали роскошные пиршества, пили, пели и провозглашали патриотические здравицы.

Когда же государственная казна опустела, господа министры принялись всерьез обсуждать, что можно предпринять в таком отчаянном положении. С чиновниками легко — они уже привыкли сидеть без жалованья по нескольку месяцев; пенсионеры — люди старые, пожили достаточно; солдатам на роду написано геройски переносить муки и страдания, а посему нет ничего плохого в том, если они и поголодают героически; поставщикам, предпринимателям и прочим добрым гражданам счастливой Страдии очень просто объявить, что оплата их счетов не вошла в государственный бюджет этого года. Но вот как быть с министрами? За то, чтобы о них хорошо говорили и писали, надо платить. Нелегко и с другими важными делами, есть дела поважнее и самой Страдии.

Подумали… и пришли к мысли о необходимости поднять хозяйство, а ради этого решили обременить страну еще одним крупным долгом, но так как для заключения займа нужна порядочная сумма — на заседания скупщины, на разъезды министров по заграницам, то решили собрать все депозиты государственных касс, где хранятся деньги частных лиц, и таким образом помочь родине, попавшей в беду.

В стране наступил невообразимый хаос: одни газеты пишут о правительственном кризисе, другие о благополучном завершении переговоров о займе, третьи и о том и о другом, а правительственные газеты утверждают, что благосостояние страны сейчас на такой высоте, какой не достигало никогда ранее.

Все больше толковали о спасительном займе, и газеты все шире освещали этот вопрос. Интерес к нему возрос настолько, что почти прекратилась всякая работа. И поставщики-торговцы, и пенсионеры, и священники — все в лихорадочном, напряженном ожидании. Всюду, в любом уголке страны только и говорили, спрашивали, гадали что о займе. Министры направлялись то в одно, то в другое иностранное государство; ездили по одному, по два, а то и по три человека сразу.

Скупщина в сборе, и там обсуждается, взвешивается и наконец одобряется решение любой ценой получить заем, после чего депутаты разъезжаются по домам. Отчаянное любопытство в обществе разгорается все сильнее и сильнее.

Встретятся двое на улице и, вместо того чтобы поздороваться, сразу:

— Что слышно о займе?

— Не знаю!

— Ведутся переговоры?

— Наверное!

Министры все чаще отбывали в иностранные государства.

— Министр вернулся, не слышали?

— Как будто.

— А что сделано?

— Все в порядке, должно быть.

Наконец правительственные газеты (правительство всегда имело по нескольку газет, — точнее, каждый министр — свою газету, а то и две) сообщили, что завершены переговоры с одной иностранной фирмой и результаты их весьма благоприятны.

«С уверенностью можем заявить, что не сегодня завтра заем будет подписан и деньги ввезены в страну».

Чуть народ немного успокоился, как правительственные газеты оповестили, что на днях в Страдию приедет уполномоченный фирмы г. Хорий для подписания договора.

Вот когда страсти достигли апогея! В устных и письменных препирательствах сказались и нетерпеливое ожидание, и истерическое любопытство, и непоколебимая вера в иностранца, который должен был спасти страну.

Ни о ком другом не говорили и не думали, кроме как о Хории. Пронесся слух, что он приехал и остановился в гостинице, и любопытная толпа — мужчины и женщины, старики и молодые — обезумело ринулась туда, давя упавших.

Появится на улице заезжий иностранец, сейчас же один толкает другого.

— Гляди-ка, иностранец! — И оба значительно смотрят друг на друга, всем своим видом спрашивая: «А не Хорий ли это?»

— Пожалуй, он?

— И я так думаю.

Оглядят еще раз иностранца с ног до головы и приходят к выводу, что он. И понесут по городу весть: «Видели Хория!» Она молниеносно проникает во все слои общества, и через час-другой весь город с уверенностью повторяет, что Хорий здесь, его видели своими глазами и с ним лично разговаривали. Забегает полиция, забеспокоятся министры: скорее увидеться с ним и оказать ему почет!

А его нет.

Наутро газеты извещают, что вчерашний слух о приезде Хория не соответствует действительности.

До чего дошло дело, можно судить по такому событию.

Однажды я оказался на пристани, когда причаливал иностранный корабль. Корабль пристал, и начали выходить пассажиры. Я беседовал с одним своим знакомым, как вдруг хлынувшая к сходням толпа чуть не сбила меня с ног.

— Что случилось?

— Кто это? — спрашивают со всех сторон.

— Он! — отвечают.

— Хорий?

— Да, приехал!

— Где же он?!

Толпа зашумела, началась давка, толкотня, драка, каждый старался протиснуться вперед и что-нибудь увидеть.

И я в самом деле увидел иностранца, умолявшего отпустить его, потому что он спешил по срочным делам. Он едва мог говорить, прямо стонал, сдавленный плотным кольцом любопытной толпы.

Полицейские сразу смекнули, в чем состоит их долг, и бросились оповещать о его приезде премьер-министра, всех членов правительства, председателя городской управы, главу церкви и остальных сановников страны.

Прошло немного времени, и в толпе раздались голоса:

— Министры, министры!

И правда, появились министры и высшие сановники Страдии — в парадном одеянии, при всех своих регалиях (в обычное время они носят не все ордена, а лишь по нескольку). Толпа расступилась, и иностранец оказался в центре, перед лицом встречающих.

На почтительном расстоянии министры остановились, сняли шляпы и поклонились до земли. То же повторила за ними толпа. Иностранец выглядел смущенным, испуганным и в то же время удивленным, но с места не двигался, а стоял неподвижно, как статуя.

Премьер-министр шагнул вперед и начал:

— Дорогой чужеземец, твое прибытие в нашу страну будет золотыми буквами вписано в историю, ибо оно составит эпоху в жизни нашей страны и принесет счастливое будущее нашей любимой Страдии. От имени правительства, от имени всего народа приветствую тебя как нашего спасителя и восклицаю: «Ура!»

— Ура! Ура! — разорвал воздух рев тысячи глоток.

Глава церкви запел псалом, и в храмах столицы Страдии зазвонили колокола.

По окончании официальной части министры с любезными улыбками на лицах направились к иностранцу, по очереди с ним здоровались и, отступив назад, продолжали стоять с непокрытыми, склоненными головами. Премьер-министр заключил в объятия чемодан, а министр финансов — трость знаменитого человека и несли их как святыню. Чемодан, разумеется, и был святыней, так как в нем, видимо, находился решающий судьбу страны договор: да, в этом чемодане было заключено не больше не меньше как будущее, счастливое будущее целого государства. И премьер-министр, сознавая, что держит в своих руках будущее Страдии, выглядел торжественно и гордо, словно преображенный.

Глава церкви, человек, богом наделенный великой душой и умом, тотчас оценив все значение этого чемодана, присоединился со своими священниками к премьер-министру и затянул священное песнопение.

Процессия двинулась. Он с министром финансов впереди, а чемодан в объятиях премьер-министра, окруженный священниками и людьми с обнаженными головами, за ними. Идут они плавно, торжественно, медленно и поют божественные песни, а кругом звонят колокола и пушки палят. Медленно пройдя по главной улице, они направились к дому премьер-министра. Дома и кофейни, храмы и канцелярии — все опустело; все живое высыпало на улицу, чтобы принять участие в этой знаменательной встрече великого иностранца. Даже больные не остались в стороне: их на носилках вынесли из жилищ и больниц, чтобы дать возможность и им посмотреть на редкое торжество. Боль словно рукой сняло при мысли о счастье дорогой родины. Вынесли и грудных младенцев, и они не плачут, а таращат глазенки на великого иностранца, будто чувствуют, какое счастье для них готовится.

Когда подошли к дому премьер-министра, уже спустился вечер. Иностранца скорее внесли, чем ввели, в дом, за ним вошли все министры и сановники, а толпа все не расходилась, продолжая с любопытством глазеть в окна или просто стоять, уставившись на дом.

На следующий день с поздравлениями к великому иностранцу начали стекаться депутации народа, а еще на заре к дому премьер-министра медленно подъехала тяжело нагруженная разными орденами карета.

Само собой разумеется, иностранец тут же был избран почетным председателем министерств, почетным председателем городской управы, президентом Академии наук и председателем всевозможных благотворительных обществ и товариществ, а в Страдии их было множество, имелось даже Общество основания обществ. Все города избрали его почетным гражданином, ремесленники провозгласили своим покровителем, а один из полков был в его честь назван «могучий полк Хория».

Все газеты приветствовали его пространными статьями, многие поместили и его фотографию. В честь именитого гостя чиновники получили повышения, полицейские — и повышения, и награждения; были также открыты многочисленные новые учреждения, в которые приняли много новых чиновников.

Двое суток продолжалось бурное веселье. Гремела музыка, звонили в колокола, стреляли из пушек, звенели песни, рекой лилось вино.

На третий день одуревшие от веселья министры, вынужденные жертвовать своим отдыхом во имя счастья страны и народа, в полном составе собрались на заседание для завершения переговоров с Хорием и подписания эпохального договора о займе.

Вначале велись частные разговоры. (Я забыл сказать, что во время веселья чемодан находился под сильной охраной.)

— Надолго ли вы задержитесь здесь? — спросил его премьер-министр.

— Пока не кончу дела, а оно еще потребует времени!

Слова «потребует времени» встревожили министров.

— Вы полагаете, что потребуется еще время?

— Конечно. Такое уж дело.

— Нам известны ваши условия, вам — наши, и я думаю, что никаких помех не должно возникнуть, — сказал министр финансов.

— Помех? — испугался иностранец.

— Да. Я уверен, что их не будет!

— И я надеюсь!

— В таком случае мы можем сейчас же подписать договор! — продолжал премьер-министр.

— Договор?

— Да!

— Договор подписан, и завтра с утра я отправлюсь в путь, но навсегда сохраню благодарность за такую встречу. Говоря откровенно, я очень смущен и не совсем понимаю, что со мной произошло. Правда, я в этой стране впервые, но мне и во сне не снилось, что неизвестного могут так встречать. Мне кажется, что это сон.

— Так вы подписали договор? — воскликнули все в один голос.

— Вот он! — сказал иностранец и, вынув из кармана листок бумаги с текстом договора, принялся читать на своем языке. Договор был заключен между ним и продавцом слив, живущим в глубине Страдии, который с такого-то числа обязывался поставить ему такое-то количество слив для изготовления повидла.

После оглашения такого глупого договора иностранец был тайно изгнан из Страдии. А как еще могло поступить столь мудрое и цивилизованное государство? Через три дня правительственные газеты поместили такую заметку:

«Правительство энергично содействует заключению договора о новом займе, и, по всем данным, уже в конце этого месяца мы получим часть денег».

Народ поговорил немного о Хории и перестал. Все пошло своим чередом.

Размышляя над последним событием, я пришел в восторг от всеобщей гармонии в Страдии. Здесь не только министры симпатичные и достойные люди, но, как я заметил, и глава церкви остроумный и талантливый человек. Кто бы мог догадаться в час, когда решается судьба государства, запеть над чемоданом торговца божественный гимн, оказав тем самым огромную помощь трудолюбивому правительству в его великих подвигах. Как не быть удаче при такой слаженной работе?

Я решил при первом же удобном случае посетить мудрого отца, главу церкви, чтобы поближе познакомиться с этим великим страдианином…

Перевод Г. Ильиной.

БОРИСАВ СТАНКОВИЧ

Господин Таса{68}

В то время, как его товарищи метались, переходили с одного факультета на другой, начиная, как правило, на техническом, безвозмездно занимались искусством, журналистикой и критикой и так теряли год-другой, он, не отвлекаясь ни на что, шел прямо к цели. Хотя его больше привлекали история и литература, поступил он на юридический факультет. И только потому, что юрист сразу же мог стать практикантом. А получив это место в одном из министерств, он с облегчением вздохнул, почувствовав твердую почву под ногами, ибо хорошо знал, как надо поступать, чтобы всегда быть при деле. Со своими коллегами-практикантами, «бедными студентами из только что освобожденных областей», которые, как и он, были приняты в то же министерство, он порвал всякие сношения. Да и не похож он был на них. Эти его коллеги рассматривали свою службу как синекуру, являлись в канцелярию когда вздумается, вечно таскали с собой какие-то потрепанные книги, да еще на иностранных языках, а если брались за переписку бумаг, то не могли написать и одного листа, чтоб не пролить чернильницу, не переменить два-три пера, не вымазать руки в чернилах, а поскольку, как всякие «социалисты», они еще критиковали работу учреждения и деятельность вышестоящих, то при первом же «сокращении бюджета» снова оказывались на улице среди «товарищей». Нет, он вел себя совсем иначе и был аккуратней и прилежней даже практикантов без образования. Он сразу же занял место архивариуса и, стремясь как можно быстрей порвать со своими однокашниками, чтоб не угодить в какую-либо заваруху, старался и внешне ничем на них не походить. Никогда не появлялся помятым, опухшим, не выспавшимся после ночных диспутов или кутежей. Всегда хорошо отдохнувший, свежий, с ровным пробором на темени, для чего ему, имевшему, как и все наши крестьяне, жесткие волосы, приходилось смачивать их водой и долго чесать гребешком, да еще прижимать и укладывать руками. И руки у него были всегда безукоризненно чистыми, а ногти он подрезал почти до мяса, так что было даже неприятно смотреть. Естественно, товарищи его презирали и называли «господин Таса», зато через три месяца с начала службы их уволили, а он остался.

Только теперь он наконец свободно вздохнул и почувствовал себя в своей стихии. Первым делом надо было найти себе жилье, лучше всего у какого-нибудь бедного родственника или главного кассира или чиновника казначейства, которые занимаются именно «платежными кредитами» практикантов и мелких служащих и которые могут, если им кто-либо придется не по душе, выгнать со службы, оправдавшись перед начальством якобы исчерпавшимся кредитом, но в то же время поддержать полюбившегося претендента, отыскав для него кредит по какой-либо другой статье. Найдя как раз такую квартиру, он тут же распустил слух, что после окончания университета готов жениться на девушке-бесприданнице, родители которой тем или иным способом поддержали бы его во время учения. И так как в семьях всех этих бывших торговцев, а ныне чиновников казначейства, которые государственную должность старались превратить в наследственную, всегда было немало бедных родственниц, его охотно приглашали на обеды, семейные праздники, именины и дни рождения — и мало-помалу повсюду он становился своим человеком и почти членом семьи. А чтобы доказать ему, что в случае женитьбы на бедной невесте он никогда не останется без службы и теплого местечка, они бегали по своим богатым, влиятельным родственникам и просили за него. Обычно они устраивали его репетитором в состоятельные дома, и, хотя он был всего-навсего студентом-юристом с небольшим запасом гимназических знаний, он с удовольствием брался за репетиторство и ни в коем случае не собирался бросать это занятие, равно как и своего ученика, пока тот не закончит школу.

А сам тем временем спешил убедить своих будущих родственников в том, каким внимательным сыном будет он для родителей своей будущей жены, и без всякого стеснения поверял им все тяготы и муки жизни «бедного студента». И чтобы показать, как развито у него чувство благодарности, он не упускал случая послать подарок, и иногда даже и деньги своим бедным родителям в деревню. Но делал это всегда через хозяйку, то есть тетку своей бедной невесты, так как ему за делами якобы недосуг.

Таким образом, у него была служба, все более многочисленные и хорошо оплачиваемые уроки, и он уже не в шутку, а всерьез становился господином Тасой. Правда, одеваться по моде он еще не решался, и из-под старомодного воротничка с повязанным косо галстуком выглядывали оловянные пуговицы, как и подобает «бедному студенту». Но и по цвету уже явно холеного лица, и особенно по его походке, медлительной и чуть расслабленной, было видно, что сам он уже чувствует себя господином, уверенным, независимым, сильным.

И так же, как он дорожил службой и каждым из своих учеников, он дорожил и университетом. Пунктуальным посещением занятий он не отличался, но был самым дисциплинированным, когда речь шла о приобретении конспектов лекций и о сдаче экзаменов. Любой мог провалиться, он — никогда, так как назубок выучивал все, что положено. Он знал, на какой странице находится ответ на заданный ему вопрос, знал даже, каким карандашом — красным или синим — он подчеркнут. Но, опасаясь случайности — вдруг не повезет или так смутишься, что не сумеешь правильно ответить, — он особенно тщательно одевался, идя на экзамен. Чтобы преподаватель не подумал, будто он не подготовился из-за собственной распущенности, как другие студенты, из-за попоек, беспорядочной жизни, всяких там клубов или картежной игры, он приходил на экзамен еще более опрятным и аккуратно причесанным. Ногти подрезал так коротко, что выступала кровь. И уж конечно, никогда не появлялся в новом костюме. Нет, одежда была старой, подштопанной, но зато абсолютно чистой. Воротник шире, чем следует, и из-под него выглядывала пестрядинная рубашка. А особенно бросались в глаза дешевые, пришитые белыми нитками пуговицы, так что профессор сразу понимал — перед ним бедный студент, с хлеба на воду перебивается, слава богу, что и это выучил.

Но как ни был он осмотрителен на экзаменах, еще большую осмотрительность проявлял он в вопросах политики и вел себя в этом смысле крайне рассудительно. Конечно, политикой он занялся не сразу, а после двух-трех лет учения в университете, когда окончательно уверился, что при помощи уроков и приобретенных связей он сможет безбедно прожить, даже лишившись службы. И вступил он не в правительственную партию, обессиленную, скомпрометированную за долгие годы своего правления и стоящую на грани поражения, которое ожидалось в самом ближайшем будущем и после которого ей вряд ли снова удастся прийти к власти на более или менее длительный срок, а в оппозиционную, многочисленную, закаленную долголетней, упорной борьбой, которая, это было ясно всем, сумеет удержать власть добрый десяток лет. В молодежном клубе своей партии он быстро завоевал уважение и авторитет после того, как на одной из партийных вечеринок, когда молодежь покончила с пивом, поставленным партийным руководством, но жажды не утолила, он заказал для активистов еще пива на свои деньги. И более того, целую ночь водил их, так же на свой счет, по всяким увеселительным заведениям. Вскоре он был избран секретарем клуба. Правда, желающих удостоиться этой чести было немного, так как тут требовалось работать — вести протоколы, писать объявления. Но ему это было на руку. Благодаря своей должности, он, как представитель молодежи, вошел в редколлегию партийного органа, а уж попав туда, осел там прочно. Он сразу же познакомился с казначеем партии, который многие годы был бессменным ответственным редактором этой газеты, имел за плечами тюрьмы и поэтому один или вместе с другими партийными активистами был как бы связующим звеном между руководством и партийными массами, так называемым партийным воинством. Таса льстил ему, выспрашивал его о тюремных застенках, о муках, принятых за дело партии, на что тот весьма охотно откликался и рассказывал пространно и обстоятельно, с наслаждением, сам себе умиляясь, ибо знал, что это уже не повторится, что скоро он сам придет к власти. Старый борец, растроганный вниманием Тасы, а в его лице и всей молодежи, давал молодому человеку различные мелкие поручения — отнести рукопись в типографию, что-либо там добавить, изменить, написать какую-нибудь заметку. Когда приходила корректура, а корректора не было, Таса добровольно принимался за дело и хорошо с ним справлялся. Таким образом, вскоре он стал во всех подсобных редакционных работах — в экспедиции, в бухгалтерии, в корректорской — человеком полезным и нужным. Корректуру газеты он взял целиком на себя, так как прежний корректор, человек, обремененный семьей, а следовательно, вынужденный искать дополнительных приработков, бывал небрежен, в то время как Таса скрупулезно точен, особенно по части пунктуации. В этом он не уступил бы и самому профессору. Кроме корректуры, он начал и пописывать. Особенно когда не хватало материала для третьей полосы. Было это не бог весть что. Так, всякие мелочи, пустяки, которые он выуживал и вырезал из других газет, но это ввело его в число постоянных сотрудников и сделало чем-то вроде руководителя и партийного лидера. И доходы его увеличились. Кроме корректорского жалованья, постоянного оклада в министерстве, — ибо, увидев, как далеко он шагнул, начальство уже боялось его трогать, — он имел и другие доходы, не крупные, но частые. Это были угощения и взятки бывших окружных и уездных полицмейстеров, которые обивали пороги редакции, надеясь после смены правительства вернуться на прежнюю службу, подношения от торговцев, которые охотно раскошеливались, зная, что позже с лихвой возместят их на государственных поставках, а особенно деньги за помещение корреспонденции, присланных из провинции, и тому подобное.

Он был соединительным звеном, осуществлял связь между молодежью и партийными лидерами. Через него шли директивы и наставления партийного руководства молодежи, как в той или иной ситуации надлежит себя вести, когда и какие устраивать демонстрации, какие выставлять требования. Ему даже давали деньги на агитацию. Почти все местные руководители были его личными друзьями, потому что каждому из них он оказывал услуги при публикации их статей с нападками на противников.

Ко времени окончания факультета он был уже известным общественным деятелем. И об этом свидетельствовала его внешность. Лицо, вызывающе холеное, приобрело надменное и строгое выражение. Глаза и излом бровей, как у Катона, говорили о постоянной работе мысли и немалых заботах. Только округлившееся брюшко стало больше выдаваться и на нем поблескивали позолоченная цепочка и часы, якобы подарок одного из учеников, у которого он был репетитором. Пиджак и пальто он теперь редко когда мог застегнуть, потому что непрестанно толстел, а воротник вечно мялся и ломался под натиском толстой, крепкой шеи. Единственное, что осталось прежним, что «облагородить» оказалось не под силу, были руки, правда, всегда тщательно вымытые с мылом, но волосатые, с жесткой, потрескавшейся и по-крестьянски грубой кожей, да еще ноги — огромные, с широкими ступнями, которые выпирали даже из новых, только что купленных туфель, загребали, шаркали и тяжело шлепали при ходьбе.

Как только его партия пришла к власти, он получил службу в окружном городе на родине. Там с его белградскими связями он вскоре возглавил местную партийную организацию и таким образом в своем ведомстве обскакал всех коллег и товарищей. Благодаря опять-таки партийным связям, он выгодно женился, взяв, как водится, богатую невесту с большим приданым. К тому же, еще до женитьбы, в качестве судьи по делам опеки, он так распорядился завещаниями ее родственников, что она получила значительно больше, чем остальные наследники, приобрела целое состояние. Девушка, правда, уже была в годах, как и все девицы с большим, но запутанным наследством, отвоевать которое не каждому по зубам, и потому не всякий отваживался на сватовство, боясь, что не получит того, на что рассчитывает. И хотя она еще не стала старой девой, но уже приближалась к этому, красота ее явно перезрела и зубов уже немало было вставных, да и лицо, истомившееся ожиданием страсти, приобрело одутловатость. Но он был доволен, даже счастлив, потому что она принесла ему все, к чему он стремился: дом, да еще собственный, и не пустой, а полная чаша. Дом был забит и старой и новой мебелью, мягкими пуховыми подушками, кроватями, плюшевыми покрывалами, одеялами, простынями. Старый, хорошо ухоженный сад, с сортовыми, выращиваемыми по новым правилам фруктами и овощами. В городе — несколько магазинов и одно из центральных кафе. Под городом превосходные нивы и даже в его родном селе небольшая усадьба с водяной мельницей. Растащенное по частям, все это еще недавно было в страшном запустении и даже как-то не замечалось, но теперь, объединенное в руках Тасы, обнаружило свои истинные размеры и ценность. С неслыханной строгостью, якобы наказуя порок в лице своих арендаторов, неимущих и бесправных, он взыскал все долги вместе с процентами. Неплатежеспособных крестьян-арендаторов он закабалил новыми долгами или просто отобрал у них землю.

И только после того, как, скупив акции, он прибрал к своим рукам городскую сберегательную кассу и банк, он успокоился, притих и словно бы притаился. Теперь он с головой ушел в партийные дела, в разные собрания, конференции. Регулярным распространением подписки на центральный партийный орган, организацией увлекательных вечеринок, щедрыми пожертвованиями он всех в комитете оттеснил на задний план и занял в нем первое место. И тогда не было для него большей награды, чем отправиться на предвыборное собрание в ближайший городок. С ним, в его экипаже, — депутат из Белграда, какой-нибудь бывший или будущий министр. Дорога, солнце, ужасная дорожная тряска, сладостная ночная прохлада, самодовольство, гордость от мысли о верной победе на предстоящих выборах — все это сливалось в упоительное чувство, оно усиливалось еще больше при виде крестьян, которые по той же дороге идут на тот же сход и, заметив его экипаж, ускоряют шаг, почти бегут, боясь опоздать к началу. А дальше въезд в город. Мост через какую-нибудь речушку. Рядом с городской управой — украшенная флагами кофейня. Весело вьется голубой дымок над пушкой после торжественного залпа, а перед кофейней черным-черно от народа. Можно различить представителей отдельных сел, общин. Предводительствуют или писари, или старосты в полудеревенских, полугородских костюмах, в шляпах с отвислыми полями и с палками в руках. Они прохаживаются возле своих подопечных, словно бы наводя порядок, или стоят в первом ряду, чтоб попасться на глаза и ему, и министру — глядишь, заработаешь благодарность за проявленное рвение и останешься на прежней должности. Вот наконец и прибыли. Кучер резко осаживает коня. Председатель общины и писари хватают разгоряченного коня под уздцы, министр от него ни на шаг — так скорее привлечешь к себе внимание схода! И вот уже в толпе у кофейни прошел говорок:

— Господин Таса! Господин Таса и господин министр!

Он со всеми здоровается за руку, с некоторыми из богатых крестьян даже целуется. В кофейне в клубах табачного дыма, смешанного с запахом сивухи, крестьянской одежды и сырости, так как нынче, а это случается один раз в год, помыли полы, он занимает свое место во главе самого длинного стола. Открывает собрание. Произносит приветственную речь. Да какую яркую, убедительную! Сначала, помня о присутствии депутата, он говорит сдержанно, учено, сухо, несколько свысока, со строгим выражением лица. Своим толстым животом и пальцами сильных, волосатых рук, на которых поблескивают тяжелые золотые кольца, он оперся на стол и, говоря, прислушивается к золотому позваниванию цепочки, волочащейся по столу при каждом его движении. А дальше, все более увлекаясь, словно хмелеет. Его пьянит собственная речь, а еще больше этот деревенский дух, отдающий одновременно и соломой, и навозом, и застоявшимся воздухом тесной комнатенки, напоминающий ему о его происхождении, о детстве, о родителях-крестьянах. И так этот дух бередит душу, так захватывает, что свою речь Таса заканчивает, почти подпрыгивая, будто с кем-то дерется, а потом падает в изнеможении на стул, вытирая пот и принимая поздравления.

После всех предвыборных собраний, выборов, как всегда удачных для тех, кто у власти, какие же тогда начинаются прекрасные деньки! Настоящая жизнь. Всюду свои люди. И окружное и уездное начальство. Налог — минимальный. Община во всем идет тебе навстречу. Перед твоим домом и фонарь горит, хотя его нет даже на мосту.

А дома — и дрова наколют, и сад уберут крестьяне или бедняки горожане в надежде, что ты их определишь в полицейские или в таможенные писари. И жена у тебя умница: в обеденный час и носа не кажет из комнаты, пусть люди сбегают в кофейню, поедят на свои кровные, а потом снова берутся за дело.

И Таса как сыр в масле катается среди всего этого изобилия и роскоши, он бы совсем разомлел от полноты и обилия всевозможных наслаждений, если б время от времени его не выводили из себя и не отравляли ему жизнь. И всегда во время рождественской или пасхальной ярмарок. Правда, случалось это раз в год, но ему и того было достаточно.

Не с утра, а что-нибудь возле полудня в его канцелярии неожиданно появлялся рассыльный и докладывал:

— Приехали!

— Кто? — вздрагивал он, сразу ощущая горький комок в горле.

— Да они! — испуганно, как будто сознавая, насколько неприятно это известие, повторял рассыльный.

— Да кто там наконец? — прекрасно зная, о ком идет речь, кричал он.

— Ваши, деревенские, — звучал еще более испуганный голос.

— Ну, ладно! Так бы сразу и говорил! — прикидываясь спокойным, отвечал он.

— Я не решился сюда их впустить, а отвел прямо в кофейню, а хозяину наказал накормить их и напоить, — несколько осмелев, продолжал рассыльный.

— Хорошо, хорошо, — повеселев, говорит Таса. — А в какую кофейню?

— Да ту, что рядом с весовой, в Василькову. Там всегда пусто.

Таса встает. Что им надо? Почему они не оставят его в покое? Сколько мог, он им помогал. Брата устроил полицейским в соседнем уезде, с отца не берут никаких налогов. И местный староста ни в чем их не притесняет. Чего они еще от него хотят? Но идти к ним все равно надо, потому что он хорошо знает свою безрассудную мать — не приди он, не покажись ей сейчас — обнимать и целовать сына она уже давно не решалась, — подкараулит его в суде или посреди базара. И он идет. Рассыльный хочет подать ему пальто, но он берет его в руки. Он наденет пальто по пути, дергая плечами, чтобы все видели, что он занят, спешит, и не задерживали. Не по главной улице, а переулочками добирается он до этой кофейни. Уже издалека в дверях видит отца. Тот стоит, опираясь на палку, широко расставив ноги. А чтоб все видели, что и он не лыком шит, — недаром у него такой сын! — напялил на себя вместо деревенского кафтана старую солдатскую шинель, вместо опанок — стоптанные башмаки. Подходя ближе, Таса ясно различает густую растительность на могучей отцовской груди. Проклятая волосатость и его преследует всю жизнь! И что всего неприятней — отец стоит на самом видном месте, в дверях, словно подзадоривая прохожих: смотрите, мол, вот он я, отец господина Тасы! Никак не приучишь его к порядку, мать-то вроде удалось вышколить. Она и сейчас не смеет высунуть носа — только в окошке маячит ее умотанная платками и шалями голова. Увидев его, отец словно цепенеет. Переминается с ноги на ногу, покашливает. И чем ближе подходит Таса, тем больше робеет отец. То схватится за шапку, то, сообразив, что ни к чему это — сын все же, — засунет руки в карманы. И только когда Таса подойдет вплотную, он вдруг, наконец решившись, протягивает ему свою ручищу:

— Как поживаешь?

— Хорошо! — отвечает Таса и почти вталкивает его в кофейню.

Хозяин бежит впереди, распахивает дверь в отдельную комнату, и его родители испуганно, бочком-бочком входят туда, как на экзамен.

Когда они остаются одни, Таса облегченно вздыхает и спрашивает строгим голосом:

— Ну, как вы?

— Ничего, сынок! Ничего!

Мать перепугана, взволнована, восхищена его дородностью и осанкой, белизной лица, господским костюмом, обилием золота, а больше всего каким-то сильным ароматом, бьющим от Тасиного белья, из-под манжет, расстегнутого ворота рубашки. Пододвинувшись к нему поближе, чтобы досыта напиться этим запахом, она развязывает узелки с гостинцами: яблоками, айвой, брынзой — для него и для невестки, которую видела только на свадьбе, а главное, для внучат.

— Ничего, сынок, — добавляет она, торопливо разматывая свои узелки. — Вот приехали, понимаешь, на ярмарку. Привезли, что уродилось, продали да кое-что и купили. Соль для скотины позарез нужна была. Если б не это, не приезжали бы. А как моя невестушка? (Имя ее при всем старании старушка не могла запомнить. То ли греческое, то ли валашское? Что-то вроде Анастасии, или Агафии, вертелось у нее в мозгу.) Тасица, а как детки, голубчики мои, красавчики? Когда же я их увижу-то, Тасица?

— А чего на них смотреть? Я ж тебе карточки дал!

— Дал, сыночек, дал. Да взглянуть-то на них хочется хоть одним глазком, издалека, когда гуляют.

— Я видел! — хвастливо, с гордостью вставляет отец.

Мать, явно ревнуя, ворчит:

— Видел, видел. Заплатил человеку, тот и показал, где твой дом. И я знаю, где твой дом. И я знаю, только боюсь там стоять. А он спрятался и ждал, когда твои детки выйдут… Вот так и видел. Видел, а меня с собой не взял посмотреть.

Отец, заметив, что Таса рассердился, виновато заерзал и напустился на жену:

— Теперь никогда ничего от меня не услышишь!

А Таса и впрямь разозлился на отца за эту проделку, но, правда, он только и ждал повода, чтоб рассердиться и уйти; стиснув зубы и нахмурившись, он цедит:

— Больше этого не делать!

Вытащив из кармана два, пять, десять динаров, он отдает их матери и прощается с ней за руку, едва коснувшись ее пальцев. На отца он зол и руки ему не подает, уходит не прощаясь. И не то чтоб он в самом деле рассердился или оскорбился, просто ему себя жалко. Поэтому и нахмурил брови, а перепуганная мать в голос разрыдалась. Он идет, старательно выбирая место, куда поставить ногу, пальто нараспашку — весь виден! Особенно бросаются в глаза толстые кольца на руках, и тяжелая золотая цепь, и новые брюки, и вылезшая из-под жилета новая накрахмаленная рубаха.

Желая наказать жену за ее предательство и навредить сыну, который так нехорошо с ним обошелся, отец говорит:

— Вот возьму сейчас и напьюсь!

— Ой, нет, нет! — старается как-то умаслить его жена: больше всего она боится, что он и вправду напьется, осрамит Тасицу. Ведь если дойдет до сына, никогда они его больше не увидят. — Ой, не надо! Христом-богом тебя прошу! Что скажет Тасица? Ой! Если уж охота выпить, возьму с собой, куплю эту самую ракию, и по дороге пей, сколько твоей душе угодно!

И она бросается к хозяину кофейни. За каждый стакан тут же платит, только чтоб потом не ждать и сразу уйти. Тот не хочет с них брать, знает — Таса за все заплатит, но она насильно сует ему деньги. Больше для того, чтоб муж видел — пьет на свои, а не задаром, не за чужой счет, — может, так поскорей уймется. Уверив хозяина кофейни, что ей, мол, нужна ракия для каких-то деревенских гостей, она покупает у него литр, а то и два этого самого зелья. Засовывает бутылки за пазуху, в сумку, в узлы. И, взвалив свою ношу на спину, выходит из заведения вместе с мужем. Но на улице, среди торговых рядов, ее снова охватывает страх, как бы муж не повернул обратно. Она не смеет вести мужа за руку, боится обидеть, и поэтому ластится к нему и, показывая из-за пазухи горлышко бутылки, ускоряет шаг, чтоб и он шел быстрее, и, ласково улыбаясь ему, испуганно бормочет:

— Вот она, вот она! Взяла с собой. И я выпью. Там, на вокзале. — А сама знает, что даже присесть ему не даст ни на вокзале, ни возле складов, где всегда полно народу, а уведет его подальше, туда, где загоняют в вагоны скот, и там, вдвоем, они будут дожидаться поезда.

Когда они минуют последний городской дом и перед ними забелеет прямая дорога к вокзалу, она опять чуть с ума не сойдет от страха, как бы муж не раскаялся и не повернул к городу, потому что она-то уж знает, как он целый год ждал этого дня, как мечтал вдоволь напиться и наесться городской пищи. Обмирая от страха, тянет мужа за собой, крепко обняв его. Она не решается обернуться, взглянуть назад, она боится, что над городом, над прямыми фабричными трубами, над разбросанными здесь и там высокими до самого неба домами вдруг появится ее строгий, нахмуренный Тасица и увидит их на этой дороге.

Перевод Т. Поповой.

«Красный крест»{69}

Ни одна крестьянка, даже если она умеет читать и прекрасно поняла письмо из «Красного Креста», в котором ей сообщают, что ее муж, сын или брат жив и здоров, и предлагают, в свою очередь, через «Красный Крест» передать, что она с детьми тоже жива и здорова, не успокоится, пока не обойдет всех сельских грамотеев, заставляя каждого вновь и вновь перечитывать ей письмо.

— Глянь-ка на эту бумагу. Я вроде бы и знаю, про что здесь написано, а все одно боюсь. А вдруг там, не дай бог, что плохое, не зря же тут крест пропечатан.

— Да нет, не бойся! Этого креста не бойся. Это же красный крест, а там, где он стоит, ничего плохого быть не может. Красный крест добро вещает. Плохо, когда черный крест и черная рамка. Вот ежели в письме пропечатан черный крест, это плохо, потому как черный крест приносит смерть и траур, а красный крест приносит добрые вести, приносит радость и утешение! — говорил очередной чтец, прежде чем приступить к чтению столь желанной и приятной вести о том, что муж ее жив и здоров.

Но и этого ей было мало.

Наутро она шла в город в новом платке, новой толстой юбке и кофте, а башмаки и чулки несла в корзине, чтоб надеть их на подходе к городу. Войдя в город, она сразу направлялась к зданию «Красного Креста», найти который было нетрудно, ибо уже издали виден был толпившийся там народ. Мужчины и женщины, стар и млад, и даже осиротевшие дети целыми днями сидели по обе стороны тротуара, дожидаясь, пока их пустят внутрь и они смогут получить дополнительные сведения и денежное пособие. Здесь сводились знакомства, завязывались приятельские отношения. Просиживая день за днем в очереди, люди рассказывали друг другу во всех подробностях свои сны и предчувствия вплоть до того дня, когда из «Красного Креста» пришло радостное известие. И надо было видеть лица людей, терпеливо ждущих возможности получить более подробные сведения о своих близких или послать им весточку! Они были озарены радостью потаенной, втихомолку лелеемой, в глубине души хранимой и наконец сбывшейся надежды: их близкие, там, на чужбине, и в самом деле живы и здоровы! Прежняя пелена мрака, которая до получения этих известий то и дело набегала на их лица, искажая их игрой слез и страха, что муж, брат или сын погиб, потому как многие уже прислали письма, а от них ни слуху ни духу, — эта пелена спала, и теперь лица выражали мягкую просветленность. Люди еще не могут прийти в себя от счастья. Вон молодая солдатка — так и пышет здоровьем и силой, а на голове черный платок, видно, по погибшему брату. Верно, боялась, что не снимет его, ежели, не дай бог, и муж погибнет. Но, получив сообщение о том, что муж ее жив, она, хотя в доме и без нее есть кому сходить, прихватив с собой соседку, сама пришла в город, и прямо в «Красный Крест»! Раскрасневшаяся, счастливая и почти пристыженная, держа подругу за руку, она шла, как на храмовый праздник, будто собиралась после божьей службы в церковном дворе вместе с мужем плясать коло, как бывало прежде, когда она еще ходила в девушках. Подойдя к «Красному Кресту», стала торопливо протискиваться сквозь толпу, чтоб поскорее войти внутрь. Служитель не хотел пускать в канцелярию вдвоем — положено-де входить по одному, но она сумела его разжалобить.

— Пусти, пожалуйста! Пусти обеих, ведь то ж его родная сестра! — соврала солдатка — ведь слыханное ли дело, чтоб она, молодая жена, вошла одна к чиновнику и расспрашивала о муже!

Войдя в канцелярию, она молча подала чиновнику полуразвернутый лист бумаги с уведомлением и еще ближе притянула к себе соседку.

Чиновник развернул письмо и спросил:

— Вы уже прочли?

— Да, да, прочли! — ответили подруги в один голос — Но, видишь ли, только ты, сударь, не обижайся, боимся мы, что не все прочли и нет ли тут еще чего… А ты сидишь здесь, в этом доме, и скажешь нам все как есть.

Чиновник, привыкший к подобным сценам, улыбнулся, снова развернул письмо и начал читать:

— Милован…

— Да! — вырывается из глубины груди пылкое подтверждение жены.

— Милован Ристич, рядовой такой-то и такой-то роты, такого-то и такого-то батальона…

— Да, да, да! — вздыхает она, жадно глотая канцелярский воздух, быстро наполнявшийся именем и званием ее мужа.

— Итак, Милован Ристич, родом из Врчина, сообщает своей жене Стамении и всем прочим родственникам, интересующимся им, что он цел и невредим, пребывает в здравии и просит свою жену Стамению тем же способом известить его, жива ли и здорова она… — закончил чиновник, сложил письмо и подал его женщинам.

Итак, ничего нового. Все то же, что они и сами прочли в селе. Надо уходить. Но уходить не хочется. Особенно молодке. Разрумянившаяся, взволнованная, она потными руками сжимала плечо подруги, словно молила ее о помощи. И та пришла на помощь. Оторвавшись от нее, она решительно подошла к чиновнику.

— Сударь, уж ты не гневись и не обижайся на нас, дурех, надоедаем мы вам всякой ерундой. Она вот, его жена, хотела бы, только не обижайся… — Смутившись, она сунула руку под платок и принялась чесать от уха и до самой ключицы свою потную, красную, опаленную солнцем шею…

— Чего вы еще хотите? — удивился чиновник.

— Знаешь, его жена… Три с лишним года ничего о нем не слыхала. Так вот знаешь, теперь ей хочется хоть одним глазком взглянуть на ту книгу, письмо и печать, или, может, штемпель, какие пришли оттуда, от него, и с какого вы списали и послали нам это. Она хочет увидеть то, что пришло оттуда, и тогда ей будет казаться, будто она видела его самого.

Чиновник понял наконец, чего им надо. Продолжая улыбаться, он поднялся и достал папку с бумагами.

— Это самое приходит оттуда?.. — воскликнули обе женщины и склонились над столом.

— Да! — ответил чиновник и начал перебирать бумаги, ища сведения о Миловане Ристиче, рядовом такой-то и такой-то роты и т. д. Найдя нужную справку, он отделил ее от прочих и показал женщинам — вот то самое письмо, где, наряду с другими, говорится и о нем.

— Это здесь?!

— Да.

— Так где же?

Чиновник показал пальцем на графу, где стояло имя ее мужа. Молодая женщина, вне себя от счастья, подняла руку и, сжав пальцы, опустила их на имя и фамилию мужа.

— Он здесь, сударь, это он! — всхлипывала она, вновь и вновь кладя пальцы на имя мужа. И вдруг словно почувствовала под своими горячими потными пальцами и его самого, его голову, глаза, руку… По пальцам текла и заливала его имя ее любовь, печаль и невыразимая тоска.

— Милован, радость моя! — шептала она, водя горячими, потными пальцами по буквам его имени. — Спасибо тебе, сударь! Век буду помнить твою доброту. Прости за надоедливость, — пробормотала наконец молодая женщина и, ухватившись еще сильней и крепче за соседку, вышла, спотыкаясь от радостного возбуждения, вся наполненная им, своим Милованом…

До самого полудня бродила она по городу. Походила по рынку, обошла все места и лавки, где некогда бывал ее Милован, и все это время ее не покидала трепетная надежда, что она его, быть может, встретит или найдет в толпе…

Перевод И. Макаровской.

ПЕТАР КОЧИЧ

Барсук перед судом{70}

Кто искренне и самозабвенно любит ПРАВДУ, СВОБОДУ и ОТЕЧЕСТВО — свободен и неустрашим, как бог, но презираем и голоден, как бродячая собака.

Чистое светлое помещение суда. На стенах — портреты сановных особ. Справа от дверей, возле окна, — стол; слева — тоже стол. На столах — протоколы и какие-то толстенные книги.

Д а в и д (маленький, щуплый, сухой как щепка, легкий как перышко. Левая нога у него чуть короче правой, и оттого он ходит вразвалку. Светлые глаза его поблескивают, как у кошки в темноте. Ему уже за пятьдесят, он весь седой. Меняет голос. Может заплакать, как малый ребенок, залаять, как щенок, закукарекать, как петух. Бывает, похлопает себя по бедрам, будто петух крыльями, и закукарекает; петухи спросонья не разберутся и давай раньше времени кукарекать на все село. Бранят его за это молодухи. Притворяется стеснительным. Не верьте ему. Войдя в суд, крестится, прижимая к себе упрятанного в мешок барсука. Из мешка торчит только барсучья морда). Добрый день, почтенные господа!

С у д ь я  за столом справа от дверей, уткнулся в книгу и что-то бормочет.

П и с а р ь, совсем молоденький, согнулся над столом слова от дверей и быстро и размашисто пишет.

Добрый день, почтенные, славные господа! Э, темнота ты, Давид, темнота, чего лезешь, как поросенок в сыворотку? Не видишь — господа заняты? Прислонись к стене, обожди маленько. (Барсуку.) А ты, ворюга, попал куда надо! Правда, тут нет кукурузы, зато другое есть, барсук. Параграпы, барсук, есть, длинные, огромадные такие параграпы, барсук. Плакать и горевать по тебе твоей матери! Разве это дело — сожрать делянку кукурузы и не закусить ни одним параграпом?

С у д ь я. Кто там?

Д а в и д. Добрый день, почтенный и высокочтимый господин! Покорнейший ваш слуга! Что ж это у вас тут даже и богу негде помолиться?

С у д ь я. Заткнись, скотина!

Д а в и д. «Заткнись, скотина!» Такое легко сказать. Этак и я говорить умею. Но негоже говорить так царскому чиновнику.

С у д ь я. Может, ты учить меня будешь?

Д а в и д. Не приведи господь! И во сне не снилось! Как поживаешь, сударь?

С у д ь я. Ты еще со мной здороваться вздумал?

Д а в и д. Мы-то здоровы, слава богу! Ты как? Как супруга? Здорова ли?

С у д ь я. Да у тебя, верно, не все дома? Сам-то ты вполне здоров?

Д а в и д. И мы, слава богу, все здоровы. Спасибо, что справляешься обо мне; обо мне, о моем семействе… (Поворачивается к молодому писарю.) А ты как поживаешь, сынок?

С у д ь я. Да ты что, болван?! Откуда ты взялся? Как тебя зовут?

Д а в и д. Зовут меня, славный суд, Давид Штрбац, село Мелина, уезда Баня-Лукского, округа Баня-Лукского тож, а страна, почтенный господин, думаю, должно быть, Босния. Дом нумер сорок семь. Так мне славный суд пишет, и так повестки шлет.

С у д ь я. Ладно, ладно, Давид. Вижу, порядок знаешь. А что это ты принес в этом… ну как это у вас называется?

Д а в и д. Мешок. Мешок это называется, а то, что в мешке, — барсук называется.

С у д ь я. Зачем же ты барсука сюда принес?

Д а в и д. Обвиняю его перед славным судом! Извел он у меня целую делянку кукурузы… Обвиняю и буду обвинять до смертного своего часа!

С у д ь я. Эх, люди, люди! Чего только не насмотришься в этой дурацкой Боснии! Барсука обвинять! Да ты, видно, совсем рехнулся. С чего тебе взбрело в голову барсука обвинять?

Д а в и д. С чего, говоришь, в голову взбрело барсука обвинять? Да ни с чего, просто я знаю нонешние порядки и законы. Может, ты, почтенный, думаешь, неведомо мне, что у вашего императора на все про все есть законы? Ведомо это Давиду, ведомо. Не думай, что неведомо. Во всем Давид до тонкости разобрался и твердо знает, что по закону, а что нет.

С у д ь я. Все это, Давид, хорошо и прекрасно, но обвинять барсука?! Это… это…

Д а в и д. По-твоему, почтенный господин, ежели родился я при турецких порядках, то нонешних не знаю? Знаю я нонешние порядки, знаю. Правда, господь свидетель, немало пришлось помучиться, пока все уразумел и, что называется, постиг… Сядем, бывало, с женой вечером у очага и давай, как вы говорите, «штудировать». Мол, это по закону, а это — вовсе нет; это подходит под такой параграп, а это никак не подходит. Вот так до поздней ночи и штудируем.

С у д ь я. Так и штудируете?

Д а в и д. Да, долго-долго штудируем.

С у д ь я. Ну и поняла что-нибудь твоя жена?

Д а в и д. Моя жена, высокочтимый господин, только не подумай, что хвалю ее, я не хвалю ее, а правду тебе говорю: ежели бы возвернулись турецкие порядки, она с ее умом могла бы в Баня-Луке судьей стать. Ей-богу, судьей! Да что я говорю — судьей! Ежели бы она еще и писать умела, могла бы со спокойной совестью и тебе сказать: «Слезай с этого царского кресла, я заместо тебя по справедливости народ судить буду!» Такая она у меня умная да ученая!

С у д ь я. Неужто и впрямь такая ученая?

Д а в и д. О, и не спрашивай, сударь, прямо чудо какое-то! Окажись ты ненароком сегодня утром поблизости, вот уж подивился бы ее уму да учености! «Ты, говорит, собираешься идти, Давид?» — «Как видишь, жена, уже собрался». — «А как ты пойдешь в суд?» — «Да пойду, как и другие ходят, на своих ногах». — «Хорошо, говорит, а придумал ты, как будешь этого ворюгу обвинять?» — «Придумал. Буду обвинять его до самого своего смертного часа!» — «А в какой суд ты собрался?» — «Да я так думаю, жена, надо бы в окружной, уж больно велики убытки…» — «Ох, накажи тебя господь! — завопила она, будто ее кто за сердце укусил. — Всю жизнь хвастаешь: «Я, мол, такой-разэтакий, смекалистый, ученый, законы знаю». Да что это за смекалка и ученость?!» — «Погоди, жена, поучи — я послушаюсь, в какой, по-твоему, суд надо идти?» — «Сперва ступай в нижний, сельский наш суд, дурак ты этакий! Идти в большой суд прежде малого?! Да понимаешь ли ты, недотепа, как бы рассердил ты господ начальников? Сперва ступай в малый сельский суд, а ежели там барсука не осудят, тогда — и только тогда — ступай в окружной суд. А ежели и там ничего не выйдет, то сразу домой вертайся, придумаем, как дальше быть. Вижу я, говорит, придется к самому императору идти». — «Ну, жена, откуда у тебя столько ума, ей-богу, крест твой целую!» — удивляюсь я, почтенный господин. «А как будешь господам, императором к нам присланным, почтение оказывать?» — спрашивает она меня и выпытывает, будто поп на исповеди. «Ну, как, скажу им: «Бог в помощь, царские слуги в нашей округе!» — «Вот, вот, вот! Ох, бедная я, несчастная, горе ты мое горькое!» И давай опять вопить, как порченая, и волосы на себе рвать. «Слушай, разрази тебя бог, как надо господам, императором к нам присланным, почтение оказывать. Как войдешь в наш сельский суд, сразу говори: «Добрый день, почтенные господа! «А как придешь в окружной, низко поклонись…» — «Я, жена, чай, не молодка, чтоб кланяться, ишь что удумала?! Не переусердствовала ли ты со своей наукой?» — говорю я ей. «Молчи, чтоб тебя солнце небесное изжарило, раз ничего не смыслишь! Слушай: войдешь в окружной суд, низко поклонись и сразу от дверей, этак из глубины, крикни погромче: «Добрый день, высокочтимые господа!» А нехудо, говорит, было бы, ежели ты в малом суде крикнул бы сразу и то, и другое: «Добрый день, почтенные и высокочтимые господа!» — да еще добавил бы: «Покорнейший ваш слуга!». Такой нынче порядок, и так надо почтенье императорским чиновникам оказывать». — «Ну, жена, и откуда у тебя столько ума, ей-богу!» — удивляюсь я.

С у д ь я. И впрямь, Давид, жена у тебя ученая! И где только она выучилась стольким премудростям?

Д а в и д. Черт его знает, почтенный господин! Сдружилась она с женой старосты нашего, вместе в жандармскую казарму ходят, да я не знаю… Может, научилась от императорских жандармов и от жены старосты, а жена у него — ужасть какая ученая. Видная собой, стройная, молоденькая… Жандармы от умиления на руках ее носят, а все из-за ее ума и учености! А моя старуха щербатая рассядется посередь казармы, развалится на царских подушках, пьет, курит — науку перенимает. Господи боже мой, каких только диковин нет у вашего императора! Господи боже мой, вот уж осчастливили вы нашу землю! Народ от благодеяний и милостей ваших едва дышит, Всяк радуется, доволен, всяк поет, только песен нигде не слышно… Один я (плачет) недоволен, горемыка несчастный!

С у д ь я. Что ты, Давид? О чем плачешь? Что тебе не по душе, кто обидел тебя в этой стране?

Д а в и д. Обида у меня не на славный суд, а вот на этого проклятого ворюгу, чтоб его семя сгнило! (Бьет барсука по морде.) Дай бог, чтоб ты, вражина и погубитель мой, украсил виселицу! И ты ее всенепременно украсишь, ежели есть еще в этой стране порядок и справедливость!

С у д ь я. Да за что ты его так бьешь и проклинаешь? Что он тебе сделал?

Д а в и д. А разве я давеча тебе не сказал?.. Дозволь, господин, я его на пол опущу? Тяжелый, как мельничный жернов, разрази его господь за все мои страдания и разорение! Дозволяешь, господин?

С у д ь я. Позволяю, Давид, позволяю. Опусти его на пол.

Д а в и д. А что, почтенный господин, ежели я вытащу его из мешка и привяжу вон к той ножке стола, чтоб мог ты поглядеть на этого злодея, костям бы его сгнить в тюрьме каторжной в Зенице! Дозволь, высокочтимый господин?

С у д ь я. Ну что ж, ладно, привязывай.

Д а в и д (вытаскивает барсука из мешка). Берегитесь, господа мои, беда будет, ежели вырвется! На срамное место, не в обиду вам будь сказано, барсук кидается… Да погоди, ворюга, чего ты бьешься да вырываешься. Есть у меня еще силушка, хоть и родился тогда, когда первый раз у крестьян третину стали отбирать… Есть еще у меня и силушка, и кураж, хоть, поди, уже лет двадцать нечем даже на пасху разговеться. Спасибо империи, премилостивому правительству нашему и славному суду, что хоть немножко сил оставили! Спасибо всем, и кто слышит и кто не слышит!..

Гляди, сударь, видишь, как он прислушивается, не шуршит ли где кукуруза? Ох, чтоб тебе сдохнуть! (Бьет барсука по морде и вдруг громко вскрикивает.) Берегитесь, господа мои! Вырвался! Ой, горе мне, что я натворил!

Барсук, оказавшись на полу, нахохлился, зло зыркнул по сторонам и заметался по помещению суда. То к дверям кинется, то к окну, то под один стол заберется, то — под другой; то засеменит к дверям, а потом вдруг бросается судье под ноги.

Вон он! Между ног у тебя! Берегись, сударь! Ой, беда, ежели с тобой что случится, ни в жисть твоей госпоже не посмеем ни я, ни ты на глаза показаться! (С трудом ловит барсука и связывает его.)

П и с а р ь (бледный от страха). Зачем его выпустил, осел?

Д а в и д. Это кому ты говоришь, осел?

С у д ь я. Зачем ты его развязал, болван?!

Д а в и д (смеется). Да погодите, люди добрые, дайте отдышаться! Я тебя спрашивал: «Дозволь, господин?» Ты сказал: «Позволяю, Давид, позволяю». Ну так кто же виноват? Ей-богу, не я! Я слушаю, что мне говорят старшие…

С у д ь я. Ты, Давид, вроде болван, а вроде и нет…

Д а в и д. Спасибо тебе за такие слова — ты как-никак старший и поученее меня будешь!

С у д ь я. Зачем ты притащил этого вора в суд? Почему сразу на делянке не убил?

Д а в и д. Э, будь я дурнем, может, так бы и сделал, ежели не знал бы нонешних порядков и законов. Да только что ж мне перед тобой хитрить, почтенный господин, знаю я нонешние законы и никогда их не нарушу. Не пойду против закона, хоть убей!.. Помню, когда я еще законов ваших не знал, убил я на той самой делянке одного барсука. Может, брат был этому вору. Поймал меня тогда императорский лесничий и штраф взял — пять воринтов. Деньги в карман спрятал, а мне строго-настрого наказал: «Не смей, говорит, больше так поступать, нонешний закон и барсука защищает!» Ну, а ежели защищает, так пусть его и судит, раз он ущерб причинил. У меня ведь всего и есть что щербатая жена да делянка кукурузы, которую этот вор разорил и с землей сровнял. Засохли бедные початки. Как иду мимо делянки, тоска и печаль берет. До того жалобно стонут горемычные поломанные стебли кукурузы, будто бы отмщении и справедливости молят! (Всхлипывает.) Только и была у меня одна делянка, да и ту…

П и с а р ь (с усмешкой). А как делянка-то называется? Славному суду это тоже знать надо.

Д а в и д (скалится). Да она чудно прозывается, сынок: «Н и  Д а в и д о в а, н и  ц а р с к а я, н и  б а р с к а я». Такое ей прозвание дали, может, она и у вас так записана.

С у д ь я (смеется). У тебя, Давид, все с подвохом. Как ты говоришь, делянка называется, «Ни Давидова, ни царская, ни барская»? Как же это?

Д а в и д. А очень просто, господа мои! Все вам расскажу по порядку, как по закону полагается. Делянка у меня на корчевье. Сам я ее раскорчевал, а потому и решил, что она моя. А возле той делянки — цесарский лес. Аккурат как идти вниз, к Маркановой мельнице, столб стоит, в землю вкопанный, а на столбе два крючка: «Ц» и «Л». Люди говорят, что так цесарский лес обозначается. Господи боже мой, каких только диковин нет у вашего царя! Господи боже мой, не всякому ведь такая честь, чтоб рядом был «цесарский лес»! Раньше-то, при турках, лес был общий и ничейный, а теперича он — «цесарский»!.. Так вот, возле делянки — цесарский лес, а землемер мне и втолковывает: «Верно, Давид, делянку ты раскорчевал, но лес-то ведь был цесарский. Лес цесарский, земля осталась цесарской».

Потом помещик пришел, он и при турецких порядках был нашим барином. «Врешь, кричит, неверный! Не ты эту землю раскорчевал! Давным-давно она была пахотной, а каждый клочок пахотной земли — мой!» Кто уж тут прав, не знаю. Только знаю, что люди оттого и прозвали эту делянку «Ни Давидова, ни царская, ни барская». А я скажу, они, пожалуй, и правы: ведь делянка-то, как вы слышали, и в самом деле теперь «не моя, не царская и не барская», погубил ее проклятый ворюга! Пока мы рядились да спорили, чья она, он початки с нее крупные и сладкие жрал и растолстел, как говорится, что твой монах… Так вот, кланяюсь я вам и прошу — осудите вы этого злодея построже! Мне славный ваш суд много в чем помог. От многих бед и напастей меня избавил…

С у д ь я. Так уж от многих? Каким это образом?

Д а в и д. Да, да! От многих бед и напастей избавил. Все вам расскажу, господа мои, по порядку, как положено по закону. Был у меня сын, рослый, сильный, высокий, совсем не такой, как я. Похож он был, пожалуй, на своего деда, моего отца, который во время последнего бунта у Черных Потоков{71} погиб… Крепкий и видный из себя был парень, но настырный и упрямый, не приведи господь! Намучился я с ним. Когда вы его в солдаты взяли и в город Грац отправили, тут уж я отдохнул душой… А летось приносит мне староста похоронную книгу и три воринта: «Давид, говорит, сын твой помер, и империя посылает тебе три воринта, как награду». — «О, до чего же добрая империя!» — застонал я от радости, а жена и дети заплакали. «Братец староста, верни ты эти три воринта империи. Не стыдно будет и перед богом, и перед людьми, ежели она себе возьмет эти деньги, как говорится, в награду за то, что избавила меня от напасти…» Помню, была у меня тогда корова. Хорошая, откормленная. От своего рта кусок отрывал и ей давал. Правду говорю, хорошая, гладкая была корова, но уж такая шалая, не приведи господь! Перескочит, бывало, и через плетень, и через ограду на поле, не удержишь. Каждый год мне от нее потравы и убытки! И вот, не знаю уж как, но прослышал про это славный суд и присылает ко мне исполнителя своего, ну, того, который налоги и подати всякие собирает. «Давид, говорит, дошли до славного суда слухи, что попал ты в беду, вот и послали меня, чтобы… Что ты скажешь, ежели мы твою непутевую корову отдадим империи, пусть она сама с ней мучается?» — «Спасибо, говорю, империи за такую заботу! Забирай, брат, уводи сразу!»

Оставались у меня в ту пору еще четыре козы. При турецких-то порядках они были смирные, навроде овечек, а как началась укопация{72}, видать, свободу почуяли и никого не стали слушаться, прямо беда! Бывало, станет моя щербатая их доить, так последняя коза обязательно подойник ногой поддаст и молоко разольет. Империя и про это узнала, и опять исполнитель тут как тут: «Бог в помощь, Давид! Как здоровье? Что нового?» — «Ничего, слава богу, а ты как?» Не успели толком поздороваться, а он уже говорит: «Никак, опять, Давид, у тебя беда — непослушные твои козы молоко разливают? А что, ежели мы передадим их императорской налоговой управе, пусть она сама с ними разбирается и мучается?» — «Ох, пошли счастья империи, господи!» — обрадовался я и так умилился, что застонал, а жена и дети разрыдались. «Забирай, брат, моих коз, кланяюсь тебе в ноги! Угоняй сразу!» И исполнитель, спасибо ему великое, спасибо и ему, и премилостивой империи, угнал непослушных коз и освободил меня от напасти. Так из всего движимого и недвижимого остался у меня один поросенок. Хороший, толстенький был поросенок, но только такой пакостник ненасытный, прямо прорва какая-то! Пожрал у меня всю кукурузу и все тыквы — и простые и египетские — все подчистую замел, не в обиду будет сказано, как судебный исполнитель какой-нибудь. Смастерил я ему ярмо и надел вот так, как сейчас тебе (складывает руки и показывает на писаря), не приведи господь носить такое! Но ведь не помогло! Ополчились на меня люди, как на белую ворону: «Твой поросенок, Давид, погубит и тебя, и нас!» Так и пошло от одного к другому и дошло до империи, и опять исполнитель тут как тут: «Эх, Давид, невезучий ты! Ни в чем тебе нет удачи!» — «Довольно, брат! Знаю!» — закричал я, но тут же успокоился, обнял его и поцеловал. «Не говори больше ничего! Забирай! Спасибо тебе! Спасибо и тебе, и премилостивой империи за вашу обо мне заботу! Спасибо всем вам, и кто слышит, и кто не слышит!»

П и с а р ь. Не знаете вы еще, господин судья, боснийских мужиков! Сегодня этот Давид хвалит и до небес превозносит империю, а завтра такой вот хромоногий взбунтуется и пойдет против славного суда. Знаем мы вас, Давид, всех вас знаем. Все вы одинаковые.

Д а в и д (смотрит прямо в глаза писарю). Ты, милок, о ком говоришь? Это я-то взбунтуюсь? Эх, сынок, видать, и умный ты, и ученый, царского тебе хлеба вдоволь, не надо меня перед славным судом чернить и оговаривать! Разве я бунтовщик? Милок ты мой, да я голову свою готов отдать за такой суд! Только богом прошу тебя, почтенный господин, осуди ты этого злодея построже! Совсем он меня разорил! Ослобони от напасти, царской службой тебя заклинаю! Нас, мужиков, прямо скажу, славный ваш суд много от чего избавил. Не ревут больше на выпасах нагулявшие силу быки и не бодают домочадцев наших; не валят больше оград и не топчут посевы волы, как бывало при старых глупых турецких порядках. У народа, пожалуй, и не увидишь теперь разъевшейся ндравной скотины, а та, которую оставил нам славный суд, — смирнехонька, пуглива и послушна, правда, худосочна и слабовата маленько, ну да ведь нам, глупым боснийцам, и такая сойдет…

П и с а р ь. Верно, Давид, это ты верно сказал.

Д а в и д. Эх, сынок, все я верно говорю! И не думай, что не так! Но вы-то скажите мне, будете вы этого вора судить или не будете? Мне ведь знать надо, чтоб решить, что дальше делать…

С у д ь я. Ты, Штрбац, болван. Судить барсука! Да ты рехнулся, милый человек!

Д а в и д (якобы оскорбившись, сердито). Зачем же так, почтенный господин? Бедный мужик почитает порядок и закон ваш, пришел у вас защиты просить, а вы: «Ты болван!», «Ты рехнулся!»

С у д ь я. Ты, Давид, что? На меня пальцем показываешь? Смотри у меня!..

Д а в и д (продолжает спокойнее). Ежели бы я рехнулся, то сидел бы в сумасшедшем доме, а не толковал бы сейчас с царскими слугами. Разве не так? А барсука вы должны осудить! Не осудите, я в реку брошусь, в Врбас… Не посмею жене на глаза показаться…

С у д ь я. Неужели она у тебя такая злая?

Д а в и д. Э, господин, не дай бог с такой жить! Разозлится, готова царство, как говорится, на куски разнести. Уж и не знаю, почтенный и высокочтимый господин, какой черт меня попутал вдову взять в жены. Не иначе, лишусь я через нее головы.

П и с а р ь. Разве ты вдову женил?

Д а в и д. Как ты сказал?

П и с а р ь. Вдову женил, спрашиваю?

Д а в и д. Молод ты еще, сынок! Не суйся в разговор, ежели ничего не смыслишь. «Вдову женил…»

С у д ь я. Вы не понимаете друг друга. Меня ты лучше поймешь. Ты на своей этой нынешней жене женился как на вдове или как на девице? Теперь понимаешь?

Д а в и д (удивленно). Ну, господин, не будь хоть ты дураком! Как это я могу жениться на своей собственной жене.

П и с а р ь (настойчиво, стремясь объяснить как можно проще). Была ли, я спрашиваю, прежде твоя нынешняя жена жената?

Д а в и д. «Жена жената»?! (Удивленно крестится и, не выпуская из рук мешка, ходит по комнате.) «Жена жената»?! Неужто в вашей стране такое бывает?

С у д ь я (после долгого размышления). Сколько лет твоей жене?

Д а в и д. Да лет тридцать, наверное, а…

П и с а р ь. Молодая еще!

Д а в и д. Конечно, молодая… передние зубы еще не выпали…

П и с а р ь. А если она молодая, значит, ты ее женил девушкой?

Д а в и д (крайне удивлен). Да ты что?! Как же я жену девушкой женю? Что это будет? Ей-богу, сынок, видать, мало что ты еще в этом смыслишь. Зачем же я жене девушку приведу?

С у д ь я (встрепенулся). Понял, ты ее к себе в дом привел как вдову или как девушку?

Д а в и д. Э, теперь и я понял! Привел я ее к себе в дом вдовой. А до того она уже три раза была замужем. Я ее из четвертых рук получил. (Все смеются. Судья что-то записывает.) По правде сказать, почтенный господин, злонравная она баба, занозистая и сварливая, а к тому же, чего уж скрывать, из поповской породы, но шибко умная и ученая. Как начнет параграпы низать, у меня аж голова кругом идет. Но злая, не приведи господь!

С у д ь я. Что же ты не пожалуешься священнику? Пусть бы он ее отругал.

Д а в и д. Кому, говоришь, пожаловаться?

С у д ь я. Вашему священнику.

Д а в и д. А кто это «священник»?

П и с а р ь. Поп, Давид, поп.

Д а в и д. А, поп! Жаловался я раза два-три, да он говорит: «Поскольку она, Давид, в церкви не венчана, под церковные параграпы не подходит. Жалуйся, говорит, на нее в славный суд. Может, найдется на нее какой параграп, ибо у нонешнего ихнего императора на все про все есть законы».

С у д ь я. А почему ж ты с ней не венчался?

Д а в и д. Поп много берет за венчание!

С у д ь я. Сколько же?

Д а в и д. Берет он, милок, сорок воринтов, а она щербатая, и пяти не стоит…

С у д ь я. Ну, если злая и невенчанная — прогони ее! Вполне можешь ее прогнать.

Д а в и д. Давно бы так сделал, но не получается. Жалко мне ее… Сказал бы тебе, да стыдно…

С у д ь я. Чего ж стыдиться-то?

Д а в и д. Вот ты говоришь — «прогони»! А как я ее прогоню, ежели люблю ее, прости меня, боже, грешного! Мила она мне, храни ее господь! Знаешь, почтенный и высокочтимый господин, невенчанная-то жена милей, чем венчанная! Это я теперь сам знаю, как говорится, проштудировал! Прямо скажу, привык я к ней. Но ежели разозлится, удавить готов! Не дал бы мне летось, на лукин день, возле Кадина омута один царский жандарм дельный совет, не толковал бы я нынче здесь с вами, а давно уже гнил бы в сырой земле. Насыпал мне человек табаку в трубку, спасибо ему, а на прощанье сказал: «Умный ты, Давид, и сообразительный…»

П и с а р ь (с усмешкой). Уж и «умный» и «сообразительный»?!

Д а в и д. Христом-богом прошу тебя, сынок, не перебивай меня на слове! Не перебивай, чтоб тебе царского хлеба вдоволь! «Умный ты, говорит, Давид, и сообразительный, но дам я тебе один совет: как станет тебе совсем невмоготу, будь то на людях, или на суде, ты поднатужься и закричи погромче: «Да здравствует всемилостивое правительство наше!»{73} Глядишь, все к лучшему обернется!» И вот однажды стала меня жена лупить. Схватила за горло, того и гляди, удавит. Тут я про совет-то вспомнил и как заору: «Да здравствует всемилостивое правительство наше! Отстань, жена, ради бога! Да здравствует всемилостивое правительство наше! Отстань, жена, господь тебя накажи! Да здравствует всемилостивое правительство наше!» — Она аж побледнела и руки на моей шее разжала, так я и спасся. А то бы давно уже гнил в сырой земле… Вот и нынче поутру она мне опять пригрозила: «Ежели, говорит, не принесешь из славного суда письменное подтверждение, что осудили этого злодея на виселицу или посадили в тюрьму в Зенице, не показывайся мне на глаза!» Вот я и кланяюсь вам и прошу — осудите вы его построже!

С у д ь я. Не знаю, что делать с этим человеком!

Д а в и д. Да чем же не угодил я правительству нашему и славному суду, что вы не хотите осудить этого вора и злодея?! Он не признает ни суда, ни закона, ни параграпов, а славный суд, как вижу, вроде даже благоволит к нему. Разве это справедливо? Вы, господа, не глядите, что я бедный мужик, а судите по закону и справедливости. Мы, мужики, завсегда были довольны славным судом и хотели бы, чтоб и дальше так было! Мы не бунтуем и прав себе от правительства не требуем, как торгаши наши…{74}

С у д ь я. А чего требуют торгаши?

Д а в и д. Да вот слыхал я на базаре, будто наши торгаши…

П и с а р ь (ехидно). Да что они знают, эти ваши торгаши!!

Д а в и д (сердито). Дитятко, зрения тебе хорошего и хлеба царского вдоволь, не перебивай меня на слове! Что ты все суешься? «Да что они знают, эти ваши торгаши!» А что ты знаешь, желторотый птенец, кроме своего царского чина? Зелен ты еще, дитятко, зелен, как ветка зеленая в зеленом лесу!

П и с а р ь. Темные ведь они, Давид, темные, как зимняя ночь. Ничегошеньки не знают и не соображают.

Д а в и д (еще более сердито и ехидно). «Ничегошеньки не знают», говоришь? А ты, птенец желторотый, знаешь, как из аршина намерить полтора аршина, из окки сделать пол-окки, а из пол-окки — окку, как когда? Ну-ка, скажи, не увиливай! Эх, зелен ты еще, сынок, зелен, как ветка зеленая в зеленом лесу!

П и с а р ь (покраснев). Да я не об этом, Давид! Это ты верно сказал.

Д а в и д. Я все верно говорю! И не думай, что не так!

С у д ь я (ходит по канцелярии, потирая руки и посмеиваясь). Ну, а на базаре-то, Давид, ты что слышал? Каких прав требуют торгаши?

Д а в и д. Вы знаете это лучше меня! Видать, посмеяться надо мной надумали…

С у д ь я. Не знаем, Давид, честное слово, не знаем!

Д а в и д. Так уж и не знаете? Не может быть, чтоб не знали…

С у д ь я. Не знаем, в самом деле не знаем!

Д а в и д. Как это вы не знаете? Ну тогда вот что: осудите этого ворюгу, и я вам расскажу… Нет, не так! Расскажу или не расскажу, вы все равно по закону обязаны его осудить!

С у д ь я. Согласны, согласны, ты только расскажи нам обо всем, что на базаре слышал!

Д а в и д. Дозволь, господин, я сяду? Уж больно уморился. Дозволяешь, господин?

С у д ь я. Позволяю, Давид, позволяю. Садись и рассказывай, каких прав требуют торгаши?

Д а в и д (садится на стул). Чудные права требуют торгаши, почтенный господин… Каша какая-то, не разбери поймешь! Требуют они, видишь ли, чтоб дозволено было нам называться не просто сербами, как от Косова повелось, а сербами достославными, чтоб дали нам «церковную», «школьную» атоно… автоно… Последнее слово не могу выговорить, хоть убей! Вот так нас, сербов, теперь надо называть, и слышал я на базаре-то, будто требуют они этого уже лет шесть и все никак не вытребуют.

П и с а р ь. Темнота, Давид, темнота! Ничего они дальше своего носа не видят.

Д а в и д. Может, оно и так… Недавно, кажись, в прошлый базар, спрашивает меня газда Стево: «Признаешь, Давид, что ты серб достославный, школьный, церковный и атономов… тоном… — До чего же слово заковыристое, ей-богу! Скорей язык сломаешь, чем выговоришь! — Такой ли ты, спрашивает, серб, Давид?» — «Это про что ты толкуешь, газда? Вера, что ли, какая новая объявилась? Или, может, вы, торговцы, хотите нас в римскую веру обратить? Верить-то ведь вам, газдам, никак нельзя… Я — серб, просто серб!» А он обозлился, да как заорет: «Мы от правительства наши права требуем! А кто не такой серб, тот вообще не серб, а шваб, католик, шпион, предатель!» А я ему на это и говорю: «Я-то думал, ей-богу, что вы требуете отменить злосчастную третину и десятину, а вы, видать, глупостями занимаетесь…»

С у д ь я. Так ты, Давид, говоришь, что вы, мужики, довольны?

Д а в и д. Э, мы-то довольны! Нас ведь так прижали благодеяниями и милостями, что едва дышим… Только вот обидно, что торгаши говорят, будто я не серб. Это я-то не серб?! (Вскакивает со стула и, сверкнув глазами, обращается к судье.) Погляди на меня, сударь, погляди хорошенько! На двух весах я взвешивался: и на турецких, и на ваших императорских, и на обоих — двадцать пять окк — ни на драхму больше, ни на драхму меньше! Н о  н е т  т а к и х  в е с о в  н а  с в е т е, ч т о б  в з в е с и т ь, к а к о й  я  с е р б!

С у д ь я (про себя). Странный тип!

Д а в и д. Серб во мне перетянет любую гирю… Я еще вот что слыхал. Газда Стево давеча назвал меня предателем, ну, а раз я предатель, я и предам!

С у д ь я. Ты это о чем, Давид? Ну-ка, расскажи!

Д а в и д (мнется). Не смею, сударь, ей-богу, не смею, убьют меня торгаши!

С у д ь я (нетерпеливо ходит вокруг него). Ну-ну, расскажи, не бойся!

П и с а р ь. Рассказывай, Давид, рассказывай. Нечего тебе бояться, если сам господин судья…

Д а в и д. Ей-богу, не смею! Не могу, люди добрые! Вы не знаете, на что способны наши газды! Хоть вы и умные, и ученые, но лучше вам этого не знать…

С у д ь я (еще более нетерпеливо). Ну рассказывай же, не бойся!

Д а в и д. Ну, так и быть, расскажу… Эх, снимут мне за это голову, ей-богу! Есть у вас школа такая, что зовется «терезиянской»?{75}

Судья говорит о чем-то с писарем по-немецки.

(Вскакивает со стула, подбегает к ним и грозит судье пальцем.) Никс, никс![26] Так дело не пойдет! Я головой рискую! Никс!

С у д ь я (успокаивая его). Да ты не бойся, Давид! Забыл я кое-что, вот и спрашиваю у господина. А школа такая у нас есть, Давид, есть.

Д а в и д. Значит, есть такая школа, что терезиянской зовется?

С у д ь я. Есть, есть.

Д а в и д. И в той вашей школе, что терезиянской зовется, сынки баронов и графьев обучаются, а один газда мне сказал, будто даже и царские сынки там?..

С у д ь я (про себя). Куда он клонит? (Вслух.) Все это так, Давид, ну и что?

Д а в и д. А знаете, чьи еще сынки обучаются в той вашей школе, что терезиянской зовется?

С у д ь я. Нет.

Д а в и д. Не может быть, чтоб не знали! Вам ли не знать? Я вот на базаре слыхал, что в той вашей школе обучаются дети самых верных слуг вашего императора, чтоб, когда вырастут, могли они управлять и распоряжаться всей вашей империей, а еще учатся там, правда, может, под чужими именами, сыновья самого богатого во всей Боснии торгаша…

С у д ь я. Что ж, Давид, это только на пользу нашей империи…

Д а в и д. Э-эх, господин хороший! А я-то думал, ты умнее и лучше служишь своему императору. Разве тебе неизвестно, почтенный, что их отец бунт поднимал против вашего царства, да только смекалки у него не хватило… Он, правда, знает, как из пол-аршина намерить аршин, только ведь этого мало! «Маловато», — говорят наши газды. Оттого он и послал своих сыновей в ту вашу терезиянскую школу, хоть у нас и свои школы есть. А когда его детки, почтенный господин, переймут вашу науку, поднаберут у вас планов, списков и протоколов да возвернутся домой, туго вам придется! Уйдет от вас Босния, уйдет, будто никогда вы ею и не владели! Точно говорю, ей-богу, и слезы мои вам не помогут! Я ведь, милый ты мой, крови своей не пожалел бы для славного суда и всемилостивейшего правительства нашего, оттого вам про это и рассказываю. А вы нынче же пошлите депешу, чтоб деток этих отчислили из той вашей школы, что терезиянской зовется.

С у д ь я. Не понимаю я этого человека!

П и с а р ь. А по-моему, господин судья, он не в своем уме.

Д а в и д (с презрением посмотрев на писаря). А ты как будто в своем уме! Как же это ты можешь, милок, утверждать, будто я не в своем уме! Я вот о тебе никогда не слыхал, да и видеть тебя раньше не доводилось, а могу сказать, как тебя зовут. Давай об заклад биться! Пусть мне голову снесут, если не угадаю!

С у д ь я (обращаясь к писарю). Вы, сударь, вчера прибыли?

П и с а р ь. Да, вчера.

С у д ь я. И никогда раньше с этим человеком не встречались?

П и с а р ь. Никогда! Ни я его, ни он меня никогда раньше не мог видеть.

С у д ь я. Ну, Давид, скажи, как зовут этого господина? Угадаешь, мы твоего барсука сразу осудим, не угадаешь — убирайся вон!

Д а в и д. Угадаю или не угадаю, все равно вы должны этого злодея и вора осудить по закону! Я хочу только, чтоб малый понял, что я в своем уме.

С у д ь я. Хорошо, хорошо, Давид, я согласен! Если угадаешь, то я строже осужу твоего злодея. Ну так как зовут господина?

Д а в и д (садится на стул, надевает шапку, потом не торопясь встает, снимает ее и протягивает писарю руку). Добрый день, господин Дане или…

С у д ь я (крайне удивлен). Феноменально! Угадал!!

П и с а р ь. Ему, видать, сам черт помогает. И правда угадал!

Д а в и д (горделиво и чуть-чуть с насмешкой). Конечно, угадал, а вы что думали…

С у д ь я. Ну и ну! Этот мужик для меня просто загадка! Но откуда ты знаешь, что этого господина зовут Дане? Тебе кто-то сказал или ты где-то слышал?

Д а в и д. Немало я, господа мои, походил по белу свету, из разных печей хлеб ел, из многих ключей воду пил. Всякого народу повидал и приметил, между прочим, что ежели, скажем, пойдешь вниз через Лиевче, что под Баня-Лукой, там почитай каждого второго зовут или Четое, или Недо. А ежели пойдешь вверх к Гламочу и встретишь человека, смело кричи: «Бог в помощь, Савва!» Там, наверху, они почитай все Саввы. А занесет тебя в скалистую каменистую Лику, сымай шапку и кричи: «Добрый день, Дане!», или: «Добрый день, Мане!» Не ошибешься. По говору слышу, что малый из Лики, вот и угадал, как его зовут.

П и с а р ь. А ведь верно, черт бы его побрал! Брата моего, который в жандармах служит, зовут Мане, а в одном только нашем селе пятерых или шестерых зовут Дане или Мане.

С у д ь я. А ты, Давид, вижу, не дурак!

Д а в и д. А кто говорит, что дурак?

С у д ь я. Никто не говорит, но… как же ты можешь, божий человек, обвинять барсука?

Д а в и д. А зачем ты опять меня об этом спрашиваешь? Я тебе ведь давеча уже сказал, известно мне, что у вашего императора на все про все законы есть. Знаю я об этом, хорошо знаю. Не думай, что не знаю!

С у д ь я. Но, видишь ли, Давид, даже если есть закон и о барсуках, все равно как-то неладно получается… Ты, Давид, смекалистый и умный, вот и подумай… Когда кого-нибудь судят, необходимо знать, сколько подсудимому лет, женат ли он, есть ли у него дети, на каком языке он говорит, какого вероисповедания. Все это суду полагается знать. Вот, скажем, какой веры этот твой барсук?

Д а в и д. Никакой. Верил бы он в бога, не стал бы меня, бедняка, разорять.

С у д ь я (усмехнувшись). А женат он?

Д а в и д. Да, женат.

С у д ь я. Откуда ты знаешь?

Д а в и д. Есть такие приметы. Только славному суду их знать не требуется. Об них здесь срамно даже подумать, не то что сказать. Женат он, женат!

С у д ь я. А дети у него есть, если уж он женат, черт бы его побрал?

Д а в и д. Есть. Ох, поглядел бы ты на его деток да на все его семейство! Полным-полно их и в округе, и возле моей несчастной и единственной делянки, что зовется «Ни Давидова, ни царская, ни барская»!

С у д ь я. А как этот вор разговаривает, на каком языке?

Д а в и д. Этого, почтенный господин, я тебе в точности сказать не сумею. Лопочет вроде, как и вы давеча, когда между собой договаривались. Покалякай-ка, господин, с ним немножко, а я послушаю, будет он тебе отвечать или нет…

С у д ь я (смеется, говорит что-то барсуку и слегка ударяет его по носу.).

Д а в и д. Гляди, господин, гляди, как он мордой-то шевелит, видать, понимает тебя! Гляди, какой сиротинкой, сукин сын, прикинулся. Не притворяйся, ворюга! Хоть и понимаешь ты господский язык, но это тебе не поможет. Не притворяйся!

С у д ь я. А в каком году он родился, Давид, сколько ему лет?

Д а в и д. Да он не старый, молодой еще…

С у д ь я. Не о том тебя спрашиваю. Я хотел бы услышать, сколько ему лет? Это тоже положено знать.

Д а в и д. А сколько лет, как вы пришли в Боснию?

С у д ь я. Да, верно, двадцать три или двадцать четыре…

Д а в и д. Господи, много-то как, брат ты мой! А когда же вы тогда… Ну, в общем, лет этому вору столько же, чтоб все его племя сгинуло!

С у д ь я. А откуда ты знаешь, сколько ему лет?

Д а в и д. Да уж знаю. Пиши, не сумлевайся, аккурат и ему столько же!

С у д ь я. «Пиши, не сумлевайся, аккурат и ему столько же!» Ты мне вроде приказываешь, а? Вот мы тебя, Давид, и поймали! Не знаешь!

Д а в и д. Да ты пиши, господин, пиши, как я тебе говорю, ему аккурат столько…

С у д ь я. Нет, погоди! Сначала ты должен объяснить, откуда тебе об этом известно?

Д а в и д. Ну, ладно, ежели хочешь, чтоб я сказал, скажу: грабит нас, бедняков, вот я и думаю, что он родился в ваши времена…

С у д ь я. Как, как?

Д а в и д. Да вот так… Ой, прости, сударь, лишнее я брякнул… Совсем голову потерял, не знаю, что говорю! Ты уж меня прости, прошу тебя! Как вхожу в ваш славный суд, чудится мне, будто из всех углов лезут на меня страшные параграпские закорючки. Это все жена, накажи ее бог, застращала меня! Ох уж эта щербатая!

П и с а р ь. По-моему, господин судья, он просто придуривается.

Д а в и д (про себя). Эх, милок, а ты только сейчас это приметил? (Громко.) Не бери греха на душу, сынок! Не черни меня перед славным судьей! Вот, сударь, я все сказал, о чем ты меня спрашивал. Теперь вы должны осудить этого вора по закону и справедливости.

С у д ь я. А имя у него есть?

Д а в и д. Зовут его «Давидов барсук». Так его люди прозвали, так и повестки ему будет писать славный суд, ежели сразу его к виселице не приговорите. Живет он в селе Мелина Баня-Лукского уезда Баня-Лукского округа, а страна, я так думаю, почтенный господин, должно быть, тоже Босния. А заместо нумера на доме его два крючка — «Ц» и «Л», которыми, как говорит староста, цесарский лес обозначается…

С у д ь я (встает). Теперь, Давид, слушай: «Закон осуждает…»

Д а в и д. А где же «Именем…»? Нет, сударь, так не полагается! Я за порядок и закон! Ежели бы я закон не соблюдал, то сам бы вора убил. Но я закон знаю и даже отцу родному не позволю против закона пойти! Ежели по закону дозволяется, вы его можете хоть в шелк и бархат разодеть и отпустить, пусть разгуливает по базару, не в обиду будь сказано, как уездный начальник. А ежели не хотите судить, как положено по закону, то ведь есть в этой стране и окружной суд, есть наше всемилостивое правительство, а еще может глупый Давид с бестолковой-то его головой да вместе с этим вором в одно прекрасное утро и в Вену залететь! Не то вы задумали! Ежели не услышу «Именем Его Императорского…», сразу подамся в окружной суд!

С у д ь я. Ну, будь по-твоему, Давид. «Именем Его Императорского… закон приговаривает Давидова барсука к двадцати…»

Д а в и д (прерывает его). Я же тебя просил, почтенный господин, как старшего, поступай как положено по закону! Не так ведь надо, а вот как: «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, из села Мелина, уезд Баня-Лука, округ Баня-Лука, страна…» (Обращается к писарю.) Как думаешь, дитятко, он в Боснии родился или с вами вместе пришел сюда после последнего бунта?

П и с а р ь. В Боснии он родился, Давид!

Д а в и д. Может, и верно, что он не с вами пришел, господа мои, но у нас-то такие появились аккурат с вашим приходом, при ваших порядках, а это ведь одно и то же! Ну-ну, сударь, давай дальше… слушаем!

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду…»

Д а в и д. Э, вот за это тебе спасибо! Вижу теперь, что уважаешь ты порядок и закон! Я-то давеча не сказал ведь, сколько ему лет… А ежели человек поступает по закону, то, будь он хоть черный цыган, для меня он все равно хорош! Спасибо тебе! Давай дальше…

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду, женатого…»

Д а в и д. О, и за это тебе спасибо! Я-то давеча не под твердил это, как положено. Женат он, чтоб кости его в Зенице сгнили! Но что ж это я все влезаю в дела славного суда? Я ведь обвинять могу, а судить не умудрил господь… Ну-ну, сударь, дальше…

С у д ь я. «Славный суд, Именем Его Императорского… приговаривает Давидова барсука, двадцати двух лет от роду, женатого, из села Мелина, уезд Баня-Лукский, округ Баня-Лукский, уроженца Боснии, проживающего в доме, обозначенном двумя крючками: «Ц» и «Л», к двадцати годам каторжных работ с отбыванием срока заключения в Зенице…»

Д а в и д (подпрыгивая от радости, бьет барсука по морде). Ну, барсучок! Слышал, ворюга? Может, ты еще хочешь кукурузы? Что ж ты не отвечаешь? Плакать и горевать по тебе твоей матери! Есть в этой стране и на тебя закон, не думай, что нет!

С у д ь я (продолжает). «Оный Давидов барсук погубил у Давида Штрбаца делянку кукурузы…»

Д а в и д (перебивает). «…которая называется «Ни Давидова, ни царская, ни барская». Чтоб все было как положено — по закону и справедливости.

С у д ь я (продолжает). «…которая называется «Ни Давидова, ни царская, ни барская», на основании чего и вынесен данный приговор!» Ну как, Давид, доволен?

Д а в и д. Спасибо славному суду! Приговором я доволен! Только, может, добавишь еще, от моего имени: Давид Штрбац, мол, из села Мелина уезда Баня-Лукского округа Баня-Лукского страны Боснии, нумер дома сорок семь, благодарствует империи, всемилостивому правительству нашему и славному суду за то, что они его от всего избавили и, как говорится, совсем голым оставили! Спасибо им всем, и кто слышит, и кто не слышит! Может, припишешь где-нибудь перед моим именем, от меня лично?.. А еще я вот о чем хотел спросить, кто ж возместит мне, как положено по закону и справедливости, убытки, которые злодей причинил? Он ведь, как говорят, из цесарского леса, стало быть…

С у д ь я (усмехаясь, протягивает Давиду немного денег). Вот тебе, Давид, в возмещение убытков, а вора завтра же отправят в Зеницу.

Д а в и д. Деньги-то из царской казны? А то, может, милостыня, что-то уж больно мало… Ежели милостыня, не возьму!

С у д ь я (дает ему еще несколько монет). Не милостыня, Давид. Деньги из императорской казны, в возмещение за убытки.

Д а в и д (прячет деньги в кисет). Э, спасибо империи, всемилостивому правительству нашему и славному суду! Милый ты мой, я ведь кровь свою, хоть она и лютая, и ядовитая, как змеиный яд, готов отдать всемилостивому правительству нашему!

С у д ь я. Как это?

Д а в и д. Да так…

С у д ь я. Что-то я тебя не понимаю!

Д а в и д. Меня не так просто понять, больно я угловат. Слыхал я, люди говорили, будто в палатах у еврейского царя Соломона было двенадцать углов, а на мне, детьми своими клянусь, двадцать четыре угла. И не виноват я, господь меня таким сотворил, что в один час могу начать двадцать речей и ни одной не кончить. Слушать меня и понимать, почтенный господин, ой как трудно, мука-мученическая, ей-богу!

С у д ь я. Я тебя, Давид, и впрямь не пойму, но, может, тебя поймет другой господин. Подожди-ка, я сейчас вернусь. (Уходит.)

Д а в и д (озабоченно). Куда это ушел господин судья?

П и с а р ь. Сейчас вернется.

Д а в и д (про себя). Боюсь, не к добру это! А, была не была! (Махнул рукой и стал расхаживать по канцелярии, разглядывая портреты на стенах.) Погляди, сынок, как я умею прогуливаться! Ей-богу, не хуже какого цесарского чиновника! Вот только левая нога у меня малость короче правой, оттого и хожу вразвалку… Кто это, сынок?

П и с а р ь. Это император.

Д а в и д. Ваш император?

П и с а р ь. И наш, и ваш.

Д а в и д. Ну нет, брат, какой же он наш… Это твоя шапка?

П и с а р ь. Моя.

Д а в и д. Вот видишь, стало быть, она не моя. Эх, сынок, да будь это наш царь, я бы от радости заплакал! Но наши-то цари, как говорится, были, да сплыли. Правда, слыхал я, будто у нас, сербов, есть еще один король и один князь. Вот бы сказал ты мне, милок, цесарского тебе хлеба вдоволь, вижу, умный ты и ученый, можно ли и, ежели можно, то как из нашего короля и князя хоть какого-нибудь средненького царя получить? Нам, сербам, свои цари давно нужны.

П и с а р ь. Вам хорошо и при нашем царе…

Д а в и д (про себя). Хоть ты и из Лики, дитятко, но меня на мякине не проведешь… (Вслух.) А я ничего и не говорю! Хорошо. Только вот отменил бы он еще третину, десятину и эти, как они называются, штрафы — тогда лучшего царя и не надо!

П и с а р ь. Тогда бы он был и ваш?

Д а в и д. Ну этого я тебе не сумею в точности объяснить… Оно ведь не про всякого скажешь: «Царь наш Лазарь, благороден род твой!» Нет, господин, так не про всякого скажешь!.. А кто это?

П и с а р ь. Это тот, кого вы, мужики, зовете «всемилостивое правительство»…

Д а в и д. А ну-ка погоди, милок, дай-ка я тебя получше разгляжу! (Подвигает стул, встает на него, поднимает руку ладонью над глазами, как козырек, и долго-долго всматривается в портрет.) Ой, да, никак, правительство-то наше на один глаз кривое?!{76} Ах, чтоб тебя… (Падает со стула.) Оттого-то все у нас в стране и идет сикось-накось!

С у д ь я (входит вместе с доктором). Что здесь происходит?

Д а в и д (поднимается с пола). Ничего не происходит, почтенный господин!.. Эх, люди добрые, умри я вчера, так и не знал бы, что всемилостивое правительство наше — кривое!

С у д ь я (обращаясь к доктору). Вот, это тот самый мужик, который обвиняет барсука. Прошу вас, господин доктор, осмотрите его. То мне кажется, что он совсем дурак, а то вроде уж слишком умен. Странный и загадочный субъект!

Д о к т о р (снисходительно). На первый взгляд — он есть сумасшедший, blödsinniger Kerl, Crétin…[27] (Давиду.) Как твой имя?

Д а в и д. Погоди, приятель, сперва давай поздороваемся, как люди, а уж потом… Здравствуй, сударь! Как живешь? Как супруга? Здорова ли?

Д о к т о р. Но! Как тебя называть, как твой имя?

Д а в и д. Господин доктор, ведь не горит, чего торопиться…

Д о к т о р (сердито). Но! Как твой имя?

Д а в и д. Зовут меня, ежели тебе так не терпится узнать, разрази тебя господь, Давид Штрбац, село Мелина, уезд Баня-Лукский, округ Баня-Лукский, страна Босния, нумер дома сорок семь. Так мне славный суд пишет и так мне повестки шлет.

Д о к т о р (с презрительной усмешкой). Этот себя вообразил, будто он граф есть! Но, как это есть? Ты сказал такой большой имя и титул, вроде ты какой граф есть, а?

Д а в и д. Я чту порядок и закон не хуже графьев.

Д о к т о р. Имела шена?

Д а в и д. О, имела, очень даже ученая жена!

Д о к т о р. Имела дети?

Д а в и д. Имела, господин доктор, две взрослые дочери и две девчушки, как два золотых яблочка…

Д о к т о р. Две женские дети и две мужские?

Д а в и д (тихо). Эх ты, злой и бестолковый таракан, да, да, так, так!

Д о к т о р. Зачем обвиняла барсук?

Д а в и д. Зачем обвиняла?.. Сожрал он у меня целую делянку кукурузы…

Д о к т о р. Но, ты есть глупый! Кто обвиняла барсук, обвиняла шивотное? Только дурак! На шивотное, на барсук нет закон…

Д а в и д. А вот и не так! Есть, есть закон у вашего царя! Это мы давеча уже выяснили. И ты мне не мешай!

Доктор сажает Давида на стул, осматривает его, заглядывает ему в глаза, затем вытаскивает какой-то инструмент и начинает измерять ему голову.

Что такое?! Неужто у вас и на ум мерки есть? Оттого вы такие и умные!

Д о к т о р (негромко). Сорок…

Д а в и д. Это что же, выходит, я сорок раз дурак?! Многовато, ей-богу! А какие же вы тогда?

П и с а р ь. Да, да, Давид, ты сорок раз дурак!

Д а в и д. Молчи, птенец желторотый! (Расправил грудь и сверкнул глазами, в которых застыли слезы неукротимой ненависти и злобы.) Вовсе я не сорок раз дурак, господа мои! И вообще не дурак! А чудным вам кажусь оттого, что стучит в груди у меня миллион сердец и криком кричит миллион ртов, и плакал я давеча перед вашим судом слезами миллионов несчастных людей, которых вы так облагодетельствовали, что они едва дышат!

Все смотрят на него в изумлении.

Прощай, воришка-барсучок! С богом, господа мои! Прощай и ты, птенец желторотый! С богом, и не поминайте лихом!

Перевод В. Токарева.

БРАНИСЛАВ НУШИЧ

Политический противник{77}

Это было в те времена, когда у нас, людей образованных, появилось благородное стремление идти в народ и разбудить его. Тогда и я в городке С. предпринял издание одной газеты, прославившей себя тем, что она была первой и вместе с тем последней газетой в этом городке. Эта газета была и останется на века единственным проявлением культуры в С.

И если бы вы знали, какая это была газета! Она была поделена на рубрики, в ней были заголовки и подзаголовки. В ней помещались литературные новости, сенсации, телеграммы и все прочее, что полагается иметь серьезной газете. В самой редакции газеты разделение труда было следующее: я писал передовицы, телеграммы составлял я; я же заполнял литературную страничку, «Юмор», «Торговлю и оборот» и, наконец, «Объявления». Одним словом, я был самым главным своим сотрудником.

Передовые статьи я начинал обычно в высоком стиле — например, словами: «Sine ira et studio»[28], или: «Jacta est alea»[29], или: «Vitam comprendere vero»[30] и так далее. Затем я пространно писал о городской пыли, общинных фонарях и многих других вещах. И обычно эти статьи заканчивал фразами, вроде: «Твердый орешек не сразу раскусишь!», или: «Ни богу свечка, ни черту кочерга», или: «И мы не лыком шиты!»

С обзором международных событий дело обстояло просто. Упомяну две-три политические личности, два-три курорта, где встречаются государственные деятели, вставлю два-три иностранных слова — вот и готов политический обзор. Из международного словаря я чаще всего употреблял слова: Бисмарк, Гирс, Гладстон, Бад-Ишль, Гастингс, Баден-Баден и, наконец, «инициатива», «компромисс» и «солидарность».

В рубрике «Новости дня» я обычно отмечал явления местного значения, например: «Сегодня в наш город прибыли четыре человека, что дает возможность сделать глубокие выводы о развитии нашего города». Или: «Освещение нашего города быстро прогрессирует. Вчера городская община решила на свои средства поставить еще один фонарь. Это уже девятый фонарь за последние двадцать четыре года, и, если городская община не ослабит своего рвения, наш город станет одним из самых освещенных городов провинции».

Политические телеграммы я перепечатывал из подшивки старых газет: «Бисмарк отбыл в…», «Эрцгерцог пребывает в Бад-Ишле…» — и с телеграммами покончено. Впрочем, такие телеграммы можно перепечатывать из года в год.

Для литературной странички я купил одну книгу. В ней была изложена очень занимательная любовная история. Помнится мне, что там дело касалось двоих, которые полюбили друг друга, а родители их, враждовавшие между собой, не хотели и слышать об этой любви. Так как они не могли пожениться, один из них в конце книги покончил жизнь самоубийством. И эта длинная история отлично перепечатывалась и заполняла литературную страничку.

Для раздела «Юмор» материал был не всегда, но я ловко выходил из этого затруднения, составляя «мудрые изречения», которые извлекал из Священного писания, катехизиса и других хороших книг.

С рубрикой «Торговля и оборот» я и сейчас, черт меня побери, не знаю, как выкручивался. Эта рубрика приносила мне самые большие мучения, и над ней мне приходилось больше всего грызть перо. В один день напишу: «На будапештском рынке падают цены из-за малого числа покупателей»; на другой день: «Из-за малого числа покупателей на будапештском рынке падают цены…» А что писать на третий день?

Объявления если кто принес, хорошо, а нет, так сам объявляю, что продаю «старое стекло», «500 литров красного вина», «дубовый и еловый лесоматериал», «1000 штук черепицы», снова «старые, но лакированные хомуты», — один бог знает, чего только я там не объявлял!

И таким образом, как видите, я один «одевал» свою газету с головы до пят.

Редакция моя находилась в центре базара; правда, помещение было низковато, но я высоко и не метил. В углу у окошка стоял большой ларь и на нем — шкалик с чернилами и перо, которым я писал и передовицы, и объявления, и мудрые изречения. Сейчас никто не поверил бы, что все это можно было написать одним-единственным пером.

На ларе всегда наготове лежали длинные листы бумаги для передовых статей, и на них уже за месяц вперед были написаны заголовки. На стене висели две-три иностранные газеты, чтобы всякий, кто бы ни зашел в редакцию, их видел, а рядом с ними висели мои праздничные брюки.

Так приблизительно выглядела моя редакция.

Ближайшим моим соседом был Йоца Бочарский, парикмахер, воспитанный и учтивый человек, известный в городе тем, что его уже семь раз судили за драки, в которых он всегда пускал в ход свою домру, да так, что два эксперта заявили на суде, что считают ее смертоносным оружием. Я ему бесплатно давал газету, так как он всегда приходил мне на помощь, когда кто-либо из подписчиков являлся бить меня за то, что ему, несмотря на внесенную плату, не доставляется газета.

Мой разносчик газет не отличался усердием, но и он был весьма почтенным человеком. Он имел обыкновение злиться на самого себя и, чтобы долго не мучиться, ложился спать. Случалось и такое: только выйдет номер, а он разозлится, изругает сам себя и залезет в тот ларь, что служит мне столом, подложит под голову старые номера газеты и мирно захрапит. Я ему ласково говорю:

— Яков, прошу вас, встаньте и разнесите номер!

А он зло на меня посмотрит из ларя, будто желая сказать: «Как мне платишь, так я тебе и разношу», — повернется на другой бок и продолжает спать. Разумеется, в этом случае я прячу номера под пальто и сам их разношу, а по возвращении докладываю ему, что дело сделано.

Однажды в базарный день ему потребовались деньги, а у меня случайно их не оказалось. Он сначала разозлился на себя, затем на меня, схватил меня за горло и притиснул к стене. Тут, как всегда, на помощь прибежал сосед Бочарский; он растащил нас и уговорил простить все друг другу и помириться.

Так шли дела. Иногда у меня были деньги, и я обедал в кофейне. Там я обычно вел важные разговоры с людьми, которые считали меня очень умным человеком; с теми же, которые считали меня равным себе по уму, я обычно не разговаривал.

А бывало, иной раз особенно удастся передовица. По этому случаю я обычно надвигаю шляпу на глаза и прохожу по всем улицам, на которых живут мои подписчики. Целый день хожу по тем местам, где собираются люди, стою по часу и по два на рыночной площади да все из-под шляпы посматриваю, какое впечатление я произвожу на этих людей; удивляются ли мне, указывает ли кто-нибудь пальцем на меня…

В политику я не вмешивался, но однажды попал в очень неприятную историю. Мне нужно было написать передовую статью, и я сделал такой заголовок: «Quisque suorum verborum optimus interpres»[31]. И черт его знает, что со мной случилось, но втемяшилось мне в голову, что под таким заголовком нельзя писать ни о чем другом, кроме как о нашем городском голове. Я попытался изгнать эти опасные мысли и начал писать о том, что нашему городу необходимо иметь два рынка, как в столице… Но увы! Разве «Quisque suorum…» подходит к рынкам? Такой заголовок годен только для городского головы.

О городском голове можно много кое-чего написать, но мне казалось, — не знаю почему, — что под таким заголовком его можно только изругать, и больше ничего. Тем более что я вбил себе в голову закончить статью восклицанием: «Око за око, зуб за зуб».

Итак, против воли, буквально подталкиваемый какой-то внутренней силой, я изругал безвинного городского голову — и все из-за латинского заголовка и кровожадной концовки.

Как бы то ни было, но это событие совершило в городе чудо. Люди просто не могли удержаться и со слезами на глазах поздравляли меня с храбрым поступком. Куда бы я ни пошел, на меня показывали пальцем.

В этот день я целых три часа простоял на рыночной площади, а затем прошел даже по тем улицам, где у меня не было подписчиков. Я заглянул в несколько кофеен и пошел к вечерне в церковь. Как только я замечал, что собиралось двое-трое людей, я тотчас же проходил возле них, и повсюду на меня взирали с восхищением.

Разумеется, были и такие (особенно общинные чиновники), которые обливали меня презрением. В душе я чувствовал, что вместе с приверженцами я заполучил и большое число противников.

И действительно, после этой статьи все пошло не так гладко, как вначале.

Через два-три дня после этого события сижу я утром в редакции и, стеная, сочиняю «Торговлю и оборот». Яков в этот день проснулся рано, надел мои праздничные брюки и куда-то ушел, а я остался один. Мучился я, мучился, как вдруг в редакцию вошел неизвестный человек странной наружности. Он широко шагал, лицо у него было хмурое, а за пазухой что-то оттопыривалось.

Только он вошел в редакцию, как я вообразил, что сейчас меня будут бить и все такое прочее. Мне тотчас пришло в голову, что это один из моих политических противников, посланный, может быть, самим городским головой, который заставит меня держать ответ за мои писания. Я посмотрел направо, налево, но, кроме шкалика, служившего мне чернильницей, никакого другого оборонительного оружия поблизости не увидел.

Когда странный человек подошел к моему столу, я поджал ноги под стул и с отчаянием посмотрел на дверь, которая в тот миг показалась мне страшно далекой.

— Добрый день! — говорит неизвестный и садится на кипу газет.

— Добрый день! — выдавливаю я, глотая слюну.

— Вы редактор этой газеты? — хмуро осведомляется он.

У меня сдавило горло, я охрип, и поэтому мое: «Да, я» — прозвучало так тихо и неясно, как будто я говорил сквозь камышовую дудочку.

В тот же миг я увидел, что он вынимает руку из-за оттопыренной пазухи; меня охватила дрожь.

И — о ужас! — он достает… Что бы вы думали?.. Громадный револьвер!.. Перо выпало у меня из руки.

— Видите этот револьвер? — решительно спросил он.

Я, жалкая редакционная крыса, хотел было ему что-то сказать, но в это мгновенье у меня из верхней челюсти выпал зуб, который шатался уже целый год.

— Как вам нравится этот револьвер? — прогремел зловещий человек и поднес револьвер к моему носу.

Я закричал хриплым голосом и, откуда только сила взялась, перескочил через ларь и выбил стекло. Весь израненный, я выскочил без шапки и пальто на улицу, шепча, не знаю сам почему, концовку моей предпоследней статьи: «И мы не лыком шиты!»

В тот отчаянный миг я заметил вывеску своего соседа Йоцы Бочарского, и тотчас же в моей памяти всплыла его смертоносная домра. Я ворвался к нему в парикмахерскую, крича, как овца перед закланием:

— Убивают!.. Политический противник! Ой! Караул!

Йоца Бочарский, бривший клиента, вздрогнул и порезал мирного гражданина, который не вмешивался в политику. Мне до сих пор жаль, что этот человек пострадал ни за что.

— Где? Кто? Что? — закричал во весь голос Йоца и побежал снимать со стены домру, а мирный гражданин в страхе кинулся бежать по улице как был — с салфеткой на шее и мылом на физиономии.

— Иди скорей, подержи дверь редакции, чтобы он не убежал, пока я не приведу жандармов! — ответил я ему, выбежал на улицу и помчался по ней без шапки, весь окровавленный, изрезанный стеклом.

Когда я вернулся с жандармами и тысячей ребятишек и зевак, Йоца стоял у дверей редакции и подпирал их плечами, а его подмастерье Стева Данин, взяв широкую доску, на которой месят тесто, и закрыв ею разбитое окно, крепко подпер ее спиной.

Жандармы остановились на мгновение, как бы собираясь с духом, переглянулись значительно, и наконец обладатель больших усов, жандарм Вуча, который всегда хвастался тем, что был гайдуком и ограбил два государственных дилижанса (за что был особенно почитаем горожанами), поднял свою большую палку, важно произнес: «Нет!», а затем скомандовал: «Отпускай!»

Йоца Бочарский отскочил от двери, и жандармы, вежливо уступая друг другу дорогу, вошли в редакцию, а за ними хлынул народ.

Политический противник спокойно сидел у ларя, а на ларе лежал злополучный револьвер.

Прошло много времени, пока мы наконец объяснились. А дело, между прочим, было очень простое. Этот человек оказался вовсе не политическим противником, а всего-навсего торговым агентом, который продавал револьверы. Он пришел поместить объявление в газете и хотел спросить меня, как мне нравятся его револьверы. А то, что я понял его превратно, это уже мой грех!

Как бы то ни было, но с тех пор я больше никогда не употреблял заголовка «Quisque suorum verborum» и вообще возненавидел латинский язык.

Перевод Д. Жукова.

Лунная ночь{78}

Трифун Трифунович любил выпить в лунную ночь, хотя не был горьким пьяницей. В пьяном виде он только слегка косил одним глазом, и волосы у него были не совсем в том порядке, в каком должны находиться волосы писаря третьего класса, двенадцать лет прослужившего в канцелярии. Иногда он мог и шляпу свою измять больше, чел нужно, но боже упаси, чтоб он кого-либо выругал, или на кого-нибудь замахнулся стулом, или стучал кулаком по столу, доказывая свою правоту, или выражал неудовольствие и сплетничал про начальство. Он был «невинным пьяницей», как сам однажды выразился, когда ему пришлось отвечать за поведение, «недостойное чиновника».

Напротив, когда Трифун Трифунович напивался, он был как-то особенно почтителен к начальству.

Так, например, однажды он очень учтиво извинился перед жандармом; о писаре второго класса сказал: «Это лучшее украшение канцелярии», о писаре первого класса: «Это роза сербского чиновничества», о секретаре: «Ах, всемогущий боже, если бы в Сербии нашелся еще хоть один такой чиновник!», о судье: «Этот человек, должно быть, происходит по мужской линии от подлинного колена Адама, то есть именно от того колена, которое бог создал по своему образу и подобию!», а об уездном начальнике Трифун Трифунович вообще ничего не говорил, боясь, что скажет слишком мало и тем обидит начальство.

Трифун Трифунович до того мягкосердечный человек, что уже после пятого стакана вина пускается в слезы и плачет так горько, что даже жалко становится, зачем напился такой хороший человек, или, вернее сказать, начинаешь во всем обвинять лунную ночь.

А однажды ночь выдалась особенно ясной. Трифун Трифунович больше чем обычно косил глазом, больше чем обычно измял свою шляпу и больше чем обычно плакал, жалуясь на судьбу и говоря о своих начальниках: «Такие они прекрасные люди, такие прекрасные, что хочешь не хочешь, а при одном воспоминании о них плачешь».

Когда набежавшая откуда-то тучка оставила от луны только маленькую краюшку, чуть-чуть освещавшую землю, Трифун поднял воротник, опустил голову и поплелся домой, медленно и неуверенно переставляя ноги, словно он их отморозил во время войны. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и остановился.

— Ну-ка, Трифун, ну-ка! — пробормотал он, махнул правой рукой, двинулся было дальше, но, сделав два-три шага, опять остановился, подперев плечом ворота двухэтажного дома, и принялся рассуждать.

— Боже, как все хорошо устроено в этом мире! В самом деле, ну разве не хорошо? Вот, например, животное не может напиться… а человек может!.. А почему животное не может напиться?.. Божья воля?! Нет!.. Просто у животных нет разума, а у человека есть!.. Так… Вот, например, почему не может напиться, скажем… скажем, кузнечик. Вот именно, почему кузнечик не может напиться, а я, например, могу напиться?.. И господин секретарь может напиться… и господин уездный начальник может, потому как и он, в конце концов, не животное какое-нибудь и уж, разумеется, не кузнечик!..

Трифун был готов приложить палец ко лбу и продолжать размышления на ту же тему, но в эту минуту его прервал какой-то звук, раздавшийся рядом.

Рычание большой собаки, мирно спавшей до этого у ворот, которые Трифун все еще подпирал, заставило его вздрогнуть. Трифун пристально посмотрел на нее и глубоко задумался.

Р-р-р-р — продолжала рычать собака.

Трифун пожал плечами и махнул рукой:

— Не понимаю! Совершенно не понимаю… Суть, собственно, в чем: ты видишь человека и рычишь! Но ведь в этом нет никакой логики!.. Впрочем, тут и не должно быть никакой логики… И все же, приятель, ты не пес, а настоящий осел, раз ты не понимаешь даже того, что у животных нет разума, а у человека есть… Иначе как же отличишь человека от животного?

Впрочем, тебе никто не может запретить рычать… Тебе это разрешается… Но, позволь, в таком случае животные пользуются большей свободой, чем человек, ибо у человека есть разум, но ему запрещено рычать, а у животного нет разума, а, видишь, тебе никакой закон не запрещает рычать. Следовательно, выходит, что люди — животные, а это неправда. Поэтому, милостивый государь, пошел прочь, слышишь, пошел прочь!.. — И Трифун топнул ногой о мостовую, чтоб испугать собаку.

Р-р-р-р… Гав-гав-гав!

— А-а-а-а!.. Так вы еще лаете, милостивый государь! Очень хорошо. Значит, вы проявляете некоторое свободомыслие, совсем недавно вы делали другое. Следовательно, если бы вы имели разум, вы, вероятно, тоже лаяли бы… Значит, в один прекрасный день вы осмелились бы облаять и господина уездного начальника… А этак, пожалуй, настал бы такой день, когда вы начали бы лаять и на господина министра… Но тут уж извините, на господина министра не то что вы, даже мы не смеем лаять! А… Что вы сказали?! — И Трифун наклонился к собаке, словно хотел заглянуть ей в глаза и удостовериться, смутили ли ее столь убедительные доводы или нет.

Р-р-р-р… Гав-гав!

— Так… хорошо… значит, вы настаиваете на своем, то есть вы опять лаете, — продолжал Трифун, принимая прежнее положение. — Но согласитесь, сударь, ведь я тоже мог бы лаять. Смотрел бы, например, на свое начальство и лаял… Но этим, милостивый государь, ничего не добьешься, ибо, хоть я и могу, например, бог знает как вежливо лаять, все равно это неправильно истолкуют и… в один прекрасный день я, знаете… окажусь на улице, вот точно так же, как вы, скажем, теперь. Следовательно, как вы видите, лай тоже имеет свои пределы. Вот я сейчас дам вам палкой по морде, и вы сразу поймете, что лай тоже имеет свои пределы… Я, знаете, очень люблю этак по морде!..

Гав-гав-гав!

— А!.. Так вы повторяете свою ошибку… Вы, собственно, лаете на чиновника, а в конституции, милостивый государь, имеются на этот счет соответствующие параграфы, а если вы не знаете законов, незнание вас не извиняет. Следовательно, на основании параграфа… нет… да, сто четвертого уголовного кодекса, не помню только, А или Б, впрочем, может, не А и не Б… но там написано: «Кто словами печатными или непечатными… или какими бы то ни было другими изображениями или знаками нанесет оскорбление какому-нибудь… должностному лицу… А я, позвольте вам заметить, «должностное лицо»… А лай, собственно говоря, «знаки», или если не знаки, то «изображение»… или, черт его душу возьми, если не «изображение», то «непечатные слова»… Стало быть, я «должностное лицо», а вы произнесли «непечатные слова»… и поэтому за ваши «непечатные слова» извольте получить по морде!..

Р-р-р-р… Гав-гав, р-р-р!.. — И, бросившись на Трифуна, собака схватила его за рукав, который со своей стороны не оказал ни малейшего сопротивления, позволив разорвать себя до самого плеча.

Трифун с ужасом посмотрел на обнаженный локоть.

— А, так мы и вот еще что умеем… и вот еще что умеем… Значит, кусаться умеем!.. Ага… А-а-а! Но если вы, сударь мой, герой, то почему же вы не бросились прямо на грудь? Зачем вы разорвали мне рукав, да еще так сильно, что я завтра не смогу появиться в канцелярии. Очень хорошо… Но за это, конечно, и мы сумеем взыскать… Разумеется, я не могу разорвать вам рукав, потому как у вас его нет… Но, позвольте… вот мы вам сейчас за это дадим по морде… Прошу, с вашего позволения, я, знаете, очень люблю этак по морде…

Гав! Гав! Гав! Р-р-р-р…

— Что… не нравится?! — И Трифун Трифунович хотел было еще раз с удовольствием повторить: «Что, не нравится?!» — но в это время на втором этаже дома, у ворот которого он вел столь продолжительную беседу, скрипнула рама и в полураскрытом окне показался мужчина в белой ночной рубашке.

Трифун Трифунович остолбенел: из окна на него смотрел сам господин уездный начальник. Он хотел в тот же миг извиниться — не знал, дескать, что это именно ваш пес, ибо в самом деле, знай это Трифун заранее, он, во-первых, не оскорблял бы пса, во-вторых, не цитировал бы ему параграфы, в-третьих, и это самое главное, не колотил бы его.

— Пес, собственно, животное интернациональное, и потому я, конечно, не мог знать, что это именно ваш пес… — начал было Трифун, но, увидев, что получается глупо, замолчал.

«Пожалуй, лучше поскорее убраться», — подумал он и, подняв опустившийся во время схватки воротник, зашагал прочь, исподлобья поглядывая на открытое окно, в котором все еще виднелась залитая лунным светом ночная рубашка господина уездного начальника.

Сердце у Трифуна колотилось, как у зайца, и успокоился он не скоро. Только услышав позади себя стук закрываемого окна, он перевел дыхание и пошел тише. По дороге ему попался еще один пес, который бежал посреди улицы с поджатым хвостом, но Трифун не сказал ему ни слова. Кто знает, какую злую шутку может сыграть судьба: а вдруг это пес господина министра, недоставало еще, чтоб Трифун и с ним вступил в пререкания.

Отойдя на довольно значительное расстояние, Трифун прислонился к фонарю и снова принялся размышлять:

«Ведь говорил я тебе, Трифун, пойдем по другой улице. Вовсе незачем было идти мимо дома господина уездного начальника!»

Но тут он вспомнил, что ничего подобного он себе не говорил, что на улицу господина уездного начальника он попал совершенно случайно, и, видя, что размышлять ему больше не о чем, поплелся дальше.

Придя домой, он первым делом достал чистый лист бумаги и принялся за составление извинительного письма господину начальнику. Начал он его так:

«Господин начальник! Пес, как вам известно, животное интернациональное, и потому я не мог знать, что это был именно ваш пес. Кроме того, ссору начал не я, а он. Он первый зарычал на меня, а из этого следует, что я был вынужден действовать так, как действовал бы при столкновении со всякой другой собакой. Я поколотил пса только за то, что он разорвал мне пальто.

Ваш покорный слуга Трифун Трифунович».

Окончив писать, он посыпал письмо песком, потушил свечу и, довольный, улегся в постель.

На следующее утро Трифун Трифунович проснулся с головной болью. Потерев ладонью лоб, он махнул правой рукой и прошептал:

— Боже, сколько глупостей я натворил за одну ночь!

Заметив на столе письмо, приготовленное для отправки господину уездному начальнику, Трифун грустно улыбнулся, приподнял конверт двумя пальцами, положил его на ладонь левой руки, смял и бросил под стол.

Затем он оделся, надел и поправил свою больше чем нужно измятую шляпу, взял палку, посмотрел на себя в зеркало и поплелся на службу.

Отойдя шагов двадцать от дома, он остановился, подумал немного и вернулся обратно.

Он достал из-под стола смятое письмо, изорвал его на мелкие кусочки, сунул их в карман и только после этого спокойно отправился в канцелярию, дав себе честное слово никогда больше не пить.

Перевод В. Токарева.

Из «Записок»{79}

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее — иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

Лермонтов

Новая жизнь вырастает на развалинах прошлого; погасли очаги, огонь которых так ревностно охраняли деды, погасли лампады, ежедневно мерцавшие возле икон во время молитв наших матерей. Раздвинулись стены наших домов, и то, что когда-то их украшало: мир, вера и любовь, — проданы с аукциона, как подержанная мебель.

Мы стоим на рубеже, на границе двух эпох, на стыке двух различных образов жизни: цивилизация идет на смену патриархальности.

Из нашего пепла родятся другие люди, с другими привычками, другими запросами и другими мыслями. Мы их чувствуем уже в себе, но мы еще далеко не такие, какими будут они. Мы — дети своего времени — метисы, гибриды, а породим мы Гамлетов!..

Люди считают счастливыми тех, кто проспал это время, а я считаю глупыми тех, кто оплакивает его.

До нас было поколение, одухотворенное идеями, решительное в поступках, самозабвенное в работе; за нами придет поколение, во всем сомневающееся. И не кажется ли вам, что мы — поколение, которое должно смеяться.

Так посмеемся же — ведь это весьма редкое удовольствие, и не потому ли так мало на свете довольных! Вы спрашиваете, над кем? Прежде всего над собой; потом над теми, кто рядом с нами, над теми, кто выше нас, над теми, кто перед нами, и над теми, кто явится после нас.

Сударыня, последний раз вы от души смеялись в тот день, когда я объяснился вам в любви. Ах, если бы вы знали, как я изменился с тех пор! В основном, конечно, мои стремления остались прежними, я и сейчас люблю обеспеченный доход и жизнь без больших потрясений. Принципы мои тоже не изменились: я и сейчас люблю пиво без пены, жену без истории, о которой узнают обычно после свадьбы, и славу, за которую не надо расплачиваться жизнью. И все же уверяю вас, сударыня, я очень изменился! Ведь прежде я объяснялся в любви только вам, а теперь послушайте, как я воркую. Тебя, чудесная блондинка, и тебя, черноокий дьяволенок, и тебя, рыжая красотка, — всех вас, всех я люблю, но заявляю об этом открыто только потому, что давно уже решил остаться холостяком.

Когда-то, в древние времена, Калигула воскликнул: «О, если бы все люди на земле имели только одну голову, чтоб я мог отсечь ее одним взмахом своего меча!» А я, я, как Гейне, восклицаю: «О, если бы все красавицы на земле имели только одни губы, чтоб я мог поцеловать их всех сразу одним поцелуем!»

О, это весьма приятное начало, и из него видно, что я не хочу причинить вам никакого вреда. А именно это мне и хотелось констатировать. И теперь, когда мы окончательно выяснили, что я не желаю вам зла и что начало разговора у нас приятное, я могу наконец высказать вам то, что давно накипело у меня на душе.

Видите ли, сударыня, в своих записках я очень часто говорю о женщинах, и, признаюсь, иногда говорю о них весьма ядовито. Конечно, я очень легко мог бы найти этому оправдание, если бы захотел быть неискренним с вами. Заметив малейшее неудовольствие в ваших прекрасных глазах (а это для меня хуже инквизиции), я приложил бы руку к сердцу, глубоко вздохнул, закатил глаза и сказал: «Ах, сударыня, я так несчастлив в любви, а несчастье порождает озлобление. И, поверьте, все, в чем я обвинял женщин, только результат разлившейся желчи и оскорбленного самолюбия!»

Но, дорогая, хоть я и действительно несчастлив в любви, однако то, что мною сказано, вовсе не продиктовано злостью. Да, нехорошо, конечно, говорить грубую правду в глаза, но… вас это не должно смущать, ибо сколько бы я ни старался очернить женщин, все равно вы останетесь такими прекрасными и очаровательными созданиями, что я в любой момент готов шептать вам на ухо слова искреннего раскаяния в своих прегрешениях.

Довольны ли вы, услышав от меня извинение за мой первый грех? Вспомните, ведь царям, писателям и женщинам прощаются все грехи, если они совершат хоть одно доброе дело. А мое доброе дело — это моя искренность. И в этом вы сейчас убедитесь.

Только уж разрешите мне до конца исчерпать представившуюся возможность и обратиться к вам с единственной просьбой: когда вы прочтете эти записки, прошу вас, пощадите меня, и, оказавшись в обществе какого-нибудь нашего молодого критика, не высказывайте своего мнения о них. Я потому умоляю вас об этом, что критик, как вы сами убедитесь впоследствии, непременно украдет ваши мысли. Да, да — украдет! Я уверен, что наши критики воруют мысли у знакомых женщин, и именно потому наша критика очень часто похожа на сплетни…

А теперь, дорогая, мне больше нечего вам сказать. Я снимаю перчатки и переворачиваю первую страницу.

1

«Das ist ein geschickter Kutscher der in einem engen Zimmer gut umkehren kann»[32].

Ламб

Volens nolens[33], не принимая во внимание ни день св. Дмитрия, ни день св. Георгия, я оставил свою прежнюю квартиру, которая отвечала всем требованиям санитарии и гигиены, где не было ни хозяйки, которая надоедала бы вам своим ворчанием, ни соседки, которая досаждала бы вам своим расстроенным роялем и своей штампованной любовью, — квартиру, возле которой было столько грязи, что я не раз с отчаянием восклицал: «О грязь сербской столицы, когда же твоя судьба будет решена отцами города!» Одним словом, я оставил свою квартиру и переехал в скромную обитель пожаревацкой тюрьмы, в саду которой природа щедро рассыпала все свои богатства: соловьев, шулеров, стражников, убийц, журналистов, полицейских комиссаров, собак и т. д.

«Alea jacta est!»[34] — воскликнул Цезарь, переходя Рубикон, а я, переступая порог тюремной камеры № 7, сдержался и не произнес ни этой, ни какой-либо другой исторической фразы.

Сопровождавший меня стражник пробормотал что-то, и кто знает, может быть, он и произнес что-нибудь историческое, но я не расслышал.

Боже, что за человек этот стражник! Я бы очень охотно описал его вам, но такое описание составило бы целую книгу в десять печатных листов, а, к счастью, у нас очень трудно распространить книгу, в которой более пяти печатных листов (я не говорю здесь о трудах, авторами которых являются начальствующие лица различных министерств). Пожалуй, будет достаточно сказать, что стражник был похож на огромный тюремный ключ. Как только я переступил порог камеры, огромный тюремный ключ запер за мной дверь ключом поменьше и пробормотал те самые исторические слова, которых я не расслышал.

Какому-то, должно быть очень известному, писателю принадлежит не очень известная фраза: «Человек — царь зверей». Меня, правда, никогда не прельщало положение царя зверей, но в тот момент, когда за мной захлопнулась дверь тюремной камеры, я совершенно ясно почувствовал, сколь безосновательны претензии человека. О, как ничтожно животное, имя которому — человек! Все то, что облагораживает человека как человека, люди давно уже обнаружили и у животных: и трудолюбие, и разум, и красоту, и стремление к чистоте, и искренность — все, все. А вот из того, что унижает и опошляет человека как человека, не все еще найдено у животных. И человек — такое слабое существо — претендует на звание царя зверей!

Я, не составляющий на этом свете и сотой доли пылинки, которая, попав в часы, заставляет нести их в починку, я, слабенькое существо, когда первый раз за мной закрылась тюремная дверь, думал, что теперь там, на воле, все пропадет без меня: земной шар не сможет вращаться, солнце опоздает выйти на небо, часы не будут показывать время, и, представьте себе, думал даже, что все пойдет настолько необычно, что в конце концов отцы города решат вопрос об его освещении и водопроводе. Все это давило и угнетало меня.

Я был почти готов запеть псалмы, как Давид, перебирая вместо струн арфы прутья тюремной решетки: «Неужто уподобился я тем, кого в могилу кладут, и неужто иссякли силы мои!»

Но меня быстро утешил один заключенный, который, может быть, за то и был осужден, что умел так хорошо утешать. «Не убивайтесь понапрасну, сударь, — начал он, — я тоже думал, что без меня все остановится, но вот уже два года я сижу в тюрьме, а недавно получил письмо, в котором мне сообщают, что моя жена родила. Все в божьей власти. Бог даст, сударь, и без вас обойдутся!» Эти слова упали на мою взволнованную душу как капли благотворного дождя, и я почувствовал успокоение и склонил голову, как Клод у Гюго{80}. Со всех сторон меня окружили мысли, они навалились — противоречивые, перепутанные, — и я вспомнил о вас, о всех тех, кто сейчас читает эти строки, и заполнил первый листок своей записной книжки.

Ох, как тяжело размышлять, будучи втиснутым между четырех узких стен. Стены давят, лишают способности думать, не дают размахнуться. Там, на широком раздолье, покрытом снегом или цветами, где кипит жизнь или царит спокойствие смерти, там твой дух не ограничен никакими рамками, твои мысли, как кольца дыма, поднимаются, клубятся и тают или устремляются к далекому горизонту, перелетая с предмета на предмет с такой быстротой, с такой стремительностью, что даже самые современные фотоаппараты не в состоянии запечатлеть их контуры. Мысли мои как круги на воде от брошенного камня: ширятся, расходятся и расходятся, пока не добегут до берега и, с размаху ударясь о преграду, не разобьются и не исчезнут… На воле тот берег где-то далеко, на самом горизонте.

А мой горизонт — четыре стены!

Приходилось ли вам когда-нибудь чувствовать, что вашим мыслям не хватает простора? Конечно, человек и в маленькой комнате с чистым воздухом дышит так же свободно, как и в просторном зале с высокими потолками, но все же — как вам кажется, где легче дышится, здесь или там?

И вы думаете, что в таких условиях я не мог ни о чем размышлять? Ошибаетесь. Мысли, которыми я был занят, не нуждались в широких горизонтах. Я думал о своей любви.

А о любви можно думать даже в самой крохотной комнатушке.

Вы, которые не любили, вы не знаете, что такое любовь! Вы, которые не видели ее улыбки, вы никогда не сможете полюбить! Не осуждайте же меня за то, что в своих стихах я воспеваю рай и блаженство, ведь вы не видели ее улыбки! Ее улыбка привела к тому, что я начал писать стихи, а стихи… стихи привели меня в тюрьму!

Помню, жандарм подвел меня к столу начальника тюрьмы, чтобы, как это обычно делают со всеми заключенными, записать мои личные данные и приметы. И как только он называл их, в памяти моей всплывали ее личные приметы.

— Веры православной?

— Да, конечно! (Ведь и она той же веры.)

— Вам двадцать три года?

— Ах, а ей всего только шестнадцать, ее лицо еще покрыто той сладкой дымкой, которую с плодов сдувает первый ветерок, а с девичьих лиц — первый поцелуй. Шестнадцать лет! Мюссе, вспоминая об этом возрасте, вероятно, воскликнул бы: «О Ромео! Это же возраст Джульетты!.. В этом возрасте девушка является во всей красе невинности и во всем великолепии красоты!»

— Глаза карие.

— Нет, нет, господин начальник, у нее черные глаза. Они усыпляют, они пробуждают, они обжигают, они сами лечат нанесенные ими раны.

Но… не буду больше думать о ней. Ведь, может быть, как раз в эту минуту она положила свою очаровательную головку на пуховую подушку и размышляет, в кого бы ей влюбиться, пока меня нет.

А поцелуй, которым она при расставании подтвердила свою любовь?

Ох, поцелуй! — это первое из самых искренних и последнее из самых лживых слов женщины.

2

Спроси у скота, и научит тебя…

Книга Иова, гл. 12

Сегодня меня перевели в камеру № 11. Отсюда больше не будут переводить. Камера просторная, и вы можете не опасаться, что я все время буду писать вам о любви.

И все же!

О святые воспоминания моей самой чистой любви, простите меня! Я падаю на колени, простите меня!

Вы знаете, как забилось мое сердце, когда вы подарили мне букет в память о нашей любви; оно забилось так, что в ту минуту я поверил Гейне, утверждавшему, будто в сердце у него сидит капельмейстер и отбивает такт; поверил Шапчанину{81}, твердившему, что в сердце у него колокола. Ох, в ту минуту я чувствовал еще больше, я чувствовал, что в сердце моем целая колокольня, на которой звонят во все четыре колокола, и сидит там не капельмейстер, а настоящий тамбурмажор. Да вы и сами помните, как задрожали мои руки от волнения, когда вы передали мне букет, в котором были собраны цветы, поразившие меня богатством красок. Красные! Прежде всего красные, а красный цвет одинаково не нравится быкам, монахам и индюкам!.. А затем белые: в мирное время этот цвет означает невинность, в военное время — сдачу в плен. Невинность и сдача в плен! В таком случае белый цвет должен также означать и любовь, поскольку любовь содержит в себе оба эти понятия: невинность и сдачу в плен, тем более что пеленки тоже белые, — не так ли, сударыня?

Но букет был прекрасен не только богатством красок, но и тем, что в нем были собраны цветы, символизирующие веру, надежду, любовь, то есть те три принципа любви, которые вырезают на перстнях, малюют на ярмарочных пряниках, выписывают на пасхальных яйцах и которые, кроме всего прочего, глубоко запечатлелись в моем сердце.

Но, сударыня, на моей душе нет греха в том, что ваш букет пропал, — грех этот падает на весь воловий род.

Я укрепил ваш букет в окне между прутьями решетки, желая слить воедино мою любовь и тоску, — этого в тот момент требовала моя душа! В самом деле, если крест — символ веры, якорь — символ надежды, а сердце — символ любви, то вряд ли что-нибудь может лучше служить символом тоски, чем тюремная решетка. И представьте: утром к моему окну подошел вол. Поверьте мне, это был необыкновенный вол, своим серьезным видом он сразу же снискал мое доверие, которого, однако, не оправдал.

Подойдя к окну, он с жадностью завладел букетом, который вы подарили мне в память о нашей вечной любви, и я собственными глазами вынужден был наблюдать, как он пережевывал мою веру, любовь и надежду. Оно конечно, и веру, и любовь, и надежду часто пережевывают, но все же — да будет проклят весь воловий род!

Я клянусь вам, что никогда не притронусь к воловьему мясу; моя ненависть простирается и дальше, проклятие переходит с отцов на детей, я клянусь вам, что не буду есть и телятины, даже если это будет холодная телятина о майонезом.

Но это еще не все. Я пойду еще дальше. Я привлеку его к ответственности — почему бы и нет? Я, правда, не помню ни одного параграфа, который запрещал бы есть букеты, но ведь он съел залог, съел вексель нашей любви, то есть уничтожил обязательство!

И вот я составляю протокол допроса: «Начато в пожаревацкой тюрьме, в камере № 11».

— Кто вы и как вас зовут?

Вол молчит. Молчит, и это молчание приводит меня в бешенство. Кто знает, не было ли здесь настоящего заговора волов?

— Говори же, вол, твое молчание приводит меня в отчаяние, говори! Ты будешь не первая скотина, которая кое-что поняла. Ведь ослица из Ветхого завета поняла взгляд ангела — посланца божьего и прижала к стене ногу ехавшего на ней Валаама; ничтожный червь понял глас господний и прогрыз тыкву, выросшую над головой Ионы;{82} так пойми же и ты, вол, пойми, речь идет о моей любви, о моей самой святой любви, а точнее говоря, о букете, который в настоящее время находится у тебя в желудке, а когда-то благоухал на ее груди.

Такие убедительные доводы вынудили сивого вола замычать, я понял, что он согласен ответить на мои вопросы.

Итак:

— Кто вы?

— Вол.

— Этого недостаточно, говорите более определенно, кто вы?

— Государственный вол.

— Ваша профессия?

— Вол.

— Этого тоже недостаточно. У нас есть волы всяких специальностей. Говорите точнее!

— Я вожу воду.

— Чем занимаются ваши родители?

— Мать моя плохо кончила, ее продали с молотка, вероятно, за неуплату налогов, а отец и того хуже. Не знаю, вмешивался ли он в политику, но три или четыре года назад при смене правительства ему закамуфлировали рога, вымазали красной краской, украсили гирляндами цветов, и он веселился до десяти утра с приверженцами нового правительства, а потом его закололи, и те же приверженцы с удовольствием его слопали.

— Постойте, сначала нужно записать приметы: рост — средний, брюнет. Особые приметы: рога, напоминающие букву йот.

— Ошибаетесь, сударь, рога — это не особые приметы. Рога у нас все равно, что у вас усы. Рога много значат, если мы хотим понравиться какой-нибудь госпоже корове. Разница только в том, что симпатии наших дам гораздо невинней, чем ваших: коровы не составляют нам протекции, как это делают ваши.

— Почему вы позволяете себе делать замечания? Вы что, не знаете делопроизводства?

— Эту науку в Сербии никто не знает!

— Вы грамотный?

— Да, и даже сочиняю любовные стихи!

— Хорошо! Но ближе к делу. Вы обвиняетесь в уголовном преступлении, вы уничтожили обязательство, съели букет, который висел вот здесь, в окне, в память о моей любви.

— Вам бы следовало за это поблагодарить меня.

— Не понимаю?

— Сейчас поймете. Воспоминание о вашей любви доставляло удовольствие только вашему сердцу, это было неразумно, а теперь, как видите, воспоминание о вашей любви доставило удовольствие и моему желудку. Так и должно быть. Не забывайте оглядываться вокруг себя. То, что вы прожили, вы прожили не оглядываясь. Не вводите себя в заблуждение, что согласно хронологии вы живете в XIX веке; человечество неправильно считает, оно уменьшает свой возраст так же, как девушка, мечтающая о замужестве. Вы живете в тот век, когда совет вола полезнее, чем сто томов, написанных самыми выдающимися философами.

— Но…

— Сначала выслушайте, а потом будете возражать. Как только я набрался силенок, меня заставили пахать землю хозяина, а кормили одними объедками; огромное ярмо, которое надели на меня, до крови натерло мне шею, так что еще немножко, и я бы получил чахотку. Пытался я брыкаться — меня избили. Пытался бодаться — укоротили рога. Что мне оставалось делать? Разве я мог что-нибудь требовать? Я пожал плечами и решил ничему не противиться. С тех пор, каков бы ни был груз, каково бы ни было ярмо, я покорно совал в него голову и равнодушно тащил, и тогда, подумайте, они начали отмечать мои заслуги! С меня сняли ярмо и перевели сюда, а здесь мне приносят душистое чистое сено, так что я даже начал жиреть. Целыми днями ем, пишу любовные стихи, и только раз в день приходится съездить за водой, но это пустяк, который совсем не мешает мне жиреть.

— А разве вас не мучает совесть, что тысячи ваших рогатых братьев все еще ходят в ярме и питаются объедками?

— Нет, моя совесть заплыла жиром.

— Хм!

— Не удивляйтесь, а лучше послушайтесь моего совета! Будьте лояльным гражданином, снимайте шапку перед каждым, даже если он только рогами выше вас, научитесь низко кланяться и даже сгибать колени; если же заболит спина, не жалуйтесь, а говорите всем, что это от простуды. Великим людям никогда не смейте говорить правду в глаза, и тем более упаси вас бог допустить такую ошибку по отношению к королю или женщине. Никогда не оскорбляйте власть и тещу и не забывайте почаще делать подарки жене и тем, кто старше вас по службе; если вас кто-нибудь ударит кулаком — засмейтесь, а почешетесь тогда, когда придете домой; если с вашей женой развлекается большой начальник, делайте вид, что вы этого не замечаете; научитесь молчать именно тогда, когда совесть заставляет вас говорить, и вы очень скоро убедитесь, что молчание — золото. Если с вас захотят снять пальто в счет налога, скажите, что у вас дома есть еще одно пальто; если вас похвалят, говорите, что вы этого не заслужили, а если ругают — улыбайтесь; будьте всегда готовы сказать правителю, что он благороден, женщине, что она красива, жандарму, что он умен, писателю, что он гениален. В газетах читайте только объявления, а для развлечения иногда просматривайте объявления общин, расклеенные на углах. Вот вам и все мои советы. Выполняйте их, и вы не раскаетесь, вам будет спокойно и на небе, и на земле — и вы растолстеете!

— А не совершу ли я этим ошибку по отношению к самому себе?

— О, этот грех меньше, чем совершить ошибку по отношению к обстоятельствам. Сам себе человек может и простить, а обстоятельства ошибок не прощают!

— Хм!

В это время нашему разговору помешали. Пришел стражник и пнул моего советчика ногой в живот. Вол обернулся, спокойно посмотрел на стражника, а потом подмигнул мне левым глазом.

— Вам ведь, наверное, больно? — прошептал я.

— Разумеется, больно, — ответил он тоже шепотом, — но ведь он хочет, чтобы я шел в стойло, где для меня приготовлено душистое чистое сено, а не какие-нибудь объедки.

И он еще раз мигнул мне левым глазом, махнул хвостом, повернулся и отправился в стойло.

4

Нет… нет… нет!

Змай

Я бы изложил вам и свою программу, но я забыл ее дома…

Из речи одного депутата

Благословенна земля испанская, где в одной только Валенсии ежегодно изготовляется 1 690 000 вееров и где, несмотря на это, жители не могут найти защиты от палящих лучей бурбонского солнца; благословенна земля немецкая, где каждый год вырабатывают 42 миллиона гектолитров пива и один закон о социалистах; благословенна земля венгерская, в которой ежегодно заключается 130 840 браков и которая сама замужем, но, несмотря на плохую семейную жизнь, не имеет смелости обратиться в консисторию и потребовать развода; благословенна земля французская, где строится башня{83}, с которой, хоть она и будет самой высокой в мире, не увидишь Эльзас и Лотарингию; благословенна земля австрийская, где ползают 13 710 монахов, но никакой закон и никакая сила не способны сформировать из них и тринадцати батальонов; благословенна земля турецкая, где из-за плохой политики и избытка женщин властители убивают себя ножницами; благословенна земля русская, где есть станции, с которых лучше всего наблюдать затмение солнца; благословенна и ты, земля итальянская, — у тебя в одном только Неаполе 4500 адвокатов, но все же ты не осмеливаешься начать тяжбу с Ватиканом; благословенна земля болгарская, где так дешевы правители, но тем не менее нельзя купить ни одного; благословенна земля сербская, где редко встретишь человека, который хоть раз в жизни не был министром{84} или журналистом, и где, несмотря на это, хороших министров и журналистов гораздо меньше, чем в любой другой стране.

Неужели и мне суждено быть министром?

Вчера, когда стражник обходил камеры, он с многозначительным видом сказал мне:

— Обрати внимание, все, кто сидел в этой камере, стали потом министрами.

И вот сегодня я весь день только об этом и думаю…

Бог мой, как я буду выглядеть, если стану министром?! Пожалуй, пришлось бы от многого отвыкнуть и ко многому привыкнуть; у меня, конечно, появилось бы множество друзей, и вскоре я узнал бы, что у меня очень много родственников, так как довольно часто получал бы письма, начинавшиеся так: «Мой милый племянник, давно собираюсь написать тебе, да все как-то…» — и т. д. Ко мне приходили бы многие, и я каждому приятно улыбался бы; постепенно я привык бы верить в то, что говорю, так как мне очень часто приходилось бы говорить то, чему трудно поверить. Обо мне много бы писали, оппозиционные газеты называли бы меня «человеком, погубившим государство», «расточителем государственных богатств», «убийцей», «вором» и разными другими именами, необходимыми для того, чтобы сделать передовицы как можно более цветистыми; в юмористических газетах меня рисовали бы с огромным носом и большими ушами, на тонких и длинных ногах или изображали бы, как я, подобно рыбе, попал на крючок, как запутался в паутине, и прочее, прочее, а кроме того, копаясь в моей биографии, нашли бы, что из-за меня отравилась одна девица, что по моей вине мой дальний родственник бросился в Саву и утонул, что я втерся в число опекунов, унаследовавших чье-то недвижимое имущество, и уж бог знает в каком только свете я не был бы представлен! И все это терпеть ради сомнительного удовольствия построить себе дом или два после отставки кабинета? Нет, нет, упаси бог, не хочу! Да и зачем? Я люблю спокойную жизнь, свою милую спокойную жизнь гораздо больше, чем шумиху, которой сопровождается приход к власти, и кошачьи концерты после падения правительства. И наконец, как говорят женщины, пусть лучше я буду ругать других, чем другие — меня.

Но, к несчастью, скоро наступит такое время, когда нельзя будет сказать: «Не хочу быть министром!» Я почти уверен, что наступит время, когда и вам придется стать министром, и, пожалуйста, не удивляйтесь, если в один прекрасный день в законе о гражданских чиновниках появится новый параграф, который, вероятно, будет гласить: «Право на службу имеет в Сербии только тот, кто пробыл министром в течение двух месяцев».

Моя семья всей душой предана воинской службе; это она во время прошлых кровавых дней дала Сербии пять интендантов и двух заведующих складами, один из которых всю войну проболел; тем не менее, положа руку на сердце, я должен сказать, что если бы меня призвали в министры Сербии, я, хоть человек и небогатый, попытался бы уклониться от такой службы.

Но, вероятно, это было бы сделать нелегко, и все выглядело бы так.

В одно прекрасное утро я просыпаюсь, умываюсь и, ничего не подозревая, выхожу на улицу, как вдруг меня хватают за шиворот: «Стой, ты будешь министром в моем кабинете!» Я, отбиваясь от него руками и ногами, кричу: «Не буду, не буду, не буду!» Тогда глаза у него наливаются кровью, и он вне себя от бешенства орет: «Будешь!» Я вырываюсь из его рук и бегу куда глаза глядят. По пути я встречу, конечно, добрых людей, расскажу им о своей беде, они вздохнут, вспомнят, что и им когда-то пришлось быть министрами, и спрячут меня. Но не тут-то было. После полудня к нам заявится жандарм с повесткой, а на повестке три красных черты, что означает «явиться немедленно». Я решаюсь на последнее средство, сажусь за стол и пишу письмо начальнику полиции:

«Господин начальник, напрасно вы меня вызываете, я не приму пост министра. Можете назначить меня опекуном любого расстроенного имения, можете ради меня объявить войну какому угодно государству и назначить меня интендантом, можете… впрочем, достаточно и того, на что я уже дал свое согласие. Но министром я не буду. Избавьте меня от этого и поищите другого, который, может быть, согласится!»

Отправлю я такое письмо, но и оно не поможет, и вот уже опять шлют ко мне жандарма за жандармом, повестку за повесткой, и, наконец, что поделаешь, я пожму плечами и соглашусь.

Хорошо, допустим, я соглашусь, но на что, на какой портфель, бог мой? Если речь пойдет о строительстве, как его называл покойный Джёша Милованович{85}, то ведь я не могу провести ни одной прямой линии. Если же речь пойдет о портфеле министра народного хозяйства, то на этом посту я, конечно, мог бы кое-что сделать, так как в течение целого года состоял подписчиком газеты «Земледелец». Правда, тогда эта газета не выплачивала гонорар, и целый год мы читали корявые статьи об одной картошке, так что из всего сельского хозяйства я разбираюсь лишь в картошке.

Но, бог мой, зачем быть таким малодушным?! Ведь у нас полковники — министры юстиции, философы — министры полиции, таможенные чиновники — министры строительства. Разве тут нужны знания? Нет, надо только быть министром и иметь свою программу.

Черт его знает, какую мне придумать программу? Впрочем, все политические программы, как и надгробные речи, одинаковы и только в конце немножко отличаются друг от друга.

Итак, вот вам моя программа.

Если бы меня назначили министром внутренних дел, я прежде всего многих чиновников выгнал бы со службы, а еще больше — переместил. Жандармов я переодел бы в стражников, или стражников в жандармов, это дела не меняет. Но тут я проявил бы практичность, то есть приказал бы сшить для жандармов и мундиры, и цивильную одежду. Как только оппозиция закричала бы: «Долой жандармов!», я переодел бы их в цивильное платье и, таким образом, «ликвидировал жандармов», а если оппозиция подняла бы крик: «До каких пор неотесанные стражники своими дубинками будут угрожать нашей свободе!» — и т. д., я сразу приказал бы выдать им униформу, и, таким образом, все были бы довольны — и я, и оппозиция.

В целях поддержания чистоты я издал бы специальный санитарный закон, который запрещал бы гражданам в черте города разводить грязь (кто хочет разводить грязь, пусть отправляется за городскую черту); а для поддержания порядка я издал бы закон, согласно которому в случае возникновения беспорядков арестовывались бы все начальники участков, их писаря и все жандармы, и таким образом беспорядок ликвидировался бы в самом зародыше.

Если бы меня назначили министром просвещения и культов, я прежде всего многих учителей выгнал бы со службы, а еще больше — переместил, создал бы многочисленные комиссии для обследования школ и состояния, например, тряпок для стирания мела, окон и тому подобного, запретил бы учительницам выходить замуж, так как это плохо влияет на нравственность детей, запретил бы учителям заниматься политикой, так как это причиняет большие неприятности уездным начальникам, запретил бы священникам выступать в роли учителей, так как смешение религии и науки чревато нежелательными последствиями. Кроме того, я издал бы строжайший закон о судопроизводстве в консистории (например, объявил бы невменяемым того, кто второй раз женится), а для того, чтобы «знания» оставались собственностью тех, кто трудился и мучился над их приобретением, я запретил бы профессорам университета писать и издавать труды по своим предметам, и вообще в области просвещения я провел бы очень большие реформы.

Если бы меня назначили министром финансов, я прежде всего многих чиновников выгнал бы со службы, а еще больше — переместил. Как министр финансов я работал бы не покладая рук. Я провел бы следующие основные реформы: назначил бы попов сборщиками налогов, чтобы обеспечить своевременное поступление денежных средств в казну, увеличил бы в три раза налог на предметы роскоши, а таковыми я считаю три вещи: держать охотничьих собак, жениться второй раз и учиться.

Если бы меня назначили министром иностранных дел, я прежде всего многих чиновников выгнал бы со службы, а еще больше — переместил, затем начал бы сочинять всевозможные ноты, избегая тех, которые в музыке зовутся диезами, а в политике — ультиматумами, и старался бы составлять их так, чтобы потом не пустить петуха.

Если бы меня назначили министром народного хозяйства, я прежде всего многих чиновников выгнал бы со службы, а еще больше — переместил, затем ликвидировал бы конные заводы, а жеребцов раздал бы по почтовым станциям, что, во-первых, облагородило бы породу сербских лошадей, во-вторых, облагородило бы вид наших дилижансов, а в-третьих, привело бы к экономии больших денежных средств. Но, разумеется, прежде чем осуществить такие мероприятия, я обязал бы почтмейстеров не использовать государственных лошадей для вывозки навоза со своих дворов и не катать на них своих уважаемых родственников. Кроме того, к каждой кассе я приставил бы по одному жандарму для охраны их не от разбойников, а от почтмейстеров. В телеграфной службе я осуществил бы некоторые незначительные изменения, которые в основном касались бы персонала, а именно: запретил бы телеграфистам использовать свое служебное положение и раньше других узнавать содержание телеграмм, а также запретил бы им жениться, чтобы сохранить в тайне всякого рода официальные и частные телеграммы.

Если бы меня назначили военным министром, я ввел бы в армии новый головной убор.

Как видите, я был бы первым министром, который в самом деле предложил бы свою программу, хотя вообще-то в этом нет необходимости.

9

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдем без шума и следа,

Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

Лермонтов

За окном чудесное весеннее утро. На заре прошел сильный дождь, а сейчас солнце ярко сияет в чистом и ясном небе.

С листьев каштанов и шелковиц, под которыми мы ходим, когда на час в день нас выпускают на прогулку, скатываются прозрачные капли и, падая на белую, чисто вымытую брусчатку, разлетаются вдребезги. Воробьи слетелись к водосточному желобу и плещутся в воде, цветы приподнимают свои умытые головки, жуки летают и кружатся над землей и даже мой тюремный паук выполз на окно и греется на солнышке, а откуда-то издали доносится запах липы. Ах, липа пахнет, как душа набожного человека!..

Когда я открыл окно и прислонился к решетке, в камеру тотчас ворвался свежий чистый воздух, и я вдохнул его всей грудью. Мне показалось, что природа о чем-то шепчется со мною, что солнце смотрит именно на меня, цветы улыбаются мне, а свежий аромат весеннего утра хочет проникнуть в мою душу, опьянить меня и о чем-то рассказать мне.

Какое наслаждение испытывает человек от общения с природой! Дыхание учащается, мысли улетают далеко-далеко, душу наполняют возвышенные чувства. Чтобы ничто земное не нарушило моего состояния, я закрываю глаза точно так же, как когда-то, когда я в первый раз прикоснулся к ее нежной руке и заглянул в ее черные глаза, в которых прочел страх и любовь.

За домом кто-то роет мотыгой влажную землю, а под самым моим окном семь или восемь специально выделенных заключенных длинными кривыми ножницами подстригают ветви каштанов и других деревьев.

Я смотрю на них, смотрю, как отсекаемые острыми ножницами ветки и листья падают на землю.

Смотрю и думаю!

О ничтожные создания, вы замахнулись и на самою природу, и ей вы хотите придать форму, и ее хотите поставить в рамки. Вы создаете рекам новые русла и берега, подготавливаете путь, по которому пойдет молния, и направление, по которому будет развиваться растение; вы выстраиваете рядами старые кряжистые дубы и подстригаете крону вечнозеленых растений, чтобы она приобрела угодную вам форму.

Но почему ваши ножницы, которыми вы пытаетесь подстричь природу, напоминают мне наши школьные программы и методы воспитания? В самом деле, разве не так? Разве есть у нас что-нибудь, что не имеет своей формы и своих рамок?

И честь, и совесть, и порок, и добродетель, и любовь, и благотворительность, и благородство, и ненависть, и мудрость, и печаль, и радость, да все, все имеет свою форму, свои рамки, так же как и сама жизнь протекает по заранее известному шаблону. Да и как иначе истолкуешь слова профессора Вирхова: «Жизнь — лишь только особый вид механики».

Да! Родился ты, и воспитали тебя так же плохо, как и твоего отца, и разница только в том, что он знал, что дважды два — четыре, а ты знаешь, что четырежды четыре — шестнадцать; он знал, что «ох!» означает «ох!», а ты знаешь, что «ох!» некогда означало еще и «увы»; он знал, что нас разбили на Косовом поле пятьсот лет назад в видов день, а ты знаешь, что это было 15 июня в два часа дня.

Ну и что с того? Закончил ты школу так же, как и он, получил службу так же, как и он, и женился так же, как и он.

И вот как проходит твоя жизнь: проснулся утром, выпил кофе, прочитал свежие газеты, потом пошел в канцелярию, порылся там, как крот, в бумагах, а в полдень пришел обедать, пообедал, потом, как всякий порядочный человек, прилег соснуть, потом проснулся и опять отправился в канцелярию. До вечера работал, потом зашел выпить кружку пива, как всякий порядочный человек; поужинал, слегка поругался с женой, а не ругался, так говорил о базаре, о квартплате, и, наконец, крякнув, вычеркнул еще один день из жизни, задул свечку и лег спать, как всякий порядочный человек!

А на следующее утро опять проснулся, и опять ждал тебя твой кофе, и опять ты делал все то же, что делал вчера, все то же, что делал и позавчера, все то же, что делаешь уже годами. Но в один прекрасный день ты умер, и тебя похоронили, а в тот же день родился другой и пошел по той же стезе, чтобы пройти ее так же, как ты, чтобы проползти по жизни, как улитки по садовой тропинке, не оставив за собой никакого следа.

Так же будет жить и твой сын.

А о чем ты думал, порядочный человек, в течение пятидесяти лет жизни?

Думал, как получишь повышение по службе (или как пойдет твоя торговля), как закупишь дров на зиму, как женишься, как сошьешь костюм или пальто, как вернешь долг, как сведешь концы с концами, как устроишь своих детей, как выплатишь налог, как пробьешься туда, как пробьешься сюда и как будешь жить дальше и тому подобное. Ведь об этом ты думал, правда? А знаешь, о том же думал и твой отец, о том же будет думать и твой сын.

А как ты любил, порядочный человек? Встретил блондинку, брюнетку или шатенку, она улыбнулась тебе, ты ей сказал, что любишь ее, а она — что любит тебя, ты расспросил о ней, а она — о тебе, и вы безумно полюбили друг друга и поженились! Ведь так было, правда? А знаешь, так же было и у твоего отца и так же будет и у твоего сына!

А как ты был благороден, хороший человек? Эх, как… как и все! Уделял, когда было что, нищим, утешал, кого нужно было утешать, плакал, где нужно было плакать, вздыхал, когда нужно было вздыхать. Ведь так было, правда? А знаешь, то же самое делал и твой отец и то же самое будет делать и твой сын!

А как ты выражал свою радость, если тебе случалось радоваться?

Смеялся от души, так что челюсти от смеха сводило, в глазах вспыхивали искорки, всплескивал ты руками и бежал поделиться со своей радостью с соседями и друзьями, а то, может, и угостить их. Помнишь, точно так же радовался и твой отец, и, поверь мне, точно так же будет радоваться и твой сын.

А разве ты иначе выражал свое горе? Сжималось сердце, слезы набегали на глаза, ты обвязывал черной лентой свою шляпу и то и дело вздыхал, а потом снимал черную ленту, так как проходило шесть месяцев со дня смерти милого тебе человека. А потом ты и петь начинал, так как проходил год со дня его смерти. А знаешь, говорят, точно так же выражал свое горе и твой отец и точно так же будет выражать свое горе и твой сын.

Но зачем я заговорил об этом, разве смогу я пересказать всю твою жизнь? Она ведь такая большая, правда, большая лишь по количеству дней, которые ты прожил, но разве кто-нибудь сумеет обо всем этом рассказать?

Помню, когда мы в шестом классе учили стилистику, наш учитель задал нам однажды сочинение на тему: «Что такое жизнь и чего человек должен добиваться в жизни?»

Все мы были прекрасные стилисты. Один из моих товарищей, например, умел очень хорошо подражать чужому стилю, и не только стилю, но и почерку. Ох, он в этом так преуспел, что даже правительство обратило на него внимание. А другой плохо понял назначение стилистики и впоследствии занялся малеванием вывесок. Кажется, это он на вопрос, поставленный учителем дал в своем сочинении такой ответ:

«Жизнь — это проезжая дорога, строится она по принуждению. Когда стоишь в начале пути, он кажется бесконечным, а как пройдешь его, так устанешь, что и назад идти неохота, недаром в народе говорится, что человек никогда не возвращается тем же путем. Пока дорога новая и ровная, на ней всегда много пешеходов и телег. Всех она выдерживает и никого не трясет. Но вот появляется на ней первая рытвина, затем другая, потом третья, где водой размоет, где колесами избороздят, где сама осядет. Ремонтируют ее, подсыпают гравий, но все это ненадолго. А уж когда совсем испортится, когда не останется на ней ни одного ровного места, когда продавят ей грудь, тогда и пешеходы, и телеги, и все, кого она носила на себе, обходят ее и ищут другую дорогу, по которой удобнее идти!»

Вот куда занесли меня мои размышления о жизни. Ой-ой! Сколько еще тут надо думать! Лучше уж запеть тот вальс, он так ей нравился! Когда я пою этот вальс, я вспоминаю ее прекрасные глаза и ее черные волосы! Ла-ла-ла-ла-ла!.. Ла-ла!..

13

Двигайся, мельчайшая частица,

На мгновенье солнцем озаренная!

Змай

И вот я возвращаюсь в Белград!

Выпустили меня, помиловали!

Сколько раз за время этих долгих-долгих часов думал я о моем прекрасном Белграде. Напрасно, напрасно! Разве сравнить Белград с какой-то провинцией! Даже с первого взгляда можно увидеть огромную разницу! Пройдись по улице провинциального города, по самой оживленной улице, и что ты увидишь, и кого ты встретишь — крохотную лавчонку, да одного человека с выцветшим бархатным воротником, грязный галантерейный магазин, над дверью которого висит пожелтевшая меховая безрукавка, барышню в белых перчатках и в прошлогодней зимней шляпе, потом колоду мясника, еще лавчонку и еще человека с выцветшим бархатным воротником. А Белград?..

О, Белград! Он по-прежнему прекрасен! Тут жизнь, тут незатихающее движение: парки, музыка, черные глаза, судебные исполнители, концерты, театры, парады, опротестованные векселя, танцевальные вечера, казино, лекции, украденные на почте посылки… и вообще жизнь, жизнь, вечная жизнь, вечное движение!

И вот я возвращаюсь в Белград! Он ничуть не изменился, такой же, каким я оставил его.

Старый, старый Белград!

Здесь все та же отвратительная мостовая и все та же отвратительная политика; по-прежнему здесь все еще пятьдесят учителей и четыреста жандармов, десять школ и двенадцать казарм, одна общинная больница и два общинных кладбища; по-прежнему здесь из списков «усопших» известно, сколько лежит на кладбищах мертвых, а по книгам статистического управления нельзя узнать, сколько в городе живых; по-прежнему здесь одна городская управа и шесть полицейских участков, но дела они вершат так умно, будто в городе один полицейский участок и шесть городских управ; по-прежнему здесь пять банков и один суд по разбору дел о подложных векселях, хотя давно надо было иметь один банк и пять судов по разбору дел о подложных векселях; по-прежнему здесь уменьшается количество судебных дел по обвинению в оскорблении достоинства, и все увеличивается количество бракоразводных процессов и судебных дел по обвинению в подлоге; по-прежнему здесь постоянно сменяются общинные советы и по-прежнему без всякого порядка застраиваются улицы. Да, я узнаю его, мой старый Белград!

Я вновь вижу те же старые, всем известные лавки — и те, в которых мне отпускали в кредит, и те, в которых не отпускали. Ох, думая о тех лавочниках, которые отпускали мне в кредит, я всегда вспоминал слова Христа: «Прости им, боже, ведь они сами не знают, что творят!»

Вот и лавка Петра Янковича. Я с давних пор помню этот клочок холста с двумя печатями, ведь в нем есть и мои ниточки. А вот лавка Николы Протича, точнее говоря, не его, а его жены, так как все свои дела он вершит под вывеской жены, а жена его вершит свои дела под его вывеской.

И все, все по-прежнему. Вон там Фердинанд, портной, напился, сжал кулаки и с воодушевлением орет: «Да здравствует поколение!» А вот и господин Фасоль, музыкант и композитор с медалью за мастерство на лацкане пиджака, он с озабоченным видом спешит куда-то, размышляя о том, каким отвратительным маршем он ошарашит публику. А вот и сумасшедший Живко с гусиным пером на шапке и с четырьмя бумажными медалями на груди, он по-прежнему строит рожи, подпрыгивает, жмурится и выпрашивает сигареты.

— Живко, Живко, ты кто, все еще поэт, или воевода, или кто?

— Я царь.

— Царь? Ах, царь? Да к тому же еще царь с гусиным пером? Ну, и как же, слушаются тебя люди, не бунтуют?

— Не слушаются, не слушаются, сударь! — И слезы навертываются ему на глаза.

Представляете, какое доброе сердце у этого царя и как он жалеет, что люди так испортились и перестали слушаться.

— А ты их стукни, Живко, стукни их!

— Эх, если их бить, то еще хуже будет, тогда они мне и одной сигаретки не дадут… Кстати, не откажите, сударь, дайте Живко сигарету.

— На, Живко, бери!

Он строит рожу, засовывает сигарету в нос и так и курит, — ведь он царь и должен курить не так, как курят простые смертные. Прихрамывая на одну ногу, он идет дальше, перышко развевается над его шапкой, бумажные медали пляшут на его груди, а он гордо несет свою голову, обремененную заботами о своем народе.

Все, все здесь по-старому! Вот и дом, в котором я родился. Боже, неблагодарные современники допустили, чтобы в этом доме поселилась акушерка! Вон как раз под окном комнаты, в которой я родился, висит дощечка с надписью: «Евфимия Миллер, дипломированная акушерка», и чуть ниже мелкими буквами: «Стучать в окно в любое время ночи», а в центре нарисована богородица, которая держит новорожденного Иисуса на вышитой подушке.

Кто знает, когда народится более благодарное поколение, может быть, и сотрут с дощечки эту вышитую подушечку, сотрут и все остальное и напишут мое имя.

Впрочем, вероятно, обо всем этом госпожа Евфимия даже и не подозревает, а то представляете, как она расчувствовалась бы, если бы я сообщил ей об этом. А ведь я мог бы хоть ради этого зайти к ней. Разумеется, меня приняли бы как полагается. Я вошел бы в комнату и застал бы уважаемую госпожу Евфимию Миллер в старом кожаном кресле, с огромными очками на носу, погруженную в чтение «Истории древних абдеритов. Сочинение господина Виланда»{86}.

Я. Добрый день, уважаемая госпожа Евфимия!

О н а. Добрый день.

Я. Позвольте узнать, госпожа Евфимия, сколько вы платите за квартиру?

О н а. Двадцать динаров, сударь.

Я. Двадцать динаров! Мало, мало, госпожа Евфимия. Тот, кто живет здесь, должен платить больше.

О н а. Что вы, и это много!

Я. Нет, говорю вам, госпожа Евфимия, надо платить больше, потому что в этом доме родился я.

О н а. Ах, вот оно что, тогда почему здесь так сыро, почему потолок, того и гляди, обвалится?

Я. Этого я не знаю. Это дело домовладельца.

О н а. А, так это не ваш дом?

Я. Нет, дом, зимнее пальто и жену я все еще никак не могу приобрести и только время от времени беру все это в аренду.

О н а. Ну, хорошо, а чего же вы от меня хотите?

Я. Ничего, от вас я ничего не хочу. Я пришел только для того, чтобы сказать вам, что родился в этом доме, и спросить у вас, имеете ли вы что-нибудь против этого?

О н а (расплылась в улыбке, очевидно, ей приятно). Боже упаси!

Я. Хорошо, в таком случае и у меня нет возражений против того, что вы живете в этом доме, тем более что одна акушерка уже имела некоторое касательство к моему рождению. Уважаемая бабка Нанчика, — упокой господь ее душу! — принимая меня в ту ночь, когда я родился, произнесла знаменательные слова: «Я, говорит, приняла уже больше трехсот младенцев, а такого головастого еще не приходилось принимать». Я, сударыня, уверен, что уважаемая бабка Нанчика выразила свою мысль фигурально, она хотела сказать, что в ту ночь родился великий человек.

И вот, видите, мне, как великому человеку, уж, вероятно, так на роду написано — иметь дело не с одной, а с несколькими акушерками. Впрочем, у нас и вообще такова судьба великих людей, так как они с большим трудом появляются на свет.

14

Умру? — Нет. — Умру? — Нет.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Да. — Нет. — Да. — Нет.

Да. — Нет!

Абердар{87}

Кордовский калиф Абдурахман III, желая сосчитать, сколько счастливых и радостных дней было за время его пятидесятилетнего правления, насчитал всего четырнадцать. Но, согласитесь, Абдурахману легко было насчитать столько счастливых дней, ведь он был калиф, а не сербский писатель.

Поверьте, сербский писатель коротает дни без каких бы то ни было радостей и без каких бы то ни было доходов.

А дни спешат, спешат, словно ткацкий челнок, убегают, не принося надежды, как говорил Иов.

И глазом не успел моргнуть, не успел еще, как говорится, и белый свет разглядеть, не нашел еще издателя, который согласился бы печатать собрание твоих сочинений, а кто-то уже стучит к тебе в дверь, и ты, ничего не подозревая, говоришь:

— Войдите!

И неслышными шагами входит смерть и говорит тебе хриплым голосом:

— Пошли, чего вы ждете, вы уже и так пережили всех ваших товарищей; ваши произведения давно в лавках букинистов, а ваше имя уже забыто, чего же вы здесь ждете?!

— Минуточку, присядьте, прошу вас, я сейчас. Курите?

— Нет, спасибо, — отвечает смерть, — я не курю, и мне некогда ждать.

— Не сердитесь, прошу вас, сейчас я попробую вас развлечь. Что, если я, с вашего позволения, прочту вам свою самую последнюю героическую поэму?

— Нет, нет, спасибо, у меня нет времени!

— Ради бога, куда вы так торопитесь? Неужели там, на небе, так хотят меня видеть? Дайте мне еще немножко пожить. Мне так нравится на этом свете! Природа, любовь, жизнь, черные глаза, заход солнца, заря, звезды, фиалки, голубые глаза, лето, алые губы, зеленая роща… но, поймите же вы меня, все краски природы, все, до цвета жандармской формы включительно, — все это прекрасно. Зачем же вы хотите оторвать меня от этого?! Ведь вы могли бы и обойти меня; вон господин советник Янко, он вполне мог бы вместо меня умереть, ведь, в сущности говоря, он вместо меня и жил, а человек уже все свои дела уладил и даже завещание написал. Хотите, я вам и адрес его могу дать?

— Нет, спасибо, не могу, — говорит смерть. — Верьте мне, пришла ваша очередь. Я и списки могу показать, если вам угодно.

— Ну, знаете, что касается списков, то имейте в виду, в Сербии списки никогда не бывают в порядке, будь то армейские, избирательные или налоговые. И уж, конечно, если вы взяли их в каком-нибудь нашем административном управлении, то, уверяю вас, они неверны, у нас всегда можно улизнуть от уплаты налога, от службы в армии, так почему бы и мне не улизнуть от смерти.

— Нет, сударь, чтобы убедить вас, что вы есть в списке, я даже подчеркнула вашу фамилию, — говорит смерть. — Вы ведь уже однажды заявляли о своей готовности умереть.

— Ох, вас ввели в заблуждение. Я не давал никаких заявлений в газетах и вообще этим жанром литературы не занимаюсь.

— Но я сама читала в одном из ваших стихотворений такие строчки:

Ах, день улетает за днем,

Могила зияет передо мной.

Измученный в битве с неправдой и злом,

Я ухожу на покой.

— Э, черт бы побрал эти стихи. Это же я писал только «ради поэзии», грустные стихи только ради поэзии и пишут. Но если все дело в стихах, тогда вам следовало бы сначала прихватить с собой того, кто написал: «Эй, смерть, когда же ты придешь за мной и черною меня покроешь мглой». Вот, пожалуйста, я вам и адрес сразу же могу дать.

— Нет, нет, сударь, я не буду нарушать порядок.

На этом и закончится наш разговор, ведь нельзя же нарушать порядок!

Проведу я своей высохшей рукой по лицу и мысленно переберу все прекрасные сны своей молодости. Вспомню, как когда-то в детстве, играя в царя, я повел свое войско на войну и в той войне разбил соседское окно, а потом меня дома так немилосердно лупили, что мои рыдания, вероятно, слышны были даже во Франции. Ох, детство, часто я буду вспоминать о нем перед смертью, ведь это единственная пора, когда мне легко было стать даже царем. Скипетр — ветка бузины, корона — старый отцовский позолоченный колпак (главное, чтобы на голове было что-нибудь позолоченное), а народ — целая стая индюков и индюшек, самый лояльный народ на свете! Бывало, пройду мимо них и свистну, а они думают, что я бог знает какую умную речь сказал, и громогласно и восхищенно кричат: «Кулды… Кулды… Кулды… Кулды… Кулды!»

Счастливое время!

Потом вспомнится мне, как первый раз я влюбился в черные глаза. Попытайтесь влюбиться в черные глаза, и вы увидите, какие чудные вам будут сниться сны!

А когда обо всем вспомню, когда переберу в памяти всю свою короткую жизнь, погаснет на моих губах та усмешка, с которой я всегда встречал вас, вас, друзья мои; угаснут мои глаза с последним взглядом, которым я пересчитаю вас, собравшихся возле моей постели. Я не спрошу, жалеете ли вы меня, а вы не смейте плакать. И тогда, тогда уже, как говорится в старой песне, махну рукой и скажу вам: «Ох, люди, спокойной ночи!»

И ничего больше. В конце предложения ставится точка. Предложение — это определенный порядок слов, в котором выражена какая-то мысль. В конце жизни ставится точка. Жизнь — это определенный порядок деяний, в которых заложена какая-то мысль. Элементарные истины, которые всем известны. Но, боже, сколько раз я слышал определенный порядок слов, в котором не содержалось никакой мысли, и все же это называлось предложением. А сколько раз приходилось мне видеть определенный порядок деяний, в которых не было и проблеска мысли, и все же это считалось жизнью.

Итак, точка!

Нет, я еще должен исповедаться, таков уж порядок.

Я не задержал уплату налога ни за полгода, не признавался в любви ни одной вдове, ни разу в жизни не делал никому зла. Не отрицаю, писал рассказы, но всегда невинные. Клянусь, в своих рассказах я никого не убил, да и зачем убивать — даже если это был бы второстепенный персонаж моего рассказа, все равно убийство; ни в одном своем рассказе никого не отравил, да и зачем подавать людям такие идеи. Посещал соборную церковь с тех пор, как перекрасили старый алтарь, и городскую управу с тех пор, как перекрасили старый закон о свободе печати; помогал всем просветительным учреждениям, а именно: школам, театрам и пожаревацкой тюрьме. Чего же вы еще от меня хотите? Если я умираю, то умираю безгрешным.

Но прошу вас, если будете воздвигать мне памятник, не пишите на нем стихов; признаюсь, я и сам за свою жизнь написал немало плохих стихов на надгробных памятниках, и все же нехорошо мстить мертвому.

Лучше напишите на камне так:

Прохожий, этот маленький гражданин, который лежит здесь, просит тебя узнать у господина Туромана, профессора университета, что означает латинская фраза «De mortuis nihil nisi bene!»[35]

1888 г.

Пожаревац

Перевод В. Токарева.

Максим{88}

Так как героя этого рассказа не крестили обычным путем и уже самим случаем автору предоставлено право дать ему имя, то автор, прежде чем начать рассказ, заявляет, что его героя зовут Максимом. Читателей просят запомнить это, чтобы автору не пришлось еще раз возвращаться к этому и без того печальному факту.

* * *

Жара адская. Камни раскалились. Болота и речки высохли, даже в омуте воды мало. Колесо водяной мельницы Янко Траяновича вращается еле-еле, и понятно, что перед ней скопилась уйма народу. Помольщики, чтобы заслонить голову от солнца, улеглись под широкую стреху поближе к колесу, где плещется вода и веет прохладой. Ослы тоже устроились на берегу речки, вьючные седла сползли на бока и животы, они чешут спины о горячий песок и, подняв все четыре ноги вверх, тяжело дышат, раздувая ноздри. Заранее можно предвидеть, сколько потребуется палочных ударов, чтобы поднять их на ноги и навьючить.

В это время сверху по дороге медленно спускался путник. Усталый, запыленный, потный и оборванный до такой степени, до какой может довести одежду человека только крайняя нужда, он спускается к мельнице, подходит к помольщикам и спрашивает их, нет ли поблизости моста через речку. Тем лень даже повернуться к нему, ответить, как положено, и они бросают ему через плечо:

— Здесь вот брод!

Путник подошел к ослам и у них тоже спросил, где мост. Один из них возьми да поведи ухом, а прочие остались по-ослиному равнодушны. Путник стал слезно умолять осла, который повел ухом, так как этот осел показался ему наиболее отзывчивым, сказать ему, где мост. Наконец тот ему ответил:

— Нет моста, нужно идти вброд!

— О господи, — ответил путник, — не могу я, сил нет.

Осел долго о чем-то думал, повел другим ухом и наконец лениво поднялся, подставил путнику спину и сказал:

— Садись, я тебя перенесу!

Такое великодушие очень удивило путника, и, переправляясь на осле через реку, он думал о том, как отплатить ему добром за добро. А пока путник размышлял об осле, сидя на нем, давайте и мы познакомимся поближе с этим ослом, поскольку нам и дальше придется иметь с ним дело.

Отец его был ослом, да и мать его была ослицей. Более подробно о них известно еще и следующее: отца его хозяин купил за сто семьдесят шесть грошей, а за мать, когда ее продавали в последний раз, вместе с вьючным седлом заплатили девяносто четыре гроша. Но отец и мать не принадлежали одному хозяину, и как они полюбили друг друга, как договорились и встретились, обо всем этом мы не имеем точных сведений. Да и вообще это их дело, и мы не можем входить в подробности этой ослиной любви, так как только ради полноты биографии героя мы упомянули о том, кто был его отец, а кто мать.

Сперва он был грязным осленком, потом рос, рос, и вместе с ним росли его уши, пока он не вырос и не стал взрослым ослом. Боже мой, что творилось в душах отца и матери, как заблестели их глаза от слез родительской радости, когда однажды хозяин принес седло и ему. Каждый родитель поймет эту радость, если вспомнит тот день, когда он впервые купил книгу своему подросшему сынишке. Но с ослом случилось то же, что бывает и с нашими детьми, когда после покупки книги школьный служитель вынужден силой отводить их в школу. Он не сразу понял, какое будущее ожидает его под вьючным седлом. Он пытался даже сбросить с себя седло, но, увидев, что седло сбросить не в силах, перебросил через голову севшего на него хозяина с такой жестокостью, с какой человек может бросить только своего благодетеля.

По этому случаю он был впервые серьезно бит, как и положено ослу, дожившему до вьючного седла. Хозяин щедро угостил его поленом, пищей весьма несъедобной.

Итак, он отпраздновал день своего совершеннолетия, как это и приличествует ослу: получил вьючное седло и был впервые серьезно бит, так как раньше, если ему кто, бывало, и сунет ногой в ребра, то чаще всего в шутку.

Превратившись таким образом из грязного осленка в настоящего осла, он начал возить, таскать, делать все, что связано с его профессией и длинными ушами. Вот и сегодня он привез зерно к водяной мельнице, а теперь переносит через реку прохожего, который все еще размышляет о том, как отплатить ему добром за добро.

Переправившись, путник слез, повернулся к ослу и сказал:

— Слушай, ту услугу, что ты мне сейчас оказал, ты оказал самому себе. Я не путник, а всесильный Рок. Я хожу по свету и определяю судьбы. Скажи мне, чего ты хочешь. Я все для тебя сделаю.

Осел облизнулся; ему было приятно, что он оказал услугу Року, но вопрос Рока вверг его в страшное затруднение, так как он не мог ничего придумать. Наконец ему пришла в голову чисто ослиная мысль:

— Исполни три моих желания: пусть меня хозяин лучше кормит, меньше бьет и меньше нагружает.

— Это пустяк, — сказал Рок, — я бы хотел сделать для тебя больше.

— Ну, коли так… — сказал осел. — Очень уж мне надоело быть ослом.

— Стань человеком, если хочешь.

— А ты можешь это сделать?

— А ты хочешь?

— Хочу, конечно, хочу!

Услышав эти слова, Рок трижды прошептал что-то про себя, повертел рукой над головой осла и сказал:

— Да будет!

И осел стал человеком, которого автор этого рассказа еще во введении окрестил Максимом.

* * *

Максим направился в ближайший город, тщательно скрывая в пути тот факт, что вчера еще был ослом. Войдя в город, он остановился на перекрестке и стал думать, куда ему идти и что делать.

Мимо него проходят мужчины, женщины, дети. Один сгибается под тяжелым грузом, который несет на спине, другой идет легко и быстро; один спешит — видно, ему нужно скорее куда-то прийти, другой идет медленно — видно, ему не очень хочется идти туда, куда он направляется. Одни говорят шепотом, другие кричат; один что-то толкает перед собой, другой что-то тянет за собой, — каждый занят своим делом, перекресток кипит.

Не может Максим придумать, чем бы ему заняться. Наконец решает он пойти посмотреть, может, где какое дело приглянется. Идет, заглядывает в лавки. Видит, в одной торговец, склонился озабоченно над книгой, рука танцует по бумаге, губы шепчут какие-то цифры, а лоб вспотел.

«Нет, это не для меня, — думает Максим. — Разве сладишь с этими цифрами, тут нужно соображать».

Идет дальше и останавливается перед другой лавкой. Там мастеровой с черными от работы руками, в мокрой от пота рубашке бьет молотом, который, пожалуй, потяжелее вьючного седла, которое Максим носил еще вчера.

«Нет, это тоже не подходит, — думает Максим, — чем браться за такую работу, лучше бы мне ослом остаться».

Максим идет дальше, останавливается перед каким-то большим зданием, заглядывает в раскрытое окно и видит: за столом, заваленным бумагами, сидит человек; за ухом у него перо, перед ним чашка кофе, а в руке сигара; он потягивает кофе, выпускает изо рта кольца дыма, провожает их взглядом до потолка и весело смеется, если кольцо получается удачным.

— Скажите, пожалуйста, что делает этот человек? — спрашивает Максим какого-то прохожего.

— А то, что видишь!

— А что, у него ремесло такое?

— Да, — говорит прохожий.

— А как оно называется, это ремесло? — спрашивает Максим с любопытством, так как это занятие понравилось ему больше всего, что он видел до сих пор.

— Он чиновник.

— Хорошее ремесло! — вздыхает Максим.

Он входит в большое здание. Ему говорят, что это канцелярия окружной полицейской управы, и он просит, чтобы его принял начальник. Максим ждал до полудня, после полудня целых семь часов ждал, но так терпеливо, с таким истинно ослиным терпением, что даже стражники сжалились над ним и доложили о нем господину начальнику.

Войдя, он сперва мелет какую-то чепуху, а затем, с большим трудом подобрав слова, покорно, очень покорно, совершенно покорно просит о маленькой службишке.

Господин начальник, пожилой, но умный человек, смотрит на него через очки и протяжно произносит только одно слово:

— Однако!

Максим сгибается еще ниже, на глазах его выступают слезы, он хватает руку господина начальника и целует ее.

Господину начальнику это нравится. Он думает: «Видно, настоящий осел, но покорен, будет послушным и годным для всякого дела!»

И берет его на службу.

* * *

Максим самый старательный чиновник в канцелярии; трудится в поте лица своего, берется за любое дело и не стыдится никакой работы. А стоит господину начальнику позвонить, как он кидается со всех ног, обгоняет стражника и, еле переводя дыхание, становится вместе с ним у дверей господина начальника. Ему хочется услужить господину начальнику — пусть хоть стакан воды принести!

Нельзя сказать, что он грамотен (где уж ему), но и в этом он кое-чего достиг. Сначала он мучился из-за того, что не знал, с какой стороны нужно писать, а когда это постиг, то пришли новые мучения: пока напишет одно-два слова — половину листа изжует, а то так изомнет лист, на котором пишет, будто тот, прости меня, господи, бог знает для чего употреблялся. Сейчас дело идет лучше, хотя он и не знает еще, где нужна прописная, а где строчная буква, вместо точек ставит кляксы, но и это ему сходит с рук. Господина начальника раздражает только одно — Максим сильно стучит ногами, когда ходит по канцелярии, словно он до сих пор подкован. Но господин начальник не может на него сердиться, потому что, когда он за каким-нибудь делом вызывает Максима в кабинет, тот входит и, как только замечает на лакированных ботинках господина начальника пыль (все равно, есть она или нет), тотчас достает из кармана платок и смахивает ее, и господину начальнику волей-неволей приходится молчать.

Что бы ему ни поручили, он все делает шиворот-навыворот. Однажды господин начальник приказал Максиму арестовать кого-то за долги, а он арестовал кредитора вместо должника; он загубил все дела за 1863 год, наделав из бумаг змеев для детей господина начальника, он подшил документы из дела за 1867 год в дело за 1882 год и наоборот…

Какие бы документы ему ни давали, он все перепутает. Так, протоколы следствия над попом, венчавшим малолетних, он перемешал с актами о долгах некоего театрального общества. Следователь долго не мог разобраться в этом деле; то ли поп был членом театрального общества, а венчание малолетних — театральная постановка, то ли театральное общество задолжало попу. Однажды жалобу вдовы Анки об оскорблении ее чести он сунул в бумаги, в которых содержалась просьба сделать какие-то долговые записи в книге земельной собственности, и при чтении бумаг получалось, что требуется записать честь вдовы в книгу земельной собственности, да еще в первую очередь. В другой раз потребовалось дать комиссии дело о приведении в порядок одной улицы; читает комиссия дело, читает и вдруг наталкивается на заявление, подписанное всеми жителями этой улицы, в котором они просят власти выселить разводку Любицу «за непристойное поведение». Заявление поставило комиссию в страшное затруднение, и она разделилась на две партии. Меньшинство утверждало, что это еще одна причина для того, чтобы навести порядок на улице, а большинство с этим не было согласно. В конце концов комиссия выбрала из своего состава еще одну, более узкую комиссию, перед которой поставила задачу обследовать на месте и Любицу и улицу. После трехмесячного тщательного обследования на месте комиссия обнаруживает, что это заявление относится не к делу о приведении в порядок улицы, а скорее к делу о приведении в порядок морали Любицы. Все объясняется, и находится виновник. Господин начальник гневается и решает на этот раз сделать Максиму строгое внушение. Вызывает его.

— Максим, осел ты этакий! — сдержанно начинает господин начальник, стараясь в соответствии со своим высоким положением и в гневе не терять достоинства.

А Максим сразу ударяется в плач, целует руку господину начальнику, бежит к госпоже начальнице, чтобы и ей поцеловать ручку, делает для нее покупки в тот же день на базаре, и все обходится благополучно.

И не только в тот день, он вообще часто оказывает услуги госпоже начальнице. Сколько раз он выводил детей на прогулку, а когда гости, он и на кухне поможет; например, заколет поросенка, выпотрошит его и поворачивает на вертеле. Помогает он и в других делах: сломается стол или стул, он их тут же и починит; вино переливают, он бочки пропаривает; когда господин начальник переселяется, он бежит в новый дом, госпожа начальница отправляет вещи, а он их принимает и расставляет. Разумеется, ходит на базар, и не только за луком или капустой, а иной раз несет через весь базар и полное лукошко яиц. Над ним смеются, но это его совсем не задевает, он спокоен, так как уверен, что на совесть исполняет свой ослиный долг.

Поэтому, если он заслужит иной раз наказание от господина начальника, то его всегда спасает госпожа начальница. Так прослужил он целый год, а в конце года господин начальник по соглашению с супругой повысил ему жалованье.

* * *

И все шло прекрасно. С Максимом никогда не случалось того, что могло случиться с любым другим чиновником. Например, его никогда не призывали к ответу за то, что он сказал что-то такое, чего не пристало говорить чиновнику. Наоборот, однажды от него потребовали объяснения, почему он ничего не сказал, когда должен был сказать.

Но с ним случилось нечто другое, чего от него никто не мог ожидать. Максим влюбился и задумал жениться. Увидел он в церкви пригожую женщину. Правда, она была уже в возрасте, но очень красивая. С тех пор он регулярно ходил в церковь и смотрел на нее, как на икону.

Максим и раньше не знал, когда надо креститься в церкви, а уж после этого совсем перестал следить за службой. Пойдут по церкви с блюдами собирать деньги, а он увлечется, забудется и ничего не положит. Или просфору забудет съесть и сунет ее в карман, так что в левом кармане пальто у него уже скопилось с полкило сухарей.

Однажды она посмотрела на него как раз в тот момент, когда читали «Верую», и он вдруг так громко вздохнул, что сбил дьякона, и тот пропустил три слова; поп выглянул из алтаря, чтобы посмотреть, что такое с прихожанами, староста уронил блюдо, монеты раскатились по церкви, а богобоязненные христиане, усердно крестясь, прикрыли ногой грош-другой.

После службы церковный староста сказал ему с глазу на глаз, чтобы в церкви он больше не вздыхал, раз ну умеет вздыхать по-человечески.

Увидев, что все это не может больше оставаться тайной, Максим поделился с госпожой начальницей. Это случилось вечером; к начальнице пришла ее родственница по мужу перебирать пух, и они позвали Максима на помощь. Дамы разговаривают о том о сем, а Максим усердно перебирает пух и молчит. Зашел разговор о чьей-то женитьбе, и родственница начала уверять, что жених берет девушку только из-за денег.

— Нет, что ты, — говорит начальница, — я слышала, что он ее любит. Говорят, давно любит, только не смел никому признаться.

Тут Максим глубоко вздохнул. Вздох этот, вызванный сходством положений, по силе был равен вздоху в церкви. Но он имел и другие последствия. От этого вздоха пух и перья поднялись вверх, полетели в открытое окно, покрыли мебель, запорошили волосы начальницы и ее гостьи и, наконец, забелели в только что принесенных чашках кофе. У Максима усы и брови стали белыми, но что всего хуже, начальнице, как раз собравшейся что-то сказать, забило рот, и она начала ужасно кашлять, так как несколько пушинок попало ей в дыхательное горло. Женщина едва пришла в себя после нескольких ударов кулаком по спине, нанесенных ее родственницей, а оправившись, налетела на бедного Максима:

— Осел, зачем вы дуете на пух, да так, словно вы не человек, а паровоз.

— Я не дул, — ответил уничтоженный Максим и уставился в землю, как школьник перед учителем.

— А что же вы делали?

— Я вздохнул!

Тут ни госпожа начальница, ни ее родственница, несмотря на печальные обстоятельства, не могли удержаться и громко рассмеялись.

— Какой же это вздох? Бог свидетель, у вас вместо легких кузнечные мехи.

— Видите ли… — смущенно начал Максим, — это… от души… искренне…

Женщины снова рассмеялись.

— А почему вы так вздыхаете? — спросила госпожа начальница, стряхивая с себя и собирая разлетевшийся пух.

— Так!

— Вспомнили кого-нибудь из родных?

— Нет! — уверенно сказал Максим.

— Или, может, вы влюблены?

При этом вопросе Максим чуть было не вздохнул еще раз, но, быстро закрыв рот ладонью и зажав нос большим и указательным пальцами, предотвратил новый скандал. На глазах у него выступили слезы, сердце забилось, уши покраснели, и, облизав губы, он кротко сказал:

— Влюблен!

— О? — сказала госпожа начальница.

— А? — добавила ее родственница, переменив, чтобы избежать монотонности, гласную, означающую удивление.

— Да! — подтвердил Максим.

— Но в кого, говорите, ради бога, в кого?

— Я не знаю.

— Господи помилуй, как же вы можете этого не знать?

— Так… не знаю.

— В таком случае, вы не влюблены, — вставляет родственница, приготовившись снова рассмеяться.

— Нет, я влюблен! — уверяет Максим, усердно перебирая пух.

— Может быть, вы просто не знаете ее имени? — помогает госпожа начальница.

— Да, не знаю! — отвечает он.

— А она вас любит? — с любопытством спрашивает родственница.

— Не знаю, но я сделаю ей предложение, и, если она пойдет за меня, тогда я буду знать, что она меня любит.

— Ну что ж, дай бог вам счастья! Вот что, я буду вашей свахой, вы мне только ее покажите, — говорит госпожа начальница.

Грешник Максим почувствовал себя после этого совершенно счастливым, и однажды ему представился случай показать госпоже начальнице ту, на которой он хотел жениться.

— Я не знаю ее! — сказала ему госпожа начальница. — Нужно спросить кого-нибудь из здешних женщин, кто это, и, если она вам подойдет, я буду просить для вас ее руки.

Максим — на седьмом небе; теперь он еще больше старается услужить и помочь госпоже начальнице на кухне и производит еще больший беспорядок в канцелярии.

Госпожа начальница, конечно, рассказала обо всем господину начальнику, и он тоже сказал:

— Если она пара ему, пусть женится, он человек хороший, честный, немного пообтешется, еще и карьеру сделает.

А госпожа начальница и в самом деле приняла близко к сердцу все это дело и приступила к сватовству.

И чем все кончилось? А вот чем: однажды госпожа начальница, злая, как рысь, вызывает Максима. Когда он вошел, она чуть не вцепилась ему в глаза.

— Господин Максим, вы настоящий осел! Осрамили меня перед всем светом. В другой раз, когда влюбитесь и захотите жениться, извольте сперва хорошенько разузнать все.

— Что случилось? — спрашивает Максим.

— Что, что! Она замужем, она попадья, у нее живой муж и шестеро детей, а вы меня посылаете сватать ее.

Потом Максим получил внушение и от господина начальника, который даже поднял руку, чтобы закатить ему оплеуху, но, вспомнив о достоинстве, необходимом в его положении, воздержался и закончил свое внушение такими словами:

— Для меня все это ослиные дела. Я вообще больше не могу позволить чиновникам влюбляться. Государство платит им жалованье не для того, чтобы они влюблялись.

— Покорнейше прошу простить меня, — слезно умоляет Максим, — я и сам не рад, что рассердил государство. Клянусь, что никогда больше не сделаю ничего такого, что может быть неприятно государству.

И он целует руку господина начальника, орошая ее двумя-тремя теплыми слезами.

— Так, сынок, так! Нравится мне в тебе то, что ты слушаешь советы старших, — подобрев, добавляет господин начальник.

И с тех пор Максим больше никогда не влюблялся, чтобы только не сердить государство и госпожу начальницу.

Послушание Максима и его внимательность по отношению к государству приводили к тому, что в конце каждого года его аттестация оказывалась лучшей. В одной из них было написано:

«Не очень грамотный, но честный, порядочный, предан государству, послушен его законам, почтителен к старшим!»

В тот год он получил повышение.

* * *

Дальше дело пошло легче: чин приходил за чином, а если Максима иной раз и обходили, он не протестовал. Он терпеливо ждал, зная, что повышение придет.

А чем выше чин, тем лучше положение и в обществе. Максим занял видное положение.

Сначала он вступил в хоровое общество и долго бы в нем состоял, а может быть, даже добился председательского места, если бы его пение не привело к фатальным последствиям. Юбилейный концерт, посвященный десятилетию общества, он просто провалил, хотя пел по этому случаю от всего сердца.

Позже, однако, Максим стал председателем пчеловодческого общества. Под его председательством общество процветало и получило известность, но затем из-за одной мелочи Максим подал в отставку. И вот что это за мелочь: весь мед, который общество собрало за год со своего пчельника и подготовило для выставки, он, как председатель, съел. На собрании, состоявшемся по этому поводу, один ехидный пчеловод-оппозиционер назвал его трутнем. Максим же посоветовал ему немного втянуть жало. Так они ругали друг друга всякими пчеловодческими терминами (оппозиционер грозился даже надеть председателю на голову улей), пока Максим не рассердился и не подал в отставку.

Наибольший авторитет в обществе он приобрел благодаря своей инициативе в организации одного возвышенного и гуманного движения. Это движение имеет большое значение, и поэтому мы должны рассказать о нем подробно.

Однажды после полудня стояла такая жара, какая может быть только в июле. Перед кофейней «Согласие» натянут тент, и за двумя-тремя столами, стоящими под ним, — прохладно, к тому же слуга полил здесь мостовую. Прохлада привлекла сюда тех, кто после обеда не спит. Здесь Максим, господин телеграфист Михаило, сборщик налогов, учитель господин Йова, почтальон и еще несколько других. Одни играют в домино, другие читают газеты — все нашли себе занятие по вкусу, а Максим сидит и смотрит куда-то (это было его любимым занятием), смотрит и по обыкновению ни о чем не думает.

Но, вперив свой взгляд вдаль, он замечает возле базара крестьянина, немилосердно бьющего своего осла. Это приводит Максима в ярость, у него даже спина начинает чесаться; он отворачивается и скорее про себя говорит:

— Ах, чтоб его!.. Разве нельзя ничего сделать для того, чтобы защитить бедных животных от подобного тиранства?

Господин Михаило, телеграфист, который лишь недавно появился в этом городе и еще не успел стать членом какого-нибудь комитета, увидя в этих словах возможность образовать комитет, весело бьет по столу костяшкой «дупль ноль» и восклицает:

— Ах, сударь, вам пришла в голову великолепная идея! Во всех просвещенных государствах, где царит европейское воспитание, существует специальное общество… общество, сударь мой, которое называется Обществом защиты животных. Почему бы и у нас не быть такому обществу? Вы ведь это подразумеваете?

Почтальон, человек больной и потому всем недовольный, смотрит с презрением на господина Михаило и говорит:

— Вот еще что придумали! Есть дела и поважнее; я бы прежде всего основал общество защиты почтальонов.

— Это все равно; общество, которое предлагает основать господин Михаило, может взять под защиту и почтальонов, — добавляет сборщик налогов, в характере которого, с тех пор как пять лет назад на половину его жалованья был наложен арест, появилась зловредность.

Сейчас не имеет значения, как дальше протекал этот разговор, но, поскольку господин Михаило во что бы то ни стало стремился войти в комитет хоть какого-нибудь общества, он ратовал за эту идею с такой энергией, что собрал приверженцев.

Одним из первых эту идею поддержал аптекарь, господин Хрдличек, как человек с «европейским образованием». У него и должно было состояться первое заседание, посвященное обсуждению устава общества и образованию комитета. В комитет по настоянию телеграфиста господина Михаило должны были войти и дамы, так как основным их качеством является «доброе сердце», а доброта лежала в основе благородной идеи.

В комитет вошли и были приглашены на первое заседание следующие лица:

1. Максим, как человек, подавший идею основания общества; он признал, что идея принадлежит ему только после того, как хорошенько разузнал, не идет ли она вразрез с интересами государства.

2. Госпожа аптекарша, так как в ее доме должно было состояться первое заседание, а также потому, что она любит и держит у себя дома собачонок и уже поэтому склонна поддержать идею. (В действительности на заседание был приглашен аптекарь Хрдличек, но он как человек с «европейским воспитанием» уступил свое место жене.)

3. Госпожа Аница, вдова бывшего ветеринара, так как она некоторым образом имеет отношение к животным.

4. Госпожа Эмилия, фельдшерица, так как всем известно, что у нее доброе сердце и что она не может даже смотреть, когда режут цыпленка. И не только цыпленка. Когда на пасху на столе появляется жареный барашек, она его так жалеет, что даже не ест; чуть-чуть только отведает почки, мозг, печенку и другие второстепенные части.

5. Игнят Рис, ветеринар, как человек, имеющий дело с животными.

6. Господин Тома, пенсионер, о котором говорят, что он ужасно бил свою покойную жену, но он блестяще опроверг эти слухи, так как, будучи полицейским чиновником, строго наказывал крестьян, жестоко обращавшихся со скотом, и, следовательно, трудился на поприще защиты животных еще задолго до существования какого-либо общества.

7. Учительница Савка, не потому, что она, как учительница, призвана защищать животных, а потому, что телеграфист, господин Михаило, был влюблен в нее и мог под видом защиты животных чаще встречаться с ней.

8. Дьякон Илия, как воплощение человеколюбия, несмотря на то, что некоторые были против этого приглашения, считая, что нет более жестокого мучителя животных, чем он. Говорят, он своими руками убил шесть кошек и отравил собаку мясника Симы. А кроме того, он настолько невоздержан, что при встрече с чьим-нибудь бараном не может удержаться, чтобы не пощупать у него курдюк и не воскликнуть кровожадно: «Ого-го-го!» Если уж он испытывает такие чувства по отношению к живому барану, то какие бесчеловечные мысли должны быть в его голове при виде молодого жареного барашка.

9. Пайя, хозяин кофейни, — о причине его выдвижения в комитет не знает ни одна живая душа.

10. Господин Йоца, сборщик налогов, как человек, который отпускал бы злые шутки насчет общества, если бы его не пригласили (ходили слухи, что он уже назвал этот комитет «животным комитетом»). И, наконец,

11. Господин Михаило, телеграфист, как человек, подхвативший идею и давший ей ход.

В таком составе комитет собрался у госпожи аптекарши в определенный день и час. Дело происходило в среду, перед вечером, и госпожа аптекарша приготовила чай.

После того, как собравшиеся прополоскали рты двумя-тремя городскими анекдотами, после того, как был подан чай, во время которого дьякон Илия пришел в ужасное замешательство, не зная, как обращаться с маленькими серебряными щипчиками для сахара, а господин Тома, пенсионер, так украсил бороду сливками, что казалось, будто кто-то расстелил на траве белье для просушки, после того, как госпожа Эмилия нарочно провела пальцем по этажерке аптекарши и, прочертив борозду в пыли, многозначительно переглянулась со вдовой Аницей, и после того, как Максим чихнул так, что рояль аптекарши пришлось впоследствии чистить, а внутри его долго и фальшиво звенела какая-то струна… — одним словом, после того, как вступительная часть заседания была закончена, господин Михаило, телеграфист, встал и изложил идею Максима.

Первой взяла слово госпожа аптекарша и сказала, что она умерла бы на другой же день, если бы что-нибудь случилось с ее собачками (у нее их было три); затем господин Рис, ветеринар, сделал обширный доклад о том, как обстоит дело с защитой животных в Европе, и поздравил Максима с его идеей. Дьякон тоже высказался за идею, однако он был за защиту не всех животных, а только скота. Госпожа Эмилия спросила, какие обязанности они, женщины, будут выполнять в обществе.

— Вы можете защищать, например, птичек, — ответил сборщик налогов.

— Каких птичек?

— Всяких — ласточек, горлиц…

— Или собачек, — добавил Максим, чтобы доставить удовольствие аптекарше.

Господин Михаило, телеграфист, снова взял слово и, стремясь поднять у слушателей интерес к идее, нарисовал картину жизни бедного осла. Он обстоятельно рассказал о пользе, приносимой этим животным, а затем обратился к его несчастной судьбе. Разумеется, эта речь особенно заинтересовала Максима, к тому же господин Михаило говорил с такой теплотой и с таким знанием дела, что Максиму даже пришла в голову мысль: «Уж не встречался ли и он когда-нибудь с Роком?» И когда господин Михаило сел, Максим очень осторожно, чтобы никто не заметил, обнюхал его.

Речь господина Михаило растрогала аптекаршу до слез, и она стала говорить о том, что и ей очень жаль это симпатичное животное. У Максима тоже выступили слезы на глазах, и он благодарно посмотрел на аптекаршу.

Затем присутствовавшие приняли программу и устав общества. Председателем был избран Максим, секретарем — телеграфист, казначеем — Пайя, хозяин кофейни.

Правда, этот комитет никого не защищал, но зато о нем раззвонили газеты, приписав всю славу Максиму, так что имя его стало широко известно.

* * *

Шли годы. Всеми почитаемый высокопоставленный чиновник Максим совсем забыл о своем происхождении.

Но однажды Року, у которого как-то не было работы, пришло в голову поискать знакомого осла и спросить его, доволен ли он своим новым положением. Рок сошел в город и, зная, что никакой осел не пойдет на тяжелую работу, начал искать его среди господ.

Пошел он по городу, не пропуская ни одной улицы. Как встретит хорошо одетых людей, так и гадает:

— Он… нет, не он… Он, да, он… ах, нет!

Стольких людей он уже повстречал, а все никак не может узнать, кто из них был ослом.

Идет навстречу ему господин.

«Это он», — говорит себе Рок, и — к нему.

— Скажите, пожалуйста, — спрашивает он вежливо, — вы были когда-нибудь ослом?

Человек накричал на него и пошел дальше.

Встречает Рок другого, и, почти уверенный, что это именно тот, кто ему нужен, с улыбкой подходит к нему:

— Простите, мы знакомы!

— Мы? — спрашивает тот удивленно.

— Ну да, помните, когда вы были ослом…

И этот, рассвирепев, уходит оскорбленный.

Встречает Рок третьего, и вот уже нет никакого сомнения — это он, можно дать голову наотрез, что он; Рок подбегает к нему, обнимает, а тот спрашивает:

— С кем имею честь?

— Я Рок.

— Очень приятно!

— Это ты, ты? Признайся!

— Кто?

— Ах, осел, мой добрый осел. Это ты, я узнаю твои уши и походку, и спина твоя мне кажется знакомой…

Но и этот сердито фыркнул и свернул в сторону.

А Рок продолжает поиски целый день, до поздней ночи. Ищет он и на следующий день и еще целый день, пока его не сваливает усталость и он не отказывается от своего намерения, убедившись, что это напрасный труд, ибо никогда ему не узнать осла.

Вот так Рок, обладая могуществом, до которого человеку далеко, не мог отличить, кто из людей был когда-то ослом, а кто не был. С таким трудным делом не справиться никому, даже Року!

Перевод Д. Жукова.

Покойный Серафим Попович{89}

Вчера мы проводили в последний путь Серафима Поповича. На похоронах были: я, казначей господин Андрей, капитан Яков, инженер Еша и многие другие. После похорон зашли в трактир и очень долго говорили о покойном господине Серафиме. Каждый счел своим долгом что-нибудь рассказать. Инженер Еша вспоминал даже такие случаи, в которые трудно поверить, но мы не принимали это близко к сердцу, так как привыкли к тому, что Еша всегда немного перебарщивает.

Между тем все, что являлось истиной, причем истиной вполне достоверной, можно изложить в нескольких словах. Покойный Серафим был сорок шесть лет чиновником. Кем был до этого и как стал чиновником, наверное, он и сам уже не помнил. Тридцать два года он служил архивариусом в окружном управлении, вел протоколы, работал регистратором и одно время был даже кассиром. Дважды его хотели назначить референтом, но убедились, что у него нет к этому никаких способностей. Он был чиновником до мозга костей. Каждый волосок на его голове был чиновником. Когда он шел, то был озабочен тем, чтобы идти по-чиновничьи; если ел, то старался есть по-чиновничьи, и даже когда был один в комнате, любую мысль, которая казалась ему недостойной чиновника, решительно отгонял от себя.

На его могиле со спокойной совестью можно было бы написать: «Настоящий чиновник».

Бедняга разучился даже разговаривать по-человечески с людьми и говорил только языком официальных документов. Он позабыл все фразы обычного разговора и настолько сжился с канцелярским языком, что над ним из-за этого часто подсмеивались.

Встретишь его, бывало, на улице и спросишь:

— Ну как, господин Серафим, поживаете?

А он поднимет брови, сдвинет очки на лоб и отвечает:

— В ответ на наш вопрос — благодарю, здоров.

Потом немного подумает и продолжит:

— В связи с предыдущим моим ответом на ваш вопрос могу вам сообщить, что меня несколько беспокоит насморк.

Купит, например, что-нибудь на рынке, отдаст мальчику, чтобы тот отнес домой, и обязательно скажет:

— Поручаю тебе доставить эти покупки моей жене с тем, чтобы она по получении их надлежащим образом известила меня об этом.

Так примерно рассказывал инженер Еша, и, хотя он немного преувеличивал, все, в общем, соответствовало действительности. В этом я и сам имел случай убедиться.

Я бывал в доме покойного. Он давно уже похоронил жену и жил вместе со своим сыном, практикантом уездной канцелярии, жил тихо и мирно, как живут пенсионеры.

Когда его перевели на пенсию, о чем он и сам просил, он все же очень опечалился. Ничего не было для него тяжелее, чем расстаться с канцелярией. Он настолько полюбил делопроизводство, что попросил господина начальника подарить ему на память линейку, которой пользовался ровно шестнадцать лет.

Первые дни жизни на пенсии господин Серафим был очень удручен: вставал рано, как и прежде, одевался и с беспокойством поглядывал на часы, боясь опоздать на работу, а когда выходил на улицу и вспоминал, что ему уже некуда идти и нечего делать, со слезами на глазах возвращался домой, вставал у окна и смотрел — смотрел, как идут в канцелярию чиновники, и думал: «Счастливые!»

Наконец, когда тоска по канцелярии совсем извела его, он нашел лекарство: завел канцелярию у себя дома и стал управлять своим хозяйством совершенно по-чиновничьи.

В его спальне, кроме кровати, шкафа, вешалки и клетки с птицей между окнами, стояла длинная скамья, на которой лежали теперь три открытых конторских книги. На большом столе в комнате всегда лежали бумага, чернильница, перья, линейки и тут же уже известная «шестнадцатилетняя» линейка. За столом сидел он, сухощавый, с зеленоватыми глазами, мерцающими сквозь толстые стекла очков, всегда гладко выбритый, в чистом белом жилете.

В этой странной канцелярии каждому прежде всего бросался в глаза висящий на стене большой лист бумаги, на котором крупными буквами было написано: «Правила внутреннего распорядка». А вот несколько статей из этих правил:

«Ст. 1. В доме постоянно должны поддерживаться чистота и порядок.

Ст. 2. В любой части дома плевать на пол запрещается.

Ст. 3. Слуги не должны ссориться в доме и вступать в пререкания, если я делаю замечание.

Ст. 4. Ворота надлежит закрывать каждый вечер в восемь часов, а открывать утром только по моему приказу.

Ст. 5. Мой сын должен приходить домой не позже девяти часов вечера.

Ст. 6. Служанка Ката должна представлять отчет о расходах на рынке каждый день в девять часов утра.

Ст. 7. Каждую субботу до полудня в доме должно быть все вымыто и убрано. Двор убирается так же, как и помещения».

В этих правилах, насчитывавших тридцать две статьи, было много других указаний, а самим правилам был присвоен «входящий номер 19», и скреплены они были подписью: «Глава дома Серафим Попович».

Помимо этих правил, господин Серафим ежедневно издавал особые приказы, требовал объяснений, составлял проекты, вел записи в журналах входящих и исходящих бумаг, так что всегда был занят по горло.

Так, например, приходит служанка Ката и говорит:

— Сударь, намедни ветром в кухне два окна разбило.

— Хорошо, знаю, видел! — отвечает Серафим, берет лист бумаги и пишет следующее:

«Сегодня пришла Ката и заявила, что на кухне ветром разбиты два окна. Так как я лично удостоверился в этом непосредственно на месте, как и в том, что здесь нет никакой вины Каты, и так как действительно необходимо застеклить эти два окна, ибо в противном случае Ката очень быстро схватит простуду, принимаю решение: сегодня же позвать стекольщика Мату, чтобы он в срок от двух до трех часов вставил на кухне стекла и представил мне счет к оплате. Решение сообщить Кате для исполнения».

Затем открывает журнал входящих бумаг, записывает решение под номером 114, вносит в регистр и отдает распоряжение о выполнении решения.

Или, например, приходит Ката и говорит:

— Капуста сейчас дешевая, надо бы купить сразу сто кочанов и заготовить на зиму.

Он, разумеется, тут же берет бумагу, принимает решение приобрести капусту и «засолить, как положено», присваивает номер бумаге и вносит ее в регистр.

Любопытно ознакомиться с этим регистром. Он выглядит примерно так:

«Капуста — см. Припасы на зиму.

Маринованный перец — см. Припасы на зиму.

Окна, ремонт — 114.

Припасы на зиму — 74, 92, 109, 126, 127, 128.

Замка ремонт — 12.

Кутежи моего сына — 7, 9, 21, 43, 52, 62, 69, 71, 72, 73, 84, 102, 111, 129, 131.

Окорок купленный — 32.

Лук репчатый — см. Припасы на зиму.

Горшок — см. Ката.

Жалованье Каты — 49.

Ката разбила горшок — 37.

Мыло — см. Марица.

Марица-прачка — см. Стирка СВ № 63.

Долги моего сына — см. Кутежи».

Из всех этих бумаг давайте рассмотрим дело под номером 131, зарегистрированное под рубрикой «Кутежи моего сына». Постараемся проанализировать эти документы так же, как анализирует адвокат судебные протоколы: уж если мы вошли в канцелярию покойного Серафима, следует и нам вести себя по-канцелярски.

Из акта № 7 узнаем: 5 ноября Ката доложила господину Серафиму, что его сын Никола 3 ноября пришел домой в 2 часа ночи. На полях этого документа наложена резолюция: «Вызвать Николу и мягко, по-отечески убедить его впредь так не поступать, а затем все положить в дело».

Из протокола № 9 видно, что Никола через три дня после мягкого отцовского внушения «пришел домой в 3 часа ночи». На полях написано следующее: «В связи с этим я так отчитал Николу, что ему больше и в голову не придет шататься по ночам».

В справке № 21 читаем, что 17 ноября Ката доложила Серафиму: Никола около трех часов ночи прошел мимо дома в сопровождении музыкантов и лишь к четырем часам вернулся домой. На полях написано решение: «Снова попытаться отечески внушить вышепоименованному Николе, моему сыну, что подобный образ жизни опасен для здоровья. Одновременно отобрать у него ключ от ворот!»

Из № 43 становится известно, что 24 ноября к Серафиму явился кабатчик Янко и потребовал уплатить за одиннадцать литров вина, выпитых его сыном в разное время, так как тот не платил и платить отказывается. На полях читаем: «Просителю Янко отказано на основании совершеннолетия моего сына. В то же время просителю рекомендовано не давать вина упомянутому в документе Николе, моему сыну».

В документе № 52 записано дословно следующее:

«Утром Ката сообщила, что мой сын Никола пришел домой ночью в 3 часа 40 минут и, не имея ключа от ворот, перелез через оные и таким образом проник в дом! Учитывая, что: а) мой сын нарушил отцовские наставления, данные ему мною ранее, о чем свидетельствуют документы за № 7 и 21; б) на него не оказало воздействия мое строгое внушение (смотри № 9), в связи с чем он моим распоряжением лишен ключа от ворот; в) его новое преступление — проникновение в дом посредством перелезания через ворота — является доказательством того, что он продолжает кутить, — принимаю решение: произвести тщательное расследование его поведения».

Запись под № 62 подтверждает, что господин Серафим действительно побывал на месте преступления: лично осмотрел ворота и удостоверился, что «вышепоименованный Никола, перелезая через ворота, сломал верхнюю перекладину».

Ниже целиком приводим протокол допроса «вышепоименованного Николы» о «перелезании через ворота», значащийся в деле под № 69:

«По специальному вызову явился сегодня мой сын Никола и в ответ на мои вопросы подтвердил, что зовут его Никола Попович, что он нигде не работает, так как недавно уволен со службы. Установлено также, что ему 24 года, холост и детей не имеет.

На вопрос, действительно ли ночью 7 декабря он кутил и находился вне дома, сознался в этом, но утверждал, что все делал без злого со своей стороны умысла.

На вопрос, действительно ли в ту ночь он возвратился домой в 3 часа 40 минут и, не имея при себе ключа от ворот, которого он лишен согласно моему приказу за № 21, перелез через ворота и, как установлено актом осмотра за № 62, сломал верхнюю перекладину, Никола заявил, что вынужден был избрать такой способ проникновения в дом, так как иного выхода не было.

На предложение скрепить настоящий протокол собственноручной подписью Никола не только ответил отказом, но и долго смеялся».

Вот что было записано в протоколе.

В записке № 71 излагается история ремонта ворот, и в регистре значится: «Ворота, ремонт — см. Кутежи моего сына». А в докладе за № 72 указано, что «вышепоименованный Никола, не имея ключа от ворот, продолжал и дальше перелезать через ворота».

Под № 73 зафиксировано решение Серафима попросить у соседа, портного Миты, на несколько ночей его суку, самую злую в городе. Кате вменялось в обязанность предупредить Николу, что сука Миты будет во дворе и что ему плохо придется, если он впредь по ночам станет перелезать через ворота.

Акт № 84 свидетельствует о том, что Никола продолжал перелезать через ворота, а сука очень спокойно отнеслась к этому и, «более того, сдружилась с ним и тем самым в некоторой степени стала соучастницей преступления». В связи с этим Серафим принимает решение возвратить портному его суку за ненадобностью.

В бумаге № 102 рассказывается, что кабатчик Янко снова явился к Серафиму и жаловался на Николу, который не только пил в кредит, но и стрелял в кабаке из револьвера, разбил лампу, три стакана, одну тарелку и изрезал на столе скатерть. На полях резолюция: «Отказано по причинам, изложенным в моей резолюции № 43 от 24 ноября. Просителю рекомендовано обратиться с жалобой к надлежащим властям».

Под № 111 говорится: «Сегодня пришла Ката и заявила, что вчера после полудня, пока она мыла окна, мой сын Никола зашел в кухню, вытащил стоявший под кроватью ее сундук, взломал его, изъял лотерейный билет, приобретенный Катой на свои сбережения, и продал его владельцу табачной лавки Авраму за восемь динаров». На полях начертано следующее: «Так как Ката не должна нести убытки из-за испорченности моего сына, выкупить лотерейный билет у владельца табачной лавки Аврама, с тем чтобы она передала его мне на хранение, а не прятала в сундуке, который так легко открыть».

Из записи № 129 явствует, что «вышепоименованный Никола» украл с чердака шубу Серафима, продал ее, а деньги пропил.

Под № 131 зафиксировано сразу несколько преступлений «вышепоименованного Николы», и на полях протокола, последнего по этому делу, написано: «Отступиться навсегда от собственного сына и передать все документы в архив, так как предпринимать что-либо еще по сему делу не имеет смысла».

Вот так выглядит пачка бумаг, самая большая в архиве покойного Серафима Поповича.

Последний номер, который он успел внести перед смертью в журнал входящих документов, — № 196. Видно, что последние десять — пятнадцать номеров заносились в журнал все с большими и большими промежутками. Так, № 191 занесен 4 марта, № 192 — 11 марта, № 193 — 27 марта, № 194 — 3 апреля, № 195 — 16 апреля, а № 196 — 2 мая.

№ 193 гласит: «Утром явилась Ката и сообщила мне, что околела канарейка. Прости, господи, ее душу». На полях документа стоит решение: «Кате приказано не бросать мертвую канарейку на съедение кошкам, а зарыть в саду».

Под № 194 отмечено: «Так как сегодня я чувствую себя очень плохо, а все лекарства, которые до сих пор готовила Ката, не помогают, то по совету самой Каты я решил пригласить врача». На полях — резолюция: «Приобрести лекарство по рецепту врача и точно исполнять все его предписания».

Под № 195 — следующая запись: «Так как сегодня исполнилось ровно семь лет с тех пор, как умерла моя дорогая жена Мария, выдать Кате семь грошей, чтобы она зажгла свечку на ее могиле и пригласила священника отслужить панихиду». На полях написано: «Исполнено. В архив».

А под № 196 можно прочесть следующее: «Сегодня пришла Ката и сообщила, что моя болезнь ей не нравится, что надо позвать консилиум. Я против этого, но доводы Каты до некоторой степени основательны, поэтому принял решение в четыре часа позвать консилиум».

Это последняя запись, сделанная Серафимом Поповичем. № 196 является последним и в журнале входящих документов.

Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова.

Министерский поросенок{90}

Все вы, разумеется, ели на рождество поросенка. А знаете, что ел я? В первый день рождества я ел суп и вареную говядину, и во второй день рождества я ел также суп и вареную говядину, и лишь на третий день на обед у меня были отбивные, чтобы за столом хоть пахло свининой.

Я остался без поросенка. И это, представьте себе, случилось уже после того, как я купил его, после того, как он побывал в моих руках.

Я купил хорошего поросенка и, как всякий добрый хозяин, сделал это в пятницу, когда поросята были еще дешевы. Я принес его домой, и все мы по очереди щупали его и восклицали: «Ого!» Первым пощупал его я сам и воскликнул: «Ого!», — потом жена, теща, свояченица, дети, кухарка. Все подряд щупали его и восклицали: «Ого!»

Мало этого, по совету тещи я позвал попа освятить поросенка перед закланием. И вот, когда все было готово, мы со спокойной душой занялись своими обычными делами.

Жена вымыла детей и навертела им на головы безобразные чалмы; теща, прилепив на шею горчичник, чтобы сбить давление, завернулась в плед и села у печки; свояченица кроила и примеряла бальное платье; жена, естественно, приложила к вискам два ломтика картофеля (от головной боли), повязала голову и натянула на руки белые перчатки, намереваясь почистить их бензином; кухарка надела мои старые сапоги и пошла вытрясать ковры на снегу, а я брился.

И вот в эту идиллию, где каждый был занят своим делом, ворвалась кухарка и, потрясая метлой, завопила:

— Поросенок убежал!

Эта весть произвела впечатление разорвавшейся бомбы.

В один голос мы издали какой-то нечленораздельный звук и ринулись за поросенком. Впереди я, без шапки, с намыленной щекой и с полотенцем на шее; за мной моя жена с картофелем на голове и в белых перчатках, следом завернутая в плед теща с горчичником на шее, за тещей свояченица в бальном платье, за свояченицей вооруженная метлой кухарка в моих сапогах, а за кухаркой два моих несмышленыша с чалмами на головах.

Я лично принял на себя командование этим войском. Противник безостановочно отступал, а мы упорно продвигались вперед, не неся никаких потерь. Только теща по пути потеряла горчичник, а жена — картофель. Моральный дух моего войска был крепок, и оно отважно летело вперед, к победе.

Мы пробежали таким образом две-три белградские улицы, пока противник не скрылся в чьем-то дворе. Не теряя ни минуты, я решительно перестраиваю боевой порядок. Тяжелую артиллерию, то есть тещу, ставлю у ворот, горную артиллерию — жену и свояченицу — расставляю по двору так, чтобы господствовать над всей местностью, кухарку оставляю в тылу — у нужника, стрелков — ребят в чалмах — рассыпаю в цепь, а сам отправляюсь на разведку.

Мы были уверены в своей победе, однако в боевых операциях любая мелочь может роковым образом повлиять на исход борьбы. В заборе была дыра, поросенок протиснулся сквозь нее и скрылся в неизвестном направлении. Это означало, что дальнейшее продолжение боевых действий нецелесообразно.

Мы возвращались с поля боя, как войско Наполеона из Москвы. Падал снег и засыпал дорожки. Я понуро шел впереди, а за мной брело мое войско, сломленное и павшее духом. Снег все сыпал, сыпал, сыпал… а кто-то там, в чужом квартале, уже щупал моего поросенка и восклицал: «Ого!»

И вот, пока я с тоской ожидал рождества, пронесся слух, что и у господина министра внутренних дел тоже убежал поросенок. Представьте себе, такое несчастье — и у господина министра убежал поросенок, и господин министр остался на рождество без поросенка; стало быть, в судьбе господина министра и в моей появилось нечто общее. Это меня утешало.

А вдруг — и такое можно себе представить — поросенок господина министра и мой сговорились и, таким образом, создали известную общность между нашими домами?

Но господин министр, разумеется, не стал собирать войско для погони за поросенком, как это сделал я. Он просто позвонил в управление белградской полиции.

— Алло!

— Алло!

— У меня убежал поросенок.

А теперь представьте себе начальников полицейских участков, представьте себе полицейских чиновников, представьте себе, что все это происходит на рождество, а к Новому году кое-кого обычно повышают в чине. И вы уже догадываетесь, что подумал обо всем этом каждый чиновник.

«Гм, за этого поросенка можно и чин получить».

И тогда все принялись за дело. Смотришь, уже идет чиновник из Центрального городского участка, а за ним жандарм несет поросенка. Направляются они прямо к дому господина министра.

— Господин министр, имею честь доложить, что я лично приложил все усилия к тому, чтобы незамедлительно найти вашего поросенка.

Немного погодя, смотришь, отправляется в путь чиновник из Врачарского полицейского участка, а за ним жандарм несет другого поросенка.

— Господин министр, имею честь…

Не проходит и двадцати минут, как идет чиновник из Савамалского участка, а за ним жандарм несет третьего поросенка.

— Господин министр, имею честь…

Уже три поросенка хрюкают во дворе господина министра, и уже три чиновника мечтают о повышении в чине, но вот идет и четвертый чиновник, из Дорчолского участка, а за ним жандарм с поросенком на руках.

— Господин министр, имею честь доложить, что я лично нашел убежавшего поросенка.

Проходит немного времени, к дому господина министра подкатывает повозка, и из нее вылезает комиссар топчидерской полиции и за ним жандарм с поросенком в руках.

— Вы подумайте, господин министр, ваш поросенок убежал в самый Топчидер! Но я его сразу узнал, от меня не убежишь!

Прибывает и чиновник из Палилулского участка, а за ним жандарм несет… индюка. Не нашел поросенка, ну да все равно, нашел индюка, ведь не может же он из-за такой ерунды отставать от своих товарищей.

— Но у меня не убегал индюк! — восклицает господин министр.

— А вы уверены, господин министр, что это был не индюк?

И вот, в то время как я остался без поросенка, в доме господина министра хрюкает по одному поросенку от каждого участка, и по одному чиновнику в каждом участке ожидает повышения к Новому году.

Будь я министром полиции и убеги у меня поросенок, я бы оповестил об этом и все окружные управления полиции.

Перевод Д. Жукова.

Автобиография{91}

Я никогда не пытался разобраться в фактах, предшествующих моему рождению, да о них, кажется, и нет никаких документов.

Важнейшую деталь любой биографии, а именно: день и год рождения, я сознательно опускаю, хоть и уверен, что меня упрекнут за это, поскольку мое жизнеописание будет походить на биографию женщины. А поступаю я так для того, чтобы возможно дольше оставаться «нашим молодым писателем»; есть, правда, и другие важные причины, но они скорее военного характера.

О моих предках сведений у меня очень мало, потому что у них была совсем другая фамилия. Настоящая моя фамилия до сих пор неизвестна, зато известно, что фамилия, которую я ношу, — не моя. Вот тут и возникает интересный вопрос: кто из моих предков и при каких обстоятельствах забыл свое имя?

Мне рассказывали, будто один мой родственник, когда ему исполнилось двадцать лет и о нем стал наводить справки уездный начальник, позабыл свое имя. Это мне еще понятно, хотя в те далекие времена, когда мой предок забыл свою фамилию, подобной причины, казалось бы, не могло существовать. Остается лишь предположить, что предок мой вынужден был скитаться и умер за границей с подложным паспортом и, стало быть, под вымышленной фамилией. Когда я размышлял об этом любопытном случае, мне всегда приходила в голову мысль: что, если бы я умер под чужим именем? Сколько бы это создало занимательных положений с необыкновенными последствиями. Так, кредиторы например, меня и мертвого продолжали бы считать своим должником, так как мои подписи на векселях были бы действительны. Это тем более смешно, что от меня и живого им мало проку. А в каком положении оказалась бы моя жена? Овдовев на самом деле, она продолжала бы считаться замужней женщиной.

Но оставим эти никому не нужные комбинации и вернемся к биографии.

Мое раннее детство было весьма однообразно. Я не припомню ни одного мало-мальски значительного события, связанного с тем временем. На память приходят лишь одни пустяки. Однажды, например, я упал под кровать, и меня целый час не могли найти; в другой раз я проглотил монету и вынужден был выпить целую бутылку касторки, так что до сих пор у меня неполадки с желудком. А как-то раз со мной сделались судороги, причем безо всякой причины, просто назло доктору, который перед тем целых полчаса меня осматривал и выстукивал, а в заключение сказал, что я совершенно здоров.

К этому времени относится и появление у меня первого зуба. Это, признаюсь, была настоящая комедия, все мы чуть не лопнули от смеха. Я вовсе не так уж стремился иметь зубы, но отец беспрерывно засовывал мне в рот указательный палец и щупал мои десны. Раз уж речь зашла о зубах, то я должен сказать, что утверждение медицины, будто у человека тридцать два зуба, неверно. В этом я совершенно убежден, так как у меня никогда не было полного комплекта зубов. К тому же я всю жизнь страдал от зубной боли, возможно из-за отцовского проклятия, когда я в знак сыновней благодарности укусил его первым зубом за палец.

На втором году жизни я встал на собственные ноги, то есть сделал первый шаг. К самым важным событиям этого времени я отношу традиционный праздничный пирог. На пирог положили книгу, монету, перо и ключ — символы учености, богатства, литературного таланта и домашнего очага. Как сейчас помню, я уставился на монету, и этот роковой выбор преследует меня до сих пор: я всегда устремляю свой взгляд на деньги. Я было направился к монете, но она тут же исчезла, словно под действием некой магической силы. Искали ее, искали, да так и не нашли. Потом узнали, что мой старший брат, когда я храбро двинулся к пирогу и все внимание взрослых было приковано ко мне, стащил монетку, хотя и не имел на это никакого права, так как уже давно умел ходить. Родителям пришлось положить другую монетку, потому что я поднял такой рев и визг, будто опротестовали мой вексель.

Незаметно я подрос и стал ходить в школу. Стоило тогда посмотреть на моего отца! Он ходил, гордо выпятив грудь, а я был задумчив и подавлен. Очевидно, уже тогда у нас с отцом проявилась разница в характерах и взглядах.

Учение в школе было настоящей борьбой за существование. Я сразу же схватился со школьным служителем и укусил его за руку. Тот сказал, что вот так же, насильно, он приводил в школу и всех моих родственников. Потом на меня обрушилась ненависть учителей, и я почувствовал отвращение к некоторым предметам. Все мое учение было непрерывным сражением, в котором на одной стороне были учителя и наука, а на другой — один я. Понятно, что в столь неравном поединке мне часто приходилось уступать.

В нашей семье борьба эта была традиционной, и вели ее многие поколения моих предков. Один мой родич в решительном сражении с наукой в первом классе гимназии настолько прочно окопался и проявил такое героическое упорство, что просидел в своем укрытии целых четыре года. Напрасно учителя вызывали его выйти на честный поединок и доказывали, что этого требуют школьные правила, родич мой не обращал на них никакого внимания и продолжал ходить в школу. В конце концов учителя капитулировали и решили терпеливо дожидаться, когда он женится и волей-неволей будет сидеть дома.

Другому моему родичу так полюбилась школа, что он навсегда остался в ней служителем.

А один из моих близких поставил учителей совсем в затруднительное положение. Он упорно молчал все три года. Учителя хотя бы из любопытства хотели услышать его голос; они были в полной растерянности, потому что из-за молчания не могли определить, к какой же науке у него способности. Он искусно скрывал свой талант молчанием. Его тщетно пытались вызвать на разговор, а учитель математики даже оттаскал его за уши, но он упорно молчал и только дерзко смотрел на учителя, что вообще свойственно всей моей родне.

Мое пребывание в школе проходило удачнее. Время мое распределялось так: пять дней в неделю я ничего не делал, на шестой день нес подарок учителю, а седьмой посвящал богу и, разумеется, отдыхал. Помнится, что учитель первого класса любил ветчину, учитель второго класса предпочитал свиное сало, а учителя третьего и четвертого классов обожали яйца. Яйца же должны были быть крупные и чистые. Отец Илия, а он учил нас в четвертом классе, брал в руки каждое, смотрел его на свет и плохие требовал заменить. Как-то раз у нас дома не оказалось яиц, я взял их из-под соседской наседки и принес попу. Попа не было дома, а попадья в это время как раз замешивала тесто для пирога и вбила в него восемь крохотных цыплят. Как бы я потом ни отвечал урок, исход был ясен. Но когда наступили экзамены, отец принес попу подарок, и я был спасен.

И в гимназии у меня все шло как по маслу. Учителя до сих пор помнят меня, да и я, конечно, их не забыл.

Вот, например, каким был наш учитель географии. Теперь таких в Сербии не найдешь. Ручищи у него были словно лапы и, сколько ни крути головой, а уж он не промахнется. На уроках он применял свой особый наглядный метод. Объясняя строение солнечной системы, он вызывал к доске самого старшего ученика Живко, у которого уже начинали пробиваться усы, ставил его перед классом и говорил:

— Ты — Солнце. Стой здесь на одном месте и потихоньку вращайся.

Затем вызывал кого-нибудь ростом поменьше и пояснял:

— Ты — Земля. Ты тоже вращайся вокруг себя и в то же время бегай вокруг Живко. Он хоть и большой осел, но сейчас изображает Солнце.

Потом учитель вызывал меня (в классе я был самым маленьким) и говорил:

— Ну, а ты — Луна. Ты должен бегать вокруг Земли и вместе с нею вокруг Солнца, вращаясь в то же время вокруг своей оси.

Наглядно объяснив нам задание, учитель брал указку и становился в стороне, как укротитель зверей, готовый в любую минуту и за любую оплошность ударить указкой по голове. По его команде начиналось такое вращение, какого никто от сотворения мира не видел. Не сделав и одного круга, мы все трое без сознания валились на пол. Первым падал я, Луна, на меня валилась Земля, а на нее обрушивалось Солнце. Получалась куча мала — не разобрать, где Луна, где Земля, а где Солнце. Только я видно было ногу Солнца, нос Земли и зад Луны. Учитель же с гордым видом стоял над нами и невозмутимо объяснял остальным ученикам строение солнечной системы.

А учитель немецкого языка! Маленький, плешивый, очки надеты так низко, будто глаза у него были на щеках. Как сейчас помню и никогда не забуду его объяснений. Вот, например, с каким блеском и как доходчиво объяснял он нам роль вспомогательных глаголов в немецком языке:

— Вспомогательный глагол, дети, это такой глагол, который помогает основному, главному глаголу. Например, я окапываю виноградник. В данном случае я есть глагол graben, следовательно — ich grabe. Но день короткий, и один graben не успеет окучить виноградник. Что делать, как быть! Зовет он своего соседа haben’а и говори ему: а ну-ка, haben, помоги мне окопать виноградник. Haben, добрый сосед, пришел к нему, и принялись они работать вместе. Получается — ich habe gegraben. Haben, значит, является вспомогательным глаголом… В другой раз graben окучивал кукурузу и видит, что ему опять не успеть закончить работу. Что делать? Как быть? Не звать же на помощь опять haben’а: ведь он уже раз помогал ему! И решил он позвать другого соседа — werden’а. Werden тоже оказался хорошим человеком и пришел соседу на помощь. Они вместе принялись работать, и получилось ich werde graben. Werden, следовательно, тоже вспомогательный глагол. Ну как, дети, все поняли?

Мы отвечаем хором: поняли!

А на экзамене учитель спросил меня:

— Проспрягай-ка, дружок, глагол schreiben.

Я собрался с силами и выпалил:

— Schreiben… schreiben… schreiben… Хозяин перекапывал… виноградник… и вот… вот зовет он соседа werden’а, а werden не может прийти к нему.

— Плохо, очень плохо, ступай на место! — Учитель ставит мне единицу, и я блистательно проваливаюсь.

Вот так, из-за всяких недоразумений, я провалился еще по двум-трем предметам и остался на второй год.

До сих пор помню, как в то утро я шел на экзамен. Мать надела на меня белую рубашку с кружевным воротничком, новый костюм, подрезала ногти, причесала, сделала на голове пробор, дала чистый носовой платок, поцеловала в лоб и сказала:

— Порадуй меня, сынок!

А отец, когда я поцеловал ему руку, сказал:

— Если ты, сынок, придешь из школы и скажешь «сдал», получишь вот этот золотой дукат. — И он показал мне совсем новенький дукат. — А провалишься, лучше домой не приходи — изобью до полусмерти.

Благополучно провалившись на экзамене, я остановился за воротами гимназии и задумался.

«Розог мне все равно не избежать, и дуката не получу. Сразу два наказания. Раз так, пусть хоть дукат будет мой». Меня осенила счастливая мысль, и я помчался по улице, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге. Прибежав домой, подошел к отцу и матери, поцеловал им руки и весело крикнул:

— Сдал, отлично сдал!

От радости у родителей потекли слезы, а отец вынул из кармана и дал мне новенький золотой дукат.

Потом, конечно, меня выпороли, но дукат я получил! Впрочем, это мелочь, и я вспомнил об этом эпизоде мимоходом, чтобы отметить, что один раз в жизни за розги получил гонорар.

К этому же времени относится и моя первая любовь. Тут нет ничего удивительного: ведь многие школьники влюбляются, когда остаются на второй год, а возможно, и обратное, на второй год они остаются оттого, что влюбляются.

Я терпеть не мог математику; тем более удивительно, что моей первой любовью оказалась дочь учителя математики. Мне было тогда двенадцать лет, а ей девять, и она училась в третьем классе начальной школы. Чувство наше было сильным, и мы вполне серьезно объяснились друг другу в любви. Как-то раз во время игры в прятки мы вместе залезли в пустую бочку, в которой моя мать на зиму квасила капусту. Здесь я признался ей в любви. До сих пор, проходя мимо пустых бочек, я вспоминаю об этом и испытываю неизъяснимое волнение.

Однажды мы встретились после уроков и вместе пошли домой. Я дал ей крендель, который покупал каждую пятницу на деньги, выигранные в четверг в орлянку, и серьезно спросил:

— Перса, — так звали девочку, — как ты думаешь, отдаст тебя отец за меня замуж, если я посватаюсь?

Она покраснела, опустила глаза и от волнения разломила крендель на три части.

— Думаю — нет, — ответила она вполголоса.

— А почему? — спросил я, и от огорчения у меня навернулись слезы.

— Потому что плохо учишься.

Тогда я поклялся, что день и ночь буду зубрить таблицу умножения и обязательно исправлю отметку. И я учил. Учил, как только может учить таблицу умножения влюбленный, и, разумеется, ничего не выучил. Двойка у меня стояла и раньше, а теперь после усиленной зубрежки я получил единицу.

В следующий четверг я ничего не выиграл в орлянку, но зато в пятницу утром забрался в платяной шкаф и срезал с отцовской одежды двадцать пуговиц, продал их за десять пара, купил крендель, а в полдень уже ждал у школы, когда выйдет Перса. Я признался, что дела совсем плохи, так как по арифметике я получил единицу. С болью в голосе она ответила:

— Значит, я никогда не буду твоей женой!

— Ты должна быть моей, если не на этом, так на том свете!

— Что же нам делать? — спросила она с любопытством.

— Давай, если хочешь, отравимся.

— А как же мы отравимся?

— Выпьем яду! — предложил я решительно.

— Ладно, я согласна. А когда?

— Завтра после полудня!

— Ну, нет, завтра после полудня у нас уроки, — сказала она.

— Да, — вспомнил я, — Ведь я тоже завтра не могу, иначе мне запишут прогул, а их у меня и без того двадцать четыре. Давай лучше в четверг после полудня, когда нет уроков.

Она согласилась.

В следующий четверг я утащил из дома коробок спичек и пошел на свидание с Персой, чтобы вместе с ней отправиться на тот свет.

Мы уселись у них в саду на траву, и я вытащил спичечный коробок.

— Что мы будем делать? — спрашивает Перса.

— Будем есть спички!

— Как есть спички?

— Да вот так, — сказал я, отломал головку, бросил ее на землю и принялся жевать палочку.

— А зачем ты это бросил?

— Да головки противные.

Она решилась, и мы стали есть палочки. Съев три штуки, Перса заплакала.

— Я больше не могу, я никогда в жизни не ела спичек, больше не могу.

— Ты, наверное, уже отравилась.

— Может быть, — ответила она.

Я съел еще девять палочек и тоже потерял аппетит.

— Что же теперь будем делать? — спросила Перса.

— Теперь разойдемся по домам и умрем. Сама понимаешь, стыдно, если мы умрем здесь, в саду. Ведь мы из хороших семей, и нам нельзя умереть, как каким-то бродягам.

— Ладно! — согласилась она, и мы разошлись.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Перса пришла домой и попросила мать приготовить ей постель, чтобы лечь и спокойно умереть. Тут же она призналась, что отравилась спичечными палочками, которые ела вместе со мной. Мать Персы, невзирая на трагическое положение дочери, сказала:

— Ну, раз уж ты могла есть палки в саду, попробуй их и дома!

Что было дальше, вы, конечно, без труда догадались.

Из-за этой порки Перса страшно возненавидела меня. Так окончилась моя первая любовь.

Моя вторая любовь оказалась еще более роковой. Я влюбился в дочь дьякона и написал ей письмо. А письмо вместо дочери получил сам дьякон и однажды в большой праздник после обедни отколотил меня прямо на церковном дворе.

Третью мою любовь я не помню. Знаю только, что любил какую-то девушку, что она меня тоже любила, но как она выглядела, никак не могу вспомнить.

Моей четвертой любовью была вдова. Признаться ей в своей любви я не решился, потому что она была на двадцать два года старше меня. Впрочем, признаваться не было никакого смысла, ибо, как я узнал, она любила одного пожарника.

Моя пятая любовь — воистину мой пятый позор. Не решаюсь и сказать, в кого я влюбился, скажу только, что моя мать ее уволила, узнав о моей к ней любви.

Шестая любовь совпала с первым бритьем. На самом деле у меня еще не было даже следов какой-либо растительности на лице, но я влюбился в дочь парикмахера. Я каждый день ходил бриться и в зеркало видел ее, свою любовь, когда она выглядывала из-за занавески. По этой причине лицо у меня было все в порезах, а дней через двадцать стало похоже на спелый помидор. Но чего не выдержит любовь?! Когда же я заметил, что парикмахер догадался о моих симпатиях к его дочери и нарочно бреет меня без мыла и самой тупой бритвой, пришлось отказаться от бритья, а вместе с ним и от любви.

Седьмая любовь была очень серьезной и протекала, как всякая серьезная любовь; она крепко любила меня, но замуж вышла за другого, потому что другой оказался для нее более выгодной партией.

Восьмая, девятая и десятая любви во всем были похожи. Восьмой изменил я, девятая изменила мне, а десятой опять изменил я.

Моей одиннадцатой любовью была замужняя женщина. Наша любовь могла бы продолжаться очень долго, но ее муж на этот счет был иного мнения.

Двенадцатая моя любовь была очень забавна. Она стоила мне большого количества чернил и слез. Мы постоянно писали друг другу, писали и вздыхали. Дома у меня образовался настоящий маленький музей, в котором документально запечатлена история моей двенадцатой любви. В музее семьдесят шесть ее писем, четырнадцать засушенных цветков, четыре фотографии, один локон, один шнурок от ее ботинка, одна пуговица от ее голубой кофты, пальчик ее белой перчатки, носовой платок, три шпильки, одна булавка и т. д. Старательно и любовно устраивал я этот музей, нумеровал и регистрировал каждую вещицу, и, пока я всем этим занимался, она благополучно обвенчалась с другим. Не успел я в моем регистре дойти до пятого номера, а она уже родила пятерых детей. Как видите, ее регистр был более удачным.

Моя тринадцатая любовь — моя жена. Мне было известно, что число тринадцать несчастливое, но я не знал, что в любви оно неизбежно приводит к браку. Если бы знать заранее, я пропустил бы тринадцатую любовь и сразу же влюбился бы в четырнадцатый раз. Но ничего не поделаешь. Вам, конечно, известно, что с собою приносит тринадцатая любовь: малые доходы — большие расходы, маленькую жену — крупных детей и так далее и так далее.

Старая истина — женатый человек представляет собой только половину. А какая же биография у половины! Женившись, я перестал интересоваться собой и своей персоной вас занимать больше не стану.

Перевод А. Хватова.

Ослиная скамья{92}

Помните ослиную скамью? Это самая последняя скамья в каждом классе начальной школы. На ней обыкновенно сидят горемыки, на которых срывает свою злость учитель, получивший в тот день неприятное распоряжение из министерства или поссорившийся с женой. На эту скамью сажают плохих учеников, а в каждом классе уже заранее известно, кто будет плохим учеником. Им обязательно окажется сын мусорщика, сын фонарщика или рыбака Проки, сын рассыльного Миты или Симы-жестянщика, или сын ночного сторожа Йоцы. Ну и довольно, потому что на одной скамье больше и не поместится.

На первой и второй скамьях сидят лучшие ученики, на третьей и четвертой — хорошие, на пятой и шестой — средние, ну а на последней, ослиной, — плохие.

Зайдите в любую школу, подойдите к первому попавшемуся на глаза ребенку, положите ему на голову руку и спросите:

— Ты, малыш, чей?

Ребенок ответит, и вы сразу же поймете, почему он сидит именно на этой, а не на другой скамье. На первой сидит, конечно, сын господина министра, а рядом с ним сын подполковника Джёкича. Затем идет сын господина Перы, торговца с главного базара, далее сын господина Томы, учителя, которого министр частенько назначает ревизором, рядом сын окружного кассира и тут же, в виде исключения, на первую скамью забрался какой-то оборвыш, но он сын журналиста. У его отца острое перо, и он иногда пописывает о школьных делах.

Известно, кто сидит и на второй, и на третьей скамьях: это сын протоиерея, сын начальника податного управления, сын Миты-трактирщика, сын коллеги учителя, сын господина Розенфельда, агента страхового общества. Этот мальчик учится довольно плохо, но из уважения к отцу-иностранцу посажен на хорошую скамью, чтобы не подумали, будто мы, сербы, невоспитанны и грубы.

Все сословия распределены по скамьям в строгом порядке: сын хозяина бакалейной лавки, сын мясника, сын члена управления общины, сын одной вдовы, сын другой вдовы, и так — до ослиной скамьи.

Стоит войти в школу и положить руку на голову первому попавшемуся ребенку и спросить его: «Ты, малыш, чей?» — и по его ответу тут же можно определить, на какой скамье он сидит.

А разве в жизни не так? Вникните в нашу жизнь, подойдите к кому-нибудь и спросите его: «Чей ты?» И, выслушав ответ, вы будете точно знать, на какой он скамье. Этому учили нас с детства в школе, с этой привычкой мы входим в жизнь. В жизни тоже есть первая, вторая, третья и четвертая скамьи. Есть, конечно, и скамья ослиная.

Не надо спрашивать, кто сидит на ослиной скамье. Там сидят те, на которых срывает свою злость учитель. Истощился, скажем, бюджет, израсходованы деньги на разные приемы и угощения, на интриги и их распутывание. Как же поступит учитель? Он ударит по тем, которые сидят на ослиной скамье:

— Снизить им жалованье на сорок пять процентов!

А сидящим на первой и второй скамьях? Э, это хорошие ученики, их надо наградить.

— Пиши указ — повысить по службе на два чина!

Вникните, только вникните в жизнь, положите руку на голову какого-нибудь мальчугана, который сидит на первой скамье, и спросите его:

— Чей ты, малыш?

— Я сын Симо Янковича, депутата. — И мальчик поцелует вам руку.

— А ты, малыш, чей?

— Я сын Томы Петровича, судьи, а мой дядя — министр.

— А ты, малыш?

— Моя мать вдова, но я зять господина министра.

Пройдите дальше, пройдите и не поленитесь выслушать ответы. Подойдите и к ослиной скамье, спросите первого с краю, и он вам ответит:

— У меня отца нет, он погиб на войне.

Подойдите к другому, спросите его. Он скажет вам:

— Мой отец умер. Он боролся за свободу своей страны, его посадили в тюрьму, били, пытали и в конце концов добили. Он умер, а я остался.

Спросите третьего, вон того с ослиной скамьи, он ответит вам:

— Я плохой ученик, вот меня и посадили на ослиную скамью. Все говорят, что в этой стране для меня нет места.

— Почему же ты плохо учишься? Чем у тебя забита голова? Чем ты так занят, что не думаешь о школе?

— Я пишу стихи! — ответит вам третий и тяжело вздохнет.

Ах, эти горемыки с ослиной скамьи, я всегда жалел их в школе. Мне жаль их и в жизни!

Перевод А. Хватова.

Драматург{93}

Надо вас с ним познакомить. Он сухой и длинный, как монолог, тощий, как фабула, взгляд у него неопределенный, как экспозиция, и загадочный, как перипетия. Его, всем своим видом напоминающего трагедию, можно было бы представить и в действиях. Ноги, которыми он фактически и вошел в литературу, можно бы считать первым действием втянутый, приросший к позвоночнику живот можно бы рассматривать как второе действие, так как он дает представление о содержании всего произведения; третьим действием по пустоте своей могла бы считаться грудь, а четвертым действием, то есть финалом трагедии, — голова.

Его внешность сопоставима и с различными жанрами театрального искусства. Так, например, ноги его принадлежали балету, живот — оперетте, грудь, в которой всегда бушевала буря самых разных чувств и страстей, — драме, а голова… голова поистине была его трагедией.

Ну, теперь вы узнали его?

Если нет, тогда станьте как-нибудь на самом оживленном перекрестке Белграда и обратите внимание на людей с бумагами под мышкой, которые непременно пройдут мимо вас, стоит вам чуть подольше здесь постоять. Первым пройдет человек с кипой бумаг в грязной коленкоровой папке — это разносчик судебных повесток, затем покажется человек с бумагами в черной клеенчатой папке — это судебный исполнитель. Потом помощник адвоката с бумагами в кожаном портфеле с никелевым замком. И, наконец, появится фигура с толстой пачкой бумаги, перевязанной шпагатом, — это драматург. Он как одержимый бежит на охоту: ведь сегодня ему обязательно нужно кого-нибудь поймать, чтобы прочитать свою драму. Прошло пять месяцев, как он ее написал, и до сих пор ему никому не удалось прочесть. Один экземпляр драмы все это время лежал в архиве театра, а другой находился у него под мышкой. Возлагая все надежды на свои ноги — именно они должны ввести его в литературу, — он с толстенной кипой бумаг мечется от одного к другому и прилагает невероятные усилия, чтобы прочитать кому-нибудь свою рукопись, но тщетно.

Находились люди, которые не могли устоять перед его мольбами и заклинаниями и соглашались послушать, но как только он развязывал шпагат, их ужасал размер рукописи, и они бежали без оглядки, словно спасаясь от пожара или наводнения.

Нелегкое дело избавиться от поэта, прозаика, драматурга, стремящихся прочесть вам свои произведения. Однако все же есть различие между тем, что можно вынести и что просто невыносимо. Если вас подстережет где-нибудь в засаде поэт, когда вы, например, пьете кофе, и вытащит листы бумаги из внутреннего кармана пальто, ваше лицо сразу становится таким, точно вы решаетесь принять хинин без капсулы: зажмуриваетесь, глотаете, запиваете водой, и горечь быстро проходит. Если же вас поймает прозаик, чтобы прочитать вам свой рассказ, ваше лицо становится таким, точно вы сидите в кресле у дантиста. Вы отдаетесь на волю судьбы, чувствуете легкую лихорадку, нервно ерзаете в кресле, но врач энергично лезет к вам в рот клещами и вырывает зуб. Но если до вас доберется драматург и начнет вам читать свою драму, вот тогда вы узнаете, что такое адские муки. Вам покажется, что вы связаны по рукам и ногам и брошены на рельсы, где вас ждет неминуемая смерть. Стук колес слышен сначала издали, потом все ближе и ближе. Вот уже вдали в темноте видны два светлых глаза локомотива, вы чувствуете, как останавливается дыхание, перестает биться сердце, стынет в жилах кровь и каждый нерв трепещет. А поезд неумолимо надвигается, проходит прямо по вашему телу, дробит и кромсает его на мелкие кусочки. Вот примерно такое чувство охватывает вас, когда вы попадаете в руки драматурга и он читает вам свою драму.

А они, бедняги, знают это и преследуют вас. Драматурги слетаются с разных концов Белграда и, хотя у них нет охотничьих билетов, охотятся на вас, как на дичь. Есть среди них и такие, которые промышляют в лесах. За поимку их власти устанавливают премии, но они продолжают разбойничать. Сидят в засаде, и как только появляется тихий и скромный прохожий, они выскакивают и наставляют на него рукопись: «Жизнь, или слушай драму!»

А что еще остается делать горемыкам драматургам?

Вот и этот уже пять месяцев бегает по белградским улицам со своими пятью действиями. И чего он только не делал, чтобы по-хорошему завлечь слушателей!

Однажды пригласил двух своих друзей на ужин в день своих именин, заранее соблазнив их индюшкой с тушеной капустой, пирогом с мясом и смедеревским вином. Они обещали прийти. Да и как не прийти на такое угощение!

Наступил вечер. Драматург ждет гостей, ждет с нетерпением, а их все нет. Наконец, совсем поздно, приходит письмо следующего содержания:

«Мы чуть было не попались на удочку и не пришли к тебе. Уже было отправились, но с полпути возвратились, догадавшись, что ты соблазнил нас ужином только для того, чтобы прочитать свою драму. Спасибо, лучше мы поголодаем!»

Так и не удалось драматургу заманить друзей.

А ему, хоть умри, надо прочитать свою драму, все равно кому, но обязательно прочитать!

Однажды идет он по улице налегке — без рукописи под мышкой, что бывает чрезвычайно редко. Вышел по «личному» делу и, закончив его, собирался вернуться за рукописью.

На первом же углу встретился ему знакомый — косматый поэт-лирик, которому он завидовал от всей души потому, что тот мог носить свои произведения в кармане.

— Куда ты? — мрачно спросил драматург голосом своего героя, скажем, из четвертого действия.

— Ох, — ответил поэт-лирик, — люди так немилосердны! С утра ищу, где бы занять динар, и ни одно сердце, ни одна душа не посочувствует.

— Да, да, — согласился драматург, сам хорошо знавший, как жестоки люди.

— Ах! — снова начал поэт-лирик. — Посмотри на меня, каким я стал. Зарос, как дикарь. А побриться не на что.

В голове драматурга мелькнула гадкая, отвратительная мысль. На его лице в это мгновенье появилось выражение интригана из второго действия его трагедии, из-за которого в конце пятого действия невинно погибают сразу семь человек. Он свирепым взглядом измерил голодного, заросшего, но ни в чем не провинившегося перед ним поэта-лирика и, подражая своему герою, нежно сказал ему:

— Я помогу тебе.

Лицо поэта-лирика сразу просветлело, как бывает в те счастливые минуты, когда на ум приходит идея стихотворения. Он раскрыл рот и протянул за динаром руку.

— Денег у меня нет, но я мог бы тебя побрить.

— Ты?

— Конечно. Я всегда бреюсь сам, и получается неплохо. В армии я брил всех своих товарищей, у меня очень легкая рука. Пойдем ко мне, и я быстро тебя побрею.

Лирик несколько разочаровался, так как ему нужны были не только деньги на бритье, но и сдача, которая осталась бы от динара. Однако, вспомнив одно свое замечательное лирическое стихотворение, оканчивавшееся словами: «Лучше что-нибудь, чем ничего», он махнул рукой и пошел к драматургу.

И тут разыгралась настоящая драматическая сцена. Лирик сел на стул, трагик завязал ему вокруг шеи полотенце и стал намыливать лицо. Разумеется, во время этих приготовлений разговор шел исключительно на литературные темы.

После того как поэт-лирик был хорошо намылен, драматург взмахнул бритвой так же кровожадно, как ревнивый муж в пятом действии его трагедии, и принялся скоблить щетину поэта. Одно, два, три, четыре движения, и под мыльной пеной появилась светлая кожа лирика. Драматург поднял бритву, отошел на два-три шага, зажмурил один глаз, точь-в-точь как художник, сделавший очередной мазок кистью и отступивший от картины, чтобы полюбоваться ею на расстоянии. Он остался доволен своей работой: левая щека поэта была выбрита.

Тут-то драматург и решил, что наконец пробил его час.

Он сложил бритву, отнес ее в другую комнату, а оттуда притащил толстую рукопись.

— Что это? — ужаснулся лирик.

— Это… видишь ли, я хотел прочитать тебе свою трагедию.

— Нет, помилуй, братец, — заверещал поэт-лирик, — мне же некогда!

— Да мы быстро.

Лирик решил было бежать. Он одним взглядом измерил расстояние до двери, заметил около печи кочергу, которая могла бы послужить ему орудием для обороны, но тут же вспомнил, что у него одна щека побрита, а другая только намылена, и бессильно опустился на стул.

А драматург уже раскрыл рукопись и приступил к чтению первого действия. Лирик уныло сидел на стуле, глядя перед собой без всякого выражения, охваченный немым страхом, как человек, которого тащат на носилках в операционную.

Монотонный голос драматурга звучал глухо, как погребальный колокол. Он читал, читал, читал и читал. Читал жадно и торопливо. Так набрасывается на еду изголодавшийся человек. Его лицо не теряло выражения злорадства, глаза после каждой точки с жадностью устремлялись на жертву, ища хоть какого-нибудь знака одобрения.

А жертва, наполовину побритая, наполовину намыленная, беспомощно томилась на стуле и вращала глазами. Сначала поэт пытался следить за стрелкой стенных часов, но потом с отвращением отвернулся, ибо она своим бесконечно медленным ходом как будто помогала драматургу мучить его.

Поэт то глядел тупо в потолок, внимательно провожая взглядом муху и следя за ее движениями, то, заметив дырку в стене, размышлял, отчего она получилась: от гвоздя или просто штукатурка сама отвалилась. Потом взгляд его остановился на рваных домашних туфлях под кроватью, и он начал думать о них.

Боже мой, сколько же стоили эти туфли, когда были новыми? Похоже, что они были красного цвета…

А драматург читал, читал, читал, читал…

Наконец перед глазами жертвы стало появляться что-то белое. Зрачки его расширились, как у кошки ночью, и заволоклись слезами, веки опустились, дрогнули раз, другой, третий и остались сомкнутыми — он уснул.

— О нет! Только не это! — воскликнул драматург, заметив, что поэт спит, и встряхнул его так, как встряхивают в армии рекрутов. — Ты прослушал самое интересное место. Придется возвратиться и снова прочитать седьмое явление.

— Да я все слышал!

— Нет, нет, ты не слышал.

Он снова отложил девять листов к непрочитанному, и несчастный понял, что о сне лучше и не думать. Лирик пошире раскрыл глаза и снова отдался на волю судьбе.

А драматург читал, читал, читал, читал беспрестанно, читал без отдыха, читал, не переводя дыхания.

Поэт снова было повернулся, чтобы смотреть на муху, дыру, туфли. Но уже больше ничего не видел и не слышал. Что-то неясное и неопределенное звенело и жужжало в ушах, то как поезд, несущийся с огромной скоростью, то как ливень, то как густая, клокочущая лава, то как ураган, сметающий и сокрушающий все на своем пути.

Его стали одолевать видения. Показался змей из детских сказок и принялся дуть на него сначала холодным ветром, а потом горячим. Появился дракон, из пасти которого извергалось пламя, и он чувствовал даже, как это пламя обжигает его. Привиделся, наконец, и змеиный царь. Поэт ощутил, как вонзаются в него ядовитые змеиные жала.

Прошли час, два, три, четыре, пять, шесть часов чтения. Полных шесть часов чтения, еще немного — и пройдет день, а драматург все еще не кончил.

Лирик посмотрел на кипу непрочитанных листов и тяжело вздохнул: конца не было видно.

Он сделал какое-то отчаянное движение рукой, словно прося о милости, и случайно прикоснулся к своей щеке, к той щеке, которая была побрита. К своему удивлению, он почувствовал, что на бритом месте снова выросла борода.

Чтение продолжалось так долго, что бедняга снова зарос!

Осознав в столь трудных обстоятельствах сей утешительный факт, лирик схватил полотенце, висевшее на его шее, стер остатки мыла с другой щеки и так стремительно бросился к дверям, словно спасался от наводнения…

Больше уже никогда драматургу не удавалось заманить его к себе дочитать рукопись, хотя он и уверял, что осталось всего две сцены.

Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова.

Человек с хвостом{94}

Он родился без хвоста. Хвост прицепился к нему на дорогах жизни, как цепляется репей к человеку, продирающемуся сквозь бурьян.

Пытаясь расстаться с хвостом, он даже подвергся операции, но это ему не помогло. Говоря точнее, он не лег на операционный стол, он встал перед покрытым зеленым сукном столом судьи, и это было все равно, что лечь под нож хирурга. Операция прошла успешно, он был объявлен невиновным, но, видно, хвост вырезали не с корнем, и он продолжал его ощущать.

Хвост не мешал ему ни есть, ни пить, не мешал спать, он мешал сесть на стул, например, на чиновничий и вообще на стул, представляющий собой выражение доверия. И что только он не делал, чтобы скрыть хвост, который ему не могли простить. Он советовался с кем только мог и охотно следовал советам. Один из его друзей как-то сказал:

— Стань набожным, предайся молитвам и тихой жизни.

И он регулярно посещал церковь, крестился после каждого «Аминь» и «Господи, помилуй!», выучил всю литургию на память и даже часто пел на левом клиросе. Однако всякий раз, выходя из церкви со службы божьей, он хоть и не щупал своего хвоста, но по взглядам других прихожан отчетливо чувствовал, что хвост еще волочится за ним.

В отчаянии он пошел к друзьям, с которыми уже советовался, и рассказал им о своей беде. Они повесили головы, задумались и дали ему тогда новый совет:

— Будь весел и собирай вокруг себя веселых друзей. Веселье высушит хвост, и он отпадет.

И он ударился в разгул. Не расставался с вином, песнями и веселыми друзьями. Ему не хватало ночей, чтобы удовлетворить свою жажду развлечений, и он убивал на это и дни. Однако всякий раз, возвращаясь с гулянок домой, он хоть и не щупал своего хвоста, но по взглядам своих собутыльников отчетливо чувствовал, что хвост еще волочится за ним.

Он пошел к друзьям, с которыми уже советовался, и рассказал им о своей беде. Они повесили головы, задумались и дали ему тогда новый совет:

— Проявляй благородство, делай добрые дела. Это верное лекарство, избавляющее человека от любого хвоста.

И он занялся благотворительностью. Он не был богат, но тратил на добрые дела больше половины своих достатков. Помогал каждому, кому требовалась помощь, делился с бедняками, вносил пожертвования, когда слышал, что нужны деньги для какой-нибудь гуманной цели. Однако всякий раз, сделав доброе дело, он хоть и не щупал своего хвоста, но по взглядам тех, кому делал добро, отчетливо чувствовал, что хвост еще волочится за ним.

В отчаянии он пошел к друзьям, с которыми уже советовался, и рассказал им о своей беде. Они повесили головы и дали ему тогда новый совет:

— Будь богатым. Богатство прикрывает любой хвост, который тянется за человеком в жизни.

И он берется за дело. Трудится до пота, пускает деньги в оборот. Из динара делает два, из двух — шесть, из шести — пятьдесят, из пятидесяти — сотню, две, три… Карманы его раздуваются от банкнотов, касса не вмещает денежных пачек, он принят деловыми кругами и, смотри-ка, начинает чувствовать, что хвост его понемногу усыхает. Хоть он и не щупал своего хвоста, но по взглядам своих деловых друзей отчетливо понял, что распрощался с хвостом навеки.

Мало того, он уже почувствовал, что теперь может усесться на те самые стулья, на которые прежде ему не давал сесть хвост. Так в один прекрасный день он становится членом наблюдательного совета одного из банков, потом членом партийного комитета, а потом и кандидатом в совет общины. И кто знает, не пересядет ли он с обыкновенных стульев в кресло.

И всякий раз по вечерам, довольный тем, что распростился с напастью, он ложится спать и шепчет под одеялом сам себе тот совет, который ему дали друзья:

— Будь богатым. Богатство прикрывает любой хвост, который тянется за человеком в жизни.

Перевод Д. Жукова.

Жертва науки{95}

Господин Пайя уже много лет служит младшим регистратором в канцелярии уездного начальника. Он ревностный, уважаемый и, как говорит уездный начальник, солидный человек. Вот уже лет двадцать он довольствуется «полным практикантским жалованьем»{96}, утешаясь посулами всех уездных начальников о переводе его в штатные чиновники, и работает, работает за четверых, работает за пятерых…

Он почтителен и покорен, как и положено ему быть, уездного начальника считает существом высшим и трепещет перед ним, как когда-то трепетал перед учителем. Он не очень грамотен. В его личном деле записано, что он закончил всего четыре класса начальной школы, но, как регистратор, он очень ценится благодаря своей памяти. Ему не нужны ни протоколы, ни книги записей, он каждую бумагу и каждую цифру в ней знает наизусть. И не только это: он помнит любой циркуляр, номер этого циркуляра и номер «Служебной газеты»{97}, в которой он опубликован. Ни уездный начальник, ни чиновники никогда не заглядывают в бумаги или газеты: когда им нужно на что-либо сослаться, они зовут господина Пайю, и он тотчас все излагает им как по-писаному. Он служит живым справочником, и нередко выпадают дни, когда господину Пайе не удается спокойно посидеть на своем стуле: он ходит из кабинета в кабинет и дает сведения о номерах.

И в личной жизни господин Пайя, говоря словами уездного начальника, солидный человек. По кофейням никогда не ходит; совершит прогулку за город после работы и возвратится домой — вот и все. Проживает он у вдовы, некоей госпожи Милевы, которая имеет пять комнат и две из них сдает. В одной из этих комнат живет господин Сима Станоевич, сборщик налогов, которого почти никогда не бывает дома, а в другой, маленькой, — господин Пайя, который, напротив, всегда дома.

Господин Пайя уже пять лет живет на полном пансионе у вдовы и чувствует себя здесь как в собственном доме. По утрам он ходит на базар за покупками. Он заботится о дровах и о прочих домашних нуждах. И вдова не раз уже говорила:

— Совсем заменил мне покойного мужа!

Однако это не совсем так: господин Пайя не во всем заменил покойного. Он лишь ходил на базар, заботился о доме и каждый вечер играл с госпожой Милевой в карты.

Нельзя сказать также, что господин Пайя не пытался во время игры в карты чуть-чуть свободнее, чем разрешают приличия, вытянуть ногу под столом или обиняками завести разговор на эдакую щекотливую тему.

— Является вам когда-нибудь во сне покойный супруг? — спросит он как бы между прочим, мешая карты.

— Да как вам сказать, господин Пайя, — простодушно отвечает вдова. — Покойник как был при жизни свиньей, так и остался.

— А что? — удивляется господин Пайя.

— Да так. Нет чтоб явиться во сне, как другие покойники, пахну́ть базиликом и ладаном и сказать благостное и утешительное слово…

— А что же?

— Да что! Эта свинья, скажу я вам, и мертвый помышляет о непристойном. Придет ко мне во сне и… стыдно даже сказать…

— Так-то оно так, — цепляется господин Пайя за удобный повод, — так-то оно так, да вы-то как же… как вам сказать… Раз вы избегаете живых людей, так оно и…

— Э-э, знаю я, куда вы гнете, господин Пайя!

— Я никуда не гну, — оправдывается господин Пайя. — Я только говорю… Я здесь… уж свой… вы не можете сказать, что я…

— И не говорите мне об этом, — перебивает его госпожа Милева. — Во-первых, запомните, что я женщина честная, и во-вторых, я пробовала было с квартирантами, да только они после этого не платят за квартиру.

После таких решительных слов господину Пайе, разумеется, ничего иного не остается, как прекратить в этот вечер дальнейший разговор и продолжать игру в карты.

В другой раз господин Пайя пытается начать разговор иначе:

— Госпожа Милева, ведь неинтересно играть в карты так, ни на что. Что за интерес выигрывать?

— Ну что же, давайте играть на динар.

— Нет, и это неинтересно. Я каждый вечер проигрываю, а это получится тридцать динаров в месяц.

— А на что же нам тогда играть?

— На это самое… — взволнованно продолжает господин Пайя, — вот если бы… например…

— Опять вы, господин Пайя, свое гнете. Запомните, я не какая-нибудь, чтобы в карты проигрывать свою честь!

Таким образом, все попытки господина Пайи оставались безуспешными; однако это нимало не нарушало мирного и плавного течения жизни в доме.

Нечто совсем другое нарушило спокойствие этой жизни. Господин Сима, сборщик налогов, тот самый, что жил во второй комнате, был переведен на службу в другой город, а комнату его снял молодой учитель городской четырехклассной частной гимназии.

Молодой человек только что закончил, — а может быть, и не закончил, — университет, приехал в город и по конкурсу получил место учителя естественных наук.

Он вселился в комнату с большой кипой книг и зарылся в них. В первые дни он ходил обедать и ужинать в кофейню, а впоследствии тоже договорился с госпожой Милевой о том, что будет питаться дома, и теперь за столом их сидело трое. Нового гостя называли «профессором». За столом он все больше молчал; обедал и ужинал с книгой в руке. Господин Пайя и госпожа Милева даже были вынуждены из-за него прекратить свою обычную игру в карты, так что господин Пайя начал уже в душе негодовать на нового постояльца.

Но так продолжалось с неделю, пока они не узнали друг друга ближе. Однажды под вечер господин Пайя и учитель совершили прогулку за город, и учитель стал немного разговорчивее за столом.

Между «профессором», только начинающим свою служебную карьеру, и чиновником, прослужившим целых двадцать лет, завязалась настоящая дружба. Карты были забыты, и каждый вечер после ужина «профессор» и господин Пайя удалялись в комнату учителя, где вели интересные беседы, исключительно на темы, имеющие прямое отношение к предмету, который преподавал учитель.

Сперва казалось, что «профессору» просто доставляет удовольствие просвещать господина Пайю, однако позже стало ясно, что он просто репетировал свои лекции, которые назавтра должен был читать ученикам. Таким образом, несчастный господин Пайя за несколько месяцев вынужден был прослушать всю зоологию, всю минералогию и бог знает что еще, и все это — от корки до корки.

Это оказало необыкновенное влияние на господина Пайю.

Он начал, так сказать, преображаться и становиться белой вороной в своем кругу. В канцелярии среди своих собратьев он уже не вел обычных бесед, как бывало прежде, а только думал о том, как бы вставить в разговор ученое слово. Если, например, кто-либо из чиновников говорил:

— Смотрите, все небо тучами заволокло!

Господин Пайя тотчас же брал слово и изрекал:

— Если облака сухие и содержат в себе электричество, то при перемещении облаков два полюса соприкасаются и производят яркий свет, который мы называем молнией, а если облака влажные…

А когда один из канцеляристов сказал, что он на обед ел жаркое, приготовленное в котелке, верх которого был затянут бумагой, то господин Пайя заявил, что жаркое получилось бы намного лучше в «папиновом котле», и, развернув лист бумаги, начертил и объяснил, что такое «папинов котел».

— Что с тобой, господин Пайя, уж не влюбился ли ты? — спрашивал его уездный секретарь.

— Нет! — твердо отвечал он.

— Так в чем же дело? Ты не помнишь больше ни одной бумаги, ни одного номера, ни одной директивы!

Чтобы объяснить это, господин Пайя развил перед уездным секретарем теорию объема, согласно которой твердые тела, погруженные в воду, вытесняют такое количество воды, объем которой равен объему погруженного в нее твердого тела. Этим господин Пайя как бы хотел сказать, что наука — это твердое тело, которое, будучи погруженным в его голову, вытеснило из нее равное себе по объему количество номеров.

Секретарь, конечно, весело посмеялся, и на том бы все дело и кончилось, если бы не произошло более крупное событие, следы которого, наверное, и по сей день хранят архивы уездной управы.

Кроме лекций, которые господин Пайя ежедневно после ужина поглощал из уст молодого учителя, упражнявшегося на нем даже во время загородных прогулок, совместно совершаемых перед сном, учитель развивал перед своим слушателем различные теории и постепенно вытеснял из его головы номера бумаг и директив. Так, например, он объяснял ему, что Земля круглая, что Луна — планета, говорил ему о медицине, технологии, о природе и о многом, многом другом.

В один из таких вечеров, во время довольно продолжительной прогулки, учитель рассказал ему и о происхождении человека. Он говорил долго и пространно о том, что человек произошел от определенной породы обезьян, упомянул имя Дарвина, который создал эту теорию. Господин Пайя был настолько поражен, что вернулся с прогулки в полном смятении и тревоге.

В этот вечер господин Пайя долго не мог уснуть. Лежа под одеялом, он ощупывал свою спину, пытаясь отыскать недоразвитый остаток хвоста (о котором ему также говорил «профессор»), а когда он наконец заснул, ему приснился странный сон: будто госпожа Милева маленькая обезьянка, будто она играет и скачет с дерева на дерево, а он, старый, облезлый самец, пропустив хвост между ног, примеряется, как бы ему добраться до невинной обезьянки, резвящейся на дереве.

На другой день, проснувшись, он прежде всего посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться в том, что он действительно человек, и, убедившись в этом, пошел в канцелярию, правда, задумчивый и озабоченный.

В этот день он мало разговаривал со своими коллегами, а вечером, на прогулке, снова завел разговор с учителем, чтобы уяснить себе то, в чем еще сомневался.

— Хорошо, господин профессор, ну пускай я, маленький чиновник, так и быть, произошел от обезьяны, но…

Господин Пайя не посмел выговорить, не посмел спросить: неужели и высокопоставленные чиновники произошли от обезьяны?

Учитель снова объяснил ему всю теорию, и притом так наглядно и убедительно, что теперь господин Пайя уже ни в чем не сомневался. А на другой день, придя в канцелярию, он нарочно затеял об этом разговор со своими коллегами, готовый вступить в любую полемику, так как доказательства «профессора» были еще свежи в его памяти.

— Да, да, друзья, мы все, все произошли от обезьяны! — воскликнул он, когда коллеги начали смеяться над ним.

— А скажи, разве уездный секретарь господин Света тоже? — спросил регистратор.

— И он, конечно.

— А господин уездный начальник? — ехидно и злобно спросил один писклявый писец.

Господин Пайя смутился: в нем началась борьба между прежним господином Пайей, для которого уездный начальник был существом высшим, и новым, переродившимся господином Пайей, зараженным наукой. Победил последний, и он решительно сказал:

— И господин уездный начальник.

— Наш господин уездный начальник — обезьяна? — уже напрямик спросил писклявый писец.

— Я не говорю, что он обезьяна, но произошел он от обезьяны!

— Хорошо, — продолжал ехидно писец, — если не он, то его отец или дед был обезьяной, и он, значит, все равно обезьяньего происхождения! Так?

Господин Пайя промолчал, потому что и сам вдруг испугался своей теории. Но когда писец еще раз повторил вопрос, ему ничего другого не оставалось, как настаивать на своем.

Писец, конечно, передал все это секретарю, а секретарь — уездному начальнику.

— Ах, будь он неладен, — ответил на это глава уезда, — то-то, я вижу, он в последнее время словно не в своем уме.

— Совсем свихнулся! — подтвердил уездный писарь.

Немного погодя в кабинет вошел господин Пайя, съежившийся от страха, так как он уже знал, что все его слова переданы уездному начальнику.

— А, это ты? — рявкнул начальник, когда господин Пайя переступил порог. — Это правда, что ты меня перед всем персоналом называешь обезьяной?

— Нет, клянусь богом, господин начальник! — начал вывертываться господин Пайя.

— Да как же нет, если все говорят?

— Я не о вас говорил, а об этом… о всем роде человеческом…

— Какой там еще род человеческий, какое дело мне до рода человеческого, когда ты обо мне говорил, и о моих родителях, и о всех предках.

— Э-то… — заикается господин Пайя, — это… весь род человеческий…

— Послушай, ты не прикидывайся дурачком, отвечай на мой вопрос: говорил ты, что я обезьяна?

— Нет.

— А говорил ты, что я обезьяньего происхождения?

— Весь род человеческий… — лепечет господин Пайя, уставясь в землю, не помня себя от страха и дрожа всем телом.

— Как это весь род человеческий? Значит, ты утверждаешь, что и господин окружной начальник обезьяньего происхождения, так?

Господин Пайя молчит, как в рот воды набрал.

— Значит, ты утверждаешь, что и господин министр обезьяньего происхождения, да?

Господин Пайя молчит, но у него дрожит каждый нерв, каждая жилка.

— Значит, любезный, ты утверждаешь, что и господин митрополит обезьяньего происхождения?

Господин Пайя молчит.

— Значит, дорогой мой, ты утверждаешь, что и…

Тут и сам начальник не посмел договорить то, что начал, а господин Пайя затрясся в лихорадке, которая охватила его от этого недосказанного вопроса. Теперь ему стало ясно, как глубоко он увяз в науке, какое зло эта наука, если она приносит порядочным и мирным людям столько несчастья. В эту минуту ему захотелось упасть на колени, поцеловать начальнику руку и отречься от всего, но он не успел этого сделать, так как начальник закричал:

— Вон отсюда, скотина безмозглая! — и открыл дверь, чтобы вытолкать его, а затем повернулся к секретарю господину Свете, который был свидетелем всей этой сцены, и приказал ему взять письменное объяснение у господина Пайи.

Не прошло и получаса, как перед несчастным господином Пайей лежала бумага, в которой от него требовали объяснить в письменном виде причины его богохульства и оскорбления самых важных персон в государстве. Господин Пайя долго и тоскливо вглядывался в бумагу, смотрел, смотрел и думал, как начать и что сказать в своем ответе. Он взял чистый лист, чтобы сначала набросать черновик, и начал так:

«Если человек пощупает себя сзади, внизу спины, то он там найдет…»

Он сразу увидел, что начало глупое, порвал лист и начал на новом по-другому:

«До тех пор пока я не занимался наукой, я был исправным чиновником и почтенным гражданином. Это могут засвидетельствовать мои начальники…»

Однако и этот вариант ему показался глупым. Он чувствовал, что его заявление должно носить характер покаянной исповеди и что необходимо с самого начала дать это понять. Поэтому он написал так:

«Во имя отца и сына и святого духа, аминь! Я христианин по рождению и гражданин своей страны по убеждению, преданности и уважению ее законов…»

Тут он ясно увидел, что не сумеет написать ничего путного, так как еще не успокоился после недавней сцены. Поэтому он встал из-за стола и постучался к уездному секретарю, господину Свете. Войдя, он попросил разрешить ему дать ответ завтра.

— А почему завтра? — строго спросил секретарь, который тоже чувствовал себя оскорбленным, так как господин Пайя именно с него начал свое перечисление лиц, имеющих обезьянье происхождение.

— Я сейчас взволнован, мне надо поспать и подумать.

— Да что тут, братец, думать? Возьми все свои слова обратно и моли о прощении, а иначе держись…

— Да, я так и сделаю!

Господин секретарь сжалился и разрешил господину Пайе дать ответ на другой день. Господин Пайя положил бумагу в карман и пошел домой.

Пожалуй, для господина Пайи было бы лучше вернуться в канцелярию и докончить то объяснение, которое начиналось словами: «Во имя отца и сына…», но так как он получил право ответить на другой день, то дома он, разумеется, рассказал обо всем учителю. Тот поначалу вспылил, а когда утих, сказал высокомерно:

— Оставьте бумагу на моем столе, я им отвечу.

Господин Пайя струхнул и стал просить:

— Это… понимаете, от этого ответа зависит моя служба… Двадцать лет безупречной службы.

А учитель взялся пространно рассказывать ему о Галилее, Гусе, Лютере и вообще о людях, пострадавших за науку и прогресс человечества. Это подбодрило господина Пайю, и было решено, что ответ напишет учитель.

Всю ночь учитель писал ответ, который скорее походил на научный труд, едва уместившийся на шести листах. В нем были и такие фразы:

«Научную истину нельзя уничтожить никакими постановлениями и номерами», «Истина вечна, а власть и сила временны», «Чем больше было гонений на истину, тем больше побед она одерживала!». И наконец, в заключение подтверждалось, что человек произошел от одного из видов обезьян.

В то время, как учитель в своей комнате почти всю ночь писал ответ, господин Пайя, лежа под одеялом, видел странные сны. Вот он схватил за хвост уездного начальника и не пускает его, а на него набросились и стали душить митрополит, Лютер и Гус, а защищали его только Галилей и вдова, госпожа Милева. Затем появилась покойная свинья и уволокла госпожу Милеву, а Галилей начал так ругаться с уездным начальником, что пришли жандармы и разняли их, но господин Пайя никак не выпускал из рук хвост уездного начальника.

Утром, проснувшись в поту, он заметил, что в руке у него крепко зажата завязка от кальсон.

Господин Пайя отнес уездному секретарю, господину Свете, ответ на шести листах, а в полдень ему сообщили, что он уволен.

Говорят, что он целый год покаянно голодал, молился, оставил квартиру у госпожи Милевы, перестал дружить с учителем и отрекся от науки, жертвой которой он стал. И в тот самый час, когда он отрекся от науки, вернулись к нему в голову, на основании теории об объеме, все входящие и исходящие номера, и только поэтому его снова приняли на службу.

Перевод Д. Жукова.

Бешеный Теофило{98}

Случилось это в один из жарких июльских дней сразу же после обеда. Раскаленный воздух как пламя обжигал щеки, мостовая накалилась так, что по ней было горячо ходить, деревья поникли, а люди еле-еле передвигали ноги.

Теофило Дунич только что отобедал и намеревался, как это делал обычно, после обеда прилечь. Обливаясь потом, он склонил свою голову на пуховую подушку, которая сразу насквозь промокла, будто он специально окунул ее в чан с водой. И к тому же роем налетели откуда-то мухи; заснуть не было никакой возможности. Напрасно Теофило ворочался с боку на бок, пытаясь с головой закрыться газетами, — ничего не помогало. Тогда он поднялся, вышел из дому и побрел в соседнюю кофейню, надеясь, что на улице его хоть немножко пообдует ветерком. Он сел под тент, снял шляпу и, расстегнув воротник, заказал кофе. Кельнер вылил под стол целый графин холодной воды, а затем принес чашку кофе, куда стремглав начали падать мухи. Задыхаясь от жары, то и дело вытирая платком лицо и шею, Теофило внимательно смотрел по сторонам, надеясь, что кто-нибудь придет и можно будет сыграть партию в домино и таким образом провести время до конца обеденного перерыва.

Вот уже много лет Теофило Дунич служит в уездном правлении чиновником по сбору налогов и пользуется репутацией честного и добросовестного служащего и гражданина. Если бы учителю, господину Добру (не пропустившему еще ни одного покойника, чтоб не сказать речь над его могилой; как говорили, он учился ораторскому искусству на покойниках, готовясь в депутаты скупщины), пришлось держать речь над могилой Теофило Дунича, то он бы закончил ее такими словами: «Покойный был честным гражданином, добросовестным чиновником и примерным супругом…»

И действительно, как гражданин он ни с кем никогда не ссорился, не заводил споров, ни о ком не сказал злого слова, со всеми всегда был учтив и любезен. В канцелярии замечания шефа Теофило выслушивал покорно, склонив голову, как ученик перед строгим учителем. А дома был добр с женой и снисходителен к теще, которая жила вместе с ними.

Шеф в канцелярии и теща дома вершили над ним власть, и под их строгим надзором Теофило коротал свою жизнь между канцелярией и домом.

Как нельзя было опоздать из дому в канцелярию даже на пять минут, потому что шеф призвал бы его к ответу, так нельзя было и опоздать из канцелярии домой, ибо в этом случае теща призвала бы его к ответу.

Власти действовали заодно в полном согласии благодаря известной служебной связи, существовавшей между ними. Эту служебную связь поддерживала госпожа Дунич, имевшая для этого все условия. Она была молодая и здоровая, одним словом, вполне кредитоспособная налогоплательщица. Подобная связь лишь удваивала страдания Теофило. Прежде его ругали дома за то, что он делал дома, а в канцелярии за то, что он делал в канцелярии. Но с того времени как госпожа Дунич начала платить налог непосредственно в окружное управление и таким образом установилась служебная связь между семьей Теофило и учреждением, в котором он работал, грешному Теофило за каждую его ошибку приходилось расплачиваться дважды. Скажем, если он сегодня ошибся и неправильно начислил на кого-нибудь налог и получил нагоняй от начальника, то завтра за то же самое ему влетало от тещи: «А вы, сударь, с некоторых пор что-то стали рассеянны. Даже налог не можете высчитать правильно. Хотела бы я знать, чем объясняется ваша рассеянность, о чем это вы думаете?»

И наоборот, стоило ему заметить, скажем, что суп пересолен как он сразу же получал нагоняй от тещи, а на следующее утро его вызывал к себе в кабинет шеф и суровым начальственным тоном давай ему выговаривать:

— Я вас, господин Дунич, всегда считал серьезным и старательным чиновником, а серьезный и старательный чиновник должен быть таким везде: и в церкви, и в канцелярии, и на улице, в дома. Никто мне на вас не жаловался, но я слышал, что за последнее время у себя дома вы стали грубияном.

— Но… — пытается оправдаться грешный Теофило.

— Не нужно оправданий… — прерывает его шеф.

— Нет, я только хотел сказать… — начинает опять Теофило.

— Я знаю, вы хотели сказать, что мне не следует вмешиваться в ваши семейные дела. Но я и не вмешиваюсь. Дело в том, что в учреждение приходят посетители, а грубость, если с ней мириться, может перейти в привычку и стать второй натурой. И тогда, господин Дунич, вы, чего доброго, эту вашу вторую натуру будете проявлять и здесь, в обращении с нашими уважаемыми гражданами, чего, разумеется, я не могу допустить.

Логика этих слов сражает Теофило, и он медленно бредет к себе в канцелярию, успокаивая себя тем, что удары судьбы следует сносить безропотно.

Нужно было, чтобы настала несносная июльская жара и пот Теофило промочил все подушки (что особенно выводило из себя тещу), чтобы он получил, наконец, разрешение пойти в кофейню. Говоря же по чести, это и не было разрешением — теща просто выгнала его из дому.

— До каких пор ты будешь валяться, вся комната потом провоняла. Шел бы хоть на улицу.

— Так я пойду посижу в кофейне? — не скрывая радости, спрашивает Теофило.

— Проваливай куда угодно!.. — отвечает теща тем же любезным тоном.

И довольный Теофило поднимается с дивана и идет в ближайшую кофейню, чтоб там, усевшись под навесом, заказать кофе и ждать, не найдется ли желающий сыграть в домино. Последний раз Теофило играл в домино еще до свадьбы. Но желающих не находилось, и Теофило не оставалось ничего другого, как взять газету, которую он прочел несколько дней назад, но которая все еще висела на палке в кофейне. Час, оставшийся до конца обеденного перерыва, Теофило провел бы совсем неплохо и в обществе газеты, если бы не случилось того, о чем он вовсе и не думал. Теофило только что прочел корреспонденцию, в которой ругали какого-то попа за то, что у него не хватило терпения дождаться разрешения на второй брак, и хотел уж было перейти на «Нам сообщают» (рубрика, особенно интересная потому, что редакция за нее не отвечает), как с базарной площади донесся шум. Чья-то собака мчалась вдоль улицы, а за ней гналась толпа мальчишек, бросая в нее камни и завывая: «Ату, ату его!!»

Мальчишки-ученики, дремавшие возле дверей лавок, пока хозяева отлеживались после обеда дома, а приказчики храпели в задних комнатах лавок, в мгновение ока очнулись от дремоты, схватили кто трехногий стул, кто аршин, кто гирю и бросились в погоню за собакой.

Теофило опустил газету на колени, обернулся и вдруг почувствовал желание присоединиться к облаве, чтоб хоть как-нибудь развлечься и скоротать оставшееся время. Он опустил палку с газетой, намереваясь преградить собаке дорогу. Но та не растерялась и юркнула под стол, за которым сидел Теофило. Тогда Теофило попытался вытолкнуть ее ногою, но собака схватила его за икру с такой злостью, что нога почти сразу же одеревенела. Кельнер, увидев это, взял стул и ударил собаку по голове так, что та упала. Поднявшись на ноги, она хотела было бежать дальше, но подоспели остальные преследователи, и не прошло и двух минут, как она уже лежала на мостовой мертвая.

Толпа окружила жертву своего варварского геройства, а кельнер и несколько учеников из соседних лавок столпились вокруг Теофило, который сквозь, разорванную штанину разглядывал окровавленную ногу.

— Больно? — спрашивает один.

— Смотри-ка, укусила! — добавляет другой.

— И брюки порвала!

— То-то и плохо, — вздыхает Теофило, пытаясь определить, можно ли поставить заплату на такую большую дыру.

— Рана не бог весть какая, — продолжает первый.

— Приложите немножко растительного масла и соли…

— А что, если собака бешеная? — не унимается первый.

Все так и замерли, а Теофило побледнел, испуганно поднял голову и, посмотрев на говорившего, почти шепотом спрашивает:

— Как то есть бешеная?

— А очень просто… бешеная…

— При такой жаре любая собака может взбеситься, — убежденно объясняет ученик.

— Вот например, недавно в селе Троицы бешеная собака укусила человека, — поддерживает его кто-то.

— Что?.. — спрашивает бледный и растерянный Теофило.

— Ничего… взбесился человек…

— Что?? — повторяет перепуганный Теофило.

— Отвезли в Ниш, в сумасшедший дом, — уверенно продолжает мальчишка.

У Теофило задрожали колени, последние кровинки исчезли с его лица, еле-еле поднялся он со стула и поплелся домой, а толпа увлеченно продолжала обсуждать происшествие.

Разумеется, дома Теофило был встречен так, будто не собака его укусила, а он — собаку.

— Поделом тебе! Не будешь соваться куда не следует, — закричала жена.

— Ведь не укусила же она кого-нибудь другого, порядочного человека, — поддержала теща. — Не укусила же она, например, господина шефа. Кого ж еще, конечно, тебя!

Затем настала очередь беспокоиться о брюках (очередь до Теофило дойдет позднее). В рваных брюках нельзя появиться в канцелярии, а других брюк у Теофило не было. И пока женщины вертели, выворачивали и разглядывали брюки со всех сторон, выискивая, откуда бы отрезать кусок, чтоб поставить заплату на такую большую дыру, полуголый Теофило сидел в углу, размышляя о судьбе человека из села Троицы.

О том, чтобы идти в канцелярию, не могло быть и речи, так как прошло уже немало времени. Поэтому госпожа Дунич написала вежливое письмо, в котором просила господина шефа извинить мужа за временное отсутствие. В конце письма госпожа Дунич приписала еще что-то очень хорошее, и соседский мальчишка отнес письмо по адресу.

Теща наконец вернула Теофило брюки, прибавив:

— На, напяливай и иди в канцелярию, есть еще время.

— Я сказал, что не пойду сегодня, — прошептал Теофило.

— А почему это? Еще только четыре, до шести еще много времени.

— И господин шеф может рассердиться, — добавила госпожа Дунич.

— Конечно, может, но разве не надо к ране что-нибудь приложить?

— Подумаешь, какое дело! — возмутилась теща. — Заживет, как на собаке. Думаешь, мы с тобой будем цацкаться из-за такой царапины?

— А как же! — подавленно отозвался Теофило. — Ведь собака могла быть бешеной.

— Что ты сказал?? — заорала теща и выпустила из рук стакан, в который она собиралась налить себе свежей воды.

— Что ты сказал?? — всплеснула руками госпожа Дунич.

— Не я, а люди говорят… говорят, одного в селе… Троицы… такая жара…

— Ой, ой, ой! — жалобно запричитала теща, забыв о разбитом стакане. — Только этого нам еще не хватало, только этого!

И снова они вдвоем набросились на бедного Теофило, уверяя его, что он сам виноват — загородил собаке дорогу. Если бы он не загородил ей дорогу, собака пробежала бы мимо, как пробежала мимо многих других, никого не укусив.

Наконец, когда все ругательства были исчерпаны, стали думать, что же делать. Позвали соседку старушку, та затрясла головой:

— Когда укусила?

— Часа полтора назад…

— Ну, тогда уже поздно… — говорит старушка.

— Что поздно?

— Нужно было сразу отсосать рану…

— Уж не я ли должна была ее отсасывать? — спрашивает теща.

— Теперь все равно поздно, — говорит старушка, — теперь уже в кровь вошло.

Теофило еще больше побледнел, представив, как два жандарма волокут его в смирительной рубахе в сумасшедший дом.

Через некоторое время пришел полицейский писарь, чтоб составить протокол, так как по городу разнесся слух, будто господина Теофило Дунича укусила бешеная собака. Писарь попросил, чтоб Теофило описал приметы собаки, чего Теофило не смог сделать, но сказал, что собака убита и валяется на мостовой.

— Хорошо, — заключил полицейский писарь, — это очень хорошо. Значит, corpus delicti[36] в наших руках. Очень хорошо. Я сейчас же прикажу отослать собаку в Белград…

— А зачем ее отсылать в Белград? — преодолевал страх, с любопытством спросили обе женщины.

— Затем чтобы провести исследование и на основании анализов выяснить, бешеная она или нет. Можно послать и самого господина Теофило на исследование, но я предпочитаю собаку, — ответил писарь.

Чтоб понять намерение писаря, следует иметь в виду, что в уезде уже три года нет врача. Правда, раз или два в год какой-нибудь доктор приезжает сюда, чтоб прочесть публичную лекцию о здравоохранении и убедить народ отказаться от заговоров и ворожбы и при первых признаках заболевания обращаться к врачу. Но доктор уезжает, а все слушавшие лекцию в ожидании врача по-прежнему лечатся у знахарок.

Вот почему писарь решил отослать собаку на исследование в Белград.

— Вполне может быть, что собака вовсе и не бешеная, — добавил писарь.

— А если бешеная? — испуганно спросил Теофило.

— Тогда мы вас пошлем на исследование в Пастеровскую лечебницу в Ниш…

Теофило весь съежился и заморгал глазами:

— Это что, в сумасшедший дом, значит?

— Да нет, это лечебница для больных бешенством.

— Так? А что они там со мной будут делать?

— Там? — переспросил писарь. — Будут вас колоть всякими иголками, ну и… так далее. Я не могу вам точно сказать.

Теофило вдруг почувствовал, как его колют иголками, и беспокойно заерзал на стуле. А писарь, дописав акт, отбыл к месту происшествия, чтоб составить описание собаки и отослать труп в Белград.

Скоро зашел навестить Теофило и сам господин шеф. Дамы встретили его очень радушно:

— Где же вы? Мы так нуждаемся в утешении.

— Видите, что на нас свалилось? — добавила ее мать.

— Ничего, ничего, не теряйте присутствия духа. Может, еще и не так все плохо… — сказал шеф и, подойдя к Теофило, протянул ему руку, но тотчас же отдернул ее назад. — Чуть не забыл. Пожалуй, из осторожности несколько дней лучше с вами не здороваться за руку, пока не выяснится окончательно, бешеный вы или нет.

Шеф сел на стул и начал долго и пространно рассказывать о бешеных людях:

— Да, да, стремятся укусить. Вы, господин Теофило, будете кусаться.

У бедного Теофило глаза полезли на лоб, и он начал бояться самого себя.

— Ой-ой! — заволновалась госпожа Дунич. — Тогда ведь надо вовремя от него спрятаться. А заранее об этом можно узнать, есть ли какие признаки?..

— Во-первых, господин Теофило почувствует сильную жажду, а во-вторых, у него поднимется температура — вечером, скажем, тридцать девять, а с утра еще больше. А потом пена на губах выступит… — рассказывал шеф так, словно он за свою жизнь уже раза три был бешеным.

Господина шефа, разумеется, проводили до самых ворот и просили навестить их завтра, а потом послали к акушерке за градусником, так как во всем городе только у нее имелся этот инструмент. Сунули Теофило градусник под мышку, поставили возле него три стакана холодной воды и оставили его, сказав, что только на минуту заглянут к соседке, чтоб кое о чем посоветоваться.

В действительности они отправились спросить у соседки, не может ли она на время приютить их, если Теофило взбесится.

Итак, Теофило остался наедине со своими думами и с градусником под мышкой. Он еще не смотрел на градусник, но ему уже начало казаться, что его мучает жажда. И тут он представил себе, как он, взбесившись, носится по дому, разбивает зеркала, стаканы, окна, а все домашние в страхе трепещут перед ним. Мысль о том, что все в доме будут дрожать от страха, очень понравилась ему, и, не будь лечебницы, где колют иголками, он с радостью согласился бы стать бешеным.

Прошло полчаса. Теща и жена вернулись домой и первым делом обследовали стаканы. Вода была не тронута, температура оказалась нормальной, и женщины успокоились, хотя все еще оставались настороже. Больше всего Теофило поразила их любезность.

— Теофило, сын мой, не хочешь ли чаю? — спрашивает теща.

— Фило, — говорит жена, называя его именем, которым звала только после венчания, — хорошо бы тебе выпить чашечку чая.

Эта любезность — результат новых наставлений, полученных у соседей. Соседка советовала ничем не расстраивать больного, не выводить его из себя, так как любое, даже самое маленькое волнение может вызвать приступ бешенства.

В этот вечер обе женщины, разумеется, легли спать в отдельной комнате и закрылись на все замки и задвижки. А Теофило, укрывшись с головой одеялом, опять остался один, с термометром под мышкой и со стаканом воды на столе возле кровати.

Мрачные думы одолели его. Он думал о доме, о службе, о жизни. И перед его глазами возникла теща. Он почувствовал к ней особое отвращение, ему вдруг захотелось бросить ее себе под ноги и растоптать. Потом вспомнил о жене, которая явно и бессовестно находится в позорной связи с его шефом; с какой радостью он плюнул бы ей в лицо; и, наконец, перед ним предстал сам шеф, этот негодяй, который, используя служебное положение, разрушает семью своего подчиненного; давно бы следовало выжечь ему позорное клеймо на лбу! А так как подобные мысли никогда раньше не приходили в голову несчастного Теофило, то он испугался их и спросил себя: «А уж не взбесился ли я, а?»

И тут он стал убеждать себя в том, что он действительно уже бешеный, и это ему даже понравилось. Теофило достал градусник, и, увидев, что тот его обманывал, показывая нормальную температуру, стал дышать на стеклянный шарик, чтобы он показал хотя бы 39. Затем он посмотрел на стакан, доверху наполненный водой, и, чтоб и тут не было никакого обмана, схватил стакан и в два приема выпил все до капли.

Выполнив оба условия, он сел на кровать и начал сам себя убеждать в том, что он бешеный. Снова на него навалились прежние мысли. Перед его глазами встали теща и жена. Ведь вот они сейчас спокойно спят в соседней комнате, а его отделили, как пса, зараженного паршой, да еще и закрылись на ключ, боясь, как бы он чего-нибудь не натворил. Неожиданно в голову ему пришла злорадная мысль: а что, если он помешает им спокойно спать?

Теофило поднялся, подошел к их двери и громко постучал.

— Кто там? — в один голос закричали испуганные женщины.

— Слушайте, — отвечал Теофило, — я взбесился!

— Ой-ой-ой! — вне себя от страха заголосили обе женщины.

— Температура тридцать девять, и стакан воды выпил залпом.

Женщины лязгали зубами и молчали.

— Но я все же хочу поговорить с вами…

Женщины пошептались между собой, а потом госпожа Дунич подошла к двери, нагнулась к скважине и принялась увещевать мужа тем сладким голоском, которым она говорила с ним только в первые дни после венчания.

— Дорогой мой Фило, милый мой Филица, ложись, душа моя, ложись и спи, а утром мы поговорим. Иди и ложись!

Теофило успокоился, потому что голос жены напомнил ему первые счастливые дни после венчания и еще потому, что он был очень доволен своей затеей. После того как он объявил им о своем бешенстве, он был твердо уверен, что они теперь так же не заснут, как и он. Эта мысль доставила ему особое удовольствие, и он пошел к себе в комнату.

Вероятно, чувство удовлетворения и усталость от обилия впечатлений способствовали тому, что Теофило очень быстро уснул и спокойно проспал всю ночь, в то время как женщины до самой зари не сомкнули глаз, держа совет, как быть и что делать.

Наутро хорошо выспавшийся Теофило поднялся, сел на кровати и снова принялся за размышления. А чтоб навести известный порядок в своих мыслях, он начал с того, что спросил у самого себя: «Я взбесился?» Он вспомнил, что вечером температура у него была 39 градусов и он выпил всю воду, затем он начал вспоминать все то, мимо чего раньше проходил равнодушно, но что теперь не только волновало, но и возмущало его. Он почувствовал в себе силу дать отпор тому, что раньше безропотно сносил. А приняв такое решение, сделал вывод, что он действительно взбесился, и начал думать о том, что бы ему теперь как бешеному надлежало учинить. Разбить окна или поломать стулья? Нет, это слишком дорого обойдется. Пожалуй, лучше начать с того, за что не придется платить. И он стал внимательно смотреть по сторонам. Как раз в это время дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и в узкую щель просунулась голова тещи, готовой в любую минуту исчезнуть и захлопнуть за собой дверь. Ласковым, воркующим голосом теща спросила:

— Фило, сын мой, как ты спал?

— Очень хорошо, — спокойно ответил Теофило. — А вы?

— А мы всю ночь не спали, все о тебе думали, — ответила теща, явно приободрившись при виде того, что Теофило выглядит довольно мирно и вполне здраво отвечает на вопросы. Затем она исчезла за дверью, очевидно чтобы успокоить дочь, и уже оттуда спросила:

— Фило, сын мой, не хочешь ли чаю?

— Можно и чаю… Приготовьте, если вам не трудно…

Такой ответ окончательно успокоил обеих женщин, они вышли из своей комнаты и начали свободно ходить по дому. Теофило молча наблюдал за ними; ему пришло в голову, что ведь перед его глазами движутся те самые ненавистные существа, которые вчера вечером не давали ему покоя, и, вспомнив, что он бешеный, он соскочил с кровати, схватил тещу за плечи и стал ее трясти, приговаривая:

— Проклятая старая ведьма, ведь это ты всю жизнь пьешь мою кровь!

Теща завизжала не своим голосом, за ней завизжала и госпожа Дунич, и обе уже намеревались броситься на Теофило, но он закричал:

— Тихо, не двигайтесь и не визжите, иначе укушу!

Женщины окаменели от такой угрозы, а Теофило продолжал:

— Я бешеный, но ты запомни, что я тебе говорю. Я терплю и прощаю, но душа у меня кипит, и придет день, когда ты мне за все заплатишь. Если ты только рот откроешь, чтобы меня ругать, то помни, за каждое твое слово тебе придется расплачиваться! Я мог бы тебя и сейчас укусить, но не буду. Хватит с тебя и этого предупреждения. — И, схватив стул, Теофило надел его теще на голову. Теща опять завизжала и попыталась сбросить стул, но Теофило рявкнул:

— Не трогай стул и не шевелись, пока я не рассчитаюсь с этой вот, — и он показал рукой на жену, дрожавшую, как осиновый лист.

Теща замерла со стулом на голове.

— А ты, — Теофило повернулся к жене, — ты думаешь, я не знаю и не вижу, чем ты занимаешься? Ты думаешь, я не знаю о твоих отношениях с этой налоговой свиньей? Ты думаешь, я тебе не отплачу за это? Ничего, придет день, кровью заплатишь! Тьфу, негодяйка! — И он плюнул ей в лицо, как и было задумано ночью, а потом, схватив еще один стул, надел его на голову и ей.

Внимательно оглядев обеих дам, дрожащих под стульями, Теофило удовлетворенно засмеялся и, подняв глаза к потолку, произнес:

— Спасибо тебе, милосердный боже, что ты даровал мне бешенство!

Затем, обернувшись к женщинам, добавил:

— Ну, теперь снимайте стулья и занимайтесь своим делом. На сегодня с вас хватит, но помните, что я вам сказал.

Только лишь закончилась эта семейная операция, как словно по заказу явился господин шеф.

Пришел, мол, посмотреть, как больной себя чувствует.

— Ах, и ты пришел! — тотчас же набросился на него Теофило. — Пришел, свинья воровская, полюбоваться вот на эту. Мало того, что ты по делу номер четырнадцать тысяч семьсот два украл у государства семь тысяч динаров, так ты еще и честь мою хочешь украсть. Вон отсюда! Вон из моего дома! — И Теофило замахнулся стулом.

Шеф и сам не заметил, как вне себя от страха и злости очутился на улице.

Успешно доиграв роль бешеного, утомленный Теофило сел на кровать. Он был доволен собой и рад, что так удачно отвел наконец душу. Но вдруг на него нашло чувство безволия и раскаяния. Он испугался за свою должность, голова пошла кругом при мысли о других, еще более страшных последствиях своего поступка.

«А хорошо ли я сделал? — подумал он. — Как я теперь покажусь на глаза жене и шефу? Как пойду в канцелярию?»

Тут пришел еще один посетитель — полицейский писарь, который составлял протокол. Писарь принес радостную новость:

— Из Белграда пришел ответ, беспокоиться совсем не о чем: собака не была бешеной.

— Не была бешеной? А что же мне теперь делать? — закричал Теофило. Но быстро сообразил и стал умолять писаря утаить ответ из Белграда.

— Никак нельзя, — ответил писарь, — я уже всем рассказал, что собака не была бешеной.

Это сообщение сразило Теофило. Он уже видел, как перед ним разверзлась пропасть; миллиарды вопросительных знаков заплясали перед его глазами. Он тяжело вздохнул и в отчаянии закричал:

— Что же мне теперь делать?!

Перевод В. Токарева.

Пошлина{99}

В купе нас было четверо: провинциальный купец, священник, я и молодая дама, красивая и изящная блондинка. Когда поезд отошел от белградского вокзала и кондуктор явился проверить билеты, я понял, что дама — иностранка: она не могла договориться с кондуктором, и я был вынужден помочь ей. Как выяснилось, она направлялась в Салоники и, узнав, что я буду ее спутником до самых Салоник, очень обрадовалась. Она призналась, что впервые едет на Восток, не знает языков и боится дороги.

Наш спутник священник озабоченно осведомился у проверявшего билеты кондуктора, нет ли в поезде свободного купе. Кондуктор ответил ему не слишком любезно, и священник сам пошел по вагонам; немного спустя он возвратился, забрал свои мешки и сказал нам извиняющимся тоном:

— Мне придется ехать всю ночь, а я не могу заснуть, если не лягу.

И он ушел куда-то, оставив нас втроем. Наступила полночь, каждый из нас устроился в своем углу, пытаясь немного подремать, насколько это вообще возможно при невероятной тряске вагона.

На станции в Нише, куда мы прибыли на рассвете, мне удалось оказать прекрасной иностранке кое-какие услуги. Я раздобыл ей свежей воды для умывания, принес горячий кофе из ресторана и достал несколько иностранных газет. Тут, на станции Ниш, нас покинул и купец; мы остались в купе вдвоем с иностранкой.

Беседуя со мной, спутница рассказала, что едет в Салоники навестить замужнюю сестру, с которой уже два года не виделась. Она с трудом упросила мужа отпустить ее: муж очень занят и не мог сопровождать ее в такую даль, а с тем, чтобы отпустить ее одну, он никак не хотел примириться. Он опасался также, что на Востоке люди недостаточно внимательны к дамам, и это больше всего мешало ему дать согласие на поездку жены.

— Когда вы, сударыня, возвратитесь, скажите вашему супругу, что на Востоке люди так же внимательны к дамам, как и на Западе.

Молодая женщина обрадовалась, услышав, что я знаком с ее зятем, управляющим одной иностранной торговой фирмой в Салониках, и попросила у меня визитную карточку, чтобы иметь возможность похвастать, кто за ней ухаживал в пути. Очевидно, ей было приятно прочитать на визитной карточке, что я высокий консульский чиновник; с этого момента дама стала еще любезнее. Это не значит, что до того она была нелюбезна, но, вероятно, в глубине души стеснялась случайного знакомства и боялась быть скомпрометированной в Салониках. После того как выяснилось, кто я, в ее обращении, кроме любезности, прозвучала нотка доверия.

Спутница рассказала о своем браке и о муже, который так внимателен к ней, о себе и о том, как она любит мужа, любит так же, как в первый день брака.

— Вы давно замужем?

— Два года и пять месяцев.

— Ого! — сказал я.

— Что, собственно, вас поражает? — спросила она удивленно.

— Я полагаю, времени достаточно, чтобы первая любовь немного остыла.

— Вы думаете? — сказала она, слегка обиженная, и надула розовые губки.

— Да! Но не судите меня слишком строго, у меня особый взгляд на брак.

— Особый? Неужели существуют различные взгляды на брак?

— Ну конечно. Я, например, полагаю, что мужу и жене достаточно год быть любовниками; второй, третий, четвертый год и дальше — они друзья; седьмой, восьмой и дальше — они товарищи. А когда брак перевалит за двадцать лет, они становятся родственниками.

— Вы так думаете? — поразилась молодая женщина. — А я считаю — всегда будет так, как сейчас. По крайней мере, я никогда не собираюсь изменять своих чувств. Мое отношение к мужу мне нравится, зачем же менять его?

— Ах, сударыня, вы молоды. Вы еще не знаете жизни и потому говорите так уверенно. Вы не знаете, как мелочь, незначительная, непредвиденная мелочь способна изменить жизнь. Представьте себе экипаж, едущий по дороге. Экипаж крепкий, сильные кони, ровное шоссе, и пассажиры в экипаже беспечны и совершенно уверены — подобно вам сейчас, — что без всяких происшествий прибудут на место назначения. Один маленький камешек — шина лопается, колесо рассыпается, экипаж переворачивается… О, сколько таких непредвиденных случаев бывает в жизни!

Произнося свою речь, я жестикулировал, и она, заметив у меня на пальце обручальное кольцо, тотчас же меня прервала:

— Вы женаты?

— Да! Следовательно, я говорю на основании собственного опыта.

— Ваша супруга тоже в Салониках?

— Да. Я по служебным делам ездил на несколько дней в Белград.

Затем мы беседовали о Салониках, о Востоке вообще. Поезд шел мимо станций, мимо скошенных лугов, по живописным ущельям, спеша к границе, которая в то время проходила около города Вране.

— Еще одна станция, и мы на границе, — сказал я своей спутнице.

— На границе? — спросила она с легкой тревогой в голосе.

— Да.

— Там производится таможенный досмотр?

— Да, на турецкой стороне.

— И строго осматривают?

— Видите ли, я не имел возможности этого испытать, так как у меня дипломатический паспорт. Но, по моим наблюдениям, строго, очень строго.

Молодая женщина умолкла и глубоко задумалась, ее лицо омрачилось тенью заботы. Мне не удалось продолжить беседу. Она отвечала лишь «да» или «нет», и чем ближе поезд подходил к границе, тем она становилась озабоченнее, не в силах скрыть тревогу.

— Вы как будто чем-то обеспокоены? — попытался я вовлечь ее в разговор.

— Действительно… я беспокоюсь… Не знаю, могу ли я вам открыться?

— Почему же нет, сударыня?

Она собралась что-то рассказать мне, но ее голос задрожал, дыхание стало прерывистым, и на глаза навернулись слезы.

— Это нехорошо, я знаю, что это нехорошо, но… — Она пыталась продолжать и снова запнулась.

— Неужели это так страшно?

— Нет, только мне действительно неловко перед вами. Я не соглашалась, я говорила мужу, что не хочу, но что поделаешь, если он страстный коммерсант и готов использовать любую возможность. Вы видите эти чемоданы?.. — Она указала взглядом на свой многочисленный багаж.

— В них ваши туалеты?

— Нет, сударь, в них товары, они набиты товарами. Мой муж посылает все это зятю для продажи, чтобы таким образом покрыть расходы по моей поездке.

— Значит, это контрабанда?

Она потупилась и покраснела.

— Как же вы пересекли нашу границу?

— Не знаю. Приятель моего мужа из Земуна переправил меня; он обо всем заботился, а не я.

— А теперь?

— Мне очень страшно. Строго ли здесь осматривают?

— Вероятно! В Турции сейчас очень оживились четники, со всех сторон и разными способами для них перебрасывается оружие. Не удивительно, что таможенники с особенной строгостью проверяют чемоданы пассажиров.

— Что же делать? — воскликнула она в отчаянии.

Я пожал плечами, хотя очень сочувствовал этой хорошенькой женщине, попавшей в такое неприятное положение.

— Я заявлю обо всем в таможне, пусть взыщут пошлину сполна. Это будет наукой моему мужу, чтобы в другой раз так не поступал.

— Возможно, только… это все не так просто. Вы должны будете задержаться на границе в течение целого дня, пока багаж будет перегружаться, а вы — заполнять таможенную декларацию. Лишь после этого товар отправят в салоникскую таможню, куда он прибудет неведомо когда и неизвестно в каком виде. И еще вопрос — прибудет ли вообще.

— Какой ужас! — воскликнула женщина и снова задрожала. — Помогите мне!

— Охотно, сударыня, очень охотно, но как? Если бы дело шло о наших властях, я, может быть, и смог бы вмешаться, но турецкие…

— Посмотрите, как меня лихорадит! — Она протянула свою мягкую и горячую руку.

— Сударыня! — решился я наконец, полный сочувствия. — Я сделаю то, что, вообще говоря, никогда бы не сделал.

Ее глаза просияли, она глядела с мольбой.

— То, что я сделаю, нехорошо, но я беру грех на свою совесть, чтобы спасти вас.

— О, сударь! — благодарно воскликнула она.

— В мой паспорт вписана моя жена[37].

— Да?..

— Вы спрячете свой паспорт, и я представлю вас как свою жену.

— Не понимаю!..

— Видите ли, я дипломатический чиновник. Мои вещи и вещи моей семьи не подлежат досмотру. Перед турецкими властями вы в течение сорока минут пребывания на пограничной станции будете считаться моей женой, а ваш багаж — нашим общим багажом.

Лицо молодой женщины просияло; она с благодарностью протянула мне руку.

— Замечательно, великолепно! Муж будет весело смеяться, когда я расскажу ему, как, силою обстоятельств, в течение сорока минут формально была женой другого.

— Довольны ли вы?

— О сударь, как мне вас благодарить!

Паровоз уже дал свисток, обозначавший приближение к границе. Мы проехали мимо сербского, потом мимо турецкого пограничного поста; затем поезд подошел к турецкой пограничной станции Жбевче.

Мне сразу бросилась в глаза необычайность происходившего. Поезд окружили солдаты, никому не разрешая сойти. Немного спустя в вагон вошли представители полицейских и таможенных властей, и с ними врач. Я сообщил им, кто я, и представил свою спутницу как жену, а багаж — как багаж нашей семьи. Ее лицо по-прежнему было озабоченным, а глаза выдавали страх. Она вздохнула с облегчением, когда таможенный чиновник и полицейский учтиво приветствовали нас; но вслед за тем пришел врач и сообщил, что из-за некоторых инфекционных заболеваний в пограничной зоне (вероятно, имелись в виду отдельные случаи холеры) турецкая сторона ввела трехдневный карантин на границе.

Разумеется, ничего нельзя было поделать — приказу следовало подчиниться. Моя спутница очень огорчилась, услыхав об этом. Сестра будет ждать ее, так как предупреждена о дне приезда; она же три дня, целых три дня про сидит здесь, в глуши. Я успокоил ее, сказав, что приказу мы должны покориться, как бы неприятен он ни был. Пассажиров отправили в большой барак, а меня и мою «жену» в отдельную комнату, желая этим выразить уважение к моему рангу.

— Это для вас и для вашей супруги! — сказал врач, проводив нас лично.

Моя спутница побледнела и едва не лишилась чувств.

— Как… мы вместе… в одной комнате?

— Молчите, пожалуйста, не выдавайте себя. Разумеется, вместе, не могут же они поместить мою жену отдельно.

— Но… — продолжала она возмущаться. — Нет, нет, боже сохрани. Три дня в одной комнате…

— И три ночи! — добавил я, чтобы ее утешить.

Ее растерянность, разумеется, усилилась, когда мы вошли в комнату и в ней оказалась только одна кровать. Дама не могла сдержаться и расплакалась.

— Сударыня плохо себя чувствует? — спросил врач, приведший нас в комнату.

— Да, она оставила больную мать и все три дня, пока мы будем находиться в карантине, не получит известий о ней. Знаете, как это бывает?..

— Да, да, понимаю! — подтвердил добродушный доктор и удалился, пожелав нам приятного пребывания в этом необычном жилище.

Едва только доктор перешагнул порог, она перестала сдерживаться и истерически расплакалась. Прерывающимся голосом, сквозь слезы, она пролепетала:

— Я не хочу провести три ночи в кровати с чужим человеком; я не хочу изменять своему мужу; я не хочу, чтобы меня мучила совесть… понимаете, не хочу, хотя бы это стоило мне жизни! Я пойду и расскажу доктору, что я вовсе не ваша жена, что это преступление так обращаться со мной!

Я дал ей немного выплакаться и принялся объяснять.

— Что касается вашего мужа, то он прежде всего и заслуживает кары. Отпустить молодую красивую женщину, да еще с таким рискованным поручением — это заслуживает наказания. Что же касается угрызений совести, то, как вам известно, сударыня, я тоже женат и также должен терзаться угрызениями совести, притом не по своей, а по вашей вине.

— По моей вине? Разве я придумала назваться вашей женой?

— Не вы, но контрабанду придумали вы, и спасать нужно было вас.

— Хорошо же вы спасли меня! Нет, нет, не хочу, я войду и обо всем расскажу властям.

— Пожалуйста, сударыня, я не могу вам запретить, однако прошу сначала подумать о следующем: недавно в вагоне, когда вы находились в отчаянном, безвыходном положении, я, чтобы спасти вас, совершил проступок, недостойный занимаемой мною должности. Если мой проступок станет известен, я лишусь службы, а вас объявят контрабандисткой, и вы, кроме того, будете отвечать по закону за обман властей.

— Но это ужасно! — сказала она. — Значит, я должна покориться судьбе.

— И вы и я.

— Сударь, можете ли вы, по крайней мере, дать мне честное слово…

— Единственное честное слово, которое я могу вам дать, ограничивается тем, что я никогда и никому не расскажу об этой… так сказать… об этой ситуации.

— Не только это. Можете ли вы дать мне честное слово, что не злоупотребите этой ситуацией?

— Сударыня, я даю вам слово до границ возможного, а эти границы не выходят за пределы кровати, на которую мы должны вечером лечь вместе.

— Это ужасно, это ужасно! — продолжала она всхлипывать, но я больше ее не утешал.

Позднее она немного успокоилась. На следующее утро она была уже гораздо спокойнее, на второй день еще спокойнее, после третьей ночи совсем успокоилась и не мучилась угрызениями совести.

В вагоне, продолжая путь до Салоник, мы уже мило и непринужденно беседовали. Я напомнил ей о нашем разговоре перед границей.

— Помните ли вы мои слова о том, что мелочь, незначительная, непредвиденная мелочь, способна изменить все в жизни? Представьте себе экипаж, едущий по дороге. Экипаж крепкий, кони сильные, шоссе ровное, и беззаботные путешественники уверены, что без всяких приключений прибудут туда, куда направляются. И вдруг маленький камешек — шина лопается, колесо ломается, и экипаж переворачивается.

— Действительно, — ответила она, улыбаясь, — в нашем случае экипаж перевернулся.

— Но вы должны признать, что ваши чемоданы в целости и сохранности, что в них никто не заглядывал и вы не платили пошлины.

— Вы так думаете?

На вокзале в Салониках нас встретила ее сестра, которой она написала из карантина. Вероятно, она расхваливала мои дорожные услуги, потому что сестра, когда я был ей представлен, тепло поблагодарила меня за любезность и внимание:

— Благодарю вас, сударь, вы так помогли моей сестре!

— Я сделал все, что мог! — ответил я, и наши взгляды еще раз встретились.

Перевод И. Арбузовой.

ПРИМЕЧАНИЯ

Возникновение сатиры и юмора в сербской классической литературе второй половины XIX — начала XX века неразрывно связано с формированием и утверждением критического реализма, на развитие которого решающее влияние оказали общественно-политическая и литературно-критическая деятельность сербского революционного демократа, ученика и последователя русских революционных демократов Чернышевского и Добролюбова Светозара Марковича (1846—1875) и опыт передовой русской литературы. Сербская литература в этот период развивалась не только собственно в Сербии, но и в областях, входивших тогда в состав Австро-Венгерской монархии: Воеводине, Далмации, Боснии и Герцеговине. К сатирическим и юмористическим жанрам обращались крупнейшие сербские писатели, часто неоднородные по своему мировоззрению и политическим взглядам, художественному стилю и таланту. Обостренное внимание к социальным и политическим явлениям Сербии и Австро-Венгрии той поры, неприятие абсолютистского режима династии Обреновичей и ее полицейско-бюрократической машины определили политическую направленность сербской реалистической сатиры и юмора и самую их характерную черту.

В 1878 году по Сан-Стефанскому миру Сербское княжество окончательно освободилось от оттоманского ига и получило независимость. В стране происходит постепенная замена феодальных порядков буржуазными отношениями. Запоздалое развитие капитализма в Сербии отягощалось и тормозилось крайней экономической отсталостью, застарелыми феодальными пережитками, бесправием широких масс трудящихся.

Политическим выражением складывающихся общественных отношений в Сербии того периода, когда, как подчеркивал В. И. Ленин, «не устранены еще могучие остатки средневековья»[38], был монархический, полицейско-бюрократический режим. Национальная буржуазия и многочисленная армия чиновников разбухшего государственного аппарата претендовали на ведущую роль в политической жизни страны. В годы правления Милана Обреновича (1868—1889), провозгласившего в 1882 году Сербию королевством, а себя — королем, и Александра Обреновича (1889—1903) антинародная сущность реакционного абсолютистского режима, опирающегося на полицейско-бюрократическое насилие и произвол, достигла наивысшей точки. Буржуазные партии, либеральная и «напредняцкая», соревновались между собой в прислужничестве монархии. Оппозиционная на первых порах радикальная партия скатилась на путь соглашательства, а ее лидер — Никола Пашич пошел на прямой сговор с абсолютистским режимом.

Своим объективным содержанием сербская литература отражала существенные социальные и политические тенденции того времени.

ЙОВАН СТЕРИЯ ПОПОВИЧ

(1808—1856)

Й. Стерия Попович — писатель и культурный деятель, основатель сербской исторической драмы и сатирической комедии, зачинатель реалистической сатиры. Велика роль Й. Стерии Поповича в развитии культуры и народного образования в Сербии. Он был инициатором создания Народного театра, Народного музея и Общества сербской словесности, преобразованного затем в Сербское ученое общество, на базе которого сформировалась Сербская академия наук и искусств.

Й. Стерия Попович родился в семье торговца в г. Вршаце (Банат), получил юридическое образование, служил адвокатом, преподавал в Лицее в Крагуеваце, первом в Сербии высшем учебном заведении, служил в министерстве просвещения, писал учебники, был одним из самых образованных людей своего времени. В 1848 году вышел в отставку и вернулся в Вршац.

В начале своего творчества Стерия Попович пишет под влиянием сентиментальных романов М. Видаковича (1780—1841) романы на героико-патриотические темы. Позднее Стерия Попович убеждается в бесплодности этих подражаний и в 1832 году печатает свое первое сатирическое произведение — «Роман без романа». В этом романе-пародии он беспощадно рассчитался со своим увлечением молодости, высмеяв сентиментальные романы, которые писал он сам и его кумир М. Видакович.

Наивысшее признание и славу принесли Й. Стерии Поповичу комедии:[39] «Враль и подвирало» (1830), «Скупец, или Кир Яня» (1837), «Злая жена» (1838), «Женитьба и замужество» (1841), «Белград прежде и теперь» (1853), «Патриоты» (комедия написана в 1849 г., а опубликована в 1909 г.). В комедиях Й. Стерия Попович высмеивал отрицательные черты человеческого характера, глупость и невежество мещан, низкопоклонство перед иностранщиной, претенциозность и безвкусие во всем — в манере одеваться, говорить, есть, пить и т. д., скупость и хищническую жадность торговцев, богатеев, ростовщиков, фальшивый патриотизм и лицемерие воеводинской буржуазии.

Миниатюры, представленные в данном сборнике, написаны в г. Вршаце в 1844—1855 годах, печатались в местной периодике. Писатель поднимает проблему нравственности, критически относится к образу жизни, заимствованному у буржуазного Запада, сатирически обличает алчность и жестокость буржуазных дельцов, беспринципность чиновников-карьеристов. Иносказательность и условность стиля, тенденция к парадоксальности и гиперболам не заслоняют реалистического фона изображаемых явлений.

ДЖЮРА ЯКШИЧ

(1832—1878)

Д. Якшич — один из представителей сербского романтизма, поэт и художник, автор рассказов, повестей и драматических произведений. Родился в семье священника в селе Српска-Црня (Банат), изучал живопись в Темишваре, Пеште, Вене и Мюнхене. Первое стихотворение опубликовал в 1853 году в журнале «Српски летопис». В 1856 году Д. Якшич переселился из Баната, входившего тогда в состав Австро-Венгрии, в Сербию, работал за нищенскую плату учителем в сельских школах, преподавал рисование в Пожареваце, Крагуеваце, Ягодине, был корректором государственной типографии в Белграде. За свои прогрессивные взгляды, сотрудничество с сербским революционным демократом Светозаром Марковичем и его последователями поэт неоднократно подвергался преследованиям, его изгоняли со службы, лишая последнего куска хлеба.

Начало 70-х годов в Сербии отмечено усилением реакции. В жизни Д. Якшича это время было особенно насыщено бедствиями и лишениями, но и чрезвычайно бурным литературным творчеством. В 1873 году вышел сборник лирических стихотворений, печатавшихся ранее в газетах и журналах, опубликованы книги рассказов (1874, 1876), драма «Станое Главаш» (1878).

Он сотрудничает в оппозиционных газетах и журналах, пишет сатирические памфлеты и политические фельетоны. Писатель обличает моральные и политические язвы абсолютистского режима в Сербии, полицейскую слежку, произвол властей, подавление свободы, тупой консерватизм обывателей. Виднейший сербский критик И. Скерлич (1877—1914) писал о нем:

«Романтик и страстный лирик превратился в горького и острого сатирика, он перестал петь и начал свистеть».

Сатиры Якшича «Начальствующий», «Мысли одного пенсионера», «Покойной цензуре» — впервые опубликованы в газете «Сербия» в 1870 году под псевдонимом Теорин. «Сербия» — орган «Объединенной сербской молодежи» — издавалась в Белграде, продержалась она три года и имела ярко выраженный политический характер. На ее страницах настойчиво проповедовалась идея о том, что «среди гражданских свобод первое место занимает свобода печати». Свои памфлеты Якшич написал непосредственно после принятия на скупщине в Крагуеваце 23 октября 1870 года нового закона о печати, который отменял предварительную цензуру, Однако «госпожа цензура» только сменила свои одежды: все газеты и любые другие публикации согласно новому закону должны были за час до распространения доставляться в полицию, которая принимала решение об их дальнейшей судьбе.

Памфлет «Покойной цензуре» и опубликованный в 1870 году в газете «Сербия» другой памфлет — «Моя любовь, письмо покойной цензуре» написаны Д. Якшичем в стиле политических сатир Г. Гейне, которые в те годы переводил на сербский язык Мита Ракич (1846—1890).

МИЛОВАН ГЛИШИЧ

(1847—1908)

М. Глишич — один из основоположников реалистического направления в сербской литературе второй половины XIX века. Родился в крестьянской семье в селе Градаце. Учился в Белградском университете. В молодые годы активно участвовал в сербском молодежном движении (см. примеч. к с. 34), увлекался идеями сербского революционного демократа С. Марковича. Огромное влияние на формирование Глишича как писателя оказала русская литература. Он перевел на сербский язык «Мертвые души» (вместе с Л. Мильковичем), «Тараса Бульбу» Н. В. Гоголя, «Обломова» И. А. Гончарова, «Грозу» и «На всякого мудреца довольно простоты» А. Н. Островского, «Войну и мир» и «Крейцерову сонату» Л. Н. Толстого, рассказы М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. П. Чехова и др.

В рассказах и повестях «Голова сахара», «Рога», «Зловещее число», «Долг платежом красен», «Музыкант» и др. М. Глишич реалистически отразил жизнь крестьянской бедноты, подверг сатирическому осмеянию хищничество сельских богатеев, ростовщиков, торгашей, тупость и невежество бюрократов и либеральных болтунов. В 80-е годы в творчестве М. Глишича усиливаются патриархальные мотивы, ослабевает острота социальной критики. «Голова сахара» впервые напечатана в журнале «Отаджбина», № 1, 1875.

СИМО МАТАВУЛЬ

(1852—1908)

С. Матавуль родился в г. Шибенике (Далмация), в семье торговца, после смерти отца четыре года воспитывался в монастыре, но затем ушел оттуда и поступил в учительскую школу. Несколько лет работал учителем в сельских школах северной Далмации. Участвовал в восстаниях против османского и австрийского владычества — герцеговинском в 1875 году и восстании в Бока-Которской в 1881 году. Он писал о том времени: «Иду бороться за мою любимую идею, за свободу Сербии». Спасаясь от преследований, С. Матавуль в 1881 году вынужден был бежать в Черногорию, где живет десять лет. Там он сближается с русским историком и этнографом П. А. Ровинским (1831—1916), изучает русский язык, публикует сборник новелл «Из Черногории и Приморья» (I — 1888, II — 1889). В «Записках писателя» С. Матавуль пишет о своем глубоком интересе к русской литературе:

«Я постепенно поднимался все выше, откуда открывался широкий кругозор на безбрежный русский духовный мир, на неожиданные красоты и глубочайшие мысли, которые так отличают русскую литературу, лишь недавно открытую Европой… Только постигнув все тонкости и особенности богатейшего русского языка, можно по-настоящему вжиться в дух русской книги, понять «широкую натуру» русского человека… Потому-то мне так жаль всех тех, кто вынужден читать русские шедевры в переводах, пусть даже самых лучших… К моему счастью, влияние русской беллетристики на меня было сильным…»

Уже известным писателем в 1887 году С. Матавуль поселился в Белграде. В 1891 году он опубликовал статью «Мысли Ивана Гончарова о художественной литературе», в которой, опираясь на статью русского писателя «Лучше поздно, чем никогда», отстаивал принципы реализма в литературе.

С. Матавуль — автор романов «Ускок» (1892) и «Баконя фра Брне» (1892)[40], многочисленных повестей, рассказов, очерков, статей, выходивших отдельными сборниками — «Из приморской жизни» (1890), «С Ядрана» (1891), «Из белградской жизни» (1891), «Из разных краев» (1893), «Белградские рассказы» (1902), «Беспокойные души» (1907) и др.

СТЕВАН СРЕМАЦ

(1855—1906)

С. Сремац, вошел в историю сербской литературы как один из крупнейших реалистов. Родился в местечке Сента (Воеводина) в семье ремесленника, окончил Белградский университет, участвовал добровольцем в войне с Турцией 1877—1878 годов, преподавал историю в школах Ниша и Белграда. В конце 80-х годов начал публиковать рассказы, в которых воспевал сербскую старину. Широкое литературное признание писателю принесли реалистические произведения, изображавшие жизнь, быт и нравы средних провинциальных слоев — торговцев и ремесленников, мелких чиновников, сельского духовенства (романы «Ивкова слава», 1896; «Поп Чира и поп Спира», 1898; «Вукадин», 1903; «Зона Замфирова», издан в 1907 г.)[41].

Политические взгляды С. Сремаца были консервативны; состоя членом либеральной партии, он поддерживал абсолютистский режим династии Обреновичей, был противником сербских революционных демократов («Иллюминация в селе», «Максим» и др.).

Лучшие сатирические произведения С. Сремаца изображают политиканство и фальшь в общественной жизни, хищничество нарождающейся буржуазии, представителей нового мира капиталистического предпринимательства, беспринципное делячество, цинизм и моральную опустошенность.

СВЕТОЛИК РАНКОВИЧ

(1863—1899)

С. Ранкович принадлежит к числу сербских писателей-реалистов второй половины XIX века, в творчестве которых ярко отразились социальные противоречия того времени.

С. Ранкович родился в семье священника в селе Моштаница, окончил духовную семинарию в Белграде и Киевскую духовную академию, преподавал в гимназиях Крагуеваца, Ниша, Белграда. Он в совершенстве владел русским языком, читал русскую литературу в подлинниках, переводил на сербский язык произведения Л. Н. Толстого, В. Г. Короленко и др. В произведениях С. Ранковича, особенно в его романах «Лесной царь» (1897), «Сельская учительница» (1898) и «Разрушенные идеалы» (издан в 1900 г.), дана реалистическая картина жизни сербского села, сельской интеллигенции, созданы психологически тонко разработанные характеры и типы[42]. Значительное место в творчестве писателя занимают так называемые «картины из жизни» (сб. «Картины из жизни», вышел посмертно в 1904 г.), зачастую приобретающие сатирическое звучание.

РАДОЕ ДОМАНОВИЧ

(1873—1908)

Сербский писатель-сатирик Р. Доманович родился в селе Овсиште в семье учителя, окончил Белградский университет. Верный идеям революционного демократа Светозара Марковича, он принадлежал к левому крылу радикальной партии, которая в 1901 году выделилась в Независимую радикальную партию. В 1903 году, после свержения династии Обреновичей, разочаровавшись в беспринципной политике руководства Независимой радикальной партии, он порывает и с ней. Всю жизнь Доманович подвергался преследованиям, много раз его лишали службы и заработка.

Еще в студенческие годы Р. Доманович увлекся Гоголем, «Тараса Бульбу» знал почти наизусть, а роман «Мертвые души» считал величайшим произведением мировой литературы.

Главная мишень сатирического обличения Р. Домановича — произвол и беззаконие абсолютистского полицейско-бюрократического режима в Сербии, а также рабская покорность насилию, слепое подчинение власть имущим. Появление в печати политических сатир Домановича вызывало широкий отклик среди читателей. Критик Й. Скерлич писал, что «Страдия» и другие сатиры писателя имели значение политических манифестов[43].

БОРИСАВ СТАНКОВИЧ

(1876—1927)

Б. Станкович, один из крупнейших сербских реалистов на переломе веков, родился в г. Вране, в семье ремесленника. Окончил Белградский университет. В литературу вступил в конце 90-х годов с реалистическими рассказами, в которых обращался к патриархальному миру своего родного города в южной Сербии, где в наибольшей степени сохранился старинный полувосточный уклад жизни. Его стилю присущи острый психологизм, аналитический подход к духовному миру героев, критическое отношение к социальным противоречиям, обострившимся в ходе ломки консервативных устоев, сформировавшихся в пору османского господства на Балканах. При жизни писателя вышли сборники рассказов «Из старого евангелия» (1899), «Божьи люди» (1902), «Старые времена» (1902), драмы «Коштана» (1902) и «Ташана» (1927). Наибольшую известность получил его роман «Дурная кровь» (1910)[44].

В интервью писателю Бранимиру Чосичу в 1926 году Б. Станкович говорил:

«Главным ориентиром для меня были русские писатели 40-х и 60-х годов. Особенно я любил Тургенева. Чтение «Бедных людей» Достоевского произвело на меня сильнейшее впечатление, это моя самая любимая книга. Из других произведений Достоевского я еще люблю «Записки из Мертвого дома». Какие типы, какие характеры, какая человечность в этой книге!»

ПЕТАР КОЧИЧ

(1877—1916)

П. Кочич, сербский писатель-сатирик, родился в селе Стричичи в Боснии, закончил философский факультет в Вене, где написал свои первые рассказы, преподавал в гимназии в Скопле. Писатель активно участвовал в политической жизни, неоднократно подвергался преследованиям.

«Моя святыня, — писал П. Кочич, — это прежде всего — освобождение моей родины, воссоединение расчлененных сербских земель».

Писатель в своих произведениях воссоздал трагическую судьбу боснийского крестьянина под гнетом османских завоевателей. После оккупации в 1878 году и аннексии в 1908 году Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией их сменили австрийские.

П. Кочич выпустил три сборника рассказов под общим названием «С гор и предгорий» (1902, 1904, 1905), «Стоны со Змияня» (1910), сатиры «Барсук перед судом» (1904) и «Судилище» (1912)[45].

БРАНИСЛАВ НУШИЧ

(1864—1938)

Б. Нушич, сербский комедиограф и юморист, родился в семье торговца, получил юридическое образование в Белградском университете. В 1883 году написал первую комедию «Народный депутат», разрешенную к постановке лишь в 1896 году и опубликованную только в 1924 году. В течение более чем пятидесятилетнего творчества Б. Нушич создал множество комедий, сыгравших выдающуюся роль в истории югославской драматургии и театра. Б. Нушич был прежде всего юмористом, талантливым импровизатором комических ситуаций, однако комические эффекты в лучших его произведениях имели глубокие корни в социальной действительности того времени. Очень часто шутка, анекдот, карикатура были для Нушича формами политической сатиры.

Талант Б. Нушича складывался под воздействием русской литературы, в особенности Н. В. Гоголя. Б. Нушич писал в предисловии к комедии «Подозрительная личность» (первоначальный ее подзаголовок — «Гоголиада в двух действиях»):

«Гоголь был кумиром тогдашней молодежи… гоголевский «Ревизор» был самым любимым ее произведением… Все мои пьесы восьмидесятых годов: «Народный депутат», «Протекция», а в первую очередь «Подозрительная личность» написаны под большим влиянием «Ревизора».

Писатель обращался также к жанру исторических драм, писал юмористическую и сатирическую прозу — фельетоны, очерки, рассказы, повести[46]. При жизни писателя рассказы выходили отдельным изданием в трех книгах (1931, 1932, 1936 гг.). Фельетоны печатались в основном в белградской газете «Политика» в 1904—1907 годах. Писатель подписывал их псевдонимом Бен Акиба.

В юмористических и сатирических произведениях Нушич высмеивал тупое и злобное мещанство, обывательскую ограниченность, не знающее меры тщеславие и честолюбие. В ряде случаев Б. Нушич смело выступал против полицейской самодержавно-бюрократической системы правления, фальшивого парламентаризма, высмеивал дешевую игру в демократию, лицемерие и пошлость официальной идеологии. Он вывел на суд читателей всесильных министров, «народных» депутатов, чиновников, общественных деятелей, полицейских начальников, попов и жандармов. Он показал их мелкими, жадными, нечистыми на руку, безграмотными, чванливыми, пресмыкающимися перед каждым вышестоящим на служебной лестнице. Во многих произведениях «великий волшебник смеха», как называли его современники, поднимался до выражения настроений и требований широких народных масс.

Ю. Брагин

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Антерия — род национальной верхней одежды, как мужской, так и женской, с длинными рукавами.

Булюбаша — здесь: стражник.

Газда — уважительное обращение к торговцам и ремесленникам, букв.: хозяин.

Десетерац — десятисложный размер сербских народных эпических песен.

Джювеч — национальное блюдо из молотого мяса, риса и овощей.

Капа — национальный головной убор типа тюбетейки.

Кмет — здесь: староста, глава сельской общины.

Коло — массовый народный танец.

Окка — старинная мера веса, равная 1283 г.

Опанки — крестьянская обувь из сыромятной кожи.

Пара — мелкая разменная монета.

Прангия — мортира для стрельбы холостыми зарядами во время празднеств.

Ракия — сливовая водка.

Слава — праздник святого покровителя семьи.

Цицвара — национальное блюдо из муки, яиц и сыра.

Чевапчичи — блюдо из молотого мяса.

Четники — здесь: члены четы — партизанского отряда, боровшегося с османскими поработителями.

Шайкача — здесь: солдатская шапка типа пилотки в старой сербской армии.

Примечания

1

Милая шалунья! (нем.)

2

Негодник (нем.).

3

Дерзок (нем.).

4

«О сифилитической болезни. Практическое пособие доктора Лукаса» (нем.).

5

Шли три еврея-ея-ея-ея (нем.).

6

Да здравствует отчизна Германии! (нем.)

7

Люди эти… (нем.)

8

Ваш слуга! (лат.)

9

Веспера — вечерняя служба у католиков (лат.).

10

Матутина — утренняя служба у католиков (лат.).

11

Чужой (ит.).

12

Черт побери! (искаж. англ.)

13

Извините! (ит.)

14

Твою пресвятую богородицу деву! (ит.)

15

Так проходит (слава мирская)!.. (лат.)

16

Разум побеждает все! (лат.)

17

Святые гниющие (ит.).

18

Под сербским названием значится перевод его на французский язык. (Примеч. автора.)

19

Перевод М. Зенкевича.

20

Господин (греч.).

21

Начинать надо сначала (лат.).

22

Карманное издание (нем.).

23

Несчастный (греч.).

24

Хорошо! Хорошо! (греч.)

25

Годы, проведенные на том свете, он не считал. (Примеч. автора.)

26

Нет (искаж. нем.).

27

Слабоумный субъект, кретин… (нем.)

28

Без гнева и пристрастия (лат.).

29

Жребий брошен (лат.).

30

Воистину познать жизнь (лат.).

31

Каждый человек — самый лучший толкователь собственных слов (лат.).

32

Это очень ловкий кучер, он может развернуться в тесной комнате (нем.).

33

Волей-неволей (лат.).

34

«Жребий брошен!» (лат.)

35

О мертвых или хорошо (говорить), или ничего (лат.).

36

Состав преступления (лат.).

37

Тогда на паспортах не было фотографий. (Примеч. автора.)

38

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 155.

39

Рус. переводы: Комедии. Л., Искусство, 1961.

40

Рус. переводы: Баконя фра Брне. Рассказы. М., Художественная литература, 1960; Последние рыцари. М., Художественная литература, 1972.

41

Рус. переводы: Поп Чира и поп Спира. М., Художественная литература, 1957, 1960; Вукадин, 1961; Праздники («Ивкова слава»). Зона Замфирова. М., Художественная литература, 1974.

42

Рус. переводы: Лесной царь. Сельская учительница. Разрушенные идеалы. М., Художественная литература, 1964.

43

Рус. переводы: Повести и рассказы. М., Художественная литература, 1956; Страдия. М., Художественная литература, 1959; Сатира и юмор. М., Художественная литература, 1961.

44

Рус. переводы: Дурная кровь. М., Художественная литература, 1961; Избранное. М., Художественная литература, 1973.

45

Рус. переводы: Барсук перед судом. Рассказы. М., Художественная литература, 1960.

46

Рус. переводы: Избранное. М., Художественная литература, 1956; Ослиная скамья. Л., Художественная литература, 1964; Дитя общины. М., Художественная литература, 1975; Комедии. М., Искусство, 1961.

Комментарии

1

…пока, наконец, и сам Севастополь не сдастся… — Намек на падение Севастополя после многомесячной (349 дней) героической обороны во время Крымской войны 1853—1856 гг.

2

Каракалла (186—217) — римский император, получивший известность своей жестокостью.

3

Дионисий I Старший (ок. 432—367 гг. до н. э.) — тиран Сиракуз.

4

Практикант — низший по рангу канцелярский служащий, находящийся на стажировке в ожидании указа о назначении государственным чиновником.

5

Милош Обилич — историческая личность, легендарный герой сербского эпоса.

6

…в листы газет «С.» и «В.», а «Р.» набили вместо табака… — Имеются в виду названия реакционно-монархических журналов и газет «Световид», «Видовдан» и «Ружа».

7

Помните перевод Йовановича… — Имеется в виду крупнейший сербский поэт XIX в. Йован Йованович-Змай (1833—1904). Ему принадлежат прекрасные переводы Петефи, Араня, Гете, Лермонтова.

8

Вы знаете Гундулича? — Иван Гундулич (1589?—1638) — виднейший поэт дубровницкой литературы периода барокко. Дубровник — город-республика, сохранивший независимость, в XV—XVII вв. был центром высокоразвитой культуры. «Слезы блудного сына» — лирико-эпическая поэма Гундулича.

9

«Тежак» — реакционная сельскохозяйственная газета, выходившая в Белграде в 1865—1941 гг.

10

…поищите среди мертвых Вильгельма, но только не пруссака Вильгельма, а швейцарца… — то есть не Вильгельма I Гогенцоллерна, прусского короля с 1861 г. и германского императора с 1871 г., а Вильгельма Телля, героя швейцарской народной легенды, отразившей борьбу швейцарцев против Габсбургов в XIV в.

11

Сатира опубликована в журнале «Млада Србадия» в 1871 году, подписана псевдонимом Теорин. Автор написал ее в г. Ягодине в период усиления реакции в Сербии после подавления Парижской коммуны. Случай, описанный в рассказе, действительно имел место в популярной в Ягодине так называемой «Пестрой кофейне», где часто бывал Д. Якшич.

12

…Вильгельм Телль и гайдук Велько!.. — Вильгельм Телль — см. примеч. 10. Велько Петрович — один из самых популярных героев Первого сербского восстания 1804—1813 гг. против османского ига, погиб в 1813 г. при обороне Неготина.

13

…газета «Видовдан» назвала бы, их обоих «красными». — «Видовдан» — консервативная газета, выходившая с 1861 по 1876 г. и подвергавшаяся критике со стороны левой печати.

14

…я и мой друг, оба «омладинцы»… — «Омладина» (сербско-хорв. — молодежь) — культурно-просветительная и общественно-политическая организация (1866—1872 гг.) с центром в Нови-Саде (Воеводина), городе, расположенном за Дунаем.

15

Был побратим и на венгерской войне… — По всей вероятности, имеются в виду военные действия, направленные на подавление революции 1848—1849 гг. в Венгрии.

16

Один из них сторонник Вучича, другой — Обреновича! «Враги до гроба»… — Тома Вучич-Перешич (1787/88—1859) — один из вождей оппозиции правящей династии Обреновичей, выражавшей интересы богатых торговцев и высокопоставленной бюрократии и боровшейся за ограничение самодержавия конституционными рамками. Обреновичи — в 1815—1842, 1858—1882 гг. княжеская, в 1882—1903 гг. королевская династия в Сербии.

17

Князь Милош — Милош Обренович (1780—1860), сербский князь в 1815—1839 гг. и с 1858 г. основатель династии Обреновичей. Участник Первого сербского восстания 1804—1813 гг., руководитель Второго сербского восстания против османского ига 1815 г.

18

…говорят, в прошлом году его видели вместе с Милетичем. — Светозар Милетич (1826—1901) — теоретик и вождь либерального крыла омладинского движения, пользовавшийся большой популярностью среди молодежи.

19

…может, это была депеша от самого Гамбетты? — А может, и от Рошфора? — Гамбетта Леон (1838—1882) — лидер левых буржуазных республиканцев во Франции, член «Правительства национальной обороны» (сент. 1870 г.—февр. 1871 г.). В 70-е годы выступал против клерикалов и монархистов. Рошфор Анри (1830—1913) — французский публицист и политический деятель, один из лидеров мелкобуржуазной оппозиции режиму Второй империи. В дни Коммуны оставался в Париже, но занимал нерешительную позицию, не принимая пролетарской сущности Коммуны.

20

Впервые рассказ напечатан в 1892 году в журнале «Стражилово».

21

После ухода французов из Приморья… — После поражения Наполеона в 1814 г. Далмация, ранее принадлежавшая Австрии, вновь была занята ею.

22

Огромной империи дарована была конституция… — Конституция 1867 г. узаконила превращение Австрии в дуалистическую Австро-Венгерскую монархию.

23

Авторская рукопись рассказа датируется 23.1.1901 года. Опубликован рассказ в журнале «Коло» в 1901 году.

24

Теразии — центральная площадь в Белграде.

25

Оригинал рукописи датирован автором 9.1.1903 года. Впервые опубликован в журнале «Коло» в 1903 году.

26

…об увольнениях на основании параграфа семьдесят шестого… потолковали о кризисе и смене правительства… — Имеются в виду репрессии Александра Обреновича, установившего личный деспотический режим и призвавшего к власти «нейтральное» правительство генерала Цинцар-Марковича.

27

…писать не хуже Доситея. — Доситей Обрадович (ок. 1742—1811) — сербский писатель, просветитель. Особой популярностью у читателей пользовались басни и автобиографический роман «Жизнь и приключения Димитрия Обрадовича, нареченного в монашестве Доситеем» (1783—1788).

28

…еще до банков и до этих январских и июньских займов… — Имеются в виду первые государственные займы, объявленные в Сербии во второй половине XIX в.

29

Кончалась же корреспонденция словами Негоша… — Негош Петр Петрович (1813—1851) — правитель Черногории, великий поэт и просветитель. Цитируемые строки взяты из его знаменитой поэмы «Горный венец» (1847).

30

…прозванная «палилулской газетой»… — Палилул — квартал в старом Белграде.

31

Повесть впервые публиковалась в журнале «Бранково коло» в 1903 году и была встречена живейшим читательским интересом. Паузы в публикации вызывали неизменное неудовольствие подписчиков. «Если желаете, чтобы я и на 1904 год остался вашим подписчиком, то, пожалуйста, напишите Стевану Сремацу, пусть он продолжит своего «Кир Гераса», — говорилось в одном письме, полученном редакцией журнала, — иначе я заболею от печали». Редактор переслал это письмо С. Сремацу и добавил от себя: «Он не единственный, кто так пишет».

При публикации заключительных глав автор поместил посвящение: «Посвящается Браниславу Нушичу, писателю».

32

Было это давно, на самой заре нашей государственной жизни… — то есть в первые годы существования автономного сербского княжества, которое возникло в результате Второго сербского восстания (1815) против османского ига и в 1820 г. было признано Оттоманской империей.

33

…установили карантин и таможню в Алексинаце… — В 1833 г. Оттоманская империя официально признала еще шесть областей принадлежащими Сербскому княжеству, в числе их и Нишскую. Пограничным городом стал Алексинац.

34

Караискакис Георгиос (ок. 1780—1827) — главнокомандующий войсками континентальной Греции (с 1826 г.) в ходе Греческой национально-освободительной революции 1821—1829 гг. Погиб при освобождении Акрополя.

35

«Катавасия» — песнопение в православной церкви, когда два хора спускались с клиросов на середину церкви.

36

Клитемнестра — в греческой мифологии жена Агамемнона; пока муж воевал под Троей, вступила в связь с его двоюродным братом Эгисфом и убила Агамемнона, когда он вернулся на родину; сама была убита своим сыном Орестом, отомстившим за отца.

37

Герострат проклятый! Глаза такие, что зажгли бы храм Артемиды. — Герострат — грек из г. Эфеса (Малая Азия), желая прославиться, в 356 г. до н. э. сжег храм Артемиды Эфесской — одно из семи чудес света.

38

Святой Савва — первый сербский архиепископ (1174—1235), основатель независимой православной церкви в Сербии, просветитель, мирское имя Растко Неманя.

39

Топчидер, Вилина-Вода, Бульбудер — пригороды Белграда.

40

Клефты — греческие крестьяне-партизаны, боровшиеся в XVII — начале XIX в. против османского господства и крупных греческих землевладельцев. Паликары — греческие повстанцы, борцы за освобождение страны. Сулиоты — воинственное греко-албанское племя, боровшееся с османами за свою независимость.

41

…проливается и течет кровь, как у Месолонгиона. — Месолонгион — греческий город, прославившийся своим героизмом в борьбе за независимость (1821—1829 гг.).

42

…в честь того самого Ригаса из Феры, что погиб на стенах белградской крепости. — Ригас (Велестинлис Фереос) Констандинос (ок. 1757—1798), греческий поэт-патриот, борец за освобождение Греции. В 1797 г. на пути из Венеции в Триест арестован австрийской полицией и выдан турецким властям. Казнен в крепости Калемегдан в Белграде. В сербских народных песнях фигурирует под именем «Рига из Феры».

43

…и, назвав Питтака и Хилона, спросил, слышали ли они когда-нибудь эти имена. — Питтака и Хилона, известных своей политической деятельностью и нравственными сентенциями, обычно называют в числе семи древнегреческих мудрецов первой половины VI в. до н. э.

44

Вук Караджич (1787—1864) — сербский филолог, историк, фольклорист, деятель национального Возрождения. Собрал и опубликовал произведения устного народного творчества, в том числе и пословицы.

45

…сравнивал Гераса с Приамом, Гекубой и даже Ниобой. — Приам — в греческом эпосе последний царь Трои, отец пятидесяти сыновей и пятидесяти дочерей; Гекуба — жена Приама, пережившая всех своих детей; Ниоба — жена фиванского царя Амфиона. По приказанию богини Лето она была лишена всех своих двенадцати детей и превращена в скалу, источающую слезы.

46

Рассказ впервые опубликован в журнале «Дело» в 1895 году.

47

Ксантиппа — жена Сократа, отличавшаяся вздорным характером.

48

Рассказ впервые опубликован в журнале «Дело» в 1899 году.

49

Рассказ опубликован в 1898 году. Политическая аллегория, положенная в основу этой сатиры, имеет свою историческую основу, В 90-х годах в Сербии установился полицейский режим под лозунгом «умиротворения страстей», которые, по утверждению правительственной пропаганды, препятствовали процветанию и прогрессу народа. Возглавлявший в 1894 году кабинет министров реакционер Никола Христич в циркуляре окружным начальникам полиции предписывал, что главная задача полиции — «усмирение политических страстей». О необходимости «умиротворения политических страстей» в Сербии заявил в тронной речи король Александр Обренович (1895).

50

Первая публикация в журнале «Звезда» в 1899 году. В сатирических аллегориях Р. Домановича персонажи не только лишены имен, но и зачастую лишены портретного описания. Исключение представляет собой сатира «Вождь». Здесь автор дает четкий зрительный портрет «вождя». По его внешнему облику и манере «мудро молчать» современники узнавали лидера радикалов Николу Пашича (1845—1926). После инсценированного в 1899 году покушения на короля Милана полиция арестовала много рядовых членов радикальной партии, в то время как Пашич и другие лидеры уцелели. Показания Пашича на суде способствовали разгрому демократических сил.

51

Рассказ написан в 1901, опубликован в 1902 году. В основу сюжета автор взял народную легенду о воскресении героя сербского национального эпоса Королевича Марко, с именем которого связывались героические подвиги в борьбе против османских завоевателей. Сатира направлена против национализма и лжепатриотизма сербских правящих кругов. В ней широко используются эпические песни о Марко Королевиче.

52

Марко вспомнил побратима Обилича. — Милош Обилич — см. примеч. 5.

53

…одели в белую одежду. — В белую одежду одевали каторжников.

54

…повели в белградскую крепость. — В крепости, построенной в Белграде еще во времена римских завоеваний, при Обреновичах была тюрьма.

55

Нет, мы не сербы, нет, мы не люди. — Строка из стихотворения Джюры Якшича «Гибните, братья».

56

…священная кровь Лазара. — Князь Лазар Хребелянович (иногда «царь Лазар») — герой народного эпоса, историческая личность. Он возглавлял сербское войско в битве с турками на Косовом поле (1389), попал в плен и был казнен.

57

Милан Топлица — один из героев народного эпоса, побратим Королевича Марко и Милоша Обилича.

58

Суля Цыган — отрицательный герой народного эпоса.

59

Рассказ опубликован в 1902 году в газете «Покрет». В монологе «сербского вола» содержится множество саркастических намеков на политические и социальные условия Сербии, острое разоблачение буржуазного лжепатриотизма, лицемерия, верноподданнического лакейства.

60

Рассказ опубликован в газете «Бранково коло» в 1902 году. Писатель создает сатирический портрет высокопоставленного чиновника в государственной иерархии монархистской Сербии.

61

Впервые опубликована в журнале «Српски книжевни гласник» в 1902 году. Газета «Српска застава» (13 октября 1902 г.) писала: «Вам знакома Страдия, не правда ли? Вам знакома эта страна, где каждый гражданин увешан орденами, где каждый чиновник, обворовывающий народ, получает ленты, где осыпают отличиями… людей, погрязших в пороке? Вы хорошо знаете страну, где полицейские писари учтиво поминают родителей почтенных граждан, где последних награждают пощечинами, держат за решеткой и в кандалах?.. Вам, наверное, известна страна, где ни одно правительство не удерживается у власти и одного года, где конституция не сохраняется в силе и шести месяцев, где один закон через месяц сменяется другим?»

Историк Сл. Йованович в своем исследовании о годах правления Александра Обреновича отмечал, что «Страдия» нанесла деспотизму Александра самый тяжелый удар, какой только мог быть нанесен».

62

На кого ни взглянешь, на всех ордена и ленты. — Эта гипербола имеет свою реальную подоплеку. Председатель одного из правительств в обреновичской Сербии Владан Джёрджевич писал: «…Вероятно, во всем мире нет страны, в которой бы люди так щедро награждались орденами, как Сербия. Хотя прошло всего двадцать лет с тех пор, как Сербия обзавелась своими собственными орденами, ими так сорят, что становится смешно. Если бы люди и их достоинства оценивались по этим блестящим побрякушкам, во всем мире не набралось бы столько заслуженных людей, сколько оказалось бы их в Сербии».

63

…на севере запретили вывоз свиней… — Намек на экономические санкции Австрии против Сербии, которая была крупным экспортером свиней.

64

…на юге нападают ануты… — Намек на пограничные конфликты между Сербией и Турцией в конце 1901 и начале 1902 г., и неспособность властей защитить государственные границы страны.

65

…было пятнадцать конституций… — За десять лет правления короля Александра Обреновича (1892—1903) в Сербии произошло четыре государственных переворота, отменены две конституции и сменилось четырнадцать правительственных кабинетов.

66

…провозгласила ее на десять лет моложе. — Намек на попытку фальсифицировать год рождения королевы Драги, которая была на двенадцать лет старше своего коронованного супруга Александра Обреновича. Государственный календарь передвинул дату ее рождения на десять лет вперед.

67

Другая дама подала прошение. — Р. Доманович намекает на скандальную историю, когда официально было сообщено, что бездетная королева Драга ожидает наследника. В адрес королевы со всех концов страны стали поступать поздравления и богатые подарки. Позднее обнаружилось, что это был обман.

68

Рассказ впервые опубликован в 1911 году в приложении к газете «Политика».

69

Рассказ был напечатан в 1918 году в «Календаре», изданном типографией Главной военной губернии Сербии.

70

Сатира впервые опубликована в сборнике «С гор и предгорий», т. II, в Загребе в 1904 году, а написана она в 1903 году в Вене, по свидетельству современников, «за одну ночь». В основе сатиры — действительный случай, когда боснийский крестьянин Давид Штрбац пришел в суд с барсуком. Этот персонаж фигурирует и в некоторых других произведениях П. Кочича. В «Барсуке» так же, как и в «Судилище», писатель сатирически высмеивает австрийское судопроизводство, пародирует тупость бюрократического режима. Меткой иронией и злой насмешкой боснийский крестьянин Штрбац утверждает себя как личность, выражает протест, разоблачает ложный фасад австрийской цивилизации.

Важный элемент стиля политической сатиры Кочича — народное словотворчество. Так, «судилище» (по-сербски «судания») получает иронический смысл (судания — суда ние, т. е. суда нет). Иностранное слово «оккупация» крестьяне произносят «укопация», что по-сербски может означать «похороны» и т. д.

71

…во время последнего бунта у Черных потоков… — то есть во время крестьянского восстания в Герцеговине (1875 г.), вызванного непосильными налогами.

72

…как началась укопация… — Имеется в виду оккупация Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией (1878).

73

«Да здравствует всемилостивое правительство наше!» — Для управления оккупированными областями Австро-Венгрия в 1879 г. назначила так называемое Краевое правительство во главе с австрийским генералом.

74

Мы не бунтуем и прав себе от правительства не требуем, как торгаши наши… — Имеется в виду движение, возглавляемое крупными торговцами и богатыми ремесленниками, за автономию Боснии и Герцеговины в области школьного образования и религии. Кочич открыто выступал против деятелей автономистского движения, уходивших от решения социальных проблем и прежде всего аграрной.

75

Есть у вас школа такая, что зовется «терезиянской»? — Имеется в виду закрытое учебное заведение в Вене, основанное императрицей Марией Терезией для детей австрийской знати.

76

…никак, правительство наше на один глаз кривое?! — Глава Краевого правительства Боснии и Герцеговины барон Иоганн фон Аппель не имел одного глаза.

77

Рассказ впервые опубликован в календаре «Шумадинац» за 1887 год.

В основу рассказа положен автобиографический факт. В 1883 году Нушич купил в Смедереве небольшую типографию и стал издавать «Смедеревски гласник». Эта газета, «знакомящая читателей с состоянием торговли и товарооборота, с последними новостями и забавными случаями», выходила два раза в неделю. Газета просуществовала недолго.

78

Рассказ напечатан в 1889 году в журнале «Бич».

79

Впервые «Записки» вышли в свет в Белграде как авторское издание в 1890 году. С этим произведением Нушича связана следующая история.

В 1877 году в газете «Дневни лист» Б. Нушич напечатал свое стихотворение «Два раба», в котором гневно заклеймил порядки, когда почести и слава окружают только знатных, богатых и приближенных к королю особ. За это стихотворение автор был арестован и осужден на два года тюрьмы. В тюрьме в г. Пожареваце были написаны «Записки» и комедия «Протекция». В историю сербской литературы «Записки» вошли как образец оригинальной политической сатиры, получившей блестящее развитие в творчестве Р. Домановича.

Эпиграф взят из стихотворения Лермонтова «Дума».

80

…как Клод у Гюго. — Имеется в виду Клод Ге, персонаж из одноименной повести Виктора Гюго.

81

Шапчанин Милорад (1842—1895) — сербский писатель.

82

…ослица… поняла взгляд ангела… червь… прогрыз тыкву… над головой Ионы… — Согласно библейскому сказанию, ослица месопотамского волхва Валаама заговорила человеческим голосом. Библейский миф о пророке Ионе повествует о том, что бог в назидание ему сотворил огромную тыкву, которая выросла за один день и укрыла своей тенью Иону. Затем червь перегрыз растение, и оно засохло.

83

…где строится башня… — Имеется в виду Эйфелева башня, сооруженная в Париже в 1889 г.

84

…редко встретишь человека, который хоть раз в жизни не был министром… — Намек на частые правительственные кризисы и смены кабинетов в Сербии.

85

Милованович Джёрдже (Джёша; 1813—1885) — крупный государственный чиновник королевской Сербии, был министром внутренних дел и министром правосудия.

86

«История древних абдеритов. Сочинение господина Виланда». — Виланд Кристоф Мартин (1733—1813) — немецкий писатель эпохи Просвещения. Речь идет о его сатирическом романе «Абдеритяне» (1774).

87

Абердар — псевдоним сербского поэта-романтика Милана Куюнджича (1842—1893).

88

Рассказ впервые напечатан в журнале «Звезда» в 1900 году.

В сербском фольклоре «Максим» — нарицательное имя дурака.

89

Рассказ опубликован в журнале «Коло» в 1902 году.

90

Рассказ опубликован в белградской газете «Политика» в 1906 году.

91

Первый набросок «Автобиографии» появился в 1903 году в календаре «Врач погаджач». Данный рассказ опубликован в 1907 году. В сборнике «Записки» (1920) напечатан «Образцовый урок в школе. Немецкий язык». Полностью юмористическая повесть-пародия «Автобиография» вышла в 1924 году.

92

Рассказ напечатан в «Политике» в 1907 году.

93

Рассказ опубликован в журнале «Трибуна» в 1911 году.

94

Рассказ опубликован в журнале «Нови живот» в 1920 году.

95

Рассказ опубликован в «Политике» в 1921 году.

96

…довольствовался «полным практикантским жалованьем». — Практикант получал мизерное жалованье и в штатах учреждения не числился.

97

«Служебная газета» — правительственный орган, публиковавший вновь принимаемые законы, постановления, директивы и поправки к старым законам.

98

Рассказ опубликован в журнале «Время» в 1922 году.

99

Рассказ напечатан в 1928 году в сборнике «Криминальная библиотека».

Content

Голова сахара. Сербская классическая сатира и юмор

ЙОВАН СТЕРИЯ ПОПОВИЧ

Размышления о Новом годе

О моде

Слезы

Детские балы

Перчатки

ДЖЮРА ЯКШИЧ

Начальствующий

Мысли одного пенсионера

Покойной цензуре

Моя любовь

Кусочек швейцарского сыра

МИЛОВАН ГЛИШИЧ

Голова сахара

СИМО МАТАВУЛЬ

Новый свет в старом Розопеке

СТЕВАН СРЕМАЦ

Политический мученик (Картинки из жизни нашего общества)

Почтенный старец (Картина общественных нравов)

Кир Герас

СВЕТОЛИК РАНКОВИЧ

Официальное опровержение (Картинка из провинциальной жизни)

Первая дама уезда

РАДОЕ ДОМАНОВИЧ

Отмена страстей

Вождь

Королевич Марко во второй раз среди сербов

Размышления обыкновенного сербского вола

Сон одного министра

Страдия

БОРИСАВ СТАНКОВИЧ

Господин Таса

«Красный крест»

ПЕТАР КОЧИЧ

Барсук перед судом

БРАНИСЛАВ НУШИЧ

Политический противник

Лунная ночь

Из «Записок»

Максим

Покойный Серафим Попович

Министерский поросенок

Автобиография

Ослиная скамья

Драматург

Человек с хвостом

Жертва науки

Бешеный Теофило

Пошлина

ПРИМЕЧАНИЯ

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

Примечания

Комментарии