Русский бунт. Шапка Мономаха. Часть I

Пролог

Уважаемые читатели! Серия Русский бунт реанимирована и продолжена с новым соавтором Greko. 4-й том разбит на две части, много чего переписано/дописано. Пожалуйста, перечитайте! Спасибо.

Возок генерал-лейтенанта Александра Васильевича Суворова неторопливо тащился по весенней степи. Возница не понукал лошадей, ибо замены им долго не предвиделось и потому утомлять сверх меры рабочую скотинку не следовало. Сам военачальник находился в некотором забытье на границе яви и сна. Усталость от последнего полугодия войны обрушилась на него уже после заключения перемирия. И теперь, двигаясь в Полтаву, он наслаждался запахами разогретой степи, тишиной и покоем.

В декабре прошлого года он решился на форменную авантюру и бросил часть своей дивизии из-под Шумлы на захват османской столицы, рассчитывая этим принудить султана к миру. Почему он осмелился на такое безумство? Подстегнули новости с родины об успехах самозванца, о страшной беде, накрывшей дворянские гнезда по всей стране. Но увы. Быстрого мира не получилось. И захваченная столица оказалась ловушкой для русских солдат. Османы обложили город. Подмоги от Румянцева Суворов не получил, а восставшие греки были плохо организованы и вооружены. Черноморский флот прийти на помощь не мог: три фрегата и четыре 16-пушечника адмирала Чичагова – все, чем успели русские обзавестись на Черном море к 1774-му году – эта не та сила, с которой можно штурмовать Босфорские крепости. Да и не плавали парусники зимой по Черному морю – навигация открывалась не раньше марта. Впрочем, это обстоятельство сыграло на руку Александру Васильевичу. Зима заперла в Синопе и Трабзоне линейные корабли и фрегаты турок. Непогода же помешала османам сразу произвести десанты со стороны Мраморного моря и дала русским выигрыш во времени.

Смог бы их отразить Суворовский полк – это вопрос весьма спорный. Генерал-лейтенант быстро сообразил, что прибить щит к вратам Царьграда возможно, а вот защитить их без Дарданелльских крепостей – нереально. Южный фас Константинополя, совершенно открытый со стороны Мраморного моря – это не вход в Босфор с его фортами. Бери не хочу!

А меж тем в османской столице множество фанатично настроенных мусульман ответили ночными нападениями на караулы и казармы на захват города. Суворов пытался приструнить сопротивление захватом в заложники местных старейшин и священников. И даже расстреливал часть из них после каждого ночного нападения. Но увы, это ситуацию не успокоило, а даже, наоборот, усугубило.

Плюс ко всему в городе было крайне мало продовольствия. Подвоз извне был невозможен из-за блокады, а султанские запасы следовало экономить. И тогда ему пришлось принять жесткое решение и изгнать из города всех простых мусульман поголовно (непростые сидели в зиндане под русским караулом, и никто отпускать их не спешил). Суворов разрешил остаться женщинам с детьми, но подавляющее большинство этим разрешением не воспользовались. Десятки тысяч беженцев заполнили дороги Румелии и Анатолии. Они массово умирали от голода и замерзали на обочинах дорог. И их смерти тяжким бременем легли на душу полководца.

Но это дало только короткую отсрочку. Запасы продовольствия должны были иссякнуть уже к середине февраля. Как найти выход из ловушки, в которую Суворов сам себя загнал?

Отец Небесный, благоволивший русскому оружию, снова пришел на помощь. В январе султан Мустафа III не то сам умер от сердечного приступа, не то ему помогли покинуть этот мир. Казалось бы, все стало еще хуже – с кем договариваться о мире? Но в возникшей политической чехарде, когда османы принялись интриговать вокруг двух возможных претендентов на трон, двенадцатилетнего султанского сына Селима и брата Мустафы Абдула-Хамида, срочно потребовались важные улемы, паши и сановники Дивана, сидевшие у Суворова под замком. Освобожденный из заключения в Семибашенном замке русский посол Обрезков подсказал идею. Предложил менять их на караваны с зерном и отары овец. В город пошел поток продовольствия, и все жители Константинополя вздохнули с облегчением.

Так и сумели продержаться до марта, когда новоизбранный султан Абдул-Хамид запросил у русских перемирия. Одним из его условий стал допуск османов к Порогу Счастья, воротам в личные покои повелителя правоверных. В такой витиеватой восточной манере русским сообщили: хотите заключить с нами мир, освободите Константинополь от своего присутствия. «Пропустите наш флот, чтобы вывез полки. Навигация уже позволяет», – тут же согласился Суворов, ответив с солдатской прямотой, без сложных словесных кружев.

Русский флот в Босфоре? Великий визирь, рейс-эфенди и прочие сановники задрожали от ужаса. А куда деваться? Призрачная надежда на пугачёвское восстание таяла с каждым днем – Румянцев собрался с силами и захватил все черноморское побережье Болгарии, включая город Бургас.

С прибытием флота началось Великое ограбление Царьграда и одновременно – невиданная по масштабу спасательная операция. Вице-адмирал Синявин, приведя 12 вымпелов под стены Топ-Капы, сразу же принялся захватывать или фрахтовать торговые суда. Их непрерывный поток устремился из Босфора к устью Днепра, к крепости Александршанц, и в Таганрог. Гребли все подряд, вплоть до древних мраморных ванн, не говоря уже о оборудовании верфей и пушках, которые разве что годились в переплавку. Попутно вывозили и тех из жителей Константинополя, что боялись возвращения турок. А таковых оказалось очень много. Так что усилиями адмирала Сенявина на месте крепости Александршанц начал быстро расти новый город, а Таганрог возродился из пепла.

В деле ограбления турецкой столицы участия Суворов уже не принимал, как и в начавшихся долгих и нудных переговорах с османами. Как только было объявлено перемирие, его почти насильно препроводили пред ясны очи Румянцева. Разумеется, подозрения в его связях с самозванцем были нелепостью. Государыня уже разобралась, что за спиной этого бунтовщика стоит Франция, верный союзник турок. Так что подметные письма и прочие акции в адрес генералов Русской армии были объяснимы коварством галлов и их марионетки.

Но приказ есть приказ, и почти месяц генералу пришлось провести в ставке командующего в Бургасе. А настроения в армии были тревожные. За день до его приезда был убит генерал Потемкин, прошли аресты и казни среди казаков. Многие из них дезертировали. В пехоте дисциплина была пока в порядке, но и там ходили по рукам подметные письма самозванца. Полковые командиры пытались с этим бороться, но Румянцев запретил жесткие меры, дабы не обозлить солдатскую массу. Так что полагались в основном на увещевания и разъяснения, что, дескать, Пугачев французский агент и на пользу турку действует. И никаких вольностей от него никогда не будет, а только новые господа на шею народу насядут, коли у самозванца дело сладится. Вроде бы солдаты верили. Но было тревожно.

И вот в конце апреля в отношении Суворова наконец наступила ясность. Государыня пожаловала его чином генерал-поручика, табакеркой с бриллиантами и поручила возглавить все части, которые возможно было снять с Днепровской линии или вывести из Крыма, для наискорейшего выдвижения на борьбу с самозванцем.

Флотские продолжали грабить турецкие прибрежные крепости, и Бургас не стал исключением. Запасы и пушки с его укреплений вывозили в Кинбурн. Поэтому, дабы не терять времени, Суворов воспользовался оказией и добрался до Александршанца морем, чем выиграл почти неделю, и теперь его коляска катила в сторону Полтавы в сопровождении очень скромного отряда драгун, коих смог выделить генерал-майор Вессерман.

На дорогах было беспокойно. Призрак колиивщины снова заметался по правому и левому берегу Днепра, как только сюда добрались известия о Пугачеве и его манифесты о восстановлении вольностей Войска Запорожского Низового. Летом 68-го года случилась великая смута среди казаков – гайдамаков и запорожцев. Под лозунгом возрождения Гетманщины они тысячами резали поляков, жидов и униатов. И ждали помощи от русских. А вместо поддержки получили от них пулю, кнут, выдачу захваченных полякам и ссылку тех, кто был в русском подданстве, в Нерчинск. Поляки жесточайше ответили казакам за бунт – сажали на кол, сжигали живьем, колесовали.

Шесть прошедших лет не стерли память ни о репрессиях, учинённых «просвещенными» ляхами, ни о предательском поступке людей Екатерины.

Свист, крики, конское ржание вырвали генерала из полудремы. Генерал встрепенулся и огляделся по сторонам. С закатной стороны из-за невысокого холма на дорогу выливалась конница. И очень много. Бунчуки и пестрая одежда выдали принадлежность войска.

— Запорожцы! Ах ты ж… Напасть какая, – выругался денщик генерала Прохор Дубасов.

Казаки быстро окружили маленький отряд и вынудили его остановиться. Охрана даже не пыталась хвататься за оружие, поскольку перевес сил был подавляющий. Казачки своими конями сходу отделили драгун от коляски, и Суворов понял, что полагаться придется только на красноречие и авторитет. Он привстал в коляске, улыбнулся и громко крикнул:

— Здорово бывали, братцы казаки!

В ответ конники уважительно расступились, и к возку генерала выехали трое немолодых всадников. Один из них, одетый богаче всех, оглядел Суворова и произнес:

— Слава Богу, господин генерал. Меня звать Петро Калнишевський. Я кошевой атаман запорожского войску. Это, – он указал на казака справа от себя, – Павло Головатий, наш войсковой судья. А это, – на этот раз указан был казак чуть помоложе, по левую руку, – Иван Глоба, наш писарь. А вас как звать-величать?

Все окружающие выжидательно уставились на генерала.

— Генерал-лейтенант российской императорской армии Суворов Александр Васильевич.

Народ загудел, зашумел. Атаман кивнул головой:

— Слыхали мы про твое геройство в Царьграде. Славное дело вышло. И к миру турку склонило изрядно. А куды теперь путь держите?

Суворов замялся. Говорить правду было опасно. Намерений этих казачков он пока не понимал. Потому ответ был округлый:

— По делам службы следую в Полтаву.

Писарь Глоба усмехнулся и достал из седельной сумы свернутый в трубку лист бумаги.

— Не по этим ли делам? – спросил он, развернул лист и торжественным голосом зачел: – «Киевской губернии Генерал-губернатору, Новороссийской губернии Главному Командиру. Генерал-аншефу Воейкову Федору Матвеевичу. Во исполнение высочайшего повеления императрицы и самодержицы всероссийской Екатерины Второй уведомляем вас о назначении генерал-лейтенанта Суворова Александра Васильевича высшим начальствующим лицом над воинскими силами Новороссийской и Киевской губерниями, Днепровской линии, а також воинскими частями, выводимыми из земель Крымского Ханства. Возлагаем на вас обязанность всячески способствовать генерал-лейтенанту Суворову в его подготовке к походу против войск мятежников. Для чего поручаем вам…»

Писарь прервал чтение и уже обычным голосом прокомментировал:

— Ну там далее про передислокацию гарнизонных частей и обеспечение провиантом и порохом похода. Так что нам ведомо, что за дела службы у вас, Александр Васильевич. Против истинного царя Петра Федоровича выступить поспешаете.

Казачки вокруг угрожающе загудели. Стали раздаваться крики: «На гиляку барина!».

Атаман воздел к небу свой пернач и крикнул:

— Тихо, козаче! Не нам решать, что с генералом делать. Чую Государю жизнь этого генерала небезразлична. Была мне о том цидуля. Так что ни единый волос с его головы не должен упасть по нашей вине. Отвезем его прямо к Петру Федоровичу. Поклонимся ему таким знатным пленником.

Казаки одобрительно закричали, а Суворов с тоской опустился на сиденье своего возка. Жизнь снова сделала крутой поворот. И впереди была полная неизвестность.

***

Весна в Санкт-Петербурге не баловала жителей теплом и покоем. Сильный ветер с Балтики завывал в трубах, трепал флаги на шпилях и мачтах кораблей и нагонял в Неву воды Финского залива. Наводнением это ещё не было, но жители столицы опасливо смотрели на темные воды реки, скрывшие под собой ступеньки спусков к причалам.

Двадцатилетний секретарь уважаемого Леонарда Эйлера, Николай Фусс, забрав корреспонденцию академика в почтовом дворе, что был расположен напротив Эрмитажа, не без содрогания пошел по качающемуся и скрипящему плашкоутному Исаакиевскому мосту. Сегодня он один раз уже преодолел его по пути за почтой, теперь следовало повторить этот опасный путь снова.

Плашкоуты, на которые опирался мост, раскачивались порывами ветра и делали это несинхронно. Доски настила хлопали и подпрыгивали в такт колебаний своих плавучих оснований, норовя оттяпать неосторожному пешеходу ноги. Приходилось подгадывать момент, когда наступать на них безопасно.

В доме Эйлера на углу набережной и десятой линии Васильевском острова секретаря встретил запах выпечки и тепло от растопленных голландских печей. На буйство природы обитатели особняка особого внимания не обращали. Всемирно известный математик сидел, как обычно, перед камином, утопая в большом, мягком кресле. Он мог чувствовать приятное тепло пламени, слышать треск и вдыхать тонкий аромат горящих березовых дров. Но увы. Оценить красоту огненного танца уже не мог. Болезнь отняла у него возможность видеть, а следовательно, читать и писать самостоятельно. Николай снова почувствовал в сердце укол острой несправедливости бытия. Как жаль, что Господь так суров к лучшим из лучших в роду человеческом.

Подавив неуместную жалость, Николай бодрым голосом начал отчитываться о полученной корреспонденции. Её было немало. Письма шли из Берлина, Лондона, Парижа и прочих городов Европы. Два увесистых свитка содержали книги и витиеватые просьбы написать рецензии на них. Была и периодика, как научная, так и общесветская на нескольких языках. Впрочем, у Николая никаких проблем с чтением не было. Он свободно владел несколькими европейскими языками и в текущий момент усердно изучал русский.

Перечисляя адреса отправителей, Николай был остановлен Эйлером на фамилии Гюльденштедт.

— Хм! Интересно. А откуда он пишет?

Фусс зашуршал бумагой, привычно осматривая заголовок и подпись письма.

— Учитель, тут странность. На конверте указан Стокгольм. Но в самом письме приписано, что отправлено оно из Нижнего Новгорода.

Академик потер подбородок и произнес:

— Очень любопытно. Он отправился в экспедицию на Кавказ почти шесть лет назад. И этой зимой корреспонденция от него перестала поступать. Поскольку он был в Казани в то время, когда бунтовщики Пугачева захватили город, мы решили, что случилось непоправимое. Так что я рад, что Иоганн жив. Зачитай же мне скорее его письмо.

Николай поднес плотный лист бумаги ближе к свету и приступил к чтению.

«Знаменитейшему и ученейшему мужу Леонарду Эйлеру, заслуженнейшему королевскому профессору и члену славной Берлинской академии наук, а также почетному члену императорской Петербургской Академии Наук и Лондонского королевского общества. С поклоном и почтением пишет вам ваш верный соратник в деле служения Храму Науки Гюльденштедт Иоганн Антон.

Если провидение не вмешается в планы людей, взявшихся доставить это письмо, оно должно подоспеть как раз к дню вашего рождения, уважаемый мой друг и коллега. И потому поздравляю вас с шестьдесят третьей годовщиной. Желаю вам ещё долгих лет здравия и труда на благо науки.

Пребываю в неуверенности, что предыдущие мои письма, написанные этой зимой из Казани, достигли адресатов в Академии. В связи с известными вам событиями работа почты испытывает крайние затруднения. Потому свой рассказ о событиях, невольным свидетелем и в некоторой степени даже участником коих я стал, я повторю в письме, адресованном в Академию. А лично вам я хочу рассказать о том, с какими интересными загадками я столкнулся за это короткое время.

В конце декабря прошлого года судьба свела меня с весьма загадочным лицом, коего одни называют Емельяном Пугачевым, а иные – императором Петром Федоровичем. Но я, не погрешив перед истиной, назвал бы его Arcanum. Ибо это имя подошло бы ему гораздо лучше прочих. Ибо он воистину Загадочный человек.

Удивил он меня с первых же минут знакомства. Предметом, в коем ему потребовалась моя помощь, оказалось разделение нефти на фракции, кипящие при разных температурах. Позже я узнал, что это нужно было ему не только для нужд освещения, но и для составления зажигательных смесей, с успехом примененных им при осаде Нижнего Новгорода, о чем вам, мой друг, должно быть уже известно. Ещё одной областью применения фракций нефти оказалось питание того прибора, что нагревает воздух в воздушном шаре.

С гордостью и удовлетворением могу сказать, что я не только своими глазами наблюдал полет шара, но и смог испытать на себе весь восторг, связанный с этим. Случай же мне предоставился ещё зимой в Казани на испытаниях вышеупомянутого мной прибора. У меня нет слов, чтобы передать эмоции, охватившие меня, когда я увидел, как из-под моих ног уплывает земля. Как люди становятся маленькими, а горизонт раздвигается на немыслимую для нас, сухопутных жителей, ширину. Жаль, что полет длился недолго и второй оказии мне до сих пор не представилось.

Arcanum, отвечая на мои многочисленные вопросы после полета, раскрыл мне глаза на очевидное явление природы, которое он и использовал в создании своего шара. Полет на нем правильнее было бы назвать плаванием. Ибо горячий воздух имеет меньшую густоту, нежели холодный, и наполненный им шар всплывает в небе так, как всякое легкое тело всплывает из глубины воды. Меня приводит в священный трепет мысль о том, что когда-нибудь человек рискнет избавиться от привязного троса и вознесется в небеса. До самой поверхности того незримого и неощутимого воздушного океана, на дне которого мы все живем. Что узреет этот смельчак? Какие тайны раскроются перед ним?!

Но прошу простить меня за столь греховные мысли. Я помню о каре, ниспосланной Господом на вавилонян, в гордыне своей вознамерившихся построить башню до тех самых небес, которые теперь стали так соблазнительно близки.

Теперь вы отдаете себе отчет в том, как поражен я был знакомством с предводителем крестьян. Выказываемые им знания об окружающем мире скорее соответствуют ученому, нежели вельможе или крестьянину. И в этом кроется загадка, о которой я уже писал выше и которая послужила поводом для сочинения псевдонима этой удивительной особе.

Когда армия повстанцев ушла в поход, я имел возможность ознакомиться и с другими примерами проявления знаний Arcanumа. Его лейб-медик Максимов рассказал много любопытного из области медицины, коей, как вы знаете, я не чужд. Во-первых, Его непременное требование обрабатывать врачебные инструменты, рану и руки хирурга спиртовыми и мыльными растворами. Мера эта, по словам Максимова, ведшего определенные записи, очевидно, положительно сказывается на количестве выздоравливающих после ранения. Объяснение этому феномену Arcanum давал следующее – на теле человека и в окружающем мире живут бесчисленные множества микроорганизмов, и часть из них, попадая в тело человека, пагубно влияет на него. Спирт, мыло, высокие температуры губят эти организмы и избавляют человека от рисков, с ними связанных. Мне не терпится вернуться в Академию и тщательно проверить это утверждение. Но сейчас я, увы, ограничен в возможностях.

Вторая новость, истоком которой был Arcanum, это новый способ защиты от оспы, этого вечного бича Господня, преследующего человечество. В отличии от вариоляции по Английскому методу, способ этот совершенно безопасен и заключается в прививании коровьей оспы. По утверждению Максимова, ни одного случая смерти ещё не было, а ведь им привито уже несколько тысяч человек как в войске, так и простых горожан.

Поверьте мне, друг мой, это знание стоит того, чтобы человеку, открывшему его, поставили памятник из чистого золота.

Из других источников стало мне ведомо, что Arcanum подсказал казанским купцам, как извлекать сахар из обычной свеклы. Подробности мне неизвестны, но если это так, то Arcanum подарил купцам Эльдорадо. Неудивительно, что они выказывают ему столь решительную поддержку.

После схода льда на Волге я и мои спутники перебрались в Нижний Новгород, где мне довелось увидеть ещё один пример необыкновенных знаний Arcanumа. Испытывая острую потребность в лекарственном средстве для своих солдат, страдающих кровавым поносом, Он распорядился продувать раскаленный древесный уголь паром. Уголь, обработанный таким образом, по словам медикуса Максимова, оказался поистине волшебным. Сам Arcanum назвал его активированным и в нескольких словах раскрыл мне тайну его эффективности. Увы, я не могу поделиться с вами этими секретами, ибо обязался их хранить до особого распоряжения автора.

Ещё один пример Его невероятного багажа знаний я получил, когда, исследуя процедуру получения этого угля, обратил внимание на то, что газ, выделяющийся при продувке угольной массы, горит ярким светящимся пламенем. Я указал на этот факт Аркануму, но ничуть его этим не удивил. Наоборот, он сам мне рассказал, как можно получать горючие газы для нужд освещения, как их можно хранить и как можно организовать дешевое газовое освещение городских улиц.

И после всего этого я впал в большую задумчивость о природе знаний этой выдающейся особы. Если полет на шаре ещё можно объяснить обычной наблюдательностью, а принципы разделения нефти работой некоего малоизвестного купца Прядунова, то выработка чудодейственного угля и знания о газах не могут быть объяснены случайностью или работой предшественников. Это проявление Истинного Знания в чистом виде.

Не так давно мне дали наконец намек, откуда это знание может проистекает. И я горд тем, что вступил в тот избранный круг людей, что имеют привилегию прикоснуться к тайне.

Я не могу доверить письму подробности, но поверьте мне, дорогой друг, что под сенью мудрого правления этого выдающегося человека науку ждет небывалый взлет. И нашим коллегам из Академии нет никакого резона волноваться. Их будущее будет обеспечено, и ученые мужи в обновленной империи займут достойные их места Аристократии Разума.

Сам Arcanum ещё сделает соответствующие публичные воззвания, но я уполномочен Им обратиться именно к вам как к ученому, коего Он безмерно уважает и перед именем которого преклоняется. Очень прошу вас использовать свой авторитет, дабы предотвратить возможный отъезд ученых мужей из столицы. Это будет потеря не только для Российской империи, но и для них самих. Ибо новые знания получат только достойные, ставящие поиск истины выше суетного и сиюминутного.

За сим окончу свое повествование и ещё раз пожелаю вам крепчайшего здоровья.

Если Господу будет угодно, то скоро свидимся и переговорим лично.

С бесконечным уважением, Гюльденштедт Иоганн Антон.

Писано в г. Нижнем Новгороде 19 апреля 1774 года от Р.Х.

P.S. К письму прилагаю рисунки, выполненные Его собственной рукой и предназначенные вам лично. Он сам просил меня переслать их в ваш адрес. В них ставится некая математическая задача, суть которой изложена там же. Я не стал вникать, ибо, как вы знаете, интересы мои лежат далеко от сферы чистой математики, где вы царствуете безраздельно».

Николай Фусс повертел в руках листок и подтвердил:

— Господин, тут действительно есть листок с рисунками и текстом на русском. Читать?

Эйлер усмехнулся. Его секретарь за полтора года пребывания в России выучился вполне бегло говорить на языке аборигенов, но письменная речь давалось ему с большим трудом.

— Общий смысл текста изложи, Николаус. И что там нарисовано, поясни.

После паузы секретарь с некоторым удивлением в голосе произнес:

— Учитель. В тексте говорится о необходимости создать теорию расчёта мостов с большими пролетами между опорами из различных материалов, доступную для среднего разума. В рисунках приводятся примеры таких пролетов, составленных из перекрещивающихся деревянных или железных брусьев, а также пролетов, подвешенных на железных цепях.

Фусс замялся и добавил:

— Тут ещё приписка, что тот, кто возьмется за это дело, получит большую награду. И что автор текста не возражает, если этим делом займется кто-либо из ваших учеников.

Эйлер хмыкнул.

— У тебя есть желание заняться этой проблемой, Николаус? Работа не будет простой…

— Да, господин, – воскликнул секретарь, вспомнив минуты страха на качающемся наплавном мосту. – Если вы не против, я бы попробовал свои силы в этой задаче.

Эйлер усмехнулся:

— Я не против. Можешь даже рассчитывать на мою помощь. Но пока оставь меня. Мне надо подумать над письмом.

Звук удаляющихся шагов поглотила закрывшаяся дверь, и Эйлер откинулся в кресле. Интригующие новости и очень странная просьба. Он не считал себя таким уж великим авторитетом в академических кругах, чтобы своим мнением влиять на решения, принимаемые другими. Но возможно, что истинной целью письма было убедить именно его остаться в Академии. А может быть, даже присоединиться к тому «кружку избранных», в который вошел сам Иоганн.

Что ж. Вероятно, он именно так и поступит, если удача самозванца будет настолько велика, что он захватит Петербург. Время покажет.

Глава 1

В Муроме я задержался на несколько дней дольше, чем планировал. Поддался на уговоры Баташовых и посетил их заводы на Выксе. Было нестерпимо любопытно посмотреть на первую в мире действующую отражательную печь, как назвали ее Баташовы. Да и вообще – взглянуть на крупный по современным меркам железоделательный завод. Разочарован не был. Несмотря на некую примитивность оснащения, завод внушал почтение своим размахом. Одна цепочка заводских плотин чего стоила.

Печей Баташовы построили сразу две, но одна во время моего визита оказалась полуразобрана из-за аварии. Это неизбежное следствие нарабатывания опыта. Я ведь только общие принципы объяснил, а уж сколько таилось тонкостей в этом деле, можно себе представить. Тем не менее, работой печи Баташовы были довольны. Её производительность была в десятки раз выше, чем у обычного переделочного горна, и при этом она не требовала для работы ни древесного угля, обходясь просто дровами, ни механического наддува. Весь процесс обеспечивался высокой, метров в десять, дымовой трубой. Первая ласточка мрачного промышленного ландшафта индустриальной эпохи.

Увы. Но этот этап неизбежен. Как неизбежен и шпионаж. Пудлинговые печи стали золотым ключиком для английской промышленности. К этому времени на островах уже научились делать добротный чугун на собственном коксе, но вот переделку его в ковкое железо пока что во всем мире проводят на древесном угле, а в Англии леса уже практически свели. Так что они вынуждены закупать железо в Швеции, Испании и России.

Стоит только островитянам пронюхать секрет пудлингования, позволяющего использовать любое топливо, как промышленность королевства станет поистине независимой. Рано или поздно это все равно произойдет. Предпосылки уже сложились. Но не стоит ускорять это. Так что с Баташовыми всерьез обсудил сохранение режима секретности и разумного, человеческого отношения к персоналу с целью вырабатывания у них лояльности.

В продолжение темы рассказал им и о прокатных станах. Ведь мало произвести много хорошего железа. Ему нужно придать полезную в хозяйстве форму. А прокатка позволяет деформировать металл дешево и быстро.

Купцы идею восприняли с энтузиазмом, но посетовали, что на столь могучую машину может потребоваться вся энергия их запруд. Успокоил их, что близится время механизмов, приводимых в движение энергией пара, но пока что рассказал про турбину поперечного потока, известную ещё как турбина Банки. Она не сложнее обычного водяного колеса, но вдвое эффективнее. Пусть пока начнут с неё.

В качестве госзаказа озадачил Баташовых отливкой пушек большого калибра. Нарисовал им схему отливки пушек из чугуна по методу Родмана. Точнее, по упрощенному методу, который использовали мотовилихинские литейщики при отливке «Пермской царь-пушки». Суть метода в том, что охлаждается полый стержень, формирующий канал ствола. Чугун, остывая вокруг этого стержня, создает бесконечное множество напряженных слоев, которые увеличивают прочность орудия при выстреле. Из-за этого стволы можно делать легче или при той же массе — калибр больше. Если у Баташовых все выйдет, то я получу ультимативную крупнокалиберную артиллерию. А ведь её можно ещё и нарезать…

После возвращения с заводов обнаружил в Муроме моих масонов. Они уговорили канцлера Перфильева отпустить их и свалили хлопоты переезда на своих секретарей и замов. Я был рад этому обстоятельству. Военные дела меня теперь почти не занимали, ибо Подуров, Крылов и прочие показали себя вполне компетентными военачальниками. Зато вопросы государственного строительства и внутренней политики выходили на первый план.

По дороге до Владимира я наконец узнал много любопытного о канцлере и его методах работы. В принципе меня все устраивало. Перфильев оказался трудолюбив, требователен и, чего я не ожидал, практически бескорыстен. Министерский аппарат, создаваемый им с нуля, неизбежно нес отпечаток его личности. Впрочем, и министры подобрались замечательные. Все они были людьми, примкнувшими ко мне ещё тогда, когда это было чревато плахой. Рычков, Бесписьменный, Немчинов, Максимов и мои масоны были людьми энергичными и не корыстолюбивыми. Всем им, конечно, не хватало опыта, но это дело вполне поправимое. Не боги горшки обжигают.

В первую же ночь после отъезда из Мурома, соблюдая традицию, я провёл заседание нашей тайной ложи. Снова костер, как когда-то на верхушке Дмитриевской башни, звездное небо над головой и периметр, свободный от посторонних. Новиков, Радищев и Челищев представили на мое одобрение проект устава тайной организации. Они вполне учли мои слова, сказанные в первую нашу беседу.

Как сказал один выдающийся практик антикризисного управления: «Кадры решают все». Поэтому моя тайная организация должна была искать и продвигать на ключевые места талантливых людей, в первую очередь идеалистов. Но не только идеалисты имели ценность. Любые энергичные, деловые люди, действующие в национальных интересах, уже были по умолчанию членами организации, даже не зная о том, что они в ней состоят.

Тайное общество, опекая и направляя деятельность таких людей, должно иногда, в случаях кризисов, проявлять себя на их жизненном пути. Дабы возникала интрига и жгучее любопытство. И в какой-то момент, когда человек уже поднимался достаточно высоко, чтобы начать влиять на других людей, ему открывалась часть правды и поступало предложение на вступление в организацию. Причем каждый её член должен был всячески отрицать существование этой организации.

«Первое правило клуба: не упоминать о бойцовском клубе…» – подумал я, читая этот пассаж о сохранении тайны, написанный, судя по стилю, Новиковым.

Я не стал ничего особо править, и придираться. Ведь по сути всю эту структуру будут строить именно эта троица масонов. И все недостатки своего плана ощутят на себе. Внес только одно косметическое дополнение. Заменил названия высших ступеней в иерархии, дабы не копировать терминологию масонов. Теперь высший иерарх (то есть я) назывался «Великий Предиктор». Под ним находились просто «Предикторы» – это, собственно, коллективное руководство организацией в лице моих собеседников. Ниже стояли «Директора», это командиры региональных отделений или руководители направлений. Далее уже шли исполнители разного уровня. Причем звание «Мастер» было невысоким и относилось к куратору тех самых «потенциальных членов».

Новоиспеченные предикторы тут же предложили мне дюжину кандидатур на продвижение или даже посвящение. Предварительную обработку провел Челищев и о каждом кандидате мог многое рассказать. Разумеется, возглавлял список Иоганн Гюльденштедт. Ученый готов был продать душу дьяволу, дабы припасть к источнику новых знаний, и я одобрил его посвящение без колебаний. Он вполне мог занять ступень «Мастера» в нашей структуре и осуществлять воздействие на научную общественность. Насчет же Фалька я был в сомнениях. Бывший наркоман ещё не проявил себя в моих глазах. Ему пока предстояло побыть марионеткой.

Из оставшихся кандидатур двое были поляками. Предикторов привлекла их высокая, по нынешним временам, образованность и знание нескольких европейских языков. Но эти кандидатуры я категорически забраковал. Нет никакой гарантии, что их образованность – не следствие тесного общения с иезуитами. А в этой организации специально учат, как надо внедряться в чужие структуры и втираться в доверие. Так что – ну их от греха подальше. И фамилии на карандаш. Пусть Шешковский повнимательнее присмотрится.

Оставшиеся кандидатуры были вполне понятны и лояльны: работники немногочисленного пока министерского аппарата – секретари, инструкторы и прочие письмоводители. По словам троицы предикторов, все кандидаты отличались энергией, расторопностью и острым умом. Все выходцы из мещанского и купеческого сословия. Моя победа для них однозначно станет трамплином к собственному возвышению. Так что у меня сомнений в их верности не было, и я дал добро на продвижение этих людей по карьерной лестнице.

Челищев, Радищев и Новиков довольно потирали руки. По их лицам читалось предвкушение увлекательной игры чужими судьбами.

«Кажется, я породил монстров», – подумал я.

Вот так я добрался до Владимира. Город встретил меня с настороженным любопытством и умеренным энтузиазмом. Дворян в городе практически не осталось, а прочему населению бояться было нечего. Но и радоваться тоже горожане не спешили.

Молебен в Успенском соборе сменился разговором с городским самоуправлением, несколькими депутациями от купечества и крестьянства, а также с представителями клира. Вот последние меня не на шутку удивили.

— Царь-надёжа! Не оставь нас своим попечением! Обещала твоя супруга нам древность Успенского собора сохранить и поддержать наилучшим образом. Вот только иконостас…

Священник замялся, не решаясь продолжить. Его товарищи не осмелились его поддержать.

— Что мнешься? – поощрительно сказал я. – Раз начал – пали из всех пушек! Чем тебе новый иконостас не угодил? Трёхъярусный, весь в золоте и резьбе. Конечно, о древности тут и слова не вымолвишь.

— Елисаветинское барокко, – подсказал поп и, чуть не плача, признался. – Только закончили собирать. А иконы кисти Рублева приказали снять и крестьянам раздать.

— Что?!!! – заревел я белугой. От моего крика все стоявшие рядом повалились на колени. – Рублева на свалку?! Ах ты ж, немка порченная! Все блажила: я, дескать, русская царица и попечение имею о народе и его культуре. А сама в грош не ставит реликвии древности нашей. Да она… Она… Да она хуже Батыева нашествия!

— Что прикажешь, царь-милостивец? – спросили все хором с колен.

— Иконы найти и вернуть! Хранить как зеницу ока! Потом в Москву заберу и повешу в лучшем красном углу. Или в кремлевские соборы отдам, чтобы люди видели подлинную душу нашего народа.

Священники кинулись целовать мне руки, а тот, кто завел разговор про иконы, решился еще на одно признание:

— Продали мы иконы, Ваше Величество. В село Васильевское Шуйского уезда. Денежка потребна на обратный выкуп.

— Ах ты хитрец! Дам тебе, что ж с тобой поделать, – рассмеялся я добродушно.

“Истинный русский деятель культуры! – ему и здание покозырнее подавай, и грант пожирнее”, – не мог не подумать я.

— Отсыпь ему червонцев, – сказал своему телохранителю, отвечавшему за раздачу денег народу.

Потом был митинг, на котором я толкнул речь. Пообещал всем рай на земле, но чуть-чуть попозже, а заботу о духовности – прямо сейчас. И призвал сплотиться вокруг трона, своим честным трудом крепя оборону отечества. Провели вторую казнь уже безногого Орлова. На этот раз он лишился левой руки. Правую меня уговорили сохранить Шешковский и Хлопуша. Наверно, надеются, что он им какие-то богатства отпишет. Сомнительно. Он, конечно, богат, но все, что у него было, тут же спускал на развлечения, шик, блеск и прочую ерунду. Истинное богатство Орловых было в десятках тысяч крепостных, и этого богатства мы их уже лишили.

Во Владимире же меня настигли неприятные новости. Люди Мясникова умудрились укокошить «моего сыночка» Павла. Я даже сперва заподозрил интригу своих тайников, но, вчитавшись в донесение, понял, что всему виной досадная случайность. Мой «сынок» испугался скорой встречи с воскресшим отцом и решил-таки убежать под крыло матери. Во время попытки прорыва через кордон его охрана вступила в бой с моими казаками. Как итог – семеро убито с моей стороны. Конвой Павла полег весь. И самое главное: получил пулю в голову и сам наследник престола.

Ну что же. Судьба. Это и усложняет все, и упрощает одновременно. Мясникову я отправил инструкцию о том, что следует делать дальше и как произошедшее обыграть. Будем надеяться, что удастся в общественном сознании выставить случившееся как случайность и возложить вину за содеянное на непосредственных участников.

По пути в Москву была ещё одна интересная встреча.

После первого дневного перехода от Владимира я со свитой остановился на ночевку в усадьбе «Андреевское». Ещё в пути пошел сильный дождь, который не утихал весь следующий день. И я волей-неволей застрял на пару суток в этом дворянском гнезде. А оно оказалось любопытным.

Принадлежала эта шикарная усадьба владимирскому генерал-губернатору, сенатору, генерал-аншефу Роману Илларионовичу Воронцову. Он был отцом Елизаветы Воронцовой – возлюбленной Петра Третьего. То есть теперь как бы моей. Вторая дочка тоже была персонажем выдающимся. Знаменитая княгиня Дашкова. Участница заговора против Петра III (то есть меня) и впоследствии директор Академии Наук.

Помимо прочего, граф Воронцов был ещё заядлым любителем театра и крупным деятелем русского масонства. Впрочем, ничто не смогло уберечь усадьбу от разграбления и погрома. Сначала, зимой, мои башкиры да калмыки изрядно порезвились здесь. Скорее попортили, чем пограбили, ибо легкая конница не могла увезти много. Зато после их ухода осмелевшие крестьяне набежали и стали растаскивать все, что было не приколочено, и горько поплатились за это. Карательные отряды Орлова запороли насмерть и перевешали в окрестных деревнях почти полсотни мужиков.

Народ притих в испуге. И вот теперь снова власть сменилась. Мужики, правда, не торопились снова грабить. Они скорее были готовы сжечь усадьбу целиком. Дворня пребывала в ужасе от подобных перспектив, ведь им-то, собственно, податься было некуда. На земле их никто не ждет. Да и большинство обитателей усадьбы к крестьянскому труду уже тяги не имело. Тем более что почти три десятка человек были крепостными актерами и составляли прославленную труппу домашнего театра Воронцовых.

Всю эту историю поведал мне немолодой уже руководитель труппы Захар Андреев. Познакомился я и с другими актерами и актрисами театра. Смотрели они на меня испуганно и разговорчивостью не отличались. Но от Андреева, который всех по очереди представлял, я узнал, что половина из них владела французским и итальянским языками. А вторая половина была способна выучить тексты на этих языках без всякого понимания смысла. Это меня конечно и восхитило, и позабавило. Но в основном труппа ставила русскоязычные спектакли, ибо провинциальное дворянство тоже языками не слишком-то владело. Русскоязычный репертуар был небогат и наполовину состоял из произведений господина Сумарокова.

Я пожелал посмотреть на мастерство труппы, коли уж застрял в усадьбе. Для этого пришлось моим казачкам поработать, организовывая местных крестьян на приведение зала в порядок и помогая актерам установить декорации.

Зато потом мои парни с удовольствием ржали, наблюдая за перипетиями сюжета мольеровской пьесы «Мнимый больной». Правда, здесь и сейчас ее тяжеловесно называли – «Больным быть думающий». Да и весь текст перевода, на мой вкус, так же был тяжелым, а рифмы – вымученными. Но народ впечатлился. Впрочем, если отрешиться от языковой нормы этого времени, игра актеров мне понравилась.

Некоторые, конечно, кривлялись, но остальные вполне себе вжились в роль и играли правдоподобно, несмотря на очевидное волнение.

Когда на сцене отыграли финальную сцену, я по привычке начал хлопать, чем немного озадачил своих соседей. Как оказалось, этого обычая в России ещё не знали. Но, глядя на меня, хлопать начали и мои свитские, и казачки, и скоро воронцовская труппа испытала на себе волнительные ощущения от звука аплодирующего зала.

Пока все были отвлечены раскланивающимися актерами и особенно актрисами, я подозвал начальника моей личной охраны Никитина.

— Афанасий, возьми-ка ты этих людей, – я кивнул на сцену, – под свое крыло. Я хочу, чтобы они знали тебя как своего непосредственного начальника. Строгого и заботливого. Денег на их содержание я выделю.

— Господь с тобой, царь-батюшка! – воскликнул Никитин. – Я же ничего в этих пьесках не понимаю. Зачем мне это?

Я ухмыльнулся.

— Ну, пьесками тебе заниматься не придется. Найдутся другие. А вот людей этих ты должен хорошенько узнать, понять и использовать. Ты ведь сам жаловался, что для моей охраны одних только мордоворотов недостаточно и что предупреждение покушений лучше, чем их отражение. А полагаться только на Хлопушу с Шешковским не дело. Вдруг недоглядят. А эти актеры могут стать твоими собственными ушами и глазами там, где казачки бессильны. Ты только приручи их. Они сейчас напуганы и неприкаянны. Самое подходящее состояние.

Никитин по-новому взглянул на труппу, и я понял, что идея ему понравилась. Пора была создавать личную секретную службу, параллельную ведомству Хлопуши. Негоже, когда информация ко мне поступает только из одного источника. Впрочем, тайный орден тоже можно рассматривать как спецслужбу. Так что источников у меня в идеале будет три.

Театральная труппа с благодарностью приняла покровительство Никитина. На сборы и переезд в Москву он им предоставил неделю и пяток казаков для охраны и сопровождения обоза с реквизитом и вещами труппы.

Само имение я забрал в казну, о чем окружающим крестьянам было объявлено. Судя по всему, это их даже не огорчило. Я же задумал разместить здесь ещё один детский дом-интернат. Для этих целей здание подходило идеально. Новиков, в чьем ведении были все беспризорники, со мной согласился и развил бурную деятельность. Усадьбе и пристройкам была проведена ревизия. Неразбежавшейся прислуге было предложено оставаться на месте за зарплату и содержание. С чем все охотно согласились.

— Сотню воспитанников здесь точно разместить можно, – сделал вывод Новиков.

Последнюю ночевку перед въездом в Москву мы сделали в подмосковной усадьбе Разумовских в Горенках. Там меня уже ждали накрытый стол, натопленная баня и сам Мясников собственной персоной.

Когда уселись за стол, по правую руку сели мои служивые соратники — Подуров, Мясников, Овчинников, Крылов, Никитин. А по левую — статские: Соколов-Хлопуша, Шешковский, Новиков, Радищев, Челищев.

Под легкую выпивку из закромов графа Алексея Разумовского и богатую закуску генерал Мясников и начал рассказ о том, как именно была захвачена Москва.

— Взяли-то мы город махом. Ночью с четырнадцатого на пятнадцатое мая. Для того вперед были посланы команды охотников, что ночью стражу повязали да рогатки на валу отодвинули. А более никаких препятствий не было до самого Кремля. Там-то хоть ворота и заперты были, но толку-то! Со стороны реки стена разобрана напрочь. Так что мы по склону вверх внутрь и заехали.

Я сначала удивился, а потом напряг память и припомнил, что стену разбирали для начала реализации баженовского плана перестройки Кремля. Так это, значит, прямо сейчас происходит. Целы ли ещё приказные палаты и дворец Годунова или снесены уже?

Тем временем генерал продолжал рассказ:

— Серьезное сопротивление оказали только при захвате здания кригскомиссариата. Там очень деятельный комендант оказался и солдатики не гарнизонные, а из тех линейных частей, что к Орлову не успели. Но мы быстро из Кремля пушки прикатили, хоть и старинные, да годные. И раздолбали всю их оборону картечью. Коменданта казачки в горячке порубили, – Мясников развел руками, как бы извиняясь. – С нашей стороны потерь было в двенадцать человек. С их стороны полсотни, но то больше уже опосля того, как здание захватили и накоротке резаться стали.

— Сколько всего пленных и куда их определили? – спросил я.

— Солдатиков похватали человек триста, но сколько их всего по квартирам затаилось, не знаем пока. Офицеров же и прочих дворян обоего пола, что бузили или убежать пытались, наберется под тысячу. Всех их в Лефортовский дворец заперли. Туда, где во время моровой язвы карантинные палаты были. Стережем крепко, как ты велел, но никого понапрасну не обижаем. Туда же заворачиваем и всех дворян, что в Москву все эти дни въезжали. Кордоны-то мы сразу расставили, да в две нитки. Окромя того, похватали немало разбойного народу, что, пользуясь оказией, грабежами да душегубством занялись. Тех мы в подвалы кригскоммисариата засадили.

Я покивал. Фактически, захват Москвы случился в стиле лихого наскока казаков Гришки Отрепьева.

— Среди обывателей московских смертных случаев много было?

— От наших рук с пяток самых непонятливых пулю или саблю выпросили. А вот разбойнички подушегубствовали изрядно. Я, каюсь, не сразу стал порядок наводить. Пока кордоны наладил, да неприятность эта с Павлом, – Мясников поморщился и продолжил. – Так что дня два три в городе буза была с убийствами да поджогами. Я, конечно, это дело в итоге пресек. Всех, кого мог, похватал, но покойников уже не поднимешь. Я даже списочек составил. Поминальные службы заказывать буду.

Я требовательно протянул руку:

— Дай. Весь этот грех на мне. Я в ответе.

Сотрапезники с уважением посмотрели на меня и проводили взглядом листок бумаги, который я упрятал в карман.

— Ну и как же так получилось, что вы Павла-то застрелили? – задал я наконец главный вопрос вечера.

Мясников тяжело вздохнул и ответил:

— Ну откуда нам было знать, что он вообще в Москве. Я думал, что он в Питере под юбкой у мамки. А он тут оказался. Да не в кремлевском дворце, там бы мы его сразу нашли, а в доме князя Голицына, что на Волхонке. Там же, как потом выяснилось, спрятался и обер-полицмейстер Москвы полковник Архаров. За день часть его людишек к нему стеклись. А на ночь глядя они и решили из города вырваться. Через Дорогомиловский мост перебрались на правый берег, да не на заставу пошли, ту, что на Можайск ведет, а вниз по течению, к тому месту, где Камер-Коллежский вал в реку упирается. Это напротив Новодевичьего монастыря. Там вал рекой размыт и по кромке может даже телега проехать. А у них с собой возок был, в котором жинка Павла ехала.

Я покачал головой. Ещё и «невестка» нарисовалась. Надеюсь, хоть её не укокошили. Мясников, хлебнув из бокала, продолжил:

— Вырвались-то они удачно. Архаровцы хорошо знают город и окрестности. Но с каретой им по оврагам да буеракам было не проехать, и пришлось на можайскую дорогу выворачивать. Про вторую линию кордонов они не знали, и у села Сетунь беглецы и нарвались на эскадрон Гурьевского полка, что под рукой Речкина Степан Леонтьевича ходит. Те, конечно, остановили беглецов, потребовали сложить оружие и сдаться. Тут Павел Петрович стал требовать, чтобы его пропустили, да ещё и вашим именем. Бумагу какую-то показывал. Казаки, было дело, смутились, но хорунжий все едино потребовал задержаться в селе до моего личного разрешения. Тут-то со стороны архаровцев кто-то и выстрелил. Хорунжего убило наповал. А поскольку все были на взводе, то тут же началась стрельба. Когда все кончилось, Павел лежал уже мертвый. Пуля вошла в висок. Вот так все было.

Помолчали. Я налил бокал красного вина и поднял его:

— За упокой души Павла Петровича и всех, кто на той дороге полег и наших и не наших.

Не чокаясь, выпили. Я поставил хрустальный бокал на стол. И спросил Мясникова:

— Что дальше было?

— Дальше. Тело Павла Петровича отвезли в Архангельский собор. Монахи его и в крипте пока хранят. Льдом присыпанного. Я распорядился ждать твоего, государь, приезда. Великую княгиню определил обратно в дом князя Голицына. И охрану там поставил. Вот, в общем-то, и все.

Я кивнул, соглашаясь с правильностью решения. А Мясников поднялся из-за стола и склонился в пояс.

— Прости меня, государь, что так вышло. Надо было мне не с кригскоммисариатом развлекаться, а сразу допросы чинить всем важным персона, что поутру похватали. Тогда про Великого Князя я бы узнал своевременно и, конечно, меры бы принял. А так. Сглупил. Виноват.

Я поднялся из-за стола и заставил распрямиться генерала. Потом похлопал его по плечу и сказал:

— Виноват, это точно. И прилюдно карать тебя, конечно, буду. Но сразу знай, что ты мне дорог и от дела я тебя не отставлю. В худшем случае поедешь за Урал Шигаеву помогать. Но завтра спектакль сыграть надо будет обязательно. Все ли готово?

Мясников опять поклонился, но уже коротко. И заверил:

— Все готово, государь. Москва ждет тебя.

После бани уставший я уже хотел завалиться в кровать, но взгляд зацепился за строгий лик Иисуса на иконе в углу опочивальни. Сон как-то сразу отступил перед мыслью о тяжести деяний что творятся сейчас моим именем. Я поколебался, но нашел поминальный листок с именами умерших. Перекрестился и начал:

— Помяни, Господи, новопреставленных рабов Твоих Ивана, Никифора, Екатерину…

Я по требованию канона говорил только имена, но в списке были указаны и фамилии, и чины, и даже обстоятельства смерти. И на одной из строчек я просто окаменел. Там было аккуратно выведено:

«Пушкин Лев Александрович подполк. арт., супруга Ольга Васильевна, дети Анна, Василий и Сергей. Угорели при пожаре».

Листок выпал из моих рук. В голове звенела невыносимая мысль:

«Сергей Львович Пушкин...»

Я уставился на огонек лампады, и суровый лик Спасителя за ним.

«Господи! Я убил отца Александра Сергеевича Пушкина. Солнце русской поэзии больше никогда не взойдет».

***

Генерал-аншеф Василий Иванович Суворов прошел створ Невских ворот Петропавловской крепости и остановился, глубоко вдыхая свежий речной воздух. Возле сердца что-то кололо, давило и не давало вздохнуть полной грудью.

«Стар я уже для всего этого, – подумал он. – Буду просить у матушки императрицы отставки», – решил он и направился к баркасу, ожидавшему его у причала. Адъютант помог погрузиться на борт суденышка, и солдатики по команде унтер-офицера опустили весла в воду. Пока баркас преодолевал расстояние до дворцовой пристани, генерал ворочал в голове глыбы тяжелых мыслей.

О том, что с армией Орлова что-то неладно, он заподозрил раньше всех. В уговоренные дни перестали приходить рапорты от агентов в окружении фаворита. А последние из полученных донесений уведомляли о готовности армии к атаке на самозванца.

Такое молчание могло в лучшем случае означать поражение и глухую блокаду остатков сил Орлова. Перехватить все дороги летучими отрядами и отлавливать курьеров Пугачев умел. А в худшем случае молчание агентов означало сокрушительное поражение, при котором даже спастись бегством никому не удалось. Но думать о таком не хотелось.

Глава тайной экспедиции при Сенате не стал ждать у моря погоды и отправил специальных курьеров выяснить ситуацию. Время шло, а они как в воду канули. Спустя неделю прервалась связь с Москвой. Это Суворов тоже заметил раньше всех и иллюзий уже не испытывал. Но нужны были твердо установленные факты. И желательно – свидетели.

В Москву был отправлен эскадрон карабинеров из числа самых толковых. Которых лично для этого дела отобрал командир батальона Рылеев Иван Карлович. Вот они-то и вернулись из похода несколько часов назад с бесценной добычей и страшными новостями.

Суворов сам присутствовал при допросе и пытках захваченного донского казака из армии самозванца. Молодой казачок, взятый ночью прямо на молодухе и проведший в связанном виде почти трое суток, трясясь на спине лошади, сначала запирался и говорить отказывался. Но в казематах Петропавловки работали настоящие мастера своего дела, и надолго его запирательства не хватило. Казак рассказал все, что знал, и теперь его слова генерал с трудом нес той, кто одна вправе принимать решения.

Из задумчивости генерала вырвала команда: «Суши весла». Баркас ткнулся в стенку деревянного причала на левом берегу Невы. Адъютант подал руку и помог семидесятилетнему генералу подняться на пристань.

Коридоры Зимнего дворца были прохладны и, как показалось генералу, темны. Суетилась прислуга, молчаливо бдила охрана. Раскланивались встречные вельможи и их дамы. Суворов отвечал механически, не утруждаясь делать любезное лицо. Какой в этом смысл? Он нес новость, которая скоро лишит всех этих аристократов беспечности и надежд.

Поднявшись по Иорданской лестнице, он вошел в Арабесковую залу, где был встречен фрейлиной государыни княжной Анной Волконской.

— Ваше высокопревосходительство, – присела она в реверансе. – Её величество сейчас занята. Вы можете подождать?

— Я-то могу, дочка, – проворчал Суворов, игнорируя этикетные правила, – а вот дурные новости – нет. Доложи обо мне.

Фрейлина немного испуганно посмотрела на генерала и упорхнула в сторону личных покоев государыни.

«Милая девчушка. И возможно, что уже сирота. Вряд ли Пугач пощадит её отца – генерал-губернатора Москвы. Так что вполне вероятно, вороньё ему уже глаза выклевывает».

Снова сдавило грудь и перехватило дыхание, левая рука внезапно онемела. Генерал опустился на банкетку и потянул дрожащей рукой за шейный бант, ослабляя его. Адъютант с тревогой в голосе осведомился:

— Ваше высокопревосходительство, вам нехорошо? Позвать врача?

Суворов мотнул головой.

— Потом. После приема.

К моменту, когда вернулась фрейлина, боль ослабла и Суворов смог подняться на ноги. Вслед за девушкой он прошел в Зеркальный кабинет императрицы.

В кабинете кроме государыни находились Никита и Петр Панины и генерал-прокурор Сената князь Александр Алексеевич Вяземский. Они выжидательно уставились на вошедшего. Государыня, не вставая с кресла, сделала жест рукой, предлагая генералу садиться за стол.

— Очень хорошо, Василий Иванович, что вы пришли. Разговор у нас тяжёлый, и я надеюсь, что вы нам поможете прийти к решению. Но какие вести вы принесли?

Суворов опустился на стул и положил мелко дрожащей рукой пачку листов на стол.

— Вести у меня дурные, матушка.

Опять заболела грудина. Генерал сделал несколько сильных вдохов и произнес роковые слова:

— Пугачев разгромил Орлова и занял Москву. Ваш сын убит десять дней назад.

Ошарашенная тишина сменилась криками: «Как!», «Не может быть!», «Генерал, вы с ума сошли!». Но весь этот гвалт внезапно перекрыл то ли стон, то ли вопль Екатерины. Закрыв лицо руками, она дрожала. Мужчины замолкли. В зал ворвалась камер-юнгфрау Марья Перекусихина и кинулась к госпоже. В дверь неуверенно заглянули гвардейцы охраны, но тотчас же испарились при виде резкого жеста Вяземского.

Перекусихина, причитая и ругаясь на сановников, увела рыдающую императрицу в спальню, а мужчины остались в кабинете.

Екатерина еле добралась до постели и рухнула как подкошенная, уткнувшись лицом в подушки. Тело ее продолжало сотрясаться в рыданьях, мысли метались, не желая подчиняться ни логике, ни воле. Что ее больше всего потрясло? Смерть сына, пусть и нелюбимого – того, кого она назвала «тяжелой поклажей» и «гатчинским сумасбродом»? Тот факт, что легитимности ее пребывания на троне нанесен непоправимый удар? Или что ее грандиозные замыслы в одночасье снес простой русский мужик? Вся эта мешанина отрывочных соображений и странных образов теснилась в голове в виде всплывающих картинок и смеси слов на всех языках, на которых она говорила.

Резкая боль в боку вынудила ее сменить позу и усесться, чтобы прижать руки к животу – так, она знала, будет легче. Перекусихина тут же сунула ей под нос нюхательные соли. Запах нашатыря и лаванды если не привел в чувство, но все же заставил мыслить на порядок разумнее.

— Mon cher fils… – простонала сраженная горем мать, и в этом принятом между Екатериной и Павлом обращении «мой любезный сын» отразилось все – и ее душевное страдание, и то, что она в одночасье простила Павлу свою главную сердечную боль – его непонимание величия трудов императрицы, матери Отечества.

«Думать по-русски, говорить по-русски», – тут же одернула она себя, ибо давно так себе наказала. Но рассудок не подчинился и снова свернул на французский:

— C'est me faire mourir de mille morts, mais pas d'une (это принуждает меня умирать множеством смертей вместо одной).

— Матушка, золотую пилюлечку с лауданумом дать? – заботливо переспросила Марья, не поняв ни слова – дворянка из рязанской глубинки, языками она не владела.

Екатерина слов камер-юнгфрау не услышала. Уши будто ватой забились. Она невидяще разглядывала ласковое лицо Перекусихиной, в то время в голове мысленная суматоха сменилась лишь одним вопросом – за что?!

«Есть, за что! – вдруг призналась сама себе снова на французском. – За тот трюк, что проделала по требованию Вены. Но ведь я уже придумала, как все исправить! Господи, почему ты все ж решил меня наказать?!».

Страшная политическая тайна, скрытая ото всех, никем не понятая (быть может, только Панин догадался) тяжким бременем лежала на ее совести. Русско-турецкая война! Шесть лет. 75 тысяч погибших. И все только для того, чтобы Австрия, не потеряв ни солдата, ни талера, забрала себе Червонную Русь. А что выиграла Россия? Императрица обещала освободить славян, а вместо этого освободила магометан от магометан – по сообщениям из Кайнарджи, где шли переговоры о мире, уже договорились, что крымские татары перестанут быть вассалами Высокой Порты (1). И отдала братский народ, древнюю вотчину русских князей в руки немцев.

Все началось в марте 68-го. Поляки, создав Барскую конфедерацию, напали на русские гарнизоны в Подолии, не желая смириться с уравнением в правах католиков и православных. Конфедератов науськала Вена и оказывала им поддержку все годы их войны с русскими. Цесарцы придумали хитрый план, как помножить на ноль преобладание Петербурга в польских делах. И выкрутили Екатерине руки в тот момент, когда случился неприятный конфуз – отряд запорожцев и гайдамаков, преследуя конфедератов, вступили на земли ханской Украины. Пустяшное дело, замять его дипломатическими мерами было несложно. Но в Вене думали иначе.

— Моя императрица Мария Тереза с уважением просит вам напомнить, Ваше Величество, – сообщил ей на тайной встрече австрийский посол Лебковиц. – Мы оказали лично Вам неоценимую услугу – поддержали Вас при вступлении на трон. За это Вами была обещана услуга встречная. В 62-м году вы отказались вступать в войну с Пруссией. Вена приняла ваш отказ, но долг так и не был погашен. Теперь пришло время платить по счетам. Мы хотим Галицию.

— Как же я вам ее отдам? – изумилась Екатерина.

— Разделим Польшу на основе взаимности, – пожал плечами посол. – Наверняка, влезет и Пруссия. Придется бросить кусок и этой гиене, Фридриху.

— Меня не поймут! – возмутилась русская императрица. – Со времен Великого Петра Польша под нашим единоличным неофициальным протекторатом.

— Поймут, если сложатся обстоятельства непреодолимой силы. Вам следует вступить в войну с османами. Воевать на два фронта всегда тяжело, поэтому война будет долгой. В нужный момент мы предъявим ультиматум – или раздел Польши, или мы выступим на стороне турок. Вуаля! Никто не посмеет вас осудить.

Если по уму, то войну следовало бы немедленно объявить Австрии. Но Екатерина не решилась – ее трон, ее претензии на власть слишком сильно, как ей казалось, зависели от европейских дворов. В итоге, началась русско-турецкая война, к которой Россия не была готова и в которой не нуждалась, а в 72-м Россия, Австрия и Пруссия договорились о первом разделе Польши. Вроде, все согласились на равные доли. Вот только почему-то Австрии достались земли с населением вдвое большим, чем двум другим союзникам.

Теперь пришло время подводить итоги. И письменно, в виде мирного трактата, и неофициально. Не самые утешительные итоги, если честно признаться. Императрице удалось заткнуть всем рты, превознося славу русского оружия, осыпая наградами своих генералов и устраивая торжества. Подданные купились на нехитрую приманку – покончили с многовековой угрозой со стороны крымского хана, освободили десять тысяч пленников… Никто и не вякнул, что остались ногаи и Буджакская орда, и с ними нужно что-то решать, чтобы начать колонизацию степи. Что казна разорена. И что нынешняя великая замятня с Емелькой во главе – прямое следствие шестилетней войны, тяжелейшим бременем повисшей на стране.

«Страху не позволю приневолить мое сердце!» – вдруг очнулась императрица.

Она вскочила на ноги и решительно направилась в соседнюю залу.

… Пока императрица приводила в порядок нервы, оставшиеся в кабинете сановники продолжили беседу. Панин-старший, бледный как мел, сделал неопределенный жест в сторону Суворова и коротко потребовал:

— Объяснитесь, генерал.

Суворов окончательно сорвал с шеи платок и бросил его на стол. Потом оглядел присутствующих.

— От армии Орлова перестали приходить донесения моих людей. Потом перестали приходить донесения вообще из Москвы. Я отправил эскадрон карабинеров. Они имели стычку с конницей ребеленов под Свиблово. Ночью им удалось захватить одного из казаков. Три дня спустя он оказался здесь, и сегодня с утра я занимался его допросом с пристрастием, – генерал ткнул рукой в бумаги на столе. – Сие мой экстракт и описание допроса, извольте ознакомиться.

Он прервался, чтобы протолкнуть в ноющую грудь несколько глотков воздуха. Продолжил он тихо. Еле слышно.

— Рассуждение имею, что Орлов почти со всей армией попался в ловушку Пугача. Все его войско либо убито, либо пленено. Убежавших мало. Все конные войска после битвы самозванец кинул на Москву с приказом захватить её с ходу, окружить кордонами и не выпускать никого. Это и произошло пятнадцатого мая. Государь цесаревич Павел Петрович решили прорываться из Москвы силою. Произошел бой с воровской партией, в котором он получил пулю в голову и скончался на месте. Сам самозванец, как показал пленный, движется на Москву с пехотными частями и должен войти в неё на днях. Если уже не вошел.

Все молчали, размышляя. Панин подтянул к себе бумаги и принялся быстро пробегать их глазами. В этот момент открылась дверь в опочивальню императрицы, и на пороге появилась она сама. Лицо её покрывал лихорадочный румянец, глаза, казалось, блестели как сапфиры. Все поднялись со своих мест. Екатерина оглядела всех по очереди, замерших как истуканы, и заявила:

— Отчего упражнены глазением на мою особу? В привычку мне, что, когда вхожу в комнату, то произвожу впечатление Медузиной головы: все столбенеют и прирастают к тому месту, на котором находились. Момент несообразный. Аль решили, что я проиграла? Тогда отправляйтесь в Москву присягать новому императору!

Она прошла к столу и рухнула на свое кресло.

Никита Панин неожиданно кинулся на колени перед ней и, обхватив её ноги, прижался головой к подолу платья. Парик его при этом резком движении съехал набок.

— Матушка, не сдавайся! – воскликнул он. – Не бросай нас. Не токмо никто не спорит, но каждый разумный сын отечества признать должен, что без тебя всем нам или плаха, или изгнание. Не все ещё потеряно. И армия наша с турками покончила и готова за тебя биться, и деньги найдем. Можем помощи у иностранных государей попросить. Ведь Пугачевщина – как моровое поветрие, и на их дом перекинуться может. Мы ещё не проиграли.

Екатерина с немалым удивлением смотрела на человека, который прежде непрерывно интриговал за ее спиной. Взглянув на остальных сановников, она увидела их солидарность со сказанным.

— И больше нечего политесы разводить с холопьем, – глухо прорычал младший Панин. – Всякий отец совершенную волю имеет с детьми своими поступить как заблагорассудит. В дугу их. В бараний рог. Как зверей неразумных. А Пугача надо извести. Любой ценой. На нем вся смута держится.

— Прозывающийся Емельяном Пугачевым – вор, но не простой. Сомнения имею, что мужик, – почти прошептал Суворов, но все его услышали. – Речи его выдают натуру образованную. Языками владеет. И званиями книжными похваляется.

— Тем паче следует низвести его в погибель, – Вяземский был менее эмоционален, но не менее решителен, чем Панин. – Убийством вашего сына, Государыня, Емелька всему миру показал свою богомерзкую рожу. Мы должны добиться от церкви отлучения для Пугача. Сверх того, церкви должно донести до народа, что он Антихрист, и всякий, присягнувший ему, тут же будет отлучен от церкви как слуга дьявола.

Все эти голоса доносились до сознания Суворова как сквозь воду. Боль в груди все разрасталась и разрасталась. В конце концов мир сжался в ослепительную точку. Последней мыслью угасающего сознания было: «Как там мой Сашенька».

(1) Для понимания читателей. В 1774 г. никто еще не помышлял о захвате Крыма. Никто не думал ни о ЮБК, ни о непотопляемом авианосце. Вопрос стоял лишь о том, чтобы вырвать хана из-под власти султана и постепенно взять его под свою руку. Но и на присоединение полуострова смотрели весьма скептично с точки зрения выгод. Потемкин писал Екатерине: «Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит»

Глава 2

Стихи Пушкина для меня – это не просто стихи. Они часть моей жизни или даже души. Началось все, как и у всех в школьные годы, – с обязательной программы по литературе. Но учитель, умнейший человек, ещё из «старорежимных», внушил нам, советским школярам, верную мысль о том, что разучивание стихов развивает память. А великолепная память – это сильная сторона для любого ученого, инженера и, конечно же, разведчика, кем хотела стать как бы не половина сверстников. Вот тогда-то я и начал методично зазубривать Пушкина.

Выбрал я его отчасти и за огромный вклад в дело сохранения памяти о моем великом предке. Кроме того, заучивать его стихи оказалось проще всего. Они идеально укладывались в голове. И чем больше учил, тем легче это становилось. А потом началась война, эвакуация. В сорок третьем меня призвали, но не в разведку, а в самые заурядные саперные части. До самого конца войны я то ставил свои мины, то снимал чужие. И копал, копал, копал.

По вечерам, в минуты отдыха и затишья, в землянках или у костра я декламировал усталым солдатам стихи Пушкина. Моя память уже тогда хранила их сотни. Каждого моего выступления ждали. Слушали, стараясь ничем мне не помешать и не потревожить. И я читал стих за стихом. «Евгений Онегин», «Медный всадник», «Каменный гость», сказки и лирику. Они были настоящим бальзамом для напряжённых нервов моих сослуживцев. Глотком мирного времени. Меня даже старались беречь как «талисман», и как минимум единожды это спасло мою жизнь.

Так что обнуление вероятности рождения этого великого поэта на меня подействовало удручающе. С утра я был мрачен и неразговорчив. Наверно, это и хорошо. Грозно и сурово смотреть на толпы людей, скопившиеся на всем протяжении пути, специально я бы не смог. А так вышло очень естественно.

Народу было действительно очень много. Весть о времени и месте моего въезда в столицу разнеслась широко и заранее. Окрестные крестьяне и мещане еще затемно подтягивались к Владимирскому тракту, посмотреть на царя. Никитин заметно нервничал. Его можно было понять. Любая из тысяч склоненных при моем проезде фигур могла внезапно распрямиться и выпалить из пистоля.

Разумеется, плотное пехотное оцепление из бойцов Муромского полка сдерживало толпу на некотором расстоянии от дороги. Но ведь для нарезного оружия это не так уж и далеко, да и любому стрелку может просто повезти. Потому я был предусмотрительно облачен в свой шёлковый бронежилет скрытого ношения и, кроме того, справа и слева от меня ехали «рынды». Причем почти как настоящие. С посеребрёнными топориками и в высоких шапках, отороченных мехом. Только старинных кафтанов для полной аутентичности не хватало.

Топорики и шапки привез Мясников, прихватив их из кремлевского арсенала. Порадовал он меня ещё и тем, что коронационные регалии оказались на месте. Разумеется, кроме большой императорской короны, что была сейчас на голове у моей «женушки». Но меня интересовала шапка Мономаха, и она-то как раз была в наличии. Но её я надену только во время венчания на царство, а пока я нес на голове корону оренбургского мастера.

Кортеж наш изрядно растянулся. Сперва ехало два казачьих эскадрона из полка Чики-Зарубина. Он лично возглавлял колонну. За кавалерией шли музыканты сводного оркестра, без устали наяривавшие маршевую музыку. За оркестром уже двигался я в окружении телохранителей. Следом большой группой ехали мои военачальники и сановники. Замыкался кортеж ещё двумя эскадронами.

После небольшого разрыва катилась железная клетка, в которой сидел привязанный к стулу Григорий Орлов. Клетку изготовили и со всем удовольствием подарили Баташовы. В ней бывший фаворит и ехал от самого Мурома. За Орловым топала, поднимая облако пыли, бесконечная колонна пехоты, артиллерии и обозов.

У Рогожской заставы Камер-Коллежского вала, который был фактической границей города, пришлось немного задержаться и принять хлеб-соль от депутации старообрядческой общины. Авторитетный вождь местных раскольников купец Ковылин произнес довольно пафосную приветственную речь и умудрился ни разу не поставить меня в неловкое положение какими-нибудь теологическими вопросами или утверждениями. Пообещав этому умному и тактичному человеку позже поговорить более обстоятельно, я двинулся далее.

За Рогожской заставой потянулись вереницей дворянские домики с мезонинами, обычные деревенские избы, сараи, конюшни, овины, сады, огороды и заборы, заборы, заборы. Куда ни кинешь взгляд. Москва пока ничем не отличалась от огромной деревни.

Двигаясь по улице, я выискивал взглядом стены Земляного города. Из истории я помнил, что они были деревянные, но оштукатуренные известью, чтобы казаться каменными. Но ничего похожего видно не было. Меня терзало любопытство, но немного пугала мысль показаться странным, задавая вопросы на эту тему. Я же как бы современник и должен знать, как обстоят дела.

Я задумчиво оглядел свое окружение и остановил взгляд на одном из «рынд». Это был один из казаков, что испили вместе со мной яду и в чьей верности я не сомневался. Кроме того, Федор Коробицын долго жил в Москве и даже женат был на москвичке. Я подозвал его к себе.

— Федя, я Москву плохо знаю. Сам понимаешь, раньше только из дворца в собор, из собора во дворец. А потом, когда скитался, в Москву носа не казал. Опасался. Так что будь ласка, обскажи, где мы едем и где тут стены Земляного города.

Коробицын объяснение принял без удивления и начал меня просвещать.

— Мы, государь, к Таганской площади подъезжаем. Ворота Таганские срыли уже давно, чтобы площадь расширить. А стены разбирать начали ещё раньше, когда Камер-Коллежский вал строили. Но до сей поры местами его видно. — Казак указал в сторону островка густой растительности. – Вон там ещё осыпь от стен не разровняна. Она так и идёт по кругу. Где разровняли, там площади устроены, а в иных местах домики прямо на горбу стоят.

Я, приглядевшись, действительно разглядел пологую гряду, заросшую деревьями и кустами. Впрочем, в буйной растительности, накрывавшей город, она почти терялась. Как терялись и проплешины пепелищ от большого прошлогоднего пожара.

Таганскую площадь формы неправильного треугольника образовывали двухэтажные дома, довольно плотно жавшиеся друг к другу. По большей части они были деревянными, но виднелись и каменные строения.

Площадь была запружена народом. Солдаты с трудом сохраняли широкий коридор для проезда моего кортежа. Народ толпился даже на крышах домов, а самые мелкие москвичи, как воробьи стайками, сидели на ветках деревьев. Пришлось опять задержаться. Не слезая с коня, принял хлеб-соль от группы дородных и бородатых мужиков. Один из них, окая, громко начал речь о том, как они счастливы видеть меня, их природного государя.

На это слово «природный» говоривший напирал особо и употребил в недлинной речи несколько раз. И неспроста. Это было отражение борьбы в народе разных представлений о моей персоне. Новиков и братья-масоны по дороге от Мурома охотно пересказывали мне разного рода слухи и байки, ходящие в народе обо мне. И из этого пересказа следовало, что одни считают меня «природным» государем, то есть законным, «богоданным». А другие – «народным» государем, то есть таким, которого ещё надо узаконить на Земском Соборе.

Первые лояльны без условий и составляют большинство, но вот вторые могут стать проблемой. В их среде бродит превеликое множество фантазий на тему халявы, которой должен оделить всех и каждого «народный» государь. И этими фантазиями они изрядно смущают бесхитростные крестьянские умы. Пока что это не проблема. Внешний враг – дворянство, сплачивает ряды моих союзников. Но после окончательного воцарения следует ожидать разного рода смуты.

Ну да ладно. Это дело не сиюминутное. Придумаю, как это утихомирить. А пока что принимаю славицы в свой адрес от лояльных мне купцов и думаю, что надо бы что-то сказать в ответ, и желательно что-нибудь запоминающееся.

«За неимением броневичка будем толкать речь со спины боевого коня».

Я упираю руки в луку седла, сильно отталкиваюсь от стремян и посылаю свое тело вверх. В одно движение я встаю ногами на подушку седла, выпрямляюсь, придерживаясь одной рукой за повод. Конь переступил ногами, но это меня не потревожило. Народ ахнул, хотя трюк совершенно банальный. Любой казак так умеет.

Мелькнула мысль: «Не дай Бог потомки увековечат. Это будет самая потешная конная статуя в мире».

Раскланиваюсь на все четыре стороны и зычным, беру рупор и командирским голосом накрываю сразу всю площадь:

— Здравствуй, славный город Москва! Город, собравший Русь воедино и прекративший княжескую усобицу. Город, раздвинувший границы России от северных морей до Каспия, от Балтики до великого океана на востоке. Город, в котором бьется сердце нашей православной веры!

Тишина стоит полная. Только колокольный звон, не стихая, несется над городом, придавая эпичности моим словам.

— Во времена великой Смуты внешний враг воспользовался нашей разобщенностью, предательством бояр и захватил тебя, стольный град. И тогда, полтора века назад, вся земля Русская под водительством гражданина Минина и князя Пожарского поднялась против поляков и выбила их из пределов Отечества. А после волею народа на царство был избран первый из династии Романовых.

Я повысил голос и начал помогать себе, жестикулируя свободной рукой.

— Единственное, чего жаждал народ от царя, – справедливости! И какое-то время он её получал. Дворяне служили царю копьем, купцы – мошной, а крестьяне – сохой. Но шли годы. Мир менялся, надо было меняться и России. Мой царственный дед, Петр Первый, взялся за эти перемены, многого достиг, но при этом многое поломал. И нет более справедливости на земле Русской. Бабы на троне стали куклами в руках знати. Дворяне из служилого сословия стали тунеядцами. Они пируют и жируют за ваш счет! Справедливо ли это?!

В толпе раздались крики: «Нет! Несправедливо!». Хорошо. Пошел отклик. Толпа начала отождествлять себя с оратором. Я выждал, пока шум чуть стихнет, и продолжил нагнетать:

— Я тоже понял, что это несправедливо. Понял после того, как чудом избежал смерти от руки Орловых. После того, как много лет скитался по земле русской и испил ту же чашу горя, что и весь народ! Я понял, что если мы и дальше будем жить не по правде, то Россия погибнет.

Далее я несколько минут в красках расписывал толпе то будущее, которое русский народ имел в моей реальности. Народ реагировал все сильнее и ярче.

— Сегодня мимо вас по этим улицам пройдет новое ополчение. Победоносное ополчение! Простые мужики, впервые взявшие в руки оружие, но готовые, не щадя своего живота, биться за свободу и справедливость. И я хочу спросить вас москвичи, свобода стоит того, чтобы за нее биться?

В ответ площадь дружно заорала «Да!», а я продолжил:

— Они уже разгромили все войска, что послала на меня моя супруга. И я верю, что мы справимся и с остальной её армией. Но впереди ждет нас враг более коварный, более могущественный и непреклонный. Это Европа. Все короли, герцоги, князья и прочее дворянство не смирятся с тем, что Россия стала свободна от сословных оков. И они пойдут на нас. Будем ли мы биться со всем миром за свободу?!

Толпа ожидаемо заревела «Будем!» «Да!». Я же достиг эмоциональной кульминации своей речи:

— Я верю вам, москвичи! Я верю, что вы грудью своей встанете на защиту нашей Родины. Верю, что своим самоотверженным трудом вооружите и снарядите великую армию. Верю, что вы защитите дело свободы не только от врага внешнего, но и внутреннего. Я верю в вас, москвичи! Храни вас господь!

Площадь ревела уже совершенно неразборчиво. Солдаты больше не могли сдерживать толпу. Люди прорвали оцепление и стали напирать на моих телохранителей. Те сомкнулись вокруг меня, осаживая особо буйных древками топориков. Слышен был отборный мат моей охраны. Кто-то в толпе истошно закричал.

Я сделал жест музыкантам, и они вдарили «Прощание славянки». Взволнованному происходящим Чике-Зарубину был подан другой знак, и конница пришла в движение. Я по-прежнему стоял в седле, махал рукой и кланялся. Медленно-медленно, но мы пробились на улицу, ведущую к Яузе.

Я скользнул обратно в седло и вдел ноги в стремена. Речь меня самого завела и взбудоражила. Хотелось быстрого движения или даже скачки, но увы. Я самым парадоксальным образом оказался в самой настоящей московской пробке по вине проезда первого лица государства.

Улыбнувшись этим свои мыслям, я крикнул Никитину.

— Афанасий, оставь пару человек разобраться с ранеными на площади, коли такие найдутся. Пусть от моего имени окажут всю помощь, какая потребна.

Никитин кивнул и отлучился к коннице, замыкающей кортеж. Вместо него ко мне пробился Новиков, держащийся в седле как собака на заборе.

— Государь, это была великолепная речь. Её надо непременно опубликовать! Я никогда такого восторга у толпы не видел.

Новиков потрясал в руке зажатым блокнотом. Я пожал плечами.

— На бумаге она будет выглядеть не такой уж замечательной. Дадите мне почитать предварительно, что вы там сочините. Возможно, понадобится внести правки.

— Непременно. Но вы уверены, что нас ждет нашествие из Европы? Я бы не сказал, что среди правителей европейских государств возможно такое единство.

— Я тоже не думаю, что они все объединятся против нас. Но для сплочения народа образ врага очень важен. А сегодня был удачный момент для его формирования.

В это время кортеж выбрался на склон Вшивой горки, обращенный к излучине Москвы-реки. Передо мной открылся вид на башни Кремля. Наконец-то что-то неизменное и узнаваемое. Потому что, кроме этих башен, больше ничего узнаваемого я не видел.

Выехав на деревянный мост через Яузу, я опять совершил открытие. Ниже по течению Яуза была перегорожена плотиной и превращена в обширный пруд. Посреди пруда, на острове, соединенном мостками с берегами, стояло с десяток домов.

Я опять подозвал Коробицына.

— Федор, что это за домики там, – показал я на остров.

— А это, государь, бани и харчевни сиропитального дома. Доход с них на его содержание идет. И мельница у запруды також сиротская. Да много чего ещё к нему приписано.

И Федор махнул рукой в сторону Воспитательного дома. Я задумчиво посмотрел на эту четырехэтажную каменную громаду и сделал себе зарубку в памяти – обязательно поближе познакомиться с этим загадочным домом.

За Яузским мостом кортеж пересек большое открытое пространство, которое в будущем станет Бульварным кольцом. Здесь ещё недавно высились каменные стены Белого города, построенного в правление сына Ивана Грозного, Федора Иоановича. Увы, но их я и не ожидал увидеть. Они-то как раз и пошли на строительство Воспитательного дома. Гольштейн-Готторпская династия и евроцентричные дворяне были совершенно безжалостны к древним памятникам России.

За теперь уже условными стенами Белого города характер застройки изменился. Каменных домов стало попадаться больше, и они были выше и крупнее. Впрочем, избы и огороды по-прежнему виднелись то тут, то там. На ум сами собой пришли строчки:

Здесь чудо – барские палаты

С гербом, где вписан знатный род;

Вблизи на курьих ножках хаты

И с огурцами огород.

Под приветственные крики народа мы продвигались по Солянке и наконец добрались до Соляной площади, что примыкала к рвам и стенам Китай-города. Они простоят до тридцатых годов двадцатого века и падут жертвой другого безжалостного владыки, решительно взявшегося за превращение Москвы в город, олицетворяющей величие новой Империи. Я в прошлой жизни так и не успел их увидеть, кроме нескольких фрагментов. Сейчас же наблюдал не только целую крепостную стену, но и бастионы, насыпанные перед ними по приказу Петра. Само собой, и бастионы, и стены были полны людей. Не будет преувеличением сказать, что вся Москва пришла посмотреть на мой въезд в город.

Вблизи стена Китай-города производила удручающее впечатление. Облезшая побелка обнажала кирпич. Сквозь кладку росли трава, мох и кустарник. Из рва воняло помоями и канализацией. Печальное наследие средневековья. Впрочем, сейчас таковы все без исключения европейские столицы.

Варварская башня имела захаб. То есть проезд, меняющий свое направление внутри башни. Мой кортеж вынужден был притормозить, дабы сквозь него протиснуться. Над воротами я увидел ту самую Боголюбскую икону Божией Матери, с которой и начался чумной бунт 1771 года. Все мои спутники снимали головные уборы и крестились, проезжая под ней. Я счел, что «царю невместно», и, перекрестясь, проехал арку, не снимая короны.

За воротами нас встретили узенькие улочки старейшего района города, если не считать сам Кремль. Здесь уже огородов не было. Дома были каменные иногда с деревянным вторым этажом. Стояли они как бы по красной линии, но сама эта линия была проведена как бык поссал. Улица была узкая, поэтому жители глазели на мой кортеж из окон и с крыш домов. Публика тут была побогаче, чем ранее, и встречала не так шумно, как на Таганской или Соляной площадях.

Варварка вывела нас к средним торговым рядам. Над крышами этого рынка, напомнившего мне «лихие девяностые», величественно возвышались купола Покровского собора, более известного как «Храм Василия Блаженного». Мой кортеж повернул направо, проехал мимо него и наконец-то выполз на Красную площадь.

Я, конечно, понимал, что тот вид, который Красная площадь имела в мое время, это следствие долгой эволюции. Но все равно разочарование мое было велико. Застроенная лавками узкая площадь не производила привычного величественного впечатления. Булыжная мостовая едва виднелась из-под многолетних наносов грязи. Кусты и деревья привольно росли на валах петровских бастионов и между зубцами кремлевских стен. Побелка на кирпичной кладке облупилась, и все стены и башни выглядели неряшливо. Кроме того, Никольская башня не имела привычных мне барабанов, таких, как у Спасской, и венчалась совершенно простенькой четырехскатной крышей.

Напротив Никольской башни вместо пышного корпуса Исторического музея стояло простенькое трехэтажное здание бывшей Главной Аптеки, а теперь Московского университета. Все окна в нем были распахнуты, и из них гроздьями торчали любопытные студенты и не менее любопытные преподаватели. Мой кортеж, не останавливаясь, завернул под арку Спасской башни. И мы наконец оказались в Кремле.

На Ивановской площади меня ждала композиция «кающиеся грешники». Вместе с генералом Мясниковым каялись восемнадцать казаков Гурьевского полка, в том числе и полковник Речкин. Все были в полотняных рубахах, босые и простоволосые.

Я спрыгнул с коня. Причем люди Никитина быстро развернули ковер, дабы я ноженьками своими по земле не ходил. Ох уж этот этот пафос. Не хочу становится его заложником. Но приходится быть святее Папы Римского и корчить из себя истинного царя династии Романовых. Причем по допетровским канонам.

Мясников повалился на колени, протягивая мне кнут:

— Государь мой, нет мне прощения! Недоглядел я за сыном твоим. Казни меня любой казнью, но прости моих людей. Не по злому умыслу они это сделали.

Я грозно посмотрел на Мясникова, на казаков, которые тоже повалились на колени вслед за генералом, и взял в руки плеть. К Мясникову подскочили мои телохранители, рывком разодрали на нем рубаху и с нарочитой жестокостью нагнули к земле.

Я размахнулся и со свистом ожег соратника крутом. Народ на площади выдохнул как единый организм. Я ударил ещё раз и третий. Потом откинул плеть и приказал:

— Заковать их в железо.

Кандалы уже были наготове и через пять минут вся группа кающихся казаков «украсилась» цепями и браслетами. Мясников поднялся на ноги.

— Пусть и не по злому умыслу, – обратился я к толпе, – но они совершили тяжкое преступление. А потому понесут свое наказание на Нерчинских рудниках в Сибири. Я не потерплю в своем царстве нарушения закона. И не позволю пренебрегать им даже самым заслуженным и верным. Закон един для всех, и все равны перед ним. Но если злой умысел на убийство моего возлюбленного сына будет найден, то не избежать им плахи! Уведите!

Осужденные пошли, звеня кандалами, в Чудов монастырь, отведенный самим же Мясниковым под содержание особо важных пленников. Полуголый генерал возглавлял шествие, демонстрируя спину, покрывшуюся вспухшими красными рубцами. Впрочем, и я, и они сами прекрасно знали, что ни в какую Сибири не пойдут. Что бы я там пафосно ни вещал толпе, своих людей понапрасну обижать не собирался. Посидят пока в темнице, отдохнут, а там уже решу, как их спрятать от подслеповатого взгляда старухи Истории.

— Ступайте за мной, государь! – тихо шепнул мне главный из людей Никитина.

Я в сопровождении телохранителей отправился за ним в Платоновский архиерейский дом, где меня ждали несколько служек. Сам архиепископ уже был в Архангельском соборе – нам предстояло важное политическое дело, похороны моего якобы сына Павла. Требовалось переодеться и получить нужные инструкции.

В Москве последние похороны члена императорского дома прошли 44 года назад, когда хоронили юного Петра II. Еще были живы свидетели траурной процессии, даже сохранились документы с расстановкой всех участников. Прощание состоялось в Лефортовском Дворце. Потом печальное шествие двинулось к Соборной площади. Само захоронение провели в Архангельском соборе, в котором вынули два гроба каких-то сибирских царевичей, чтобы поместить раку с телом императора. В общем, суть была понятна, но технически не осуществима. По понятным причинам, в отсутствии лейб-гвардейцев, шталмейстеров, гоф-курьеров, маршалов и прочих высших офицеров империи, камергеров, кавалергардов, важных чиновников гражданской службы, процессией решили пренебречь. Прощание должно было состояться на Соборной площади. Ждали только отца покойного, царя или самозванца (кому как) Петра Федоровича.

Быстро объяснив этапы предстоящего траурного мероприятия, служки нарядили меня в траурную епанчу, в своего рода длинный черный плащ. Отдав корону Коробицину, волосы я распустил и прикрыл их офицерской двууголкой без знаков различия, но с предлинной черной лентой, спускающейся почти до пола. Напустил на лицо скорбный лик. Двое «рынд» подхватили меня под руки и осторожно повели на Соборную площадь, будто я от страданий потерял последние силы.

Зрелище внушало. Площадь была заполнена множеством народа. Кого тут только не было! Архиереи, архимандриты и всякого духовного чина служители церкви. Иностранные и московские богатейшие купцы. Мои генералы, бригадиры и казачьи старшины. И, что удивительно, даже аристократы, осмелившиеся прийти проводить в последний путь своего дворянского государя и наследника престола (в этом я видел и вызов, и удачную для Хлопуши и Шешковского ситуацию, когда будущие политзаключенные сами дались им в руки). Многие из них держали в руках подушки с символами императорской власти – с государственными мечами, орденскими кавалериями, коронами, державой и скипетром – и большой государственный и земельные гербы, а также большие зажжённые свечи. Все толпились вокруг гроба в виде раки, стоявшей на четырех ярко вызолоченных лапах на постаменте, к которому прислонили мраморные доски с эпитафиями на русском и латыни. На одном торце раки, в ногах, был изображен государственный герб. На другом, у головы – крылатый череп, увенчанный лавровым венком. Над гробом четверо моих полковников удерживали за штанги балдахин.

При моем появлении колокольный звон, сопровождавший меня весь путь по Москве, как по команде, смолк. Впрочем, почему «как». Не сомневаюсь, что именно по команде. Замерли и перешептывания в огромной толпе. В опустившейся на площадь тишине можно было расслышать треск горевших свечей, настоящих факелов из белого воска (позже я узнал, что их было ровно 66).

Подошел к гробу. Склонился над покойным. Из-за оттока телесных жидкостей черты лица покойника заострились. Кожа была бледная, как будто напудренная. Глаза были закрыты. Сильно пахло ароматическими маслами, использованными при бальзамировании.

Юноша, лежащий в раке, обитой изнутри серебряным глазетом, был некрасив. И всем своим видом он показывал, что я отнюдь не его отец. Между нами не было ни единой общей черты. Впрочем, плевать на это. Я низко склонился над телом и взял его за руку.

— Извини, Павел, что так все вышло, – прошептал я, – может, мы бы и поладили. Добыл бы я тебе корону. Шведскую, например. Но увы. Господь рассудил иначе. Единственное, что меня утешает, нагрешить ты не успел, так что райские врата не заперты для тебя. Спи спокойно.

Поцеловав покойника в лоб, я выпрямился и перекрестился. Мой взгляд задержался на девушке в траурном платье – черный креп, отделанный кремовыми лентами и волочащийся сзади по земле, кавалерия через плечо, орден на груди и “печальный капор” на голове с трехаршинным шлейфом. Вокруг нее стояли молодые стройные дамы в похожих платьях, но без орденских и прочих лент, а также в черных капорах с шлейфами покороче. Это были, очевидно, вдова и ее фрейлины, хотя лиц не разглядеть – барышни укрывали их темной кисейной тканью, придерживая их кончиками пальцев. Я сделал приглашающий жест и отступил в сторону. Разговор будет тяжелый, но необходимый.

Моя “невестка”, Августа Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская, в крещении Наталья Алексеевна, отпустила шлейф и, настороженно глядя на меня, подошла к гробу. Я услышал неразборчивую скороговорку на немецком, вскоре перешедшую во всхлипывания, а потом и в полноценные рыдания. Года с мужем не прожила и уже вдова. Ну что ж, пусть поплачет. А то что за похороны без слез? Это как свадьба без драки.

Прощаться с покойным было больше некому (точнее, аристократы было дернулись, но их быстро оттерли назначенные к тому люди), а потому мои полковники подняли гроб и понесли в распахнутые двери Архангельского собора. Впереди шагала группа попов. За гробом пошли я и вдовая цесаревна. Я предложил свою руку девушке. Следом за нами понесли мраморные доски с эпитафиями и государственные регалии.

— Августа, – сказал я по-немецки, – обопритесь на мою руку.

Она вздрогнула и даже отшатнулась.

— Не бойтесь меня, великая княгиня. Я не причиню вам зла. Господь свидетель, я не желал смерти вашего мужа и не приказывал его убить. У гроба покойника не врут!

Я выгнул руку калачиком, приглашая взяться за неё. Поколебавшись, она все-таки шагнула ближе и положила свою руку на мое предплечье. Так, под возобновившийся колокольный звон и заспорившие с ним людские стенания, мы и вошли в собор в траурном убранстве. В спину нам доносилось:

— Какое сокровище земля принимает!

— Мученик! Истинный мученик!

— Ах, пропали мы, пропали! Кого погребаем! Себя погребаем!

— Лишились мы своего государя!

В самых дверях я оглянулся и так зло зыркнул на всех, что прощальные вопли резко снизили громкость и потонули в колокольном звоне. Полутемный мирок ладана и сгорающего воска, иконописных ликов и потрескавшихся фресок поглотил нас, укрыв от злобных взглядов тех, кто совсем недавно смеялся над тщедушным тельцем и большой головой Павла и за глаза называл его уродцем или выблядком Салтыкова.

Службу вел архимандрит Троице-Сергиевой лавры и одновременно духовник Павла, архиепископ Платон. Мясников рассказал, что Платон сам вызвался отслужить «чин погребения». По словам же Шешковского, архиепископ Платон – личность выдающаяся и для своих тридцати семи лет очень уважаемая в церковной среде. Один из реальных претендентов на место патриарха.

Службу вел архимандрит Троице-Сергиевой лавры и одновременно духовник Павла, архиепископ Платон. Мясников рассказал, что Платон сам вызвался отслужить «чин погребения». По словам же Шешковского, архиепископ Платон – личность выдающаяся и для своих тридцати семи лет очень уважаемая в церковной среде. Один из реальных претендентов на место патриарха.

Я во время обряда присматривался к нему. Но что можно узнать без личного общения? Работу свою он выполнял безупречно. Выглядел представительно. Голос имел красивый, поставленный. Когда пришло время родственникам прощаться с покойным, нисколько не смутился, пригласив «отца усопшего». Это было сигналом лично мне, что к сотрудничеству этот пастырь вполне готов.

Место погребения было тут же, в Архангельском соборе. Среди десятков русских князей и царей. Когда гроб опустили в заранее приготовленный саркофаг и надвинули крышку, Августа снова расплакалась, схватилась за мою руку и уткнулась лицом в плечо. Я по-отечески начал гладить её по голове.

— Поплачь, поплачь, дочка. Потом легче будет.

Она посмотрела на меня

— Потом? Что будет со мной потом? – спросила она сквозь слезы.

Я задумался. Честно говоря, о «невестке» я до сих пор не думал вообще. Имел значение только Павел, а его супруга шла придатком. Её вполне можно было бы отпустить домой, снабдив «вдовьей долей», если бы не одно «но»… Если я сам «чудом выживший Петр Третий», то у нее может внезапно родиться «законный наследник русского престола». И этот гипотетический ребенок станет фактором политической игры против меня или против моих потомков (о которых тоже подумать стоит).

Так что отпускать Августу-Вильгельмину Гессен-Дармштадтскую можно только через год примерно. Следовательно, мне с ней надо как-то наладить отношения и постараться сделать из неё если не союзника, то хотя бы не врага.

— Вы не против немного прогуляться? – вместо ответа предложил я.

Девушка кивнула, и я распорядился, чтобы для нас очистили от народа участок за Архангельским собором со стороны реки.

К сожалению, никакого приличного парка на территории современного Кремля не было. Весь склон и берег были перекопаны и захламлены строительными материалами. Следы неудачной попытки построить мега-дворец по проекту Баженова.

— Августа, – начал я непростой разговор, – произошедшее изрядная неожиданность и для меня самого. И я не имею относительно вас никаких четких планов. Потому хотел бы поинтересоваться вашими собственными желаниями.

Девушка удивленно посмотрела на меня. Думаю, что она не ожидала такой моей тактичности. Немного подумав, она ответила:

— С одной стороны, как любая женщина, я бы хотела любящего мужа, здоровых детей и уютное дом. Хотела бы такого достатка, при котором ни в чем себе не отказываешь. И, разумеется, я не хочу опасаться преследований за то, что я из аристократического рода. С другой стороны, я бы не хотела быть только чьей-то тенью. Мне тоже хочется оставить свой личный след в истории, как это сделала ваша супруга.

Последние слова Августа выделила и взглянула на меня. Я ухмыльнулся.

— Ну, так наследить в истории, как Екатерина, мало у кого получится. Но мне понятны ваши желания, и я даже готов помочь вам. Не в плане супружества, разумеется, тут вы, надеюсь, справитесь сами. Ведь с этого дня вы свободны в своих привязанностях.

Я улыбнулся и подмигнул девушке, у которой на лице отразилось удивление и изумление. Она только что осознала эту свою свободу. Лицо озарилось, появилась полуулыбка.

Оценил ее как женщину. Хорошенькая, хоть и не совсем в моем вкусе. Ухоженная. Ручки маленькие, нежные. Румянец на щечках. Чувственные губки. Стройненькая. Такие барышни у грубых мужиков вызывают желание защищать и носить на руках.

— А вот с известностью и местом в истории я в силах помочь. Хотите, например, стать первой в истории женщиной-министром? – задал я совсем не тот вопрос, на который хотел бы получить ответ.

Августа расширяющимися глазами уставилась на меня.

— Я планирую создать отдельное министерство по делам переселенцев и колонистов. Если вы его возглавите, то станете курировать как процесс переселения, так и текущие дела колоний. Вам придется много разъезжать по России и по Европе. Встречаться с разными людьми от нищих крестьян до научных светил и правящих особ. И, конечно, самой принимать решения и распоряжаться большими денежными суммами. Вас будут знать и уважать те, кому вы поможете, и тихо ненавидеть те, с кого вы будете требовать исполнения обязанностей.

Этот экспромт мне самому понравился. На переселенческие вопросы все равно кого-то ставить надо. Так почему бы и не эту амбициозную принцессу? Для всякого рода немцев она будет родной и понятной.

Мы дошли почти до Боровицких ворот и повернули обратно.

— Впрочем, я готов вернуть вас родителям и снабдить существенной суммой денег. Но не раньше, чем через девять месяцев. Надеюсь, вы понимаете почему?

Августа внимательно посмотрела на меня и медленно кивнула. Помолчав, она ответила:

— Моя мама умерла два месяца назад. Папе я не очень-то нужна. Я, конечно, могу вернуться домой, но я буду там никем. Меня помимо моей воли постараются выдать замуж и забыть. Так что ваше предложение мне нравится значительно больше.

Она тяжело вздохнула и добавила:

— Жаль только, что я не верю в ваш успех.

Я удивленно посмотрел на неё.

— То, что моя армия в Москве, вас не убеждает?

Августа отрицательно покачала головой.

— Екатерина не тот человек, кто отступится или сдастся. Она пойдет на все, чтобы сохранить власть над армией, и наверняка будет обещать реформы. Кроме того, она обязательно заручится поддержкой соседей. Так что захват Москвы – это ещё не победа.

Я подивился такому четкому анализу от двадцатилетней девушки. Умна. Ничего не скажешь.

— Хм. Вы правы. Но тем не менее я верю в победу. И мы обязательно вернемся к этому разговору осенью. Думаю, все уже решится к тому времени.

— Что ж. Остается дожить до осени. Надеюсь, что в меня никакой кучер стрелять не будет.

— Что, простите? – удивился я.

— В той перестрелке на дороге первый выстрел прозвучал с места возницы моей кареты. Я потому и подумала, что это был ваш человек. Я его потом не видела. Ни среди живых, ни среди мертвых.

(Тонкости придворного этикета XVIII века. "Печальные одежды" первого квартала траурного года)

Глава 3

Роскошный экипаж императрицы медленно и осторожно выруливал с территории Александро-Невского монастыря. Обочины неширокой дороги на версту были заставлены каретами, бричками, ландо. На похороны Василия Ивановича Суворова, главы тайной экспедиции при Сенате, съехалось неожиданно много аристократов столицы. Двигало ими не столько желание почтить память усопшего, сколько настоятельная потребность увидеть своими глазами императрицу.

Тревожные новости с востока страны сменились паническими. В то, что Москва в руках бунтовщиков и что наследник престола погиб, многие просто отказывались верить. И, ожидая откровения от императрицы, явились сегодня на похороны.

Увидели они ее спокойной и уверенной в себе. Она произнесла красивую речь над гробом о том, что – «лучшие сыны отечества покидают нас в трудный момент» и что она скорбит о покойном так же, как и своем сыне – «павшем от рук подлых бунтовщиков». Но, тем не менее, заверила она всех, «в минуту опасности все лучшие наши подданные сплотились вокруг трона и своим умом и мужеством позволят империи пережить тяжелые времена».

Слова императрицы подтверждало присутствие обоих Паниных в более высоком, чем до опалы, статусе. Старший Панин, Никита Иванович, получил наконец вожделенный чин Канцлера Российской империи. Его брат, Пётр Иванович, занял место покойного во главе Тайной экспедиции. И оба вошли в Военный Совет.

Высшее общество осталось на кладбище обсуждать услышанное и увиденное, а императрица, оба Панина и Александр Алексеевич Вяземский уединились в карете по пути в город.

— Что будем делать с трауром по невинно убиенному цесаревичу, Ваше Величество? — задал Канцлер тревожащих всех вопрос.

— Ты хотел сказать, Никита, “геройски павшему в бою”? Допрежь точных сведений не будет, не будет и поминальной службы. Ныне все мои мысли лишь о защищении столицы. Что сделано?

Слово взял Петр Панин:

— Петербургская губерния еще никогда не давала рекрут, с нее брать и набрать можно до семи сот. В столице находящихся беглых, к ружью способных, отдать в полки, чтоб служили, пока хозяев отыщут, либо с засчетом. Из сего родиться будет ропот, сие известно, и умножить может побеги, а люди надобны.

— Нам токмо бунтов не хватало! – напряглась императрица.

Панин-младший продолжил:

— От архиереев подано еще прежде сего, что излишних церковников есть до десяти тысяч; из оных годные в военной службе быть могут, иные сами требуют записаться в оную. Офицеров отставных тьма тьмущая – наберем командиров для новых полков. Магазины мы соберем и все приготовления прочие сделаем без огласки. Остзейские гарнизоны приводятся в комплектное состояние, артиллерию и тому принадлежащее, опосля половину сюда на транспортах перевезем.

— Сколько полков сможем выставить?

— До пяти новых. А еще карабинерный полк, ландмилиция, полк драгун из Риги и ластовые экипажи. Опять же дворянское ополчение…

— Всех прибрать, кого сможешь, на другой лад воровские шайки въедут в Петербурх, как к себе в избу, уверенные в своих силах. Меня одно только страшит, то есть гибель гвардии. Никита Иванович, есть какие-нибудь новости от европейских дворов?

Канцлер обтер вспотевшее лицо и лоб платком и кивнул утвердительно.

— Да, матушка. Я переговорил с нидерландским посланником. Он днесь голубиной почтой получил сообщение из Москвы. Вся армия Орлова заподлинно разгромлена. У Пугачева потери невеликие, и он их быстро восполнил из солдат наших же разбитых полков. В письме упоминается, что Преображенский полк изменнически взят в плен без боя. Москва готовится к встрече самозванца. К этому дню похороны вашего сына приурочены. К сожалению, более подробных сведений нет. Большая часть послания – дела торговые, как у голландцев заведено.

— Торгаши, – буркнул Петр Панин.

— Что с возможной помощью из-за рубежа?

— Остерману я отправил инструкции для разговора с королем Шведским. Разумение имею, что от вашего кузена мы помощь легко получим, но придется отказаться от территорий, перешедших к нам по договору сорок второго года. С посланником прусского короля я такожде переговорил. Вразумительного ответа не получил, но мои слова будут переданы королю Фридриху с намеком, что мы готовы к обсуждению вопроса о статусе Королевского Польского города Данцига. Придется подождать. Тот же итог и у австрийского посланника.

— Чепуха, – отмахнулась Екатерина. – Что шведы, что пруссаки – поддувальщики, станут на Вену и Париж оглядываться. А из дела Емельки, уверена, французские ушки торчат. И цесарские. Но и Фридрих, и Густав могут подмочь. Первый – за новые уступки в польском вопросе авось расщедрится на пару полков. Второй своего парламента не переломит без твёрдых гарантий и скорее рискнет на свой страх. Рыцарь, – Екатерина хмыкнула. – В любом случае, дадут полушку, попросят на червонец.

— А что ж, матушка, делать? Столица беззащитна, – Панин сочувственно покивал, раскачивая буклями парика. – Но был у меня ещё один весьма перспективный разговор, — Панин умолк, придавая фразе загадочности и значительности. — С Луиджи Фарнезе!

Вяземский отреагировал с открытой неприязнью:

— С этим иезуитишкой? А он-то нам на кой сдался?

Панин поморщился и продолжил, обращаясь к государыне:

— Иезуиты воочию осознают опасность пугачевской крамолы. Они уверены, что её первопричина – деятельность масонов. А масоны и иезуиты – враги непримиримые. Помочь же нам они могут тем, что организуют поддержку вашему величеству со стороны всех европейских монархий. Даже протестантских. Они могут посодействовать коалиции европейских держав.

Екатерина раздраженно обмахнулась веером:

— И что я буду должна? Окатоличить всю Россию? Это невозможно. Я не привыкла учреждать свои дела и поступки инако, как сходственно интереса моей Империи, – торжественно добавила она.

Панин поморщился: чай, не в ассамблеях участвуем, к чему все эти декларации?

— Они и не рассчитывают. Они предлагают династический брак и унию Польши с Россией. Вам же Понятовский небезразличен. Так почему бы и нет?

Все присутствующие уставились на канцлера. Первой вышла из ступора Екатерина и от волнения перешла на французский:

— Никита Иванович, ты в уме ли? Я и так прав на престол по сути не имею, а, став женой польского короля, и вовсе пустым местом окажусь?

— До Пугачева так оно и было бы, – возразил Панин на том же языке. – А теперь дворянство российское испугано не на шутку. Это воспримут как вынужденную жертву…

— Да меня православная церковь заживо сожрёт, если я в католичество перейду, – перебила Панина Екатерина.

— Ну, что касаемо церкви, то она все больше к Пугачу склоняется. Он им патриаршество обещал. А по поводу брака: иезуит полагает, что лучший вариант — это если вы при этом останетесь в православии. Это будет символизировать единение двух ветвей славянского народа. Возможно, что под это дело следует издать акт о веротерпимости. Это многих наших подданных порадует.

— Особенно жидов, – хмыкнул Петр Панин.

— Понятно, к чему они клонят, – опять проворчал Вяземский. – Иезуиты мастера играть вдолгую. Так, глядишь, лет через сто Россия униатской станет.

— Мы сто лет не проживем, – огрызнулся канцлер. – Мы можем и месяца не протянуть. У нас через пару недель казаки пугачевские в окрестностях гулять будут.

Пётр Иванович поддержал брата:

— В Польше большая часть простого народа православная. Такой брак можно подать как заботу о них. И вообще, при желании все что угодно обосновать можно. А взамен мы получим десятки тысяч клинков польской шляхты. Уж они-то на компромисс с Пугачевым не пойдут.

Сановники увлеклись спором, а Екатерина погрузилась в размышления. Карета проехала по Невскому проспекту, прогромыхала по деревянным мостам через каналы и выехала на Дворцовую площадь.

— Никита Иванович, твой легат – пустой прожектер и провокатор. Европейская система равновесия сил никогда не допустит появления на карте столь мощной державы, как Речь Посполитая с Россией во главе. Никогда! Скопом кинутся и задавят. Теряешь, канцлер, чутье. Но я тебя прощаю. Мы ныне в великой недужности пребываем, а от больной головы можно всего ожидать.

— Как прикажешь, Государыня!

Екатерина снова перешла на русский, здорово его коверкая, по-видимому, не оправившись до конца от волнения:

— Сколько во всех сих или предыдущих разговорах правды или коварства, оставляю тебе самому разбирать. Я почла за нужно, чтоб вы совершенно знали образ моих мысль, употребление из сего сделаете не инако, как вы сами залуче рассудите.

«Ты бы, матушка, «залуче» продолжила бы изъясняться по-французски, – недовольно подумал раздраженный Панин. – Что будем делать, коли Пугач кинется на нас со всех ног?»

***

Вчерашние похороны Павла Петровича закономерно и традиционно закончились застольем, которое только притворялось поминальным. Настроение у всех, разделивших со мной трапезу, было далеко не скорбное. Кроме вдовы, разумеется. Но она только обозначила свое присутствие и вскоре ушла. А исторические палаты Кремлевского дворца до самой ночи созерцали, как торжествуют высоко взлетевшие казаки, временно присягнувшие поляки, переметнувшиеся дворяне и я, человек не этого времени, переписывающий “набело” свою собственную историю.

Сухой закон как бы отменился сам собой в день моего восшествия в Москву. Я закрыл на это глаза, молясь про себя, чтобы мое воинство не слишком бузило. Стоило бы, не откладывая, с новой силой закрутить гайки в вопросе алкоголя. А то моя армия быстро превратится в банду разбойников. Из которых она и так частично состоит.

Военный совет я назначил на вторую половину дня, милостиво давая своим полководцам опохмелиться и освежиться. Но уже с раннего утра моего пробуждения дожидался подозрительно свежий и энергичный Новиков. За завтраком он подсунул мне на подпись манифест о предоставлении ему права реквизировать любые запасы бумаги и мобилизовывать в его ведомство любые типографии, а также переплетные и гравировальные мастерские с временным зачислением служащих в штат.

Кроме того, он представил на мое одобрение стихотворный панегирик «о восшествии государя императора в стольный город Москву». Чтение этих вирш вызвало у меня чувство тошноты, и я категорически запретил их использовать. Хотел было и автору передать пожелание больше не писать, но передумал. Не стоило обижать немногочисленных приверженцев.

Вместо этого составили обычный информативный текст. В нем провозглашался разгром всех гвардейских полков Екатерины, пленение Орлова, случайная смерть Павла и его скорбные похороны в Москве в присутствии царственного отца и супруги покойного. Там же декларировался созыв Земского собора, не позднее середины июля, «для учинения нового порядка в государстве и прекращения всякой смуты».

— Николай Иванович, добавь в текст положения о всеобщем воинском призыве. Да только доходчивее там объясни, что это не рекрутчина, а что-то вроде ополчения. Так крестьянам понятнее будет.

— Может освободим купцов от этого ополчения? Пусть виру платят. Рублей триста. С деньгами в казне совсем плохо.

— Впиши.

Тут мне в голову пришла свежая идея, как повысить привлекательность воинской службы.

— И вот ещё. Пропиши там, что всякий отслуживший в армии получит привилегию писать свое отчество с «вичем». А всякий не служивший, в том числе и среди дворян, лишаются этого величания, – я подумал и добавил лазейку для торгашей. – Кроме как по именному императорскому указу.

Новиков прищелкнул пальцами от восторга:

— Гениально! Давайте, государь, тогда еще впишем, что и жены отслуживших солдат смогут также величаться. Тогда у отслуживших парней будет большое преимущество в глазах девок. Это могучий стимул! – расхохотался он.

Не согласиться с ним было нельзя. Я сам помню времена, когда на не служившего в советской армии парня смотрели как на больного. В деревнях это действительно влияло на девичьи симпатии.

Новиков побежал делать свою работу, а я вынужден был идти и исполнять публичный номер в виде первой поминальной службы по царевичу в Благовещенском соборе. К мероприятию подтянулись и большинство моих военачальников, кроме поляков. Все, из уважения ко мне и следуя моему примеру, повязали на левый рукав траурную ленту.

По традиции, заведенной еще отцом Ивана Грозного, настоятель Благовещенского собора был и официальным духовником государя. В данный момент им числился Иоанн Панфилов, духовник Екатерины и глава Священного Синода. Разумеется, он сейчас был в Петербурге и службы вести не мог. Да и не захотел бы наверно. Вместо него мог отслужить любой иерей, совершенно ничем не рискуя. Но службу повел архиепископ Платон. Это была уже настоящая фронда и второй сигнал мне.

Платон оторвался по полной. Богослужение длилось почти три часа. Я, конечно, оценил высокий профессионализм иерарха, но право слово, это время можно было бы использовать с большей пользой. Надеюсь, что мне удастся в дальнейшем не допустить накала религиозной истерии.

Впрочем, с потерей времени меня примирило величественное исполнение гимна «Боже, Царя храни». Хор одного из главнейших храмов России на голову превосходил все остальные хоры, что я слышал до сих пор. Под сводами старинного Благовещенского собора гимн звучал просто гипнотически. Это было заметно даже по поведению окружающих.

После службы Платон подошел ко мне и произнес:

— Не мне вам указывать, Петр Федорович, но ваш красный кафтан в год траура – не самая подходящая одежда. Вы же были полковником Лейб-гвардии кирасирского полка, что соответствует званию генерал-поручика в армии. Отчего бы вам не носить повседневный черный полковой мундир? Обшивка, эполеты, металлический прибор – серебряные, все в рамках приличий. Вам бы издать Объявление по случаю кончины Его Императорского Высочества цесаревича Павла, в коем конфирмуете статьи о порядке ношения печальных одежд на все четыре квартала глубокого траура чинами военными, гражданскими и особливо дамскими персонами всех классов.

Я еле удержался, чтобы не крякнуть. Эко он меня поддел. Или подсказал? Все-таки государем он меня ещё ни разу не назвал. Ни на отпевании Павла, ни сейчас. Употреблял только мое «имя» или упоминал как «отца покойного». Даже исполнение моего гимна к делу не пришьешь. Там же не упоминалось, какого конкретно царя должен хранить Бог. Может, Екатерину… И прямым текстом намекнул, что полон сомнений в отношении моей личности. Но подсказка дорогого стоила. В этом мире сплошных условностей выплыть самостоятельно невозможно.

— Гвардия меня предала, – нашелся я с ответом.

— Понимаю. Так пропишите в Объявлении, что посчитаете нужным.

— Непременно воспользуюсь вашим советом.

—Не разделите ли вы со мной вечернюю трапезу, Петр Федорович?

Я усмехнулся.

— Охотно, ваше высокопреосвященство, – ответил я. – Но прошу заранее простить моих людей. Они проверят вашу кухню и блюда. Надеюсь, вы понимаете меня?

— Разумеется, – Платон обозначил поклон, – я разделяю ваши опасения и не буду препятствовать. Жду вас после вечерней службы.

Архиепископ удалился. Я тут же махнул Коробицину, моей тенью маячившего за спиной.

— Все слышал? – бодигард моргнул, подтверждая. – Передай Никитину, пущай раздобудет мне этот чертов кирасирский мундир, ну и все, что к нему положено. И чинушу какого найдите мне срочно, кто во всех этих Объявлениях разбирается.

***

До начала военного совета было ещё время, и со своим секретарем Иваном Почиталиным принялся сортировать ворох писем, челобитных и прошений о высочайшей аудиенции. Они накопились еще в период «диктатуры Мясникова» и удвоились за вчерашний вечер. Писали все. И дворяне, и мещане, и крестьяне, но больше всего было, конечно, купцов. Почуяли торгаши, что я их царь.

Екатерина не жаловала буржуазию, и много ее распоряжений и указов касались ограничений для развития экономики Москвы. По итогу город превратился в гигантский дворянский клуб и весь бизнес так или иначе был завязан на обслуживание досуга привилегированного сословия и их многочисленных холопов.

Я принес радикальные перемены. Дворянство, лишенное кормовой базы в виде крепостных крестьян, неизбежно нищало, и следом за ними нищала сфера услуг, завязанная на них. Самые умные из торгашей это уже поняли и теперь с тревогой в душе ломились ко мне на аудиенцию, дабы оценить свои перспективы.

Не имело смысла встречаться с каждым из них по отдельности. Все равно вопросы у них одни и те же. Потому я распорядился организовать «конференцию», то есть собрание купеческих выборных числом не больше ста.

С дворянами я решил поступить так же. Надо было расставить точки над «i». Новой Москве расслабленный образ жизни был не нужен. Останутся только те, что готовы служить и быть полезными. Остальных — нафиг с пляжа. И никакие заслуги предков для меня не аргумент.

Несколько прошений меня заинтересовали особо. Я призадумался, а потом дал задание Почиталину организовать ещё одну конференцию. На этот раз «научно-практическую»:

— Ваня, собери-ка ты всех архитекторов, художников и строительных начальников. Скажи Хлопуше, чтобы и среди задержанных таковых поискал. Помимо того, собери членов московского магистрата, комиссий городского строения и каменного приказа.

Я покрутил в руках листочки и добавил:

— Владельцев кирпичных заводов тоже пригласи. Я хочу, через пару дней, поговорить со всеми ними о Москве. О ее большом и счастливом будущем.

Почиталин, заинтригованно посмотрев на меня, записал в блокнотик поручение.

Я продолжил просматривать прошения мещан, и тут мне на глаза попалась знакомая фамилия. Кулибин! Захотелось даже подпрыгнуть и заорать от радости. Я, конечно, сдержался, но потребовал:

— Этого человека я желаю видеть немедленно. Хотя…

Я покосился на циферблат здоровенных напольных часов, прикинул планы на день и передумал.

— Пригласи его разделить со мной завтрак. И пару часов опосля нам под разговор выдели.

Почиталин взял листок прошения и сделал себе пометку. Я же оставил бумаги и подошел к окну, выходящему на Соборную площадь. Я задумался, глядя через мутные неровные стекла на суету монахов, солдат и извозчиков.

Кулибин – это не просто гениальный механик, имя которого в народной памяти стало нарицательным. Это еще и прекрасное прикрытие для моих собственных прогрессорских инноваций. Император-поэт – это ещё приемлемо для общества, даже для патриархального, а вот император изобретатель-самоучка — это «моветон».

В Казани и Нижнем мне приходилось выкручиваться и ссылаться на «подсмотренное в европах», но теперь у меня появится собственный Леонардо да-Винчи и Эдисон в одном флаконе.

«Надеюсь, он язык за зубами хранить умеет».

Персональные письма были посланы Эйлеру и Кулибину ещё из Нижнего Новгорода. Я, честно говоря, не ожидал, что мастер рискнет своим комфортным и прочным положением заведующего механических мастерских при Петербургской Академии наук и откликнется на мой призыв. Но, видимо, я недооценил его бунтарский дух. А ведь читал, что он до самой смерти оставался верен традиционной русской одежде, не курил и не употреблял алкоголя. Был язвителен и насмешлив с теми, кто пытался над ним насмехаться. Судя по всему, Кулибин уже успел хлебнуть петербургского снобизма, и мое предложение пришлось ему по сердцу.

— Государь, – отвлек меня от размышлений Почиталин. – Господа военачальники собрались. Вас ждут.

Я взглянул на часы и отправился к своим воеводам. То есть не воеводам, конечно, а генералам. Давят все-таки на психику эти арочные своды и аляповатая роспись Теремного Дворца русских царей. Так и мерещатся по углам долгобородые бояре, потеющие в своих шубах и огромных шапках.

«Надо отсюда съезжать. Жить и работать в этом музее решительно невозможно, только оборону держать».

Глава 4

На совете присутствовали: всей армии начальник генерал Подуров, всей кавалерии голова Овчинников, всей артиллерии руководитель Чумаков. А также генерал Крылов, глава тайного приказа Соколов-Хлопуша, его заместитель Шешковский и мастер войны в тылу врага Мясников, который не вполне оклемался от вчерашней прилюдной порки и потому держался неестественно прямо.

— Тимофей Григорьевич, ты как себя чувствуешь? – шепнул я ему перед началом.

— Ништо, государь. Бывало и хуже. Может, выпьем по большой рюмке, не менее порядочного стакана, чтоб веселее совет держать?

Мысль о продолжении банкета у Мясоедова, видимо, появилась, из-за массивного дубового стола, заставленного серебряными старинными чашами. Предназначались они для клюквенного кваса и простой воды – все уже было проверено на предмет отравы.

— С пьянством покончили, господа генералы! И до людей своих донесите эту мысль. Нам войско потребно, а не банда. Армия, воодушевленная не винными парами, а великой идеей борьбы за землю и волю! Такую силищу ничто не переборет!

— Да мы все понимаем! – нестройно ответили соратники.

Я осторожно похлопал Мясникова по плечу, уселся во главе стола и оценил реакцию военачальников на убранство выбранного мною для проживания Теремка, возвышавшегося над Теремным Дворцом. Похоже, их не беспокоили ни тяжелые своды, ни рассеянный свет, с трудом пробивавшийся сквозь густые переплеты окон, ни мышиный запах. Кремль! Они счастливы. Я же – нет. Здесь не то что с туалетом проблема – воды нет. Единственная отрада – площадка, на которой можно в безопасности погулять, поглазеть на Москву. Хода на нее не было никому. Приватная зона. Впору заказать шезлонг, а лучше кресло-качалку и балдеть, если время найду. Но это вряд ли.

— Ну что, други мои. Москва взята, но конца войне пока не видно. Силы наши вам всем известны, а вот что есть у неприятеля, хотелось бы послушать. Тимофей Григорьевич, ты как, архивы кригс-комиссариата захватил? Чиновников допросил?

Мясников, поморщившись, встал.

— Да, государь. Как ты и велел, особое внимание тому уделил, – и на полтона ниже добавил: – Оттого и за Павлом не доглядел.

Я сделал жест рукой – «Забудь» – и изобразил на лице заинтересованность.

— Для начала Питербурх. В городе да в Финском крае под рукой у Екатерины тысяч пять пехоты и драгун плюс сколько-то народа из флотского экипажа. Сколько точно, военная канцелярия не знает, ибо это другое ведомство, но полагают, что тысячи две-три. Ибо основные силы в Средиземное море ушли.

Я кивнул, принимая неполную информацию. Мясников продолжил:

— В городах Курляндии, Эстляндии и Лифляндии по гарнизонам еще тысячи три четыре, но в основном инвалиды и рекруты. С Польши может быть переброшен Нарвский карабинерный полк. И это почитай все. Ну разве что Густав поможет. Но это навряд ли. Не забыли шведы конфузию в войне 43-го года.

— А кстати, сколь велика армия у шведов? – спросил я присутствующих, и все замялись. Выручил всех Шешковский:

— В последней войне, государь, у шведов восемнадцать тысяч под ружьем было сразу и еще пять они навербовали в процессе. Непосредственно в Финляндии шведских войск было тысяч пять-восемь. И перебросить их в город морем дело недолгое. Это ежели Екатерина с Густавом договорится.

Я снова обратился к Мясникову:

— Тимофей Григорьевич, что известно о главной армии?

— Вся армия у нас, почитай, на юге. Разделена на две неравные части. Большая — 1-я, задунайская, Румянцева. Списочный состав сто двадцать пять тысяч. Но пока не известно число потерь по армии, а они должны быть очень высоки. По болезням в основном. Следует ожидать в строю примерно 80 тысяч штыков. Может, меньше. 8 полков регулярной кавалерии, 20 гусарских и 17 пикинёрных эскадронов, 10 пехотных регулярных и 13 донских казацких полков.

— Казаки могут и к нам переметнуться, – резонно предположил Подуров.

— Было бы неплохо, – кивнул я. – Нужно понимать, что у Румянцева отборные части, привыкшие побеждать. С очень сильным офицерским составом. Нам с ними в открытом бою не справится.

— Ежели к Румянцеву татары примкнут, тогда совсем беда – проворчал Подуров. — Коли так, то ещё полсотни тысяч конных прибавляй.

Я громко рассмеялся.

— Думаешь, я шуткую, государь?

— Думаю, татары из Крыма никуда не ногой. Не погасла у крымчаков надежда все обратно повернуть. Восстание готовят.

— Откуда сии известия? – аж подпрыгнули все тайники.

— От верблюда! – подмигнул я честной компании.

Не объяснять же им про мое послезнание, которое гласит: в середине лета турки попытаются высадить в Крыму десант, который будет поддержан внутренним восстанием. Причем, боевые действия развернуться в момент, когда мирный трактат в Кайнарджи уже будет подписан. Русские сбросят турок в море, а татар разгонять по аулам. На этом все и закончится. Только если мои действия не изменят еще решительнее ход истории.

“Нужно будет как-то известить генерал-поручика Прозоровского, командира Крымского корпуса, о будущей заварушке. Тогда точно его войска из Крыма на Москву не двинутся. Кому бы поручить сие дельце?”

— Продолжай, Тимофей Григорьевич. Как скоро 1-я армия дойти до Москвы сможет?

Ответить решил Крылов:

— Дозволь мне, государь. Я уже прикидывал. Если считать от ставки Румянцева в Кишиневе. При обычных переходах и при заходе в большие армейские магазины в Полтаве за припасами получится дней восемьдесят. А ведь армии еще через Дунай нужно переправиться. И карантин пройти. Хотя… Могут и пренебречь. Выявят больных, пока будут тащиться по причерноморским степям.

— То есть имеем не менее трех месяцев? Приличный срок. Многое сможем за это время урядить.

— Известий нет из-под Кишенева. Могли уже и выступить. Да и конница всяко впереди окажется. Если донцы не сбегуть! — дополнил Подуров.

— Что со 2-й армией, Долгорукова?

Слово снова взял Мясников:

— Она разделена на две части. Основная — в Крыму…

— Можешь про нее забыть.

— Как? !— вскричали все.

— Каком кверху. Не до нас им будет.

Тимофей Григорьевич догадался, что разъяснений от меня ждать бесполезно, и продолжил доклад:

— Тогда остаются только части, расквартированные вдоль Днепровской линии, — понимающе кивнул Мясников и вытащил список из-за кушака. — Московский легион, 1-й канонирский полк, егеря Финляндской дивизии, пехотных полков пять, а также два кавалерийских и четыре драгунских. Кубанский деташемент (1), думаю, в расчет брать не стоит. Если уйдут, ногаи мигом с черкесами объединятся и в набег пойдут.

— Сила немалая, да больно разбросана.

— Так линия. От Днепра до Азова. Не меньше месяца будут собираться под Харьковом.

— Будут границу оголять?

— Думаю, два драгунских полка в Бахмуте оставят, а пехотный полк заберут.

— Что из себя представляет Московский легион?

— По численности, как два полка. Но сплошь рекруты-новички. Та же картина и во многих других частях. Из них постоянно дергали команды старых служак на пополнение 1-й армии.

Крылов поспешил вставить свои пять копеек:

— Семь пехотных полков уже сила немалая. Еще и егеря с артиллерией.

— С тремя кавалерийскими полками сладим, – уверенно отозвался Овчинников.

— Если от пехоты оторвутся, то сладишь. А коль они вместе тебе перцу зададут? – подколол моего штатного “Буденного” генерал.

Я кивнул отцу будущего баснописца.

— Спасибо, Андрей Прохорович. Мыслишь ты в верном направлении. Да и не дело русскую кровь проливать.

Военный совет оторопел.

— Ваше Величество, как же воевать тогда?

— А вы сами подумайте. Возьмем Московский легион. Кто в нем служит? Набранные в Московской губернии (2). Может, с той улицы, где твои, Овчинников, казаки, стоят. Или из деревеньки, где твои пушкари порох жгут, Чумаков. Надоть нам подсылов слать. Пущай войско баламутят. Глядишь, и не захотят воевать с нами.

Хлопуша обреченно кивнул головой: понял, не дурак, на мне сей груз.

— Что у нас с подготовкой своей армии?

Первым попросил разрешения высказаться Чумаков.

— Государь. Понеже новобранцев, конечно, быстро в линейную пехоту не выучишь, я берусь за пару месяцев из любой толпы крестьян сделать годных пушкарей. А на оборонительных позициях с большими пушками да новыми картечными ядрами мы любую армию изничтожим.

— Вот прям годных? – насмешливо переспросил я.

— Принеси-подай, пушку разверни, коней распряги… Наука не хитрая. А тех, кто соображает, как стрелять, я давно готовлю.

Подуров тут же вскинулся и начал выговаривать Чумакову за огромный расход пороха при обучении пушкарей. В разговор вступил и Мясников со своим мнением о том, что артиллерия московского арсенала больше для музея годится, а не для боя. В общем, шума было много. А толку не слишком. Я прекратил прения.

— Так! Все! Пошумели и успокоились. Пушкарей, конечно, готовить будем, но только под новые стволы, современные. Пользы от допетровской артиллерии я не вижу. И пехоту. Пехота особливо нам потребна.

— Людишки прибывает, Государь, а чем вооружать? – пригорюнился Подуров.

— Правда твоя, Тимофей Иванович. Пополнить наш арсенал нужно крайне. Тимофей Григорьевич, – я снова обратился к Мясникову, – ты на захват Тулы казаков послал?

— Да, государь. Сразу как Москву двумя кольцами окружил, так и отправил, как и уговаривались, Зарубинский полк на Тулу, полк на Ярославль с Костромой и полк на Смоленск. Отовсюду уже донесения пришли. Кроме Смоленска, везде города взяли под твою руку. А вот Смоленск заперся. Тамошний воевода и командир Великолуцкого полка признать тебя, государь, отказались. По слухам, многих из верных тебе людей в самом городе похватали и даже кое-кого повесили. Казачки Дехтярева пока город обложили, припасы в город провозить не дают и гонцов перенимают.

«Жаль. Не подфартило с налету Смоленск взять. А ведь город-крепость являлся арсеналом и базой для всех войск на польском направлении. Там есть чем поживиться».

— Очень плохо. Подумайте все, как взять город хитростью. Изнутри. Штурм оставим на крайний случай. Но за ближайший месяц вопрос со Смоленском решить надо, – я посмотрел на Крылова. – Андрей Прохорович, возьметесь?

Тот уверенно кивнул.

— Если Тимофей Григорьевич мне Савельева в подчинение выделит. Без его разбойников быстро не управиться.

Мясников усмехнулся.

— Для хорошего дела Карп Силыча я, конечно, отдам, но я думал его государю вместо себя предложить, поскольку должность свою исправлять-то уже не смогу. Провинился. А он человек очень разумный, людей понимает, ответственности не боится и верен государю до гробовой доски.

Я покивал. Этого бывшего разбойника я по Мурому хорошо запомнил. Действительно, Мясникову замена реальная.

— Давай так, – предложил я. – Как только Савельев взятие Смоленска обеспечит, так он сразу от меня чин бригадира получит и станет во главе всей войсковой разведки и лазутчиков. Передайте ему, что я в него верю. А пока тебе, Тимофей Иванович, придется вникать в ее работу.

Подуров вздохнул.

— Коли надо, вникну.

Я снова переключился на Мясникова.

— По Туле списки трофеев есть?

— Нет, государь. Но должны составить. Я на это особо указывал. Видать, много там добра. Не успели ещё. И по Ярославлю тоже описи нет, но курьер на словах сказал, что грузовых барж было много.

— Ну, подождем, хотя я сильную надежду питаю на тамошних мастеров. Надо бы туда самому съездить, – хмыкнул я, припомнив ленинское определение города оружейников: “Значение Тулы для республики огромно, но люди там говно”. Уж, не знаю верить или нет, мне сами туляки хвалились. Очень почему-то им эти слова нравились.

Встал, потянулся, прошелся по комнате. Все на меня смотрели неотрывно, сообразив, что сейчас начнется главное.

Обратился к Овчинникову:

— Коль казачки и инородцы освободились под Москвой, надо пустить их прочие города захватывать и к присяге приводить. Докуда дотянемся да откуда шлется мольба, чтоб мы пришли. Всюду надо манифесты мои читать, собирать местные земские собрания, и пусть они отправляют в Москву депутатов на Земской Собор. От тех земель, что под Катькой останутся, ищите уроженцев. Они будут на Соборе свои земли представлять невыборно. Сроку до середины июля.

Овчинников кивнул и задумался, мысленно уже разверстывая задачу между своими конными полками.

— Теперь о военной стратегии. Петербург мы брать не будем.

Совет загудел.

— Как же так?! Ведь столица! И эта, женка твоя, бесстыдница…

— А на что нам тамошнее оштукатуренное болото? Что в нем важного окромя порта? Большая добыча? Нам Москва нужна кровь из носа. Здесь будет отныне столица. Отсюда все пойдет, как предками было заповедано. А Петербург очень быстро лишится нитей управления государством. Загнал Петр мозг страны в заповедный угол у балтийской лужи. Пущай теперича расхлебывают.

— Враги наши главные там, – неуверенно оппонировал Крылов и добавил. – Негоже на войне инициативу упускать.

— Насчет инициативы согласен. К этому мы еще вернемся. Скажу насчет Катьки-шельмы и остальных ее прихвостней. Думаете, когда жареным запахнет, они нас дожидаться станут? Сядут на кораблик – и фьють! Поминай как звали. Ищи в Риги или на чужих берегах.

— Заслон нужно ставить, – тут же ухватил мою идею Подуров. Эх, не зря я бывшего депутата Уложенной Комиссии на главу армии выдвинул. – Не меньше полка в Вышний Волочок. Чтоб в удобном месте правильную оборону возвел и был готов отбиваться. Всякое движение барж по Вышневолоцкой системе надо прекратить.

Я довольно прищелкнул пальцами и повернулся к Овчинникову.

— Пусть конные, что Ярославль брали, пробегутся вдоль канала и повернут баржи назад.

— Государь, – подал голос Тимофей Иванович, – по Мсте суда токмо по течению идти могут. Обратного хода нет.

Да. Канал-то односторонний. Я запамятовал.

— Тогда топите баржи, – решительно приказал я. – Никакого зерна в Питер больше поступать с Волги не должно. Пусть Катька поломает голову, как прокормить свою столицу.

Народ одобрительно загудел. Идея блокады Петербурга всем понравилась.

Крылов с потоплением фуража и продовольствия оказался не согласен.

— Не пропускать – мысль верная. Топить? Глупость. Свои магазины нужно готовить на случай, если решим бросок сделать в сторону Новгорода.

Я даже зааплодировал, так генерал четко все понял.

— Учитесь по-военному мыслить, други мои верные. Магазины – без них на войне никуда. И отличная приманка для Катькиных войск. Как зубы на полку в своем Петербурге положат, сразу кинутся зерно отбивать. Тут-то мы им навстречу и выдвигаемся. Без обозов. Налегке, або на месте нас уже все ждет. Раз-два! Дали по носу – вернулись в Москву так быстро, чтобы у нас столицу не отняли.

— А ежели будет одновременный удар с юга и северо-запада? – не унимался Крылов.

— Светлая у тебя голова, Андрей Прохорович! Так бы и расцеловал! – одобрил я генерала. – Кумекаю, так все и выйдет, как ты только что сказал. Ну так мы не лыком шиты. На южном направлении тоже будем готовить встречу. Перед окскими переправами готовим оборонительные позиции. Все деревни за Окой вдоль дороги на Москву упредить повелеваю, чтоб ни зернышка 2-я, а за ней 1-я армии не нашли. Пущай тащат обозы преогромные. Солдат на голодное брюхо не воюет. Ну, что? План принимается? Готовим две линии обороны, тренируем солдат, пополняем запасы?

Все согласились.

Неожиданно слово взял Шешковский.

— Государь, надо ещё отрядить людей Олонецкие заводы захватить. Причем много не понадобится. Там ещё с семьдесят первого года, после бунта приписных крестьян, по лесам изрядно бунтовщиков укрываются. Собрать их труд невелик.

— Небось, сам же розыск и дознание вел? – проворчал Подуров, которому Шешковский активно не нравился.

— Совершенно верно, – безмятежно согласился тайник. – И по делу больше двух тысяч крестьян проходило. А на охрану завода всего сто человек команды определили при двух офицерах. Так что захватить будет несложно.

— Ну что ж. Разумно, – согласился я с предложением. – Олонецкие заводы льют пушки. И пусть лучше они будут у меня, чем у Екатерины. Тимофей Иванович, организуй команду. Желательно из местных. Чтобы быстрее с земляками договориться могли.

— Если что, в Москве олонецких поищу. Тут всякого народу полно, – согласился генерал.

— Но Петрозаводск – это ещё цветочки. Нам нужен Архангельск. Неизвестно, сколько продлится у нас война с Катькой. Но все это время Балтика для нас будет закрыта. Да и потом тоже неизвестно как выйдет. Так что Архангельск для нас будет единственным свободным портом. Его захват – дело стратегическое. Что там есть из воинских частей и какую команду туда отряжать?

Задал я вопрос и оглядел военачальников. Все только руками развели. Неизвестно, дескать. Даже Шешковский ничего сказать не смог.

— Хорошо. Тимофей Иванович, будешь искать олонецких, заодно опроси всех купцов, что с Архангельском торговлю ведут, или местных оттуда найди. Все вызнай и отряди силы с запасом. А я тебе указ подготовлю о снятии всех торговых ограничений с Архангельского порта. Пусть все купцы, что в Питер товар везли, на Архангельск переключаются.

«Ох, и велика ты, Россия. Как тобой управлять без телеграфа? А кстати! Почему без телеграфа? Я же вполне могу оптический завести. Тем более что у меня теперь Кулибин есть!»

Совещание длилось еще около часа. Обсудили снабжение и размещение войск. Я очередной раз запретил практику определения солдат на постой к обывателям. Благо в Москве полно крупных дворянских домовладений, и они вполне могут послужить в качестве казарм.

На этом совещание закончилось и военачальники разошлись. Остались только мои «тайных дел мастера».

Окинул их грозным взглядом.

— Что там с Орловым? Вы мне обещали его показания на суде. Где результаты?

Соколов-Хлопуша виновато развел руки.

— Ох, упорный он, зараза. Опосля увечий ему уже всякая боль нипочем. Помереть нисколько не боится, а наоборот, очень даже хочет. А прищучить его пока нечем. Но надежда есть, государь. Дай нам ещё несколько дней.

Я пожал плечами.

— Я не тороплюсь. Только смотрите, чтобы не помер раньше времени. Я его голову Пестрово обещал, а обещания надо выполнять.

— Кстати, о Пестрово, государь, – подхватил Хлопуша. – А передай-ка ты его в мое ведомство. Все едино после его палачеств офицерам он как чужак стал. Брезгуют. А у нас толковых людей-то нехватка изрядная. Одни бывшие тати да душегубцы в штате. А Василий верен вам до самого донышка и не дурак вовсе.

Шешковский подхватил просьбу:

— Действительно, Петр Федорович, мы его всему научим. Толк из него явно выйдет. Заматереет, будет на кого ведомство оставить, в случае чего.

При этих словах Шешковский как-то вздохнул невесело. Я кивнул.

— Хорошо. Я не против.

— Государь. Я тут успел с утра по архивам московской военной коллегии пробежаться. И возникла у меня мысль, как без боя парализовать силу южной армии.

Я заинтригованно посмотрел на говорившего и жестом предложил продолжать.

— В формулярных списках офицеров есть данные о близких родственниках. Большую часть этих семей мы можем разыскать и взять в заложники. В южной армии сейчас приблизительно семь тысяч офицеров. С учетом, что в полку по штату положено четыре штаб-офицера и пятьдесят два обер-офицера, из них выше уровня капитана не больше тысячи. Полковников не больше двухсот. Я уверен, что мы сможем найти родственников не менее чем половины этих офицеров. Чего далеко ходить. Супруга фельдмаршала Румянцева уже у нас в руках, она фрейлиной у Натальи Алексеевны, вдовы Павла Петровича. Когда дело дойдет до драки, мы можем пригрозить, что всех перевешаем или перережем, коли Румянцев и прочие вашу власть не признают…

Шешковский ещё что-то говорил, а у меня в душе оглушительно издевательски хохотал давешний внутренний голос: «Давай! Давай! Загони всех этих баб, детей и стариков в сарай, обложи хворостом и пригрози сжечь! Это же так просто!».

Я аж застонал и схватился за голову. Шешковский замолчал. Тайники тревожно уставились на меня.

«История всегда повторяется. Революция льет кровь как водицу. Заложники, конфискации, расстрелы. Так и до продразвертки дойдем. И до гильотины… Но ведь это выход, – убеждал я сам себя. – Вместо того чтобы громоздить гекатомбы трупов простых солдат. Просто взять за горло офицеров. Решить все без крови. А чтобы соглашались охотнее, гарантировать нежелающим присягать свободу эмиграции и денежное пособие. Лучше потерять золото, чем людей».

Я наконец очнулся от своих мыслей и посмотрел на Шешковского. Тот, видимо, что-то нехорошее в моем взгляде усмотрел и слегка отшатнулся.

— Вы абсолютно правы, Степан Иванович. Это прекрасная идея, – мои слова для Шешковского прозвучали каким-то диссонансом. – Овчинникову я дам соответствующий приказ, а с вас точные адреса и фамилии. Думаю, что нужно будет ещё и организовать письма от заложников в армию. Подумайте, как их доставить туда единовременно и адресно.

На этом наш малый шпионский совет и закончился.

(Теремный дворец в XVIII. Наверху Златоверхий Теремок)

(1) Деташемент – временное воинское соединение.

(2) Пугачева подвело название. Московский легион комплектовался в Симбирске из белошадного состава драгунских полков с Волги, иностранцев и казаков волжских и яицких.

Глава 5

Вернулся я в свои покои в Теремном дворце уже за полночь. День выдался длинный, наполненный до краев делами, встречами, решениями. Голова гудела, как колокол Ивана Великого. Усталость навалилась свинцовая, не телесная даже, а душевная. Хотелось просто рухнуть и забыться, но сон не шел. Образ убитого мальчишки, Сергея Пушкина, снова встал перед глазами. Солнце русской поэзии… погасил. Тяжесть на душе росла, давила, мешала дышать.

Слуги давно разошлись. Никитин со своими людьми нес караул где-то снаружи, в переходах да на лестницах. Здесь, в моих комнатах, царила тишина, нарушаемая лишь треском свечей да гулким боем часов на Спасской башне. Я плеснул себе в серебряный кубок красного вина из початой бутылки, что принесли еще к ужину, и подошел к окну. Оконницы из цветного стекла были распахнуты настежь, впуская ночную прохладу и слабый свет луны. Москва спала внизу, раскинувшись темной, неровной массой, кое-где пронзенной огоньками сторожевых костров.

Может, выйти на верхнюю площадку Теремка? Там, под открытым небом, может, станет легче дышать. Немного померзну - быстрее засну. Идея показалась спасительной. Захватив бутылку и кубок, я поднялся по узкой внутренней лестнице на гульбище.

И замер на пороге. Она была здесь.

Августа. Моя нежданная «невестка». Великая княгиня Наталья Алексеевна. Стояла у резных каменных перил, глядя на ночной город. Тонкая фигурка в темном, но уже не строго траурном платье, окутанная легкой шалью. Лунный свет серебрил ее волосы, выбившиеся из-под скромного чепца, делал черты лица почти прозрачными, неземными.

Она услышала мои шаги и обернулась. В глазах – попеременно страх, потом удивление. Августа резко покраснела, запахнула шаль. Под которой была... только ночная рубашка. И ничего более.

— Ваше Величество? – голос тихий. – Вы тоже не спите?

— Душно в палатах, – ответил я, подходя ближе. – Мысли разные одолевают. А вы?

— Мне тоже не спится. Здесь… воздух. И кажется, будто я дальше от всего этого. От дворца, от… прошлого.

Она снова отвернулась к городу, к еле заметным в темноте контурам куполов кремлевских храмов. Я встал рядом, чувствуя ее легкое, едва уловимое дыхание, тонкий аромат каких-то духов или пудры. Молчание повисло между нами, но оно не было неловким. Скорее…это было какое-то ожидание.

— Вина? – предложил я, протягивая ей свой кубок. Она поколебалась секунду, потом взяла его тонкими пальцами. Отпила немного.

— Спасибо. Крепкое.

— Французское. Из погребов князя Юсупова, – усмехнулся я. – Казачки разграбили его дом.

Она слабо улыбнулась в ответ.

— Вы кажетесь очень уставшим, Ваше Величество.

— Просто Петр Федорович. И да, я устал. Бремя власти… оно тяжелее шапки Мономаха.

Несу какую-то банальность, а сам все ближе подвигаюсь к аппетитной женской фигуре. Как не запахивала Августа шаль, декольте просматривалось очень хорошо.

— Но вы сами сделали этот выбор!

— Разве? – я посмотрел на нее пристально. – Иногда мне кажется, что это бремя выбрало меня. Что я лишь щепка в потоке истории, которую несет неведомо куда.

Она посмотрела на меня с неожиданным пониманием.

— Я вас… понимаю. Иногда мне тоже так кажется. Будто моя жизнь – не моя. Сначала отец выдал замуж за наследника чужой страны. Потом… потом все это. А теперь вы предлагаете мне стать министром. Это так странно.

Я подлил в бокал вина, мы попеременно его выпили. Августа еще больше раскраснелась, оперлась руками о балюстраду. Шаль окончательно распахнулась, я увидел напрягшиеся темные соски под ночной рубашке. Кажется, я переменил свое мнение, что она не в моем вкусе. Стал сыпать комплиментами:

— Почему странно? Вы умны, амбициозны. У вас есть шанс сделать что-то настоящее. Оставить след. Вы же сами этого хотели!

— Хотела, – она вздохнула. – Но я боюсь. Боюсь вас. Боюсь того, что будет дальше. Вы ведь… вы очень опасный человек!

— Опасный? – я усмехнулся. – Возможно. Но я не причиню вам зла, Августа. Я же обещал.

Я сделал шаг последний шаг. Мы стояли вплотную, дыша ароматом друг друга. Теперь нас разделяло всего ничего. Ее глаза в полумраке казались огромными, темными озерами. Я чувствовал тепло ее тела, легкую дрожь, прошедшую по ее плечам. То ли от ночной прохлады, то ли от моего приближения.

— Вы говорили, что отпустите меня через девять месяцев, – прошептала она, не отводя взгляда. – Если… если не будет наследника.

— Говорил.

— А если… – она запнулась, щеки залил румянец, видимый даже при луне. – Если я не захочу уезжать?

Сердце у меня екнуло. Вот оно. То самое. Не игра ли это? Не попытка ли обезопасить себя, привязать меня? Или…К черту все!

Я протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа нежная, бархатистая. Она вздрогнула, но не отстранилась. Закрыла глаза на мгновение.

— Августа… – выдохнул я.

И в следующую секунду все мысли о политике, о наследниках, о войне, о проклятом Пушкине – все улетело прочь. Я обнял ее за талию, притянул к себе. Она подалась навстречу, обвив руками мою шею. Ее губы, чуть приоткрытые, влажные от вина, нашли мои. Мы принялись целоваться. И по ее неопытности я все сразу понял. Она будет моей!

Поцелуй оказался внезапным, как удар молнии. Горячим, требовательным, отчаянным. Словно мы оба пытались найти в нем забвение, спасение от страхов и одиночества, что окружали нас в этом чужом, враждебном мире. Я целовал ее, чувствуя, как тает лед в моей душе, как просыпается давно забытое желание. Забыть все. Хотя бы на одну ночь.

Ее руки скользнули по моей спине, пальцы запутались в волосах на затылке. Я подхватил ее на руки – легкую, почти невесомую. Она прижалась ко мне всем телом, и я понес ее прочь с холодного гульбища, вниз по темной лестнице, в свои палаты, где горели свечи и ждала неубранная постель.

В голове стучало только одно: «Вдова моего «сына»… Моя пленница… Моя…».

Мир сузился до этой ночи, до этой женщины в моих руках. А что будет завтра – пусть решает завтра.

***

На утро Августы в моей постели не оказалось. Я встал, потянулся, ощущая ломоту во всем теле – позабавились мы ночью славно – позвал слуг одеваться. Мои красавцы уже все раздобыли – черный мундир, такого же цвета штаны и сапоги. Ужас, летящий на крыльях ночи! Я отодвинул из памяти Августу, начал вспоминать вчерашние встречи.

Финал совещания оставил в душе тягостный осадок. Я стал припоминать, как уже занимался такого рода шантажом в Оренбурге, добиваясь покорности у офицеров гарнизона. Тот же Крылов повиновался мне только из-за страха за жену и четырехлетнего сына. Это потом он уже втянулся и стал служить на совесть.

Но в то, первое время, я был сам не свой из-за попадания. Как-то очень остро и болезненно ощущал упущенные шансы своего великого предка. Я решил любой ценой их использовать – даже с помощью шантаж.

С тех пор история изменилась абсолютно. За моими плечами реальная сила и власть на части обширной территории России. Во мне нет и тени прежнего Пугачева. Растворился. В мое сердце исподволь вернулся тот самый человек, что прожил долгую жизнь в Советском Союзе и воспитан на других ценностях.

Я понимаю, что нравы сейчас очень суровые и сантиментам нет места. Что война ещё не выиграна и время для милосердия не наступило. Тем не менее было противно.

Чтобы развеяться, кликнул Никитина и отправился на прогулку по Москве. Ведь я ее толком-то ещё и не видел.

Выехал переодетый простым казаком в отряде, где явным командиром как раз выглядел Никитин. Народ на улицах не обращал особого внимания на нас. Москвичи уже привыкли к казачьим разъездам.

Я уже говорил, что Москву не узнавал совершенно. Даже в самом Кремле меня подстерегали удивительные открытия. Например, из внутреннего двора комплекса царских теремов мы выезжали через Гербовую башню. Несмотря на ветхость и плохое состояние, она была очень красива и напоминала Дмитриевскую башню современного мне Нижегородского кремля.

Через Боровицкие ворота мы выехали за стены цитадели на деревянный мост. Разумеется, никакого Александровского сада не было. Вместо него воды запруженной Неглинки омывали земляные бастионы, насыпанные по приказу Петра Первого. Из-за их возведения был нарушен дренаж с территории Кремля, и кирпичная кладка начала стремительно разрушаться.

«Надо будет срыть их нафиг».

Слева виднелся старинный каменный мост через Москву-реку. Его горбатый силуэт на шести быках смотрелся очень средневеково. Его в моей истории снесли в середине девятнадцатого века и заменили металлическим. Но сдается мне, что имеет смысл сохранить его для потомков. До того атмосферный!

Мы поехали по Знаменке. Улица была добротно замощена булыжником. Справа и слева стояли каменные дома и тянулись непременные заборы. Коробицын по-прежнему работал моим гидом и называл владельцев. Два самых больших дома на улице принадлежали графу Апраксину и вдове генерала Толстого и были не чем иным, как имениями посреди Москвы со всеми атрибутами дворянской усадьбы.

Я смотрел вокруг и понимал, что это не тот город, в котором я когда-то любил и был любим. Которому от наших юных, щедрых чувств доставалась радость узнавания и благодарность за уют аллей и скверов. Москва времен Екатерины не внушала уважения и не возбуждала гордости.

Да, сталинская Москва в поисках имперского величия потеряла много памятников своей истории. Искренне жаль. Но эта, дворянская, Москва их ещё даже не приобрела. Закладывать грандиозную столицу надо именно сейчас, пока это совершенно не больно.

«Хотя, конечно, памятники допетровской старины сохранить надо непременно. Жаль, что стены Белого города уже разрушены…»

Только подумал я, как на площади Арбатских ворот увидел совершенно целую воротную башню и одну примыкающую стену, уходящую от нее в сторону Воздвиженки. Когда я подъехал поближе, то увидел, что в самой башне была устроена часовня.

«Стало быть, сюда ещё не добрались добытчики кирпича и камня. Это же просто прекрасно!»

Я пожелал осмотреть остатки укреплений Белого города, и мы поехали по будущему Никитскому бульвару. К сожалению, уцелевший участок оказался невелик. Одна не проездная башня где-то в районе современного мне МХАТа и Никитские ворота. Дальше стены уже выглядели как груда кирпичей, исчезающая по мере приближения к Воспитательному дому, который эту стену и сожрал.

«Ну что же. Сохраним хотя бы оставшееся. Бульварное кольцо можно будет чуть сдвинуть, а уцелевшие стены спрятать в парковой зоне, – думал я. – Под стенами крепости гармонично будут смотреться подмостки летнего театра. А можно будет и стадион организовать. Трибуны прекрасно прислонятся к старинной стене».

Так вдоль остатков древней фортификации мы доехали до речки Неглинки. Точнее, до того места, где Неглинка была запружена и разливалась немалым озером. По словам Коробицина, такая же запруда была и перед остатками стены Земляного города.

К Кремлю Неглинка текла меж топких, заросших берегов, изрезанных сточными канавами. По мере приближения к Китай-городу вонь от речки становилась все сильнее и сильнее.

«Понятно, почему ее в трубу спрятали, – с грустью подумал я. – А ведь могло получиться очень красиво. Водные пространства в городе – это благо, если, конечно за ними ухаживать».

На город уже опустился сумрак. Фонари, где они и были, никто не зажигал, и я решил прекратить прогулку. У меня впереди была ещё беседа с архиепископом.

***

К счастью, ехать в Троице-Сергиевую Лавру, вотчину архиепископа, не пришлось. Видимо, ещё раз посылая мне сигнал, он устроился в патриарших покоях Кремля. С петровских времен эти палаты были без хозяина. В них устроили библиотеку и варили миро. Но трапезная была свободна, в ней-то меня и ждал Платон Левшин.

— Добрый вечер, Петр Федорович. Рад, что вы присоединились к моему скромному столу.

Стол был действительно скромным, а блюда вполне простонародные. Каша, рыбный пирог, кисель, квас. Ну что же. Не для набивания брюха меня пригласили, а для выноса мозга. Страшновато, однако. Не хотелось бы поссориться.

Разговор начался с моего чудесного исцеления от отравления и обета, с этим связанного. Владыко расспросил меня, как я себе представляю освобождение православного люда от ига католических и мусульманских владык.

— Владыко, это будет совершенно естественный процесс. Священная Римская империя и Польша, несомненно, ввяжутся в конфликт со мной. И по итогам я отберу у Польши все земли, населенные православными. Возможно, что и от Габсбургов оторву часть. Но больше рассчитываю на создание независимых государств под протекторатом России. Турцию же следует просто разорвать в клочья и отбросить назад в Азию.

Архиепископ удивленно вздернул бровь.

— Вы так уверены, что победите?

— Разумеется. На моей стороне народ. И не только мой, но и их собственный, – пафосно заявил я, и тут же поправился. – Ну, кроме мусульманского, конечно.

— Народ это дитя, – задумчиво произнес Платон. – Он никогда ничего не решает сам. Всегда решают за него.

Я нахмурился. Кажется, сейчас мне будут втирать насчет богоданности иерархий.

— Не согласен, владыко. У народа есть интересы, вокруг которых он всегда может объединиться без глубокомысленных рассуждений и выдвинуть своих лучших сынов.

Архиепископ при этих словах выразительно на меня посмотрел, но я не стал отвлекаться.

— Свобода от рабства и равенство перед законом – это базовые потребности. Пока монархи Европы не обеспечат их своим народам, у меня всегда будет поддержка. А бить в спину для меня совершенно не зазорно.

Платон задумался и сосредоточился на еде. Я не стал мешать ходу его мыслей.

— В ваших речениях я слышу отзвук французского вольтерьянства. Я знаком с некоторыми трудами. Quand Adam bêchait et Ève filait, où donc était le gentilhomme, – произнес он с задумчивой интонацией. Увидев мой непонимающий взгляд, он быстро исправился. – Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином? По крайней мере, в этой формуле не отрицается Господь, а значит, понять друг друга сможем, – налил себе и мне кваса и продолжил. – Как вы себе представляете церковь в обществе, лишенным сословий?

Ого! Архиепископ не только не дремуч, но и неплохо образован. Интересно, он сам читал просветителей в оригинале или ему кто перевел? Тогда можно поднять духовную планку нашего разговора на новую отметку.

— Если дойти до пределов революционности, то церковь отделяется от государства, лишается любой финансовой поддержки и осуществляет свою деятельность сугубо на пожертвования.

Архиепископа слегка перекосило от такой перспективы. Я же мысленно усмехнулся. Это я ещё про снесенные храмы не стал говорить и расстрелянных священников.

— Но я отнюдь не сторонник такого радикализма. Я считаю, что церковь это важный орган государства, и готов выделять ей потребные средства. А не как в известном выражении: они работают, а вы их хлеб едите. Церковь может приложить свои силы для истребления неграмотности. Может заботиться о немощных. Может выступать посредником в ссорах хозяев и работников. Может предлагать полезные новации от имени мирян. Церковь может быть авангардом государства в сопредельных странах. Она может очень много чего. Вопрос: хочет ли она?

Платон опять задумался. И это не выглядело как тормознутость. Я уверен, что он сейчас прокачивал в уме многочисленные варианты и рассматривал возможные проблемы. Я ведь предложил радикально изменить дух церкви. Из сытого и ленивого паразита превратить ее в агрессивного хищника. Я лично сомневался, что такая трансформация возможна. Но почему бы не попробовать?

— Я слышал, что вы сторонник восстановления патриаршества. Так ли это?

Ага. Мысли сделали оборот и вернулись к насущному.

— Да, это так. Ибо все, что я сказал о церкви, она сможет воплотить, только если во главе нее будет стоять настоящий сильный пастырь. То, что сейчас церковь является всего лишь одной из государственных коллегий, это печальное явление. От этого страшным образом страдает ее авторитет.

— Увы, это так, – согласился со мной владыко. – Петр Алексеевич опасался, что единый духовный вождь сможет если не помешать его реформаторской деятельности при жизни, то после его смерти вернуть Россию к прежним порядкам. Вы сами этого не опасаетесь?

— Ни в малейшей степени, – решительно сказал я. – Если Господь отпустит мне достаточно жизни, я ещё увижу поголовную грамотность в народе. Увижу, как он привыкнет сам распоряжаться своей жизнью. Грамотный народ не даст ничего отменить.

— Просвещение имеет и темную сторону, оно порождает гордыню, а следом атеизм и даже сатанизм, – архиепископ машинально перекрестился.

Я вздохнул.

— Это не совсем так. Наука, разумеется, способна дать ответы на множество вопросов, на которые бессильна ответить любая религия. Но на главный вопрос – «в чем смысл жизни», она ответить бессильна. И тут для церкви всегда будет место. Может, и не такое огромное, как во времена всеобщего невежества, но достаточно большое, потому что этот уголок есть в сердце каждого человека. Бороться против просвещения – это копать себе могилу. Науку все равно не остановить, а сопротивление ей в глазах людей подчеркнет слабость церкви. Ее отсталость и ненужность. В идеале церковь должна приветствовать познание. Ведь всю нашу вселенную можно рассматривать как загадку Господа, заданную нам. Разве плохо, если ребёнок начинает потихоньку понимать замысел отца? До конца он его все равно не поймет, но само движение по этому пути может быть очищающим и возвеличивающим. Не вы ли сами живое тому доказательство?

Кажется, мои разглагольствования произвели на архиепископа впечатление. Он опять сосредоточился на квасе и задумался. Наконец он вернулся из глубин разума.

— Думаю, что помазание на царствие лучше было бы проводить именно новому патриарху. Это укрепило бы авторитет нового государя.

Я покачал головой. Пошёл торг.

— Да, это было бы прекрасно, но увы, пока легитимным государем, – я подчеркнул это слово голосом, – не будет отменен петровский «Регламент Духовной Коллегии», избрание патриарха будет деянием противозаконным.

Архиепископ потер лоб.

«Правильно. А ты что думал, можно на халяву патриархом стать? Не-ет! Надо сначала поработать».

— И когда вы, Петр Федорович, планируете коронацию?

— Через полтора месяца будет собран Земской Собор. Вот перед началом его работы и состоится церемония. У вас будет достаточно времени, чтобы созвать Поместный собор в Москве.

— А всякого рода выборы царя на Земском Соборе разве не входят в ваши планы? – удивился владыко.

— Зачем? – не менее сильно удивился я.

— Да, – покачал головой владыко. – Воистину…

Я решил немного подтолкнуть ход мыслей очевидного претендента на патриарший сан в нужном мне направлении.

— Я думаю, что главой церкви станет тот иерарх, что сможет найти средство для преодоления раскола. На худой конец, согласится с идеей веротерпимости. Я даже готов такому иерарху помочь по мере сил.

Платон внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Это будет очень непросто.

— Согласен. Но если двигаться навстречу друг другу, то объятия неизбежны, – улыбнулся я и отсалютовал бокалом с квасом. – А вот мне, например, скоро понадобится помощь Духовной Консистории в бракоразводном процессе с Екатериной. Для этого у меня два основания. Покушение на убийство и прелюбодеяние.

— Доказательства имеются?

— Разумеется.

— Тогда никаких забот и не будет.

Платон улыбнулся и повторил мой салютующий жест своим бокалом.

С архиепископом Платоном засиделись далеко за полночь. После того как мы обозначили свои позиции и заключили негласный союз, разговор пошел более откровенный. Архиепископ отодвинул квас, достал великолепный кагор, и беседа стала совершенно непринужденной.

Я узнал очень много важного о действующих иерархах Русской церкви, о перспективах каждого из них на избрание патриархом. Обсудили и функции будущего Священного Синода. Я мыслил его как совет по религии при императоре, в который входили бы высшие иерархи всех конфессий империи. Даже евреи. Бессменным председателем совета должен быть православный Патриарх. Главная задача совета – вовремя замечать межнациональные проблемы в империи и чутко реагировать на них, сохраняя мир и покой внутри державы.

Платон несколько раз поднимал вопрос о деньгах. Его понять можно. Секуляризация земель, проведенная Екатериной, лишила церковь традиционного источника доходов, и теперь она полностью зависела от воли светских властей. Я не собирался сажать церковь на голодный паек и кусок хлеба гарантировал, но вот масло или икру на этот хлеб церковь вполне может заработать сама.

Например, я предложил даровать приходским священникам право регистрировать акты купли-продажи недвижимости на территории своих приходов и подтверждать прочие сделки. Платону идея понравилась. Рынок нотариальных услуг – это большие деньги, а с развитием капиталистических отношений он станет ещё больше.

Поговорили мы и об архитектуре. Платон принялся убеждать меня, что православной церкви позарез нужен свой главный мега-храм. И чтобы он был выше собора Святого Петра в Риме, ибо негоже уступать католикам.

Я уже уловил этот грех в душе священника – тщеславие. Его решимость поддержать меня мотивировалась не заботой о народе, как у казанского митрополита Вениамина, а только возможностью стать самым главным в РПЦ. А мега-храм, построенный при его патриаршестве, должен ещё больше его возвысить.

В принципе, я ничего против не имел. Но обставил этот проект рядом условий. Во-первых, мне ещё надо победить екатерининскую армию, и желательно без крови. А во-вторых, затраты на этот храм будут столь велики, что без активного развития экономики империи приступать к нему было бы разорительно. А потому мне нужна полная поддержка всех моих реформ от лица церкви.

Под занавес Платон пристал с расспросами о воздушном шаре и прочих чудесах, сопровождавших меня. Пришлось прочитать небольшую лекцию и пообещать демонстрацию. На том и расстались.

А следующий день у меня начался нехорошо. Вместе с Почиталиным ко мне пришел и хмурый, невыспавшийся Подуров.

— Государь, плохие вести, – начал он. – Ночью поножовщина была. По пьяному делу, вместимо. Пять трупов. Один из них — наш солдат из полка Шванвича. По горячим следам нашли всех, кто участвовал. Сейчас в карцере сидят. Но, кроме того, ещё и несколько грабежей в городе было. В одном случае с покойником. Свидетели говорят, что это солдатики наши. Розыск веду, но пока без результата.

Я помрачнел и с излишней резкостью скомандовал:

— Иван, конвой и коня. Быстро!

А сам скинул кафтан и принялся надевать бронежилет.

— Но это не самое тревожное, государь, – продолжил Подуров, помогая мне одеваться. – Уразов говорит, что Салават людей мутит и многие башкиры домой собираются. Дескать, «бачку осударя» в Москву вернули, и, стало быть, служба окончена.

— Вот черт! Как не вовремя, – выругался я. – А что с прочими татарами?

— Пока ничего. Службу несут исправно. Они же в казачьи полки распределены, как ты и приказывал ещё в Оренбурге. Так сейчас от обычных казаков и не отличаются особо.

— А сами казачки ещё домой не собрались? – мрачно спросил я, заканчивая шнуровать жилет.

Коробицын принялся накручивать на мою талию трехметровый офицерский пояс, положенный к мундиру – сложную конструкцию из витых шнуров белого цвета с золотыми и серебряными прихватами. Такой кушак – дополнительная защита для живота. Застегивался он сзади на петли и костыльки.

— Разговоры такие ходят, но мы с Овчинниковым народ вразумляем. И на казаков, государь, можешь положиться. А вот с инородцами нехорошо выходит.

Я закончил одеваться, опоясался саблей и двинулся на выход.

(офицерский пояс, материал - шелк, золото, длина - 301 см, экспонат ГИМ)

Глава 6

В приемной я увидел Почиталина и какого-то бородатого купчину, держащего в руках тубус, в каких чертежи или холсты хранят.

— Государь, – поклонился мой секретарь и повел рукой в сторону незнакомца, – это Кулибин. Ты желал его с утра видеть.

Мастер в пояс поклонился, коснувшись пола рукой, и сказал:

— Долгих лет тебе, государь! По твоему зову явился.

Я, несмотря на спешку, шагнул навстречу и обнял мастера. Думаю, что такой встречи он не ожидал.

— И тебе здравствовать, Иван Петрович. Но придется тебе ещё подождать. Дела у меня, – и кивнул Почиталину. – Со всей лаской к этому человеку относиться.

Выйдя из теремного дворца по наружным лестницам, спустился во двор, где меня ждал конь и конвой из казаков во главе с Никитиным. Я, садясь на коня, скомандовал:

— В татарскую слободу!

Никитин кивнул и начал строить охранный ордер. С царского двора, через ворота в красивой, но обветшалой башне, мы выехали ещё шагом. А вот через кремлевскую Боровицкую башню уже шли рысью. Передние казачки звонким свистом разгоняли прохожих.

Проехали по Волхонке, повернули на Ленивку и добрались до одиноко стоящей Всехсвятской башни Белого города. Каменная стена уже была разобрана, но сама воротная башня, массивная и высокая, стояла, открывая сквозь себя проезд на Большой Каменный мост.

Сооружение внушало уважение. Его строительство во времена Софьи породило присказку «дороже каменного моста». И, глядя на него, понимаешь, что поговорка оправдана. Шириной он был метров двадцать, но проезд сильно сужали многочисленные лавки и заведения по краям. До середины обзор был перекрыт сплошной застройкой и только на самой середине моста открывался вид на Кремль.

Жиденький ряд каменных домов и лабазов правобережья обрывался перед большой и нисколько не благоустроенной Болотной площадью. Название свое она полностью заслужила, ибо низменная часть ее представляла собой старицу Москвы-реки, по весне заполняемую водой. Мне ещё придется самому организовывать здесь когда нибудь прокладку Обводного канала и строительство набережных.

Замоскворечье ничем не удивило, та же деревня с вкраплением каменных домов и церквей. Улицы вымощены деревянными плахами, освещения нет в принципе. Недолго попетляв по улочкам, мы добрались до Татарской слободы.

Цель нашей поездки определилась сразу – по настороженной толпе башкир и казаков около большого двухэтажного дома рядом с единственной в Москве мечетью. Завидев меня, башкиры зашумели, но, как мне показалось, не угрожающе. Все дружно сняли шапки и поклонились, когда я соскочил с коня перед крыльцом дома.

В доме я нашел покрасневших от ругани, взвинченных Салавата и Овчинникова. В уголке, хитро поблескивая узкими глазками, сидел татарский князь Уразов. Судя по всему, переговоры зашли в тупик. При виде меня спорщики несколько расслабились и вспомнили о приличиях. Оба поклонились.

— Ну? До чего договорились? – спросил я.

Овчинников ткнул рукой в Юлаева и выпалил:

— Государь, убирай с командования этого молокососа. Он за своими людьми догляда не имеет

Салават вскочил и ухватился за рукоять сабли. Никитин качнулся, намереваясь прыгнуть, а Овчинников положил руку на пистолет.

— Тихо! – заорал я и шарахнул кулаком по столу. – Сидеть!

Все замерли. А потом оставили в покое оружие и вернулись к исходному состоянию. Я жестом повелел им сесть и уселся сам.

— Андрей Афанасьевич, извинись перед Салаватом. Он воин добрый. Не хуже тебя. А что там с его людьми, это мы сейчас разберемся.

Овчинников зыркнул на меня, а потом выдохнул:

— Ладно. Звиняй, Юлаев. Моя оплошка.

Двадцатилетний башкир кивнул, но видно было, что обиделся.

— Рассказывай, Салават, что произошло.

— Ничего не произошло. И не произошло бы. Ну, некоторые говорят, что Москву взяли, значит, дело сладили (сделали). И домой пора. Но никто же не уехал. И не из моего клана это люди, – горячился молодой командир. – Мои меня слушают. А эти моего отца раньше слушали, а меня не очень хорошо слушают. Но я бы все равно их уговорил!

В углу хмыкнул Уразов, напомнив о себе. Салават сразу вспыхнул.

— А у князя язык больно длинный. Это он сам со своими татарами домой собирается. А на меня в рожок всем дудит.

Овчинников не удержался и подпустил шпильку.

— Насмешки над нами строишь! Да все они…Набили торбы да кошели добычей натуго, нерусь, теперь думают, как бы до юрты довезти.

Я хлопнул по столу ладонью.

— Тихо. Твои казаки не меньше барахла набрали. Так что помолчи.

Я подумал и решил:

— С башкирами я хочу сам поговорить. Собери всех, Салават.

Молодой командир ушел, а я повернулся к Уразову.

— Из своих татар десятую часть можешь отпустить домой. Пусть они добычу остальных развезут по домам, но с условием, что вместо каждого отъехавшего из войска ко мне под знамена придут десятеро. Думаю, добыча тому поспособствует. Сроку не больше месяца. Понял?

Уразов задумался, а потом кивнул.

— Понял, государь. Хороший план. Люди будут.

Через полчаса перед домом стояла толпа спешенных башкирских всадников. Я с крыльца оглядел это воинство и начал:

— Как-то не было до сих пор оказии сказать вам всем спасибо за то, что в самое тяжелое время поддержали меня. Шли в лютую стужу вместе со мной на Казань и разбили там конницу Бибикова. Храбро бились с гвардейцами Орлова и одолели их. Захватили для меня Москву. Я очень ценю это и буду помнить всю жизнь.

Я поклонился толпе, и она взревела воплями удовольствия и одобрения.

— А ещё я буду помнить, как Нур-Али ещё зимой ушел за подмогой и до сих пор не вернулся. Может, заблудился в степи?

Шутливо спросил я, и толпа захохотала.

— Может, и не заблудился, но я теперь точно знаю, что русский царь на башкир может положиться, а на киргиз-кайсаков – нет. И мне теперь так же, как и вам, обидно, что по вашим исконным землям от речки Ори и до самого Арала бродят не ваши стада.

Толпа угрюмо замолчала. Это было действительно больное место башкир, которые в противостоянии с русской властью растратили много сил и потеряли свои земли. Это была очень свежая рана.

— Я думаю, что надо восстановить справедливость. После моей окончательной победы. После замирения или уничтожения всех моих врагов я верну долг башкирскому народу. Мы вернем ваши земли, заберем их стада и их женщин.

Толпа взревела. Заблестели выдернутые из ножен сабли и даже раздалась пара выстрелов из пистолетов. Никитин дернулся ко мне, но я его остановил жестом. Толпа отбесновалась, и я продолжил:

— Но настоящая победа ещё далеко. Да, Москва наша, но на юге верные Екатерине войска разворачиваются в нашу сторону. На севере, в Петербурге, царица шлет депеши европейским государя, прося о помощи. А потому наша война продолжается. Мне нужно ещё больше воинов вашего народа. Я разрешаю каждому десятому из вас отправиться домой и отвезти добычу. Решите сами между собой, кто поедет. Но через два месяца мне нужно, чтобы вместо каждого уехавшего приехало десять человек.

Митинговал я ещё около часа. Нахваливал храбрость и командирские качества Салавата, осознанно подкрепляя его авторитет. Рассказал кусок плана по захвату городов центральной России, что без кавалерии невозможно. И в целом настроение башкир изменил в нужную мне сторону.

Выплеснув эмоции, разбираться с душегубами я уже передумал. Не царское это дело. Накрутил хвост Подурову с Овчинниковым и отправил их крепить дисциплину в войске. А сам поспешил обратно в Кремль, где меня ждала встреча с Кулибиным.

Разговор мы начали за накрытым столом в трапезной Теремного дворца. Обстановка располагала, и потому начали мы «за жизнь».

— В Москве я, царь-батюшка, уже с месяц как. Со всем своим семейством. Выправил в академии бессрочный отпуск для поправления здоровья и богомолья, да и поехал. По монастырям-то и правда проехались, но все больше тебя на Москве ждали.

Порасспрашивал я и о житье-бытье мастера в Петербурге. Действительно, его угнетала спесь придворных, с которыми приходилось общаться, и высокомерие ученой публики из академии. А ещё больше – страх власть имущих перед любыми новинками, не имеющими аналогов в «благословенной Европе». Что особо проявилось в истории с однопролетным мостом через Неву.

— На третий вариант модели моста мне денег не выделили. И велели до окончания войны с туркой и до подавления бунта, – тут Кулибин поперхнулся, смутился, виновато глянул на меня и развел руками. – Ну, так в Питере говорят.

Я жестом показал, что, мол, понимаю и не сержусь.

— В общем, не нужны им мосты, – закруглился мастер.

— А для меня построишь? Через Москву-реку.

— Отчего же не построю. Построю, конечно. Она и поуже Невы будет. Та-то у Адмиралтейства больше ста саженей, а Москва река меньше пятидесяти. Да и нет потребности парусники пропускать, так что все будет проще, быстрее и дешевле.

После завтрака мы перебрались в кабинет. Но перед тем, как начать серьезный разговор, я снял с киота увесистую икону с потемневшим от времени ликом Спасителя. Положил ее на стол и сказал:

— Иван, клянись на этой иконе, что будешь хранить в тайне все, что я скажу тебе. И ежели кто спросит, откуда знания твои, то на себя возьмешь, а про меня ни слова не скажешь и в бумагах не напишешь.

Кулибин удивился, но перекрестился, поцеловал оклад и решительно заявил:

— Клянусь перед ликом Иисуса нашего Христа. Не разглашу, государь. Не выдам.

Я так же перекрестился и убрал икону.

— Ну, показывай, что ты там ещё принес, – сказал я, кивнув на тубус.

— Это государь, я добыл в архивах Берг-коллегии и Академии. Всё, как ты в письме и просил.

На свет божий появились листы чертежей и записи. Я вытянул один из них, с узнаваемым рисунком.

— Для начала поговорим о токарном станке Нартова.

Любое большое дело надо начинать с подготовки инструментов и материалов. И если простые материалы сейчас более-менее доступны, то вот с инструментами в этом времени беда. Каждому винту соответствовала своя уникальная гайка, а в зазор между цилиндром и поршнем первых паровиков Уатта можно было засунуть палец. Поэтому я и начал со станка, который в реальной истории будет разработан и внедрен Генри Модсли через четверть века.

Я изложил Кулибину, каким на самом деле должен быть токарный станок. Знания у меня были что ни на есть практические, ибо в школе, где я много лет проработал, было несколько токарно-винторезных станков пятидесятых годов выпуска. И мне доводилось не только ими пользоваться, но и чинить. Особенно после перестройки. Когда у школ финансирования ни на что не хватало. Так что мне было что рассказать про автоматический суппорт, про коробку перемены передач, про стандартизацию резьбы.

Кулибин, разумеется, понял, какие перспективы открываются перед ним. Но самое волнительное ждало его впереди.

— А это, если не ошибаюсь, чертежи Ползунова?

— Да, государь. В Берг-коллегии с шестьдесят пятого года лежат без внимания. А ведь удивительная машина получилась.

Я кивнул и вгляделся в рисунок. Понять что-то с ходу в мешанине линий было сложно. То есть узнавались, конечно, цилиндры и поршень, но кинематика не читалась. Впрочем, мне нужен был только факт приоритета. По этим чертежам строить машину я не собирался. Эти чертежи не больше, чем алиби для Кулибина. Впрочем, как и станок Нартова.

— Да, Иван Петрович. Это удивительная машина. В Англии некто Джеймс Уатт на подобную машину привилегию получил и уже начал ее производить. Машина эта сделает заводы свободными от необходимости строиться возле рек и запружать их и даст в руки мастеров огромную силу. Поставленная на суда, машина эта будет двигать их с недостижимой ранее скоростью в любую погоду. Даже по земле эта машина может везти грузы! – я уловил недоверчивое изумление во взгляде Кулибина. – Но об этом мы попозже поговорим, а пока давайте обсудим ее части и способы работы.

Паровые машины я тоже знал хорошо. Несмотря на победное шествие электродвигателей и двигателей внутреннего сгорания, паровики ещё долго несли свою службу на предприятиях, транспорте и в колхозах. Так что рассказывал я Кулибину не про страшненький вариант Уатта с его знаменитым «параллелограммом», а про конструкции рациональные, прошедшие более чем сто лет эволюции.

Каюсь. Не удержался и сразу нарисовал, как должен выглядеть буксирный пароход для Волги и как должен выглядеть простенький паровоз для железной дороги. Такие блестящие перспективы этого механизма просто перевозбудили моего собеседника. Он временами даже о моем «царском величии» забывал, ругаясь от восхищения.

Но все эти разговоры были о перспективных вещах, реализацию которых не стоило ждать быстро. Насущная военная необходимость требовала совершенно других механизмов. И я заказал срочное изготовление оптического телеграфа. Причем не всемирно-известной модели братьев Шапп времен Наполеона, а более поздней, шведской версии. Которая была несравненно более надежной и эффективной.

Обсудили мы и денежные вопросы, причем Кулибин оказался на редкость некорыстолюбивым или, как он выразился, “не обжаднел на богатство”.

— Государь, ты говорил, что на все это хочешь привелеи на меня оформлять. И я так понимаю, что деньжищи за это идти мне будут огромные. Я крест целовал, что тайну твою сохраню, и на том стоять буду. Но как-то мне совестно деньги зарабатывать твоим-то умом.

— Ты что, Иван, – нахмурился я. – От моих рисуночков до настоящего механизма путь неблизкий, и твоего ума потребуется немало, чтобы все эти идеи заработали. Мне самому этим заниматься невместно. Так что уж извини, но тебе делать, а мне тебя награждать.

Я усмехнулся.

— Но ежели в деньгах боишься утонуть, то создай для отроков школу механиков, и все деньги, что совесть тревожат, туда вкладывай. Вот и будем в расчете.

Уходил Кулибин, унося с собой не только мои эскизы, но и такой же мандат, как у Новикова, по которому он мог мобилизовывать любые кузни, слесарные и столярные мастерские, запасы железа и инструментов. Это давало ему не только возможность быстро выполнить мой заказ, но и начать формирование завода точной механики под собственные нужды. С местом же строительства ему предстояло определиться самому.

***

От дворянства московского ко мне пришли убеленные сединами старцы. Ну то есть трое сами пришли, а бывшего генерал-губернатора к ним за компанию привели люди Хлопуши. Встречал я их в более формальной обстановке, чем Кулибина. В тронной зале Теремного дворца и при короне. Двое телохранителей обозначали охрану, хотя, конечно, от таких пенсионеров покушения ожидать не стоило.

Почиталин по очереди мне их представил, хотя его записку с персональными данными визитеров я уже прочитал. Кроме шестидесятилетнего князя Михаила Никитича Волконского, возглавлявшего Москву с времен чумного бунта, были: генерал-аншеф князь Репнин Пётр Иванович возрастом шестьдесят шесть лет, бывший новгородский губернатор, шестидесятидвухлетний Нарышкин Василий Васильевич и бывший президент Юстиц-коллегии, семидесятишестилетний Щербачёв Борис Фёдорович. Так что генерал губернатор московский оказался в этой компании самым молодым.

Вошедшие сразу повели себя неправильно. Им бы полебезить, поунижаться, глядишь, я бы и проявил снисходительность по какому-нибудь вопросу. А эти вошли, не поклонились и принялись во мне дырки сверлить взглядами.

— Чего пожаловали, старинушки? Чего на печи не лежится? Чего старые кости бередите да по Москве ходите? – немного издеваясь спросил я.

Репнин усмехнулся и ответил мне в тон:

— Да вот, люди говорят, нечисть в палатах царских завелась. Людей православных губит. Простой люд подговаривает заповеди божьи нарушать. Царем Петром Третьим себя называет. Вот мы и решили посмотреть, вдруг и правда.

Я нахмурился. Князюшко дерзил с обреченностью камикадзе. Его спутники неодобрительно на него шикали.

— И что? Посмотрели?

— Посмотрели. Убедились, – кивнул князь, отмахиваясь от Нарышкина. – Я при Петре Федоровиче четырнадцать лет состоял. От камер-юнкера до камергера дошел. Знал его как облупленного. И труп его до погребения видел, так что увы, – князь развел руки, – ты не царь. А самозванец.

Я взглянул на Почиталина.

— Вань, тебя это сильно пужает?

Тот замотал головой.

— Что ты, батюшка-государь. Да пусть они, что хотят, толдычат. Ты наш истинный царь.

Я обратился к никитинским казачкам:

— А вы, ребята, как? Не хотите от меня уйти да покаяться перед Екатериной?

Они только рассмеялись.

Тут в разговор вступил самый старый из аксакалов, Щербачев.

— Ты, Петр, помолчи, – сказал он, обращаясь к Репнину. – Не о том говорить надо.

И повернулся ко мне.

— Не знаю, черт тебе ворожит или господь помогает. Но допускаю, что царем ты будешь. Может, Романовым, а может, и новую династию обоснуешь. Но без дворянства как ты собираешься страной править? Купцы да крестьяне тебе не помогут. У них свои заботы. Мещан мало. А дворян ты обижать вздумал. Разумно ли?

Его речь подхватил Нарышкин.

— Ведь веками же служили трону. Если победишь ты Екатерину, куда же нам деваться, и тебе послужим. Но зачем же лучших людей России по миру пускать, их пажить рушить? Зачем всей черни волю давать? Тех, кто тебя поддержал, само собой, наградить надо. Новое дворянство поднять из низов. Это мы понимаем. Видали уже. Но прочую чернь-то как ты обратно в хомут загонишь? Думал ли?

Слово решил взять молчавший доселе подследственный Волконский.

— А землю-то! Землю зачем отнимать да мужикам раздавать? Ладно, людей открепил от помещиков. Бог с ним. В иных странах так спокон живут и беды не знают. И мы бы привыкли. Но землю-то мог во владениях оставить? Ведь так и войну можно прекратить мигом. Не все, но многие тебе тут же присягнут.

А похоже, переговорщики считают меня дураком. Ишь как косятся по сторонам! Залетела в красные с золотом кремлевские палаты неведома зверушка. Кто я для них? Злодей, вор, тиран, изменник. Самозванец в мундире с чужого плеча. Исчадье ада, явившееся на землю лить человеческую кровушку. В первую очередь, их, господскую. Заявились ко мне все такие из себя расфуфыренные, в шелках и бархатах – не иначе как считают, честь великую оказали. И давай намекать: дескать, мы тебя готовы признать, если ты все по-старому оставишь. Такое предложение вполне могло подкупить настоящего Емельяна Пугачева, но не меня.

Эти лисы, зубы скрошившие на интригах, уверены, что меня смогут переиграть. Думают: попотчуем дурака пустяшными обещаниями и выгадаем месяц-другой для московских бояр, пока армия сюда не доберется. Не верят они в мою победу, оттого и пришли с такими речами.

Хотите поиграть? Извольте.

— А знаете ли вы, старинушки, что две трети земель и крепостных у трети дворянских семей России сосредоточены? И речи свои вы ведете именно от их лица. А остальные либо малоземельны, либо вовсе за жалование служат. Так что им мешает мне служить, коль скоро я больше платить буду? А вами они хоть и огорчением, но пожертвуют.

Я ухмыльнулся, глядя на насупившихся вельмож. Не ожидали они, что буду я бить их беспощадным языком цифр. А на этот язык эмоциями отвечать бессмысленно. Тут снова высунулся неугомонный Репнин.

— Может, с голодухи или по слабохарактерности к тебе и пойдут служить худородные да завалящие – тут ты прав. Принуждены будут хлеба своего искать службой. Но сокрушая родовую аристократию, ты для всех правителей Европы и для всех аристократов мира врагом становишься. Как ты сможешь трон удержать, перессорившись со всем миром? Ты же вечной войной Русь погубишь.

— О, как! О Руси вспомнил… – я опять усмехнулся на такое заявление. – А ты, князюшко, давно ли в зеркало смотрелся? Парики, банты да кружева. Не видать русского под этой шелухой-то. Ваш брат боярин давно уже нерусь. Паразиты вы, присосавшиеся к народному телу, трутни и облепившие трон пауки. Не о чем мне с вами договариваться. Желаете служить? Приму. Жалование положу и пенсион на старость, коли пользу Отечеству принесете. Не желаете служить? Пошли прочь. Напрасно возомнили себе незаменимыми. В русском народе такая сила живет, такой созидательный дух! Появятся самородки, ни умом, ни талантами не обделенные, но без вашей фанаберии господской.

— Одумайся, Емельян!

Его дружки закивали. Не смогли все же спеси своей преодолеть.

Я сделал знак, и казачки в одно движение оказались рядом с буйным аристократом. Вскоре он лежал на полу и вопил:

— Сатана ты! Вор! Холоп, до власти дорвавшийся!

— За оскорбление царского величества смертная казнь полагается, – спокойно объявил я напуганным старикам. – Вас уведомят, где и когда вы в последний раз дружком попрощаться сможете.

Переговорщики молчаливо обменялись взглядами и развернулись на выход. Я решил их добить.

— Городские домовладения дворянские тоже в казну отходят. Так что даю двое суток, чтобы собрать вещи и выехать из домов. На семью – одна телега.

Тут же развернулись, как на шарнирах.

— Пощади, государь! – наступил себе на горло Щербачев, титуловав при всех, как подобает обращаться к царю.

К нему присоединились остальные. Неожиданная корпоративная солидарность.

— Петр Федорович, – взмолился Нарышкин. – Прояви милосердие. Не гони нас из домов.

— Куда же люди-то пойдут, – присоединился к нему Волконский, – бабы, детишки. Тысячи же дворян в Москве.

Я даже разочаровался. Я-то думал, что они за своего сокорытника попросят. От плахи его попробуют отмазать. Думал, восхититься. Ан нет. Они просто перспективу бомжевания осознали.

— А зачем вы мне здесь? Зачем мне все ваши бабы и детишки? Вот ваши дворовые и лакеи мне ещё пригодятся, а вы сами мне не нужны. Разве что… – я изобразил глубокую задумчивость. – Тех, кто добровольно присягнет и предложит себя на службу отечеству, я бы пощадил. Так что думайте. Через два дня я начну выселять вашего брата вон из города.

Я кивнул казакам.

— Выведите их. А этого, – я показал на Репнина. – В железо и в подвал.

Глава 7

После непродолжительного разговора с депутацией дворянских пенсионеров я получил долгожданное известие, что к городу подъезжает канцлер со своим правительственным обозом. По первоначальным расчетам, в Москву мы должны были войти почти одновременно, я с войском, а они на гребных судах. Но я не учел сильного падения уровня воды в межень на Москве-реке. И в первый же день своего пребывания в столице, увидев, как реку вброд переезжают конные, понял, что галер с канцлером и его людьми я не дождусь. И узнать, где они застряли и когда прибудут, я мог только разослав гонцов. Вполне в духе средневековья. Для человека, шагнувшего в это время из первого десятилетия двадцать первого века, такая ограниченность в средствах связи была просто мучительна.

В ожидании своих соратников я не торопился устраивать победный пир, на который мне уже несколько раз намекали. Отговаривался трауром. Но пир – это в первую очередь не торжественная пьянка, а способ узнать настроения подчиненных. Люди выпивают, языки развязываются…

Так что скрепя сердцем дал команду готовиться к застолью. О чем имел разговор с Августой.

После совместной ночи, мы сблизились не только телесно, но и так скажем интеллектуально. Вдова взяла за обычай завтракать со мной вместе, зная, что весь день я буду плотно занят и не смогу уделить ей время. Поэтому утренний прием пищи был нашим новым ритуалом.

— Судачить будут, слуги так точно, – произнесла Августа, намазывая паштет на хлеб. – Но если надо…

— Казачки все одно напьются, когда Перфильев приедет, – пожал плечами я. – Если нельзя запретить, надо возглавить. Отступим раз от правил.

— Любопытная пословица. Первый раз слышу.

Девушка стрельнула в меня глазками, пригубила кофе. Пила она его прямо как Екатерина, не разбавляя ничем – фунт зерен на маленькую чашку. Фактически, это была даже не жидкость, а какой-то плотный черный кисель.

— Августа! – я решил поменять тему разговора. – Я настаиваю, чтобы ты начала учить русский.

— Но это очень сложный язык! – тут же вскинулась девушка. – Я пыталась. Честно. У меня даже учитель был.

— Весьма плохой, как я вижу. Найду нового, я встал, бросил салфетку на стол. – Мне пора. Увидимся на пиру.

***

Несмотря на все пересуды, дворец к празднику продолжал готовиться. В Грановитой палате в традиционном «Красном углу» сделали помост, на который водрузили мой стальной трон. Полы застелили коврами. Кухня получила все потребные запасы и пребывала в готовности.

Никитин и мой камердинер Жан за прошедшие дни проверили прежний персонал дворца и половину повыгоняли. Вакансии они заполнили надежными солдатами из моих полков. Старших поваров менять не стали, но с ними переговорил не только Никитин, но и мои тайники. Так что запуганы повелители поварешек были до икоты. Я во все эти дела не вмешивался. Люди взрослые. Задачу понимают. Ответственность осознают.

Озадачив Жана необходимостью организовать пир за четыре часа, я отправился в сокровищницу, прихватив с собой Новикова и дворцового кастеляна – старичка с изумительным именем Галактион.

Традиционно в Грановитой палате вокруг центрального столпа во время пиршеств всегда сооружался своего рода стенд или буфет, на который выставляли всевозможные ценности из сокровищницы. Как правило, это была посуда. Вот выбором этого драгоценного декора мне и предстояло заняться.

Разумеется, Оружейной палаты ещё не существовало. На ее месте все еще стояли палаты Конюшенного приказа. Сокровища хранились в специальных палатах самого дворца в подклете, которых под каждым зданием было видимо-невидимо. В их лабиринте без сопровождающего не фиг делать заплутать.

При входе несли пост несколько казаков, вскочивших с лавки при виде меня. Один из них, самый сообразительный, сразу запалил лампу и подсветил старичку кастеляну замочные скважины. Дверь с протяжным скрипом отворилась, и во мраке заблестело золото и серебро. Это блики света упали на сложенные прямо при входе доспехи, шлемы и прочую боевую амуницию. Появилась вторая лампа в руках Никитина, и стало лучше видно.

— Посуда в следующем помещении, а это посольские дары, – прошамкал старичок. – Тут есть и персидские, и османские, и польские, и немецкие. Есть и трофеи разных лет, но больше всего от смутного времени осталось. Государь Петр Алексеевич велел все это выставить в арсенале, но тот все достроить и не могут. То крыша рухнет, то пожар. Так и лежат тут все эти брони.

Я остановил кастеляна, взял из его рук фонарь и принялся разглядывать удивительно красивые образчики оружия.

— К посуде не пойдём, – решил я. – Украсим палату доспехами.

— Как так? – удивился старичок. – Всегда же посудой украшали.

— Ну, будет новая традиция, – пожал я плечами и перевел тему разговора. – Покажи ещё шапки царские.

Мы миновали несколько дверей и оказались в комнатке с стеллажами, на которых, накрытые тканью, лежали царские венцы.

Я поочередно брал их в руки и любовался. Галактион комментировал:

— Это мономахова шапка, старейшая. Ею все цари венчались до Петра. От самого ромейского императора Константина дар. А сам Петр венчался вот этой, новодельной, «второго наряда».

Кастелян показал на шапку поменьше и чуток попроще.

— А почему? – влез с вопросом Никитин.

— А потому что мономаховой шапкой венчался Петров соправитель Иоанн. Он ведь старше был.

Я продолжал по очереди брать в руки реликвии, а Галактион комментировал:

— Это шапка Казанская. Иван Грозный повелел сделать после покорения Казанского ханства. А это его же Астраханская…

Шапок было несколько – Сибирская, две Алмазные – повседневные. Кроме того, хранилось несколько богато украшенных царских шлемов-«иерихонок» и женских диадем. Из некоторых украшений драгоценности были кем то выковыряны. Я указал на это, и старичок с тяжелым вздохом ответил:

— При Анне Иоанновне и Елизавете Петровне такое часто бывало.

Осмотрел я и скипетры с державами, коих тоже было несколько. Хотя главные были, конечно же, в Петербурге. Тут же хранились и цепи с парадными одеяниями, и меч со щитом, выбранные Елизаветой в качестве государственных регалий. В общем, глаза от блеска драгоценностей уже слезиться начали. И я решил закругляться.

Никитин с Галактионом пошли организовывать манекены для отобранных доспехов, а я в сопровождении секретаря, Новикова, Радищева и Челищева решил наконец посетить Воспитательный дом. Огромное здание на берегу Москвы-реки внушало уважение и разжигало любопытство.

В мое время, после того как в девяностые отверзлись шлюзы и на головы граждан хлынул мутный вал всевозможных исторических разоблачений, про Воспитательный дом я читал много нехорошего. И смертность там была сто процентов, и опыты над детьми проводили бесчеловечные. В народе его называли «Вошь-питательным», и сиротам попасть туда было за каторгу. А то, что Воспитательный дом был постоянным и стабильным поставщиком оспопрививательного материала – факт, подтвержденный документами. Само собой, именно дети и были питательной средой для препарата. В общем, к этому заведению у меня было некоторое предубеждение.

Наш визит был для администрации полной неожиданностью. Обер-директор заведения Насонов отсутствовал, и экскурсию по дому нам организовал главный врач Эрих Кауфманн. Он же и отвечал на мои вопросы. Остальной персонал и воспитанники в основном с любопытством глазели на меня и помалкивали.

— Сейчас на попечении находится тысяча сто двадцать три ребенка обоего полу. Персонала числится по спискам двести сорок человек, но не все постоянные. Кормилиц не хватает остро, и оттого достойного пропитания чадам представить невможно, токмо молоко коровье да козье, но, – доктор развел руками, – выживает в лучшем случае один из десяти.

— А не разумнее было бы принимать только таких детей, коих от материнского молока уже отлучить можно?

Спросил я и вызвал у доктора эмоциональную бурю. Судя по всему, он был человеком сострадательным и искренним. Он и поведал мне широко известную в это время истину, которая меня привела в некоторое смятение.

В крестьянских семьях дети, кроме нескольких первенцев, в основном мужского пола, чаще всего были не нужны и являлись лишь побочным продуктом удовлетворения похоти. То же самое касалось и приплода у прислуги в дворянских имениях. И ненужных детей просто морили. До сих пор, несмотря на существование «сиропитательного дома», в Москве и округе ежегодно находят сотни трупов новорожденных младенцев. По всей России число загубленных младенцев точному подсчету не поддается, но это десятки тысяч ежегодно. Чаще всего детей губят с соблюдением приличий. Дают им простыть на морозе, кормят вместо молока хлебом или душат грудью во время кормления. Такие случаи даже не ведут к какому-либо наказанию. Кроме церковного покаяния.

И сколько бы ни грозили законы, сколько бы ни проповедовала церковь, ситуация не менялась. Надо отдать должное Петру Первому. В 1715 году он издал закон об учреждении «гошпиталей» для приема «зазорных младенцев», но закон действие возымел мизерное.

Попытка Екатерины навести порядок в этом деле была стимулирована ещё и ее прекраснодушными теоретическими рассуждениями о необходимости прослойки свободных просвещённых граждан. Грандиозный Воспитательный дом должен был выращивать и воспитывать это новое сословие от колыбели и до брачного возраста. Часть помещений этой домины предполагалось предоставлять выпускникам для проживания. Но, как я знал из истории, все идеи Екатерины обернулось пшиком, а большая часть помещений всегда стояла пустая. При Наполеоне тут разместились три тысячи раненых, при этом не потеснив воспитанников.

— Протопить весь комплекс мы просто не в состоянии, так что стараемся держаться кучно. В центральном корпусе еще ведутся отделочные работы.

Подтвердил мои мысли доктор, показывая плотно заставленные кроватками комнаты первого этажа корпуса “для мальчиков”.

— Да и воду носить высоко, излишний труд. Так что выше второго этажа все помещения пустуют.

— Так, может быть, имеет смысл в меньшем здании располагаться? – спросил Новиков, чувствуя, что эту проблему я возложу на его плечи.

— Может, и имеет, – развел руками доктор, – но это не от меня зависит.

Новиков повернулся ко мне.

— Государь, надо разделять сирот по возрастам и младенчиков содержать ближе к природе, как мне кажется. А тех, что постарше, уже переводить в воспитательные дома для юношей с полноценным обучением.

— Конечно, надо, – согласился я, – тем более что сейчас у нас богатый выбор больших усадеб. Кроме того, вскармливать младенцев следует не коровьим и козьим молоком, а кобыльим или молоком ослиц. Так смертность у вас станет намного меньше.

Насчёт молока я был в курсе из-за проблем старшей дочери. Именно тогда я узнал, что молоко бывает альбуминовое, как у женщин, ослиц и кобылиц, и казеиновое, как у коров и коз. Но употреблять такие термины сейчас не имело смысла. Не поймут.

Доктор, выслушав меня кивнул и ответил:

— Я знаю, что этих животных используют для вскармливания. Но с ослицами и кобылицами получается очень мало и дорого. А мы и коровье-то молоко вынуждены разбавлять.

М-да. Чего удивляться, что смертность высокая.

Я, уже без сотрудников приюта, прогулялся по полупустому зданию, присматриваясь к нему с целью превратить его в правительственное. Во всей Москве второго такого масштабного строения не было, при том, что построены два корпуса из трех. А мне ничто не мешает развить проект ещё сильнее. Добавить еще зданий, огромный актовый зал, библиотеку, архивы. В общем, поселить в этом районе Москвы всю имперскую бюрократию. А самих бюрократов поселить поблизости в казенных доходных домах. Причем сразу задать масштаб и стиль застройки.

При выезде из ворот Воспитательного дома к моему коню кинулась какая то женщина. Казачки охраны тут же своими конями преградили ей путь и вытянули шашки из ножен.

— Царь-батюшка, милости прошу! – закричала женщина.

Я дал знак охране, и они, не спуская настороженных глаз как с женщины, так и с округи, позволили ей подойти.

— Что у тебя случилась, женщина? – спросил я.

— Батюшка-царь, моего ребеночка сожитель мой, от которого я и прижила его, в этот приют продал.

Она рухнула на колени.

— Помоги, царь-батюшка. Не возвращают мне сыночка моего, – завыла она, указывая рукой на ворота сиропитательного дома и размазывая слезы.

Я повернулся к Радищеву.

— Александр Николаевич, в каком смысле продал?

— Государь, по уставу Воспитательного дома всякому, приносящему здорового ребёнка, положено выплачивать два рубля, не спрашивая ничего, кроме имени и того, крещен ли младенец. Вот детей и тащат порой краденых.

— А чего бы не тащить, коли один младенец приносит денег больше, чем на уплату подушной подати надо, – прокомментировал Челищев. – А выживет он или помрет, никого не беспокоит.

Я снова повернулся к женщине.

— А ты его прокормить-то сможешь?

— Прокормлю, батюшка. Вот те крест.

Я повернулся к Радищеву.

— Отведи ее к Кауфману, скажи, я приказал ребенка ей вернуть, и пусть тот уговорит ее кормилицей при доме остаться. Сам тоже посодействуй.

Провожаемый в спину благодарственными воплями женщины, я поехал в Кремль.

***

Каземат, в котором содержали Григория Орлова, не имел окна и освещался тускло горящей масляной лампой. Это был даже не каземат, а отнорок подземного коридора, перегороженный ржавой решеткой. Настасья Ростоцкая упиралась руками в эту решётку, пока охранник, задрав ей подол, привычно лазил везде руками.

Началось все тогда, во время казни, на площади Мурома. В ней что-то оборвалось, когда она увидела отрубленные ноги Григория Орлова в руках палача. Раскаяние, чувство вины, сострадание затопили ее душу до самого предела. Ведь это она сама дала показания против него. Она сама когда-то желала ему смерти или мук страшнее смерти. И вот все сбылось! Покалеченный мужчина, истязаемый подручными самозванца, стал могильной плитой на её совести.

Она вымолила у самозванца разрешение ухаживать за пленником, но охранники, с благосклонного безразличия начальства, стали взимать с неё дань позором и бесчестьем. Она терпела, поскольку больше всего боялась, что ей запретят приходить к нему. Впрочем, о какой чести теперь вообще имело смысл говорить? Она падшая женщина, и всем это известно. На каждом этаже тюремщики волю рукам давали под предлогом досмотра, тискали как гулящую девку да деньгу сшибали на выпивку.

— Иди к своему обрубку, подстилка орловская.

Заскрежетала решетка, Настасья подхватила корзинку с едой и наконец попала в камеру.

Обезноженный пленник лежал на соломенном тюфяке. Разумеется, он все видел и слышал, но ни сейчас, ни ранее никак это не прокомментировал. Впрочем, ей и не нужны были его слова.

После повторения ужаса на центральной площади города Владимира, когда была отрублена его левая рука, он перестал отталкивать её помощь. Стал иногда даже проявлять радость при виде нее. Ростоцкая пересказывала ему все новости, что могла узнать в лагере самозванца, а он внимательно слушал ее и иногда называл Настенькой. Сердце её при этом сжималось от боли и сострадания.

Женщина принялась чистить и омывать тело пленника, каждый раз вздрагивая, когда он стонал от её прикосновений или необходимости менять положение тела.

Она осмотрела культи. На ногах все было терпимо. Раны заживали без осложнений. А вот культя на месте левой руки гноилась. Плоть потемнела и была горячей на ощупь. Настасья уже жаловалась врачу на состояние раны, но тот ответил, что – «до казни Орлов явно доживет, следовательно беспокоится нечего».

После Григорий знаком попросил воды.

— Что там снаружи происходит? – спросил он откашлявшись.

Она оттерла воду с его заросшего подбородка и тяжело вздохнула. К сожалению, новости у неё были плохие.

— Плохо все, Гришенька. Из Италии дурная новость пришла. Брата твоего убили.

Григорий дернулся.

— Как убили? Когда? Кто?

Настасья мягкими движениями заставила его лечь на спину и ответила:

— Люди говорят, что слуга его из крепостных ночью заколол. Заколол и убежал с деньгами и ценностями. Говорят, и дворовая девка с ним убежала.

Орлов застонал. Потом стал молотить правой рукой по лежанке и кричать:

— Ненавижу! Это все самозванец. Его смута всему виной. Чернь страх потеряла. Ненавижу!

Орлов начал дёргаться, и Настасье пришлось грудью навалится на тело покалеченного, но все ещё сильного мужчины, чтобы не дать ему свалиться на земляной пол. Через решетку с наглой ухмылкой за метаниями пленника наблюдал охранник.

В конце концов Орлов успокоился и, захватив волосы женщины, заставил ее приблизить голову к его губам.

— Про старшего что-нибудь слышно? – спросил он шепотом.

Настасья отрицательно покачала головой.

— Хорошо, – прошептал он, – Иван умный. Он спрячется. Ты найди его, поклонись от меня. Пусть он живет за нас всех. Пусть его господь хранит.

Орлов говорил быстро, как в горячке. Настасья приложила ладонь к его лбу и действительно почувствовала жар. Где-то вдалеке заскрежетало железо, по коридору заплясали блики огня. Орлов заметался:

— Это за мной. Меня казнить!

Он опять схватил ее за волосы и прошипел ей в ухо:

— Найди его и поклонись от меня. Расскажи обо мне. Скажи, что я за него Бога просить буду. Уже скоро совсем…

Настасья растерянно прошептала в ответ:

— Да как же я его найду, Гришенька?

— На Маросейке купца Мокшина найди. Он наверняка знает.

Шаги сделались громче, охранник уже вскочил со своего табурета и докладывал в темноту о состоянии пленника. Ростоцкая торопливо собрала грязные тряпки, посуду. В проеме решетки показался звереватого вида главный пугачевский палач по прозвищу Хлопуша. Кинув взгляд на женщину, он спросил часового:

— Досматривал её?

Тот осклабился и ответил:

— А как же. Как всегда. Со всем старанием. .

И тут же задохнулся от удара в живот. Хлопуша прорычал:

— Идиот. Если ты, кобель шелудивый, не досмотришь и она поможет ему, – Хлопуша ткнул рукой в сторону Орлова, – отправиться на небеса, то ты отправишься следом. Понял?

— Понял, господин. Кроме ложки, ничего при ней нет. А как она ему прислуживает, я смотрю внимательно.

— То-то же.

Хлопуша отодвинул решетку и коротко бросил Настасье:

— Пошла вон.

Женщина испуганной птицей выпорхнула из клетки и поспешила по коридору, в ужасе ожидая стонов и криков Григория.

До выхода из палат Тайного приказа ей пришлось преодолеть ещё несколько караулов. Видимо, из-за присутствия раздраженного начальства к ней никто приставать не стал. Так что она быстро выбралась на свежий воздух и поспешила в свой домик на Арбате.

За время ее вынужденной неволи домик основательно ограбили. Но, слава богу, он хоть не сгорел и никто по нахалке в него не заселился. Ростоцкая обмылась, поела и пошла на Маросейку.

Дом купца Мокшина она отыскала не сразу. Оказался он в конце кривого непроезжего переулка. На ее стук сразу среагировала собака и залилась громким истеричным лаем. Его тут же подхватили собаки в соседних дворах, и вскоре весь переулок потонул в оглушительной собачьей перебранке.

В воротах отворилась калитка и недовольный дворовый, удерживающий пса за ошейник, уставился на женщину.

— Чё надо? – буркнул он.

— Я до купца Мокшина дело имею, – робко проговорила она, опасливо поглядывая на лающую собаку.

Дворовый оглядел Ростоцкую и хмыкнул:

— Как назвать? Что передать?

— Настасья Ростоцкая. Я от Григория Орлова весточку для его брата принесла.

— Нет тут никаких Орловых, – внезапной окрысился дворовый. – Иди отседова!

Дверь с грохотом закрылась. Растерянная Ростоцкая постояла еще немного, а потом, сгорбившись, пошла обратно. Но не успела она дойти до выхода из переулка, как её окликнули:

— Эй, ты! Иди сюда.

Калитка ворот снова была открыта, и прежний дворовый, все так же хмуро глядя на нее, делал приглашающий жест. Во дворе она опять была облаяна собакой, но та сидела на привязи и была безопасна.

В доме её провели на второй этаж, где женщина увидела бородатого пузатого купчину, сидящего в роскошном кресле, отчаянно не соответствующем прочей обстановке дома.

Ростоцкой предложили сесть, поднесли чая и начали расспрашивать. За чаем и разговором она рассказала все, что интересовало купца. И о своем рабстве у Орлова в результате проигрыша ее в карты любовником. И о поездке с армией до Мурома. И о том, как ушел на битву Григорий и как вернулся, будучи уже пленником. Когда речь зашла о первой казни в Муроме, Ростоцкая зашлась слезами и рассказ прервался. Ее долго пришлось отпаивать и успокаивать.

Так или иначе, но рассказ тянулся уже второй час, и купец уже начал нетерпеливо ерзать в своем богатом кресле, поглядывая за спину Ростоцкой, на занавешенный вход в другую комнату. В конце концов женщина подошла к словам, которые Григорий велел ей передать для Ивана Орлова.

Тут её снова начали душить слезы, и она не сразу заметила, что поднялась какая-то суета. За окнами снова лаяли собаки.

Вдруг купец вскочил на ноги и кинулся в соседнюю комнату. Послышались тревожные голоса. Кто-то неразборчиво кричал на улице. Что-то тяжело бухало в деревянные ворота.

— Иван Григорьевич! – послышался крик купца. – Скорее через задний двор выходите.

Мимо растерянной Ростоцкой торопливо прошел мужчина, одетый по-купечески. Черты лица его были так схожи с Григорием, что она не могла усомниться, что перед ней старший из братьев Орловых.

— У, курва! Это ты наюхачей-наушников за собой привела, – прокричал Мокшин, пробегая мимо, и со всей силы ударил ее кулаком в лицо.

Женщина полетела вместе со стулом навзничь и от удара затылком потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, дом уже была наводнен пугачевскими солдатами. Они и привели ее в чувство, плеснув воды на голову. Она кое-как поднялась, размазывая кровь по лицу. Голова болела и шумела. К горлу постоянно подкатывала тошнота.

Сквозь шум в ушах и слабость она услышала голос, который заставил ее кожу покрыться мурашками. Во дворе громко командовал человек, которого Ростоцкая ненавидела пуще Пугачева, который приходил к ней в кошмарных снах, поигрывая своим блестящим топором. Это был Василий Пестрово, добровольный палач самозванца.

Выглянув в окно, она с ужасом увидела на земле перед Пестрово связанного Орлова и тело хозяина дома в луже крови.

Глава 8

Перфильеву и его министрам я устроил торжественную встречу. Построил Муромский полк шпалерами и организовал оркестр. Меня самого так не встречали, как я свой нарождающийся административный аппарат. Праздные москвичи толпились на площади, тянули шеи и судачили. Специально обученные люди Мясникова привычно уже распространяли правильные слухи.

— Это казачий генерал Перфильев Афанасий Петрович, – рассказывали они окружающим. — У царя-батюшки первейший канцлер. А этот сзади, в камзоле, – сенатор Волков. Он ещё до покушения Катьки на государя секретарем был и как услышал, что государь жив, сразу же прибежал к хозяину. А этот…

Я ждал, стоя на ступеньках Красного крыльца Грановитой палаты. Вместе со мной стояли все мои военачальники, кроме Мясникова, который прятался от внимания публики в зале. Музыка стихла. Перфильев и его сопровождающие поясно мне поклонились. Может, мне и не по чину, но я спустился с крыльца. Обнял и расцеловал канцлера.

— Заждался я вас. Работы много. Но она подождет, а сейчас прошу к столу.

Снова грянула музыка. Я возглавил шествие и вступил под древние своды кремлевского дворца.

Я был единожды в Грановитой палате, возил школьников, победителей олимпиады на экскурсию, и запомнил ее очень яркой и сочной. Сияющей золотом и росписями. Здесь и сейчас же палата выглядела, как заурядный сельский клуб. Ибо вся роскошная позолота и роспись были замазаны побелкой, а стены были задрапированы красной тканью. Когда я здесь это увидел в первый раз, у меня дар речи пропал. Я машинально схватил старичка-кастеляна за воротник, придушив слегка, и с трудом смог выдавить: «Где росписи?».

Выяснилось, что это опять дело рук «Великого Петра». Его, понимаешь, раздражали суровые лики святых, князей и царей, когда он устраивал в Грановитой палате комедийные представления и попойки Всешутейшего и Всепьянейшего собора. Вот и приказал молодой царь закрасить все известкой и обтянуть тканью.

Ох, не без причины народ его Антихристом прозвал. Ох, не без причины.

Я искренне молил бога, чтобы старые росписи под слоем известки уцелели. Хотя бы частично. Не хотелось бы малевать новодел. Слава богу, мастера-иконописцы на Руси всегда были, а времени на архитектуру у меня впереди много. Восстановим.

Уставленные всевозможными кушаниями столы были выставлены в два ряда, лучами, расходящимися от моего тронного места. Лучи разделяла массивная центральная колонна, поддерживающая весь свод залы. Вокруг колонны выстроились манекены в доспехах витязей и рыцарей.

Один из столов заняли мои военачальники. За пестрой толпой польских панов я разглядел Мясникова со своим фактическим преемником Савельевым. Недалеко от них пристроились и Уразов с Салаватом. Вокруг Крылова кучковались бывшие дворяне, а казачьи полковники – вокруг Овчинникова.

Второй стол занимали гражданские. Ближе всего устроились братья-масоны с примкнувшим к ним профессором Гюльденштедтом. Далее группа из Рычкова, Немчинова и Бесписьменного, дружно отвечающая за мои финансы. Министр здравоохранения Максимов так, увы, и застрял под Павлово. Видимо, тяжелые последствия той мясорубки не давали ему уехать. Дальше всего от меня сидел Волков. Очевидно, что в коллективе моих соратников он чувствовал себя белой вороной. И среди всей этой толпы мужиков, как роза на березе, выделялось милое личико княжны Агаты.

«Надо будет пристроить ее к Наталье Алексеевне Гессен-Дармштадской. А то княжна странно выглядит в суровой мужской компании».

За моим столом места было немного. Справа от себя я посадил Перфильева и Подурова, а слева – Наталью Алексеевну и архиепископа Платона. Вообще-то вдова соблюдала траур по погибшему супругу и не хотела идти на пир, хотя мы и обсудили все предварительно. Но я настоял на ее присутствии с целью познакомить всех с моей фактически единственной «родственницей». И ей самой тоже стоило взглянуть на моих соратников. После первых здравиц она вольна была в любой момент уйти. Владыко без труда составлял компанию немецкой принцессе и олицетворял для публики поддержку меня церковью.

В свободном от столов углу расположились музыканты и старательно услаждали наш слух ненавязчивыми мелодиями.

Первым кубок поднял я.

— Наконец-то все мы вместе. Впервые после Нижнего Новгорода. Большинство из вас с боями проделало путь от самого Оренбурга. Вашей верности и смелости я не забуду никогда. Я благодарю и моих воевод, что вели в бой войска, не страшась смерти, и моих министров, и чиновников, что закрепляли достигнутое и наводили порядок в мятежных землях. Без вашего совместного каждодневного труда Москва так и осталась бы недостижимой целью. За вас!

Я отсалютовал бокалом и с удовольствием послушал ответные крики моих полковников. Гражданские вели себя тише. Пока не могли расслабиться.

— Особо я хочу поблагодарить господ офицеров из дворян. Обстоятельства вашего вступления под мои знамена нельзя не назвать оригинальными, но тем не менее вы своим профессионализмом и преданностью заслужили мое уважение. Каждый получит от меня награды отдельно, но сейчас я бы хотел наградить всех вас скопом. Я отныне дарую офицерам из дворян, служащим мне с оружием в руках, право величаться своими титулами, у кого они есть. Особых сословных прав я, конечно, не верну, но родовые титулы разрешаю использовать в том числе и в официальной переписке.

Мое заявление было неожиданностью для всех. Столы загудели неуверенно. И даже сами господа бывшие дворяне тоже замялись. Как всегда, инициативу проявил Крылов. Он поднялся и сказал:

— Мы благодарны за такой дар, хоть титулованных среди нас и мало. Разве что граф Ефимовский порадуется. Но уверен, что такой дар многих из колеблющихся склонит на твою сторону, Петр Федорович.

— Не то чтобы склонит, но не оттолкнет, – согласился я. – Несмотря на то, что враг ещё силен и не смирился с неизбежным поражением, нам надо думать и о будущем. О том, как прекратить распрю и установить справедливый мир.

Я ещё полчаса распинался, расписывая перспективы свободного от сословных оков общества. Народ не так часто слышал мои выступления на эту тему, а потому был внимателен. Новиков традиционно строчил в блокноте. А сидящий напротив Неплюйвода делал эскизы.

Закончил я опять на патетической ноте, повторив свои слова, сказанные перед боем у Павлово:

— Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

Народ вскочил с криками «Любо», «Слава» и «Виват».

Вступительная часть закончилась, приступили к еде. По ходу трапезы я начал расспрашивать Перфильева о причинах его задержки в пути. Выяснилось, что речной караван по Оке добрался только до Коломны. Там они уточнили водную обстановку, от местных узнали, что Москва-река обмелела, и решили пересаживаться на гужевой транспорт. Вот только была одна загвоздка. Коломна оказалась под контролем прежней екатерининской администрации и даже с некоторым гарнизоном. Мясников послать туда казачков не догадался, а я сам забыл.

Но Перфильев был не только толковым канцлером, но и хитрым казачьим атаманом. Имея с собой полсотни бойцов охраны, одетых в старую форму, он сумел задурить головы коменданту с градоначальником и захватить их в плен. А потом уже и весь город взять под контроль. И только потом выдвинулся на Москву.

— Вот так мы и добрались. Я, конечно, мог и сам вперед остальных приехать, но не хотел без пригляда оставлять людей и самое главное – обоз. Там ведь для тебя большой подарок с Урала едет.

Я заинтригованно посмотрел на канцлера.

— Какой такой подарок?

Канцлер усмехнулся.

— Ну что же. Начну тогда с хороших новостей. По зиме ты Рычкову чертежи золотопромывательных механизмов рисовал да рассказывал, по каким речкам пески золотые лежат. И велел ему добычу из тех песков золота наладить.

Я кивнул. Ещё в Казани Рычков готовые детали вашгерда мне показывал.

— Ты в поход на Нижний Новгород ушел, а Рычков обратился ко мне, дескать, на Урал ехать хочет. Приказ твой исполнить. Но я, государь, по-своему решил. Мне толковые люди, больно дороги, а с земляными работами любой справится. Потому я обоз с инструментом промывным к Шигаеву отправил. А Рычков подробную роспись положил, что да как делать. С твоих слов, государь.

Перфильев приложился к кубку, невольно нагнетая интригу. К его словам прислушивался не только я, но все, кто сидел за моим столом.

— Ну так вот, Максим Григорьевич к тому времени уже прочно утвердился в Екатеринбурге и поручение твое начал выполнять еще до того, как снега растаяли. На речке Березовке нашли место, где проба показала много золота. Там вашгерд твой, государь, собрали и работы начали. Так за неделю работы одного только этого прииска намыли золота больше, чем на Шарташском руднике за месяц.

Полюбовавшись на наши удивленные лица, канцлер продолжил:

— Видя такое, Шигаев своей властью закрыл рудник и всех оттуда бросил на добычу россыпного золота. Сделали ещё несколько десятков таких же вашгердов и поставили их во множестве на ручьх и речках. На той же Березовой да на Пышме. И то, что добыли за март с апрелем, тебе, государь, выслал. А я по эстафете обоз в Нижнем принял и сюда довез.

— И много ль там? – задал я мучавший всех вопрос.

— Шесть пудов! Но четверть это с рудников и конфискат всяческий. Шигаев пишет, что ежели все пойдет так и далее, то к концу лета россыпи дадут мало что не сто пудов золота.

— Ох ты! — выдохнул пораженный Подуров. – Это же мильен рублей!

Немецкая принцесса очень заинтересованно посмотрела на меня. И в ее взгляде появилось какое-то странное задумчивое выражение.

Архиепископ был менее всех удивлен.

— То господь нам всем шлет знак своего благоволения и помогает угодному ему делу.

Все перекрестились вслед за Платоном.

Я не стал портить настроение соратникам. Рекордные цифры добычи на приисках, как правило, характерны только в самом начале. Когда берется самый верхний, обогащённый и легкий слой песков. Основное золото лежит в той массе песков, где концентрация его ниже. Но в первый год и правда можно надеяться на сверхдобычу. А когда цифра поползет вниз, можно будет послать новых старательские партии к Миассу. Там тоже легкого золота много.

— А почему он с рудников людей снял? – спросил я.

— А вот тут уже плохие новости начинаются, государь, – невесело усмехнулся канцлер. – Поскольку от крепостной зависимости ты крестьян освободил, то посессионные, к заводам приписанные, более на Урал не поедут. Они сейчас в своих деревнях за землю воюют. А без рабочих рук не только шахты золотые встать могут, но и все железоделательное дело на Урале. Того угля, что крепостные за зиму нажгли, да руды, что накопали до новой зимы может хватит, а вот потом домны гасить придется. Некому будет дрова рубить и руду возить. За деньги же народ нанимать – то железо в цене втрое вырастет против теперешней. Мало охотников то на Урал ехать. Вот Шигаев и ставит людей туда, где доходу ожидается больше.

— Понятно, – протянул я.

Рабский труд как основа хозяйствования рухнул, а новые трудовые отношения складываться будут несколько лет. Все это время такую трудоемкую отрасль, как металлургия, будет лихорадить. Это плохо.

— Подумаю, чем Шигаеву помочь.

На самом деле думать тут было нечего. Придется идти проверенным путем трудовых лагерей. Благо потенциальных зэков вокруг превеликое множество. На этот самый переходный период как раз хватит.

— Но это не все плохие новости, государь, – прервал мои размышления канцлер. – Максим Григорьевич пишет, что Лысов в Сибире самодурствует. Набрал себе челяди, что попривыкла барские блюдья лизать, и через оную власть твою в уездах крепить пытается. Выходит дурнина.

Собственно, и это было ожидаемо. Но все-таки очень неприятно.

— Ах ты ж… – я проглотил матерное ругательство, – Ты вот что, канцлер, начинай по уездным городам рассылать толковых людей – можно из дворян, кто присягу дал на службу. И Новикова спроси, чтоб их проверил или кого присоветовал. Да подкрепи их небольшой воинской командой, чтобы не вышло беды. Слышишь, Подуров! Помоги Афанасию Петровичу с этим делом да вербовщиков из старослужащих солдат с ними отправь. Пущай призыв вместо рекрутчины зачинают, но сильно сперва не давите. Надо, чтоб народ попривык. Придумай, как набрать охотников в армию идти по новым правилам.

— Сделаю, государь!

Мне отчетливо стало понятно, что пришла пора брать под контроль триумфальное шествие власти истинного царя по городам и весям всея Руси. Промедлим – и треснет хребет государства. Конечно, будет период анархии. Будут местные царьки, всякая подлость, воровство и беззаконие. Но очнутся от ужаса перед новым укладом здоровые местные силы. Захотят и прибытка, и жизни безопасной. Нужно их срочно поддержать. И без масонов Новикова тут не обойтись. Пускай попробуют посконную Русь и сверят свои отвлеченные теории с практикой. У кого получится, сменят Лысовых в губерниях со временем. А воинские команды их поддержат. Будем растить своих губернаторов-государственников вместо гоголевского городничего.

— Потребно бы нам какую медаль или иной знак для своих людей изобрести. Чтобы сразу было видно – наш человек, – подал идею Перфильев.

— Горжет, что под подбородком на цепочке носится – вот что нам нужно, – согласился я. – А коль скоро золото прибыло, пора и монету свою начать чеканить. Ты подбери нужного человека, канцлер, и поставь его на Красный Монетный двор, что у Китайгородской стены. И прессы, и мастера там найдутся. Эскизы нарисуют – и в путь. Негоже нам своим войскам платить монетой с Катькиным профилем.

Наталья Алексеевна дотронулась до моей руки и, склонившись ко мне прошептала на немецком:

— Ваше величество, я собираюсь сейчас покинуть ваше застолье. Но, пока не ушла, хочу передать вам портрет того человека, что был у нас кучером и, возможно, стрелял в моего мужа. Я расспросила свою прислугу, его никто не знает. С прочими говорить мне неудобно. Возможно, вы сами захотите провести расследование?

Она вопросительно посмотрела на меня. Я принял из ее рук свернутый четвертушкой лист бумаги и ответил:

— Я непременно займусь этим. А кроме того, рекомендую вам, Августа, познакомиться вон с той дамой, – я указал на княжну Агату. – Это княжна Курагина. Сбежала из ссылки и пытается вымолить прощение для своего отца, что в заговоре против меня участвовал. Возьмите ее к себе фрейлиной. А то карать мне ее не хочется, а дела поручить ей никакого не могу. Возможно, вы найдете решение ее судьбы.

Принцесса наклоном головы дала понять, что просьбу мою она приняла, и поднялась из-за стола. Я тоже встал, галантно поцеловал ей руку и отпустил. Пронаблюдал, как вдова в черном прошествовала мимо моих сановников и остановилась рядом с Агатой. Княжна тут же поднялась из-за стола и отошла с Натальей Алексеевной в сторону. Там они немного пошептались и удалились из Грановитой палаты вместе.

Я вспомнил о листке в своих руках и развернул его. Карандашный рисунок был изумительно хорош. На меня с листа бумаги взглянул молодой человек с хитрым прищуром в глазах и разбитной улыбкой. Левое ухо у него торчало сильнее правого, и это было хорошей приметой.

Но почему Августа отдала мне эту бумагу не в приватном порядке, а на глазах у всех? Посеять сомнения в приближенных хочет?

***

Чудны дела закрутились в Самоцветных уральских горах с прошлого года – немудрено и умом повихнуться. Колыхнуло Косой Брод, как и все окрестности. Барин-то сбежал неизвестно куда. Подручника барина, приказчика на господском прииске, смертным боем в могилу свели, да в острог не попали. Сколько муки от него приняли – все и не упомнишь. Расчиталися сполна! За то, как обманывал руднишных с выплатами. Как воровать не давал, через подслухов сведав о счастливой находке камешка с искоркой драгоценной и не дав взять за него хорошие деньги. Как к девкам приставал с бесчестием, пока их родители в забоях горбатились. Можа еще в чем провинился, да только Сеньке по малолетству сие неведомо.

Дальше – больше! То мимо проедет караван золотодобытчиков от самого царя истинного да позовут с собой самородки брать. То известия придут с Южного Урала, будто рабочие с одного завода все порушили, пожгли и утекли, а с другого – что мастеровые свой завод от башкир пришлых неделю обороняли. И отстояли завод-то, не дали лишить себя куска хлеба. Из тайных убежищ стали выходить скитники-начетчики без опаски – то невиданно, неслыханно.

В самые жары прибыл в деревню государев человек с барабанщиком. Приехал на телеге и сразу к избе кабацкой откупщицы-целовальничихи разговеться с дороги. Косой Брод на дыбки – что сие значит, не выйдет ли какой беды? Барабанщик – это вам не баран начихал!

Умные люди подсказали: государев человек – солдат в унтер-офицерском звании. Все тут же всполошились: а ну как в рекруты забреют справных мужиков!

Не угадали.

Унтер вышел к честному народу. Приказал стол на улицу вынести. Барабанщик отстучал общий сбор.

Собрались по привычке. Начали кланяться начальству. Свобода-то быстро в руки не дается.

Государев посланец зачитал царев манифест. Об отмене рекрутчины и о замене ее призывом на воинскую службу на пять лет.

Все заохали.

— Зайдешь на пять, вернешься через двадцать пять.

— Все без обмана! Царское слово крепкое! Не рекруты нонче, а ратники – понимать надоть. Неволить никого не стану, – удивил кособродовское опчество унтер. – Положено с Косого Брода призвать пять человек. Охотники есть? Молодым тож разрешение дадено писаться в ратники. Тем, кто на призыв откликнется, выйдет полная перемена жизни. Отслужив, будет по отчеству писаться.

— Как баре? – ахнули в толпе.

— Как уважение имеющие от опчества и полезные государству людишки!

Молодые парни и кинулись к столу, чуть не снесли. Цельных семь человек.

— Пошто записался, Васютка?

— Новые места поглядеть охота!

Простой души был Васютка Щегарь. То знак на золото искал, то, поверив насмешникам, мог по их слову до ночи в яме колотиться, руду искать, которой отродясь в тех местах никто не видал.

— А ты, Сенька?

Парень смолчал. Причина у него была тайная, сердечная, об таком людям не сказывают. Давно приглянулась ему Алена, дочка отставного горного мастера. Не по Сеньке шапка такая невестушка. Он как есть голодранец, а она из достаточных. Сеньке это невперенос. Все мечтал тишком богатый камень найти и в люди выбиться. Приказчика-то нету, можно без опаски от перекупщика правильную цену получить. Да не давался камень в руки – то ль старатель из Сеньки невсамделешный, то ль повыгребли все до донышка более удачливые. А тут выпала козырная карта – хватай не зевай!

— А ежели постреляют вас на войне-то, дубины стоеросовые? – нашелся в толпе смущатель. – Блазнят вас уважением, расплатятся свинцом.

— Никого не неволю, – тут же отозвался унтер. – С родней обкашляйте свой выбор. Но знайте: за службу не мала копейка солдату теперь положена!

Баушка Лукерья отговаривать не стала, а другой родни у Сеньки Пименова не осталась.

— Много ль мне той жизни Господь еще сподобил, внучек? Ступай за своим щастьем, авось ахфицером вернешься. Всяко лучше, чем в норе каменной сгинуть, как твой тятя.

Сенька поутру ягу кошачью надел – спереди еще ничего, а спина вся в дырьях, ни черта не греет. На шее крестик кипарисовый – авось пронесет лихоманка.

Собрались все у избы целовальничихи. Лишь один неустойку оказал – спрятался за бабьими юбками и не вышел. Народу на проводы собралось – тьма! Все интересно посмотреть, как бравый унтер ратников из деревни поведет. Напутствовали больше насмешками, чем плачем. Лишь Алена, Сенькина зазноба, на краткий миг к нему прислонилась, сунула в руку узелок.

— Пирожков тебе в дорогу спекла.

— Вернусь Петровичем, сватать тебя буду. И башмаков с пряжками привезу в гостинец, – уверил девку Сенька, а сам все думал: как бы так устроить, чтоб спину не светить – засмеют.

Тронулись.

Ратникам любо: мудреный им достался дядька-унтер, одни усы чего стоят! Ну он им и показал, где раки зимуют.

— Привыкай, деревня, к солдатской науке. Экзерцицию вам назначаю. Поспешай бегом за телегой.

Сам-то к барабанщику в телегу – прыг. Лошаденку кнутом ожег. Та и пошла ходко. Парни припустили на своих двоих. Так и неслись до ближайшего леса, запыхались. Лишь Сенька справился без отдышки.

— Молодец, паря! – похвалил его унтер. – Бегательный навык для солдата – вещь полезная. Когда в атаку, а иной раз – от неприятеля.

Насмешничал? Кто его разберет?

— Может, ты, ратник, и по деревьям лазить мастак? Покажи-ка нам свое умение.

Сенька глянул. Вкруг лес густой, стоялый. Выбрал дуб поухватистей, поясок скинул, петлю накрутил да и взлетел на верхушку, как на горочку забежал. Нетрудно! Сколько раз в младенчестве за яйцами птичьими шастал. Пригодилась нехитрая наука.

Спустился. Унтер знай себе Сеньку нахвалил. А потом и вовсе озадачил.

— Как говорит наш царь истинный, Петр Федорович, у каждого справного солдата в ранце знак бригадира, а то и хенерала! С экзерцицией, Сенька, ты справился знатно. Дорога тебе в егеря нового строя. Там таких шустрых привечают.

Любопытный Васятка не утерпел:

— Что за егеря-то, ваше благородие?

— Сейчас вы простые ратники. А дойдём до ретрашемента Елдыгинова, вас по полкам распишут. И станете вы не ратниками сиволапыми, а правильными солдатами. И будут вас титуловать кого мушкетером, кого егерем, а кого и фурлейтом-обозником.

С первого дня стал унтер Сеньку привечать, а как к исходу седьмицы добрались до уездного городка, поставил старшим опосля себя над командой.

Заночевали у обывателя, хотя баили, царь не велел таких беспокоить. Тут и наслушались разных ужасов, что творилось в поселении последний год. Хозяин квартеры все ахал:

— Городскую верхушку в воду покидали или в сенях порубали пришлые лихие люди. Покаяться перед смертушкой не дали, лишили надежды на Спасение. А висельники? Ежели человека за шею повесить, душа его выход найти не может. И отлетает через срачный ход. Оскверненной на небеса возносится. Лиходеит Сесека, никак не успокоится. Вешает другой день народ православный.

— Головы рубите, да душ не губите! – со значением ответствовал унтер. – Кто таков этот Сесека?

— Главарь ватажников, что город на клинок взяли у прошлого года. Сам себе назначил воеводой. Никакого сладу с ним нет.

— Разберемся!

Унтер ушел, а все спать завалились в сарайке, отведенной под постой. Вернулся не один – еще две команды привел с такими же, как сам, старыми служаками во главах.

— Айда до воеводы. Нам судно потребно, чтоб по воде до места добраться.

Перезнакомились с пришлыми ратниками, никакого из знакомцев не встретили. Наметились гурьбой за унтерами поспешать, да вышла промашка. Забегали служивые и быстро всех построили. Барабанщики вперед, призывники колонной, унтера пообочь строя зашагали с важными видом. Загребая пыль босыми ногами, ратники пытались им соответствовать, да не больно-то и выходило.

У крыльца городской управы лаялись два человека: один в потертом мундире и треуголке, другой – видом чистый варнак, пистоль за кушаком, на боку сабля, на башке не поймешь что понакручено . Видать, тот самый главный вор Сесека. Заслышав барабаны, примолкли. Как команда прибыла, продолжили свой спор.

— Я есть назначенный от Москвы военный и гражданский начальник этому городу, а ты, атаман, обязан мне подчиниться. Немедленно прекратить насилие и грабежи населения.

— Козьему стаду ты начальник, – глумился Сесека, оправдывая свое прозвание. Шепелявил сквозь пеньки давно выбитых зубов. – Прикажу тебя повесить. Царем ведь заповедовано: «И буде кто против меня противник и в недоразумении, таковым не будет от меня милости: голова отрублена и пажить ограблена».

— Я не изменник царю. Я присягу давал! И горжет отличительный имею, — ткнул себе под подбородок ахфицер, в серебряную бляху на цепочке с именем Петра Федоровича.

Все три унтера вышли вперед. Коротко глянули на отрезанную косичку ахвицера, на горжет. С презрением оглядели его сробевшую команду из пяти солдат.

— Пошто безобразишь, атаман? Аль не разглядел, что пред тобой люди государевы и барабаны при нас? Могем и иной знак показать.

— У меня к вам злобы нету. У вот к этому…

— Давно уже царем сказано: «Кои из дворян сами явятся и принесут повинную, тех прощать и в казаки писать, и в службу назначать». Завсегда по совести, а того паче по приказу поступать должно.

— Да я вас…

Унтер Сенькиной команды не дослушал. Кулаком махнул по виску – Сесека повалился.

— Остервенение скверных душ должно выжигать каленым железом. Вяжите, его ребята! Вы, вашбродь, послали бы своих солдатиков остальных ватажников похватать. А мы подмогнем вам для укрепы. Людишкам воровским никакого снисхождения не будет.

— Благодарствую! Чем отплатить за заботу вашу?

— Корабль нам нужен до Волги добраться.

— Постараюсь найти.

Ахфицер-то постарался, да больно нескладно у него вышло. С небрежением, какое случается, досталось команде рекрутов судно отставное, на дрова определенное. Сквозь худые доски из трюма солнце видать. Чуть ветер, судно станет скрипеть и с бока на бок валится. Бывало, корабельщики назначенные были готовы спасать свои животы на лодках, да у унтеров не забалуешь. Воду черпали, молились, доски в пазах крепили. Так и добрались с именем Господа на устах до нужного места. А что страху натерпелись – то не беда. Солдат к страху привыкать должОн.

Глава 9

Утро ни черта не красило стены древнего Кремля. Я хмуро разглядывал со своей приватной смотровой площадки ту разруху, которая царила на прославленном холме. Поджидал своих “заплечных дел мастеров”, вот и нашел время подумать о квартирном вопросе.

Долгие годы небрежения столицей, а еще больше архитектурный каприз “женушки”, к которому она быстро остыла (гигантский проект Баженова), нанесли непоправимый вред всему кремлевскому комплексу. Жить по сути негде, кроме как в Теремном дворце. Зимний дворец Растрелли, простоявший много лет пустым, мал и непригоден для жилья. Особый покой, возведенный для Катьки, напротив Сретенской церкви, разобрали. Под снос пошли и Житный с Денежным дворы, Запасной дворец Годунова, длинный корпус старинных приказов, дворы соборного духовенства, часть монастырских подворий и многое другое. От всего былого великолепия остались руины в виде фундаментов или уцелевшей подклетной части – жуткое зрелище. Обитать посреди замороженной на начальном этапе стройки врагу не пожелаешь. Все это безобразие “украшала” здоровенная коровья лепешка в виде разобранной южной стены с башнями и снесенных Набережных садов.

“С этим нужно что-то срочно делать”.

Хлопуша и Шешковский уловили мое плохое настроение, как только мы встретились. Спрашивать, кто прогневал царя-батюшка, поостереглись. Хитрованы, решили сразу зайти с хорошей новости.

— Старшего из Орловых поймали, – доложился Хлопуша. – Степан Иваныча хитрость с орловской сожительницей удалась. Привела она нас к убежищу Ивана.

Шешковский довольно улыбнулся.

— Уже его взбодрили на дыбе. Думаем с братом свидание устроить и получить с Григория то, что тебе, государь, потребно от него.

А вот это было просто отлично. Если Орлов сломается, то по Екатерине удар будет нанесен сильнейший.

— Что мы Ивану можем обещать, кроме жизни? – продолжил Шешковский.

— Я готов его освободить на поднадзорное проживание где нибудь за Уралом лет через пять. И в заточении содержать с удобствами. Могу пообещать не ловить специально его младших братьев, Федора с Владимиром, и не против буду, если они эмигрируют.

Соколов склонился.

— Добро, государь. Сегодня же начнём работать с ними обоими.

— Еще чем порадуете?

Тайники приуныли. Повинились.

— Скорее огорчим.

— Выкладывайте, – вздохнул я.

— Донские казаки под командой Никиты Румяного, что в Казань к тебе, государь, приезжал зимой, Астрахань взяли. Да и все Поволжье от Царицына також.

— А что же здесь плохого? – удивился я. – Давно уже пора было!

— Так-то оно так. Но они при этом ограбили персидских купцов и личного посланника Керим-хана, правителя Персии. Тот к Екатерине с миссией дипломатической и дарами следовал.

— Не убили? – встревожился я. Конфликт с Персией категорически не входил в мои планы.

— Слава богу, никого не убили. И даже не били особо. Но, по словам самих персов, унижали изрядно. И от твоего, государь, лица при этом говорили. Так что обиду купцы и посланник на тебя имеют.

— И где они сейчас?

— С нами своим обозом ехали. А на Москве к соотечественникам двинулись, с постоем определяться. Но я знаю, где их искать.

— Завтра же этого посла персидского пригласи ко мне. Надо будет извиняться. А донских я потом проучу. Будут у меня всю жизнь помнить. И вот еще что. Найдите мне человечка, который кумекает в персидских делах. Было бы неплохо, чтобы меня просветили перед встречей с послом.

— Есть такой человек – оживился Шишковский. – Егиазарян Лазарь Назарович. Богатейший московский купец.

Степан Иванович поведал его историю.

Предки Лазаря давно и плотно опекали казну шахской династии Сефевидов. Оставались они при финансах Персии, и когда власть в стране подмял под себя Надир-Шах. Но после убийства этого узурпатора воцарился хаос, и Лазарь с семейством предпочёл перебраться в Россию. Причем с немалыми суммами, которые он и вложил в многочисленные мануфактуры, активно преумножая стартовый капитал.

Я сам из истории знал, что, получив дворянство из рук Екатерины и взяв фамилию Лазоревы (а позже Абамелек-Лазаревы), купеческая династия войдет в самые сливки российского общества. Но пока что глава рода дворянином еще не стал и фамилию еще не изменил. Потому я подумал и решил поговорить с ним без пафоса, за обеденной трапезой.

Выглядел он как типичный армянин. Крупный нос, глаза слегка навыкате. С щетиной явно приходилось бороться ежедневно. Волос на голове был густ и, несмотря на седьмой десяток, сединой были покрыты только виски. Телом Лазарь тоже не огрузнел, как многие его сверстники, и поклон исполнил вполне изящно.

— Счастлив приветствовать истинного государя земли Русской. Надеюсь, быть полезным вашему величеству.

— Я тоже рад знакомству, Лазарь Назарович. И давайте без церемоний. Прошу к столу, перекусим, поговорим.

Армянин удивился, но виду не подал, что польщен столь любезным обхождением. Уселся за стол как ни в чем не бывало. Выбрал блюдо себе по вкусу.

Я объяснил причину приглашения и получил ретроспективную справку по Персии и обзор текущей ситуации.

С времен царствования на Москве Ивана Третьего, деда знаменитейшего Ивана Грозного, в Иране правила династия Сефевидов. К началу восемнадцатого века внутренние проблемы Персии привели к многочисленным мятежам и поражениям от внешних агрессоров — России и Турции. И судьбу Польши Персия не повторила только благодаря одному из военачальников туркменского происхождения — Надир-Шаху. Он совершил чудо. Удержал страну от распада и вернул захваченные земли.

Правда, для этого ему пришлось в 1732 году свергнуть своего государя Тахмаспа Первого и посадить на престол — с чисто декоративными целями — его сына Аббаса. Впрочем, обоих он впоследствии убьёт и шахом объявит уже себя.

Надир-Шах расширил границы Персии до предела, завоевав территории Грузии, Азербайджана, Хивы, Бухары, Афганистана и кусочек Индии. Но, как это обычно и бывает, Надир-Шах, будучи удачливым полководцем, был отвратительным правителем и привел хозяйство Персии в полный упадок. После его убийства в 1747 году страна распалась на уделы и погрузилась в гражданскую войну.

— Вот тогда мы и решили покинуть пределы Персии и переселиться в Россию. Здесь несравнимо больше порядка и устроенности. Кроме того, мы здесь среди единоверцев, и это очень умиротворяет.

Период бардака длился очень долго и только спустя полтора десятилетия Керим-хан Зенд Мохаммад сумел собрать воедино то, что было возможно собрать. Пусть и без Афганистана и прочих окраин, но это снова была Персия.

Керим-хан личностью оказался выдающейся. В первую очередь своей государственной мудростью. За десять лет правления он привел в порядок экономику, наладил работу судов и госаппарата. Завязал отношения с Британской Ост-Индской компанией и позволил ей основать торговый пост на юге Ирана. При нем Шираз, столица Персии, активно застраивался красивыми зданиями. Строились дороги, мосты, ирригация. Процветала поэзия и наука. И все свое правление он старался не ввязываться в войны.

При всем при этом он лично был по-человечески скромен и не присвоил себе шахского титула. Называл он себя Вакиль од-Дауля «Уполномоченный государства». Формальным главой Персии при нем продолжал оставаться прямой потомок династии Сефевидов, шах Исмаил III, увы, умерший в прошлом году.

— И не старый еще был. Всего сорок лет. Может, отравили, а может, и сам спился, сидя в золотой клетке, – задумчиво потер голый подбородок Лазарь Назарович. – В общем, у шаха остался сын, Хайдар Мирза. Он должен стать новым шахом. Впрочем, пока что Керим не торопится проводить церемонию. Может, для своих сыновей шахскую корону планирует. Этого точно я сказать не могу. Кроме сына, у шаха осталось еще две дочери. Старшая, Зинат ан-Ниса Бегум, замужем за каджарским ханом, младшая, Зайнаб, насколько я знаю, не замужем.

Я внимательно слушал армянина, запоминая сказанное и перебирая осколки собственных знаний по Ирану. При слове «каджары» я сразу насторожился. Именно шаха каджарской династии в двадцатые годы двадцатого века свергал Мохаммед Реза Пехлеви. Стало быть, этот род грамотно использовал свое родство с предыдущей династией и где-то в эти времена заложил фундамент своей власти.

— Что касается персидского посланника, Мохаммеда Хана Мокри, то я его знаю хорошо. В тридцать девятом году он входил в большое посольство Надир-Шаха к царице Анне Иоанновне, – купец широко улыбнулся и добавил. – Если бы цель того посольства была достигнута, то ваша Елизавета Петровна вошла бы в гарем шаха и не стала бы императрицей. На троне сидел бы Иван VI, и история России пошла бы совсем по другому пути.

Я изумленно посмотрел на улыбающегося армянин, и тот развел руками:

— История не знает слова «если». Как случилось, так случилось. Не нам обсуждать предначертанное господом.

Он перекрестился и продолжил.

— Моххамаду тогда было двадцать лет, и он отвечал за доставку до Санкт-Петербурга четырнадцати слонов. Справился он успешно, и все они здоровыми добрались до столицы. В том походе он хорошо выучил русский язык и свободно на нем говорит, равно как и на турецком и армянском. Падение Надир-Шаха пережил благополучно и позже породнился с нынешним правителем. Его дочка замужем за одним из братьев Керим-Хана.

— А как человек он каков? – спросил я.

— Не лучше и не хуже прочих. Самолюбив, как и любой восточный вельможа. Унижения от казаков вряд ли простит. Скорее всего, затаит на них обиду. Но может и не связать их действия с вашим величеством, если его удастся убедить и расположить к себе. Любопытен. Собрал неплохую библиотеку. Дружен с поэтами, хотя сам, насколько я знаю, не пишет стихов.

Ну что же. Информация была интересной. С ней уже можно было работать. Далее разговор перешел на дела хозяйственные, и Лазарь Наумович в полной мере воспользовался моим благодушием и благодарностью, продолжив ковать финансовое благополучие своей семьи.

***

Утро было прелестным. Прохладный ветерок от Сены нежно колыхал полураздернутые шторы и, вторгаясь в королевские покои, приносил с собой свежесть, аромат лесов и цветников парка замка Шуази. На столе Людовика-Огюста, уже коронованного как Людовик XVI, его поджидал любимый набор блюд – тонкие ломтики белого хлеба, мягкий сыр бри де Мо (1), свежайшее сливочное масло и чашка шоколада с корицей и ванилью.

Король был хмур и до крайности расстроен вопреки всем чудесным обстоятельствам нового дня. Он всегда был несчастен – глубоко укоренившийся комплекс неполноценности терзал его с юности. Обнаружившаяся после женитьбы мужская несостоятельность нанесла последний удар. Нет, не последний! Финальной точкой стала смерть деда и резкое изменение статуса герцога Берри. “О, Боже! Я самый несчастный человек в мире!” – только это и вырвалось из его уст при известии о нежданно свалившейся на голову короне. Быть государем величайшей страны всей планеты оказалось для него ношей почти непосильной, ниспровергающей, словно он мог заглянуть в будущее и увидеть, как его голова скатится с помоста гильотины на площади Революции.

Он одновременно восхищался и презирал своего деда, Возлюбленного Людовика XV. Образ жизни короля-Солнце – роскошь, пирушки, забавы в окружении толпы развратников и развратниц – вызывал у него, тяготевшего к аскезе и одиночеству, глубочайшее отвращение. А еще вонь! Смрад разлагавшейся почерневшей королевской плоти, которым, казалось, пропитались все залы и коридоры Версаля, был невыносим. Как только прозвучало традиционное – “Король умер! Да здравствует король!”, – он сбежал из Версаля в Шуази. И наказал себе не возвращаться, пока версальскую резиденцию не окурять парами серной кислоты, не отмоют добела и не проветрят от запаха смерти, сдобренного декалитрами туалетной воды.

“Viva le Roi!” – кричали ему последний месяц все встречные ликующие толпы. Они так ненавидели его деда, что готовы были приписать молодому монарху все мыслимые и немыслимые достоинства. Хорошо им попусту сотрясать воздух! Задумался ли кто-то, каково ему быть королем, зная, что не в силах произвести на свет наследника? Его уверяли, что все поправимо. Что небольшая хирургическая операция поможет все исправить. Даже теща из Вены все настойчивее уговаривала его в письмах. Но он-то знал, что его постыдная тайна известна каждому придворному – в любом взгляде он чувствовал скрытую насмешку. И прятался ото всех, не желая поддерживать известное всей Европе сияние французского двора.

Блеск и мощь Франции! Какая насмешка! Колоссальный внутренний долг – вот итог правления Возлюбленного. И череда внешнеполитических неудач. Неужели звезде Парижа пришла пора закатиться?

Людовик намазал крутон сливочным маслом, положил на него кусочек бри и проглотил, не почувствовав вкуса.

“Что я могу сделать? Да, я и Мария-Антуанетта отказались от десяти миллионов ливров королевского содержания. Народ воспринял эту новость с глубокой благодарностью. Но 10 миллионов против полутора миллиардов государственного долга – это песчинка в море. Конечно, можно обременить налогами церковь. Но я обещал заботиться о духовенстве – и буду это делать, несмотря ни на что!”

Внешнее положение тоже не блестяще. Раздел Польши, который дед не смог предотвратить, поколебал самые основы австро-французского союза и Вестфальскую систему равновесия сил, на которую со времен Тридцатилетней войны опиралась вся Европа. Какое счастье, что “союзу трех черных орлов” последние события в России нанесли серьезный удар. Теперь Вена и Берлин трижды подумают, прежде чем примутся добивать поляков. Или наоборот? Боже, как все сложно!

“Вот сейчас все и выясним!”

Он быстро допил остывший шоколад и отправился в свой кабинет. Его ждала встреча с графом де Верженом. С человеком, которого он выбрал, чтобы доверить ему портфель министра иностранных дел.

Граф Шарль Гравье де Вержен был опытнейшим дипломатом, но до последнего времени полным неудачником. Плодами его трудов – положа рука на сердце, весьма обильными – неизменно пользовались его противники. Министр иностранных дел Людовика XV Шуазель отозвал де Вержена из Стамбула именно в тот момент, когда граф переиграл Обрезкова и подтолкнул Порту к войне с Россией. Точно также воспользовались его идеями и связями в Швеции, когда в 1772-м Париж поддержал монархический переворот в Стокгольме. Влияние прорусской партии было уничтожено, шведский король Густав III развязал себе руки и стал верным союзником Франции. Успех, несомненный успех! Для Шуазеля и его клики. Не для де Вержена.

Но есть на свете мировая справедливость! Пришел час торжества!

— Граф, я намерен поручить вам наши внешние связи.

— Сир, я готов!

— Прекрасно. Обрисуйте мне в общих чертах ваш будущий курс.

— Статус-кво, Ваше Величество!

—То есть вы сторонник возвращения к прежней системе равновесия сил и отказа от разорительной системы Шуазеля?

— Да, сир. Франции слишком дорого обходятся внешнеполитические авантюры.

Людовик довольно кивнул, порадовавшись, что не ошибся в этом человеке.

— Я тоже считаю бессмысленной тратой денег все эти субсидии, подкупы и подарки, которые мой дед щедро раздавал кому ни попадя с совершенно противоположным результатом. Возьмем Турцию. Чего мы добились, подтолкнув ее к войне, и даже приняв в ней тайное участие?

— Участие, сир?

— Вы не знали? – де Вержен учтиво покачал головой. – Кто-то в Париже додумался отправить французских офицеров в последний набег крымского хана на Россию. Одного из них захватили. Еще наши гарнизоны в Польше были пленены русскими. И объяснить их присутствие мы не смогли, мы же официально не участвовали в войне. Вышел скандал. Чтобы его замять, деду пришлось признать императорский титул Екатерины.

— Какая неосторожность!

Граф нагло лукавил, имея полную возможность все свалить на Шуазеля. Да, к польским делам он не имел никакого отношения. Но тайное участие Франции в войне на стороне турок – в этом немалая его заслуга. Только не найдется сейчас желающих подставить его перед королем.

— Мы хотели ослабить Россию, а вышло все в точности наоборот. Московиты показали силу своей армии. Они, видит Бог, неплохо научились воевать!

— Ваш, сир, Возлюбленный предшественник желал наказать Россию за сепаратный мир с Пруссией и за отказ императрицы Екатерины вернуться в лоно союза с нами и Веной.

— И как? Наказал? – хмыкнул Людовик.

— В некоторой степени – да, сир. Последние известия из России внушают осторожный оптимизм. Положение Петербурга очень шатко. Екатерина взывает о помощи к друзьям. Нам это обошлось всего в пятьдесят тысяч ливров.

— Вы говорите о бунте этого казака “Пугачев”, которого наши газеты неизменно называют Петром III? – король с запинкой произнес фамилию, за последний год превлекшую всеобщее внимание. – Опять субсидии. Для чего?

— Мне кажется, сир, результат есть да еще какой! Он разгромил гвардию и захватил Москву! Задунайская армия Румянцева спешит на помощь своей императрице.

— Каковы его шансы?

— Никто не берется предсказать, сир. Петр III применяет немало интересных новинок в военном деле. В любом случае, в России мы уже видим полноценную гражданскую войну, из которой, кто бы ни победил, страна выйдет крайне ослабевшей. И, вычеркнув фактор Петербурга из европейской партии, мы получим прекрасную возможность восстановить статус-кво.

— То есть вы все же допускаете возможность равного противостояния мятежников и кадровой армии?

— Да. Ваше Величество! У меня есть кое-что для вас.

Людовик заинтересовано смотрел, как граф достает из принесенного с собой портфеля сверток. Развернув обертку, де Вержен продемонстрировал королю металлические щипцы с смыкающимися широкими уплощенными губками. Внутри эти губки имели углубление конусной формы с двумя выступающими поясками.

— Это то, о чем я думаю? Пулелйка? – уточнил король. Он взял в руки прибор и внимательно его изучил.

— Да, Ваше Величество! Секретная русская пулелейка на одну пулю. Нашим людям из посольства в России удалось раздобыть единственный экземпляр. Выкрали из лагеря войск Петра III.

— Необычная форма пули.

— Ей приписывают половину успеха самозванца.

Людовик рассмеялся.

— Вы уж определитесь в титулах. Самозванец или царь этот наш новый друг?

— Официально император Петр Федорович умер и похоронен. Я не понимаю до конца, как выходить из этого казуса.

— Это не наша головная боль, а русских. Мне же интересно посмотреть, какая пуля получится, если мы воспользуемся принесенным вами прибором. Пойдемте.

Граф нисколько не удивился приглашению. Вся страна знала, что Людовик увлекается кузнечным и слесарным делом. Простолюдины восхищались, знать за глаза язвила. Еще в бытность дофином герцогу Берри приписывали чуть ли не все дверные ручки Версаля, хотя, конечно, дело обстояло иначе. В королевских покоях была устроена слесарная мастерская с небольшой кузницей.

Вероятно, король собирался после аудиенции поработать. Аккуратно побеленную печь уже кто-то разжег. Угли отливали малиновым цветом. На них отправился ковшик с тонким носиком, предварительно натертый изнутри мелом и загруженный кусочками нарезанного свинцового прутка. Засыпав емкость углям, Людовик занялся подготовкой пулелейки. Ее тоже требовалось разогреть, но не до красна.

Работал он сноровисто. Сразу было видно, что ему не впервой отливать пули. Да что там пули – в соседней комнате стоял действующий токарный станок.

Когда свинец в ковшике приобрел красно-фиолетовый оттенок, пришел черед его заливки в пулелейку. Людовик свел вместе губки, защелкнул фиксатор и осторожно залил свинец в специальное отверстие. Дождался, когда расплав остынет, разомкнул губки. Чтобы на поверхность рабочего стола выпала заготовка, королю пришлось немного постучать по пулелейке деревянной палочкой.

— Я в восхищении, сир. До чего ловко вы управились с незнакомым прибором!

Людовик отмахнулся. Комплиментов он не переносил, всегда подозревая скрытую насмешку. Близоруко щурясь, он разглядывал то, что получилось.

— Не понимаю, в чем смысл этой конусовидности и поясков.

— Полагаю, Ваше Величество, нам предстоят многочисленные испытания. Нужно подобрать нужную пороховую навеску для патрона. Тогда, возможно, все станет понятно. Но уже сейчас могу сообщить, что применение этой пули позволило русским увеличить вдвое дистанцию прицельного выстрела.

— Передайте пулелейку военному министру. Пусть работают.

— Как изволит пожелать Ваше Величество! – раскланялся де Вержен.

Ни он, ни король, ни последующие испытатели так и не поняли главного. Без оригинальной пули французы не могли получить нужного для испытания образца. Донце нуждалось в выемке – без нее эффект терялся. Кое-кому в Европе еще предстояло на своей шкуре испытать этот неприятный факт.

— Касательно русских дел, сир, остался еще один вопрос.

Подняв себе настроение работой, Людовик поощрительно кивнул.

— В Вене объявилась еще одна претендентка на русский престол. Называет себя дочерью покойной императрицы Елизаветы. Считаю целесообразным вступить с ней в контакт и перетянуть на нашу сторону. Цесарцы с ней уже активно работают. Женщина редкой красоты и внешнего величия – особенно, когда надевает наряд русской царевны. Хотя сама дочка пражского пивовара.

Король моментально помрачнел. Во-первых, он сообразил, что снова предстоят возмутительные траты на непонятную вертихвостку. Во-вторых, упоминание о Вене напомнило ему о приставучей теще и ее беспардонном вмешательстве в постельные проблемы французской королевской четы.

Де Вержен, опытный царедворец, сразу уловил оттенок недовольства, скользнувший в глазах монарха. Он поспешил его успокоить.

— Расходы совсем небольшие, зато эффект может получится значительным. Кто знает, как дальше у московитов пойдут дела!

— Зачем нам очередная самозванка?

— Как говорят наши буржуа: не стоит складывать все яйца в одну корзину.

Упоминание третьего сословия решило исход дела. Людовик искренне считал (а граф об этом знал), что у людей, плативших налоги государству, есть чему поучиться.

— Действуйте, граф. Попытка не пытка.

(Кузница Людовика XVI в Версале. Современный вид. На заднем плане его токарный станок)

(1) Роковая страсть будущего гражданина Капета. Согласно легенде Людовик XVI во время побега из Парижа приказал свернуть в городок МО, чтобы отведать своего любимого бри. В итоге, был схвачен и обезглавлен по решению Национального Конвента.

Глава 10

В кромешной темноте висел обнаженный человек. Цепи на руках удерживали его от падения на земляной пол камеры, ибо ноги уже не держали грузное тело. В кромешной темноте обострился слух и исправно доносил до человека чьи-то приглушенные стоны и крики. Он не мог точно сказать, сколько уже прошло времени. Казалось, его забыли в этом каменном мешке вечность назад. Обычно заключенный может отмечать ход времени по кормежкам. Но ни еды, ни посетителей не было. Ему казалось, что про него просто забыли.

Но это было не так. Про Ивана Орлова помнили и специально давали ему промариноваться. Но время пришло. Послышались шаги, разговоры и какой-то скрип. Отворилась тяжелая дверь, и по глазам полоснул нестерпимо яркий свет масляной лампы. Когда пленник проморгался, то увидел двух человек и нагруженную чем-то тачку.

В одном из вошедших Орлов узнал Шешковского, второй был незнаком.

— Ну что, Иван Григорьевич, заждались нас? Ну вы уж нас извините. Дел много, – шутливо проговорил Шешковский увидев узнавание в глазах пленника. – Давайте не будем отнимать друг у друга время и договоримся. Вы нам ответы на вопросы, мы вам жизнь и в перспективе ограниченную свободу.

Язык присох к гортани, и Иван не смог членораздельно произнести слова, рвущиеся из глубины души. Его проблема была замечена, и сам Шешковский поднес кружку с водой к губам Орлова. После нескольких глотков способность говорить вернулась к пленнику. Но он уже овладел эмоциями и спросил коротко:

— Что вам надо?

— Мы хотим вернуть государю уворованные вашим семейством средства. Земли и крестьян мы уже, считай, вернули, заводы и мануфактуры тоже, а вот деньги, что за рубежом спрятаны, без тебя не вытащить. Потому и предлагаем тебе жизнь и даже чуток свободы. Соглашайся. Другого предложения все равно не будет. А на том свете тебе деньги все равно не нужны.

Иван Орлов сплюнул комок неприятной слизи и пыли, скопившейся во рту. Вместо ответа он присмотрелся к стоящей в тени тачке, на которой что то шевелилось и издавала мычащие звуки.

Спутник Шешковского обратил внимание на взгляд Ивана Орлова и, усмехнувшись, осветил тачку. С ужасом Иван осознал, какой груз он видит. Это было то, что осталось от брата Григория. Рот его был заткнут кляпом, а рука привязана к телу. На заросшем, потемневшем лице ярко выделялись бешено вытаращенные глаза.

— Кстати, спешу представить вам, Иван Григорьевич, Афанасия Тимофеевича Соколова. Он при государе императоре начальник Тайного приказа и мой непосредственный начальник.

Названный коротко кивнул и басовито произнес:

— Мы не из христианского сострадания решили устроить вам братскую встречу. Гришку-то пора уже головушки лишить, но нам напоследок от него большая услуга нужна. Вот ты нам и поможешь со своим братом договориться.

С этими словами Соколов вытащил кляп изо рта Григория. Тот немедленно разразился отборной бранью. Поливая и присутствующих, и Пугачева последними словами.

Видя, что пациент не унимается, Соколов достал кинжал, шагнул к висящему на цепях Ивану, ухватил его за ухо и в одно резкое движение отрезал его. Иван взвыл от боли, а Григорий, наоборот, резко заткнулся.

— Еще раз рот без разрешения откроешь, отрежу у него второе, – спокойно предупредил Хлопуша Григория. Тот мелко закивал, с ужасом глядя, как из раны на грудь брата течет кровь.

Соколов же ухватил за волосы Ивана и повернул к себе его лицо.

— Если ты, скотина, скажешь, что спрашиваем, то одним ухом мы и ограничимся. Если будешь дураком притворяться, то мы тебя будем строгать до тех пор, пока от тебя такой же огрызок не останется, – он кивнул в сторону Григория. – И начнем мы с причиндалов.

С этими словами Хлопуша прижал лезвие к гениталиям пленника. Тот отшатнулся, насколько позволяли путы.

Шешковский весело рассмеялся.

— Ох и мастер же ты уговаривать, Афанасий Тимофеевич.

И шутливо поклонился боссу. А потом другим тоном обратился к пленнику:

— Иван Григорьевич, не могу вас обнадежить. Мы действительно равнодушны к вашему здоровью и жизни и будем добывать из вас нужные государю сведения со всем усердием, на какое способны. А чтобы вы нас не обманули, мы сохраним вам жизнь. И если то, что вы нам скажете, окажется неправдой, то ваши страдания продолжатся с новой силой. К тому времени мы и прочих ваших братьев в этот подвал доставим. Вот тогда-то вы узнаете, что такое настоящая боль.

Улыбка бывшего Екатерининского палача стала пугающей. Тому способствовали резкие тени одинокой лампы.

— Но сейчас мы, благодаря воле государя императора Петра Федоровича, еще склонны к милосердию и компромиссам. Мы готовы забыть о существовании прочих Орловых. Пусть живут, если им фортуна улыбнется. Готовы сохранить и вам жизнь. А если вы и ваш брат не будете глупить, то и здоровье. Поселитесь под надзором, где нибудь в глуши. Заведете жену и детишек, если, конечно, будет чем, – Шешковский жестом указал на его гениталии. – Всего-то и нужно дать нам доступ к своим счетам. Не так много.

Пока Шешковский разливался соловьем, Соколов-Хлопуша замотал рану пленника тряпкой от кляпа, поднял с пола отрезанное ухо и оттер его от грязи. Потом, к пущему ужасу Орловых, сунул его в рот и принялся с хрустом жевать. Это зрелище окончательно сломило волю старшего из братьев.

— Хорошо. Я скажу все, что вы хотите.

Шешковский быстро застрочил в тетрадке, записывая информацию об именах английских и голландских поверенных Орлова. О долях, вложенных в Британскую и Голландскую Ост-Индскую компании. И прочие вложения.

— Бумаги спрятаны в лавке покойного Мокшина на средних рядах Китай-Города. Два бочонка. Там все в подробностях.

Хлопуша наконец перестал демонстративно жевать и сплюнул кровавый комок плоти на пол. После чего достал из телеги тыковку с водой и прополоскал рот.

— Сырое мясо. Невкусно, – проворчал он. – И соли не хватает.

Шешковский беззвучно хохотнул и повернулся ко второму брату.

— Ну, а теперь о тебе поговорим. Я знаю, что в тебя железками тыкать бесполезно. Просто восхищения заслуживаешь. Но вот насчет брата как? Старинушку своего не жалко? Ведь с малолетства же за вами ходил, как детей своих вас любит. Нешто ты отплатишь папеньке-сударушке черной неблагодарностью? Своим упрямством доведешь его до состояния такого же обрубка, как и ты. А ведь мы можем. Ты знаешь.

— Что вам надо, – прошептал Григорий, опасливо косясь на Хлопушу, ковыряющего кинжалом в зубах.

— Правду и ничего кроме правды, – снова улыбнулся Шешковский. – На заседании духовной консистории ты расскажешь о своей прелюбодейной связи с Екатериной и о своем ублюдке Бобринском. А помимо того, дашь показания, как она приказывала убить своего мужа.

— Она не приказывала, – замотал головой Григорий. – Она просто вслух рассуждала, как хорошо было бы, если бы он умер.

Шешковский кивнул.

— Вот так и говори. Ну и, само собой, не вздумай на нашего государя клеветать и самозванцем его называть. Один твой крик на эту тему, и брат станет евнухом. Ты понял?

— Да, – прошептал Григорий и уронил голову.

— Ну вот и прекрасно, – Шешковский потер руки и обратился к коллеге. – Разрешим им побыть наедине часик? За хорошее поведение.

Соколов кивнул, вкидывая кинжал в ножны.

— Цените нашу доброту.

Иван Орлов поймал взгляд Шешковского и тихо спросил:

— Зачем ты с ними? Почему?

Соколов, хотевший было уже выйти из камеры, притормозил и прислушался. Шешковский поглядел по очереди на всех присутствующих и, усмехнувшись, ответил:

— Мне Слово было идти и служить новому государю. И я рад, что не ошибся в решении.

Спустя полчаса коллеги по неблагородному ремеслу шли от своей резиденции, что располагалась на углу Мясницкой улицы и Лубянской площади, к ближайшему трактиру.

— Ох и ужасен ты был, Афанасий Тимофеевич, когда ухо-то начал жевать, – посмеивался Шешковский по дороге. – Мне аж самому чуть не поплохело.

— Ништо, – отмахнулся Хлопуша. – Зато господа дворяне взбледнули преизрядно. И меньше их резать пришлось. Правда, во рту теперь вкус отвратительный.

— Сейчас все исправим. Вот и трактир уже. Там я тебя еще и кое с кем познакомить хочу.

***

Напротив трактира на пустыре веселились отроки и отроковицы, скрипя качелями и весело крича. Шешковский и его спутник прошли в сумрак и прохладу «Егупьевского кружала» и вскоре сидели за столом, уставленным пивными кружками и тарелками с вареными раками.

В корчме народа почти не было. Только сидел у окна один господин из московского градоуправления, смутно знакомый Шешковскому, да еще в самом темному углу устроился еще один субъект неопределенного вида. После того как первая жажда была утолена, Шешковский сделал знак этому невзрачному человеку.

— Вот, Афанасий Тимофеевич, знакомься. Карл Баум, в узких кругах известный как Фотей Рыло, потомственный убивец. Третье поколение в семье.

Названный слегка нахмурился, но возражать не стал. Хлопуша с удивлением осмотрел его. На головореза он не походил совершенно. Невзрачный человечек, не высокий, не низкий, на лицо гладкий, бритый. Точно не из крестьян, но и к аристократам отношения не имеет. А Шешковский тем временем продолжал:

— Еще его дед, спасаясь от петли за обвинение в убийстве, сбежал из Ганновера в Россию. Отец его уже здесь влип в историю с убийством по неосторожности. Ну я его и спас. Потом он мне не раз помогал и сыну завещал. Да так убедительно, что ухо до сих пор болит. Да? – Шешковский улыбнулся и пододвинул к новому человеку полную кружку пива.

Тот кивнул и потер слегка оттопыренное ухо, прежде чем глотнуть.

— Но если его пращуры убивали случайно, то вот сынок просто мастер. Правда, не без принципов. Он, Афанасий Тимофеевич, никогда не волнуется и не работает бесплатно. Чудо, а не человек. И я сейчас хочу наконец услышать, во сколько мне обойдется вечный сон екатерининского ублюдка.

В этот момент раздался шум, крики. Посетители повскакивали и выбежали на улицу. Шешковский неодобрительно поморщился, но опустевшая таверна как нельзя лучше подходила для продолжения тихого разговора.

Карл Баум допил кружку, отставил ее в сторону и сложил руки домиком.

— Учитывая срочность и требование обставить все как случайность, возьму недорого. Всего пятьдесят тысяч. И желательно гульденами или гинеями.

Соколов чуть пивом не поперхнулся и вполголоса, чтобы не привлекать внимания посетителей, прорычал:

— А не дорого ли берешь? Может, тебя дешевле в расход пустить?

Карл прищурился, и в его руке как по волшебству появился узкий клинок.

— Уверен, что успеешь?

— Тихо! Тихо! – вмешался Шешковский. – Уймитесь. Афанасий Тимофеевич, что ты, право слово. Ну разве это деньги за без пяти минут императора. И ты остынь, Карл. Деньги будут. Ну, давайте кружки поднимем за хорошую работу.

Миротворческие усилия тайника дали результат, и разговор продолжился.

— Карл, расскажи, как все было на самом деле.

— Сначала мне пришлось в доме князя Голицына подкупить одного тамошнего кучера и через него устроить запой двум другим. Так я оказался на козлах возка...

— А кучер тебя не опознает? – перебил Шешковский.

— Нет. Он уже давно в могилке, – одними губами улыбнулся киллер и продолжил рассказ. – А вот дальше все пошло не по плану. Возок с Павлом должны были разбойники остановить. Я две шайки подготовил к тому. Но Архаров, видимо, почуял что-то и дорогу выбрал совершенно не очевидную. Так что с засадой мы разминулись. И казачков могли бы миновать, но второй кордон был полной неожиданностью. И когда господа начали орать и препираться с казачками, я понял, что момент удачный. Влепил пулю хорунжему, и началось. Я с козел соскочил и в кусты. Там пистоль зарядил и второй пулей уже дело сделал. Хотя, если бы не случились казаки, порешил бы Павла позже. В Петербурге. И, скорее всего, отравой.

Шешковский кивнул.

— Ну и молодец. Тысячу я передам через отца Варсонофия, как обычно. А пятьдесят тысяч и поездку на запад ты скоро получишь. У нас в тех краях работа есть. Как раз для тебя.

***

— Государь! Чика Зарубин из Тулы караван привел! Тот самый, что ты поджидал!

Ворвавшийся в мои покои рано поутру Никитин чуть не выплясывал гопака, так возбудила его новость. Тула – значит, оружие! Ружья, штыки, клинки, огневой припас! Есть отчего возрадоваться!

Я не мог не разделить его энтузиазм. Люди шли и шли в наши тренировочные лагеря, а вооружать их было нечем. Хотя у меня была намечена встреча с Волковым и работа с накопившимися бумагами, тут же поменял свои планы.

— Где он?! Где нас ждет Чика?

— У Коломенского встали. Ждут распоряжений.

— Едем!

Собрались быстро. Порядок следования уже не раз был отработан, так что до места встречи добрались без проблем.

Зарубин в своем репертуаре: тут же сложился в шутовском поклоне, помел дорожную пыль своей папахой.

— Здрав будь, царь-батюшка! Принимай хабар!

— И тебе не хворать, граф Чернышев!

Зарубин неожиданно покраснел. Этот головорез, обвешанный оружием – и смутился! Я еще на Урале как-то раз в комапнии полковников смехом титуловал его “графом Чернышевым”. Неужто прижилось?

— Ты чего, Иван?

— Да промашка вышла с этим графством. Ребята смеются. Бают, ты графьев да князьев не жалуешь своей милостью.

— Так откажись! Прилюдно! Я подскажу момент.

— Вот спасибочки!

— Хвались!

— Есть! Есть, чем похвалиться!

Чика махнул рукой на длинную колонну телег, увязанных рогожей. В их тени отдыхали от дороги казаки конвоя.

— Нам, Государь, твоя жинка-беспутница крепко подсобила. Услыхала, что заволновались мастеровые-то в Туле, прослышав про твои дела. Ну и чтоб рты заткнуть, заказала на Оружейном заводе аж девяносто тысяч ружей. Ну а мы прибрали.

Я ахнул. Это ж сколько полков вооружить можно! Чика понял по моей потрясенной реакции, что угодил. Но вместо того, чтобы еще порадовать, мигом закатал мне губу.

— Это заказ на четыре года. Пока понаделали десятую часть. Арсенал мы подчистую повыгребли и слезно просили еще. Казюки обещали расстараться.

Так и тянуло плетью спину полковнику перетянуть за насмешку. Сдержался. Молодой, кровь в известном месте играет.

— Иван Никифорович! Доложи толком, что по чем.

Зарубин посерьезнел. Когда тебя в твои неполные двадцать лет по имени-отчеству обзывают, мигом сообразишь, что хватит Ваньку валять.

— Неполных десять тысяч солдатских кремневок с полным комплектом огневого припаса и со штыком. Две тысячи егерьских фузей. Полторы тысячи пик. Столько же сабель казачьих. Патронов немеряно, порохов…

— Погоди! Ты сказал “егерьские фузеи”?

— Так точно!

— Покажи!

Чика отскочил к одной из телег и притащил мне укороченное ружье, отличавшееся от ранее мною виденных солдатских ружей тщательностью отделки латунного прибора и стального замка, а также кофейного цвета длинным ложем. Тяжелое. Все его преимущество – короткий ствол, позволявший заряжать с колена. Но даже эта не бог весть какая стрелялка была очень важна для моих планов.

— Вот угодил! Быть тебе командиром егерей отныне!

— Я?! Да я ж казак!

— Вот именно! Одна из тактик егерей – засада. И стрелять им разрешено по собственному выбору. Легкая пехота! Так что, считай, родственница казакам.

— Но пехотный полк… – Зарубин сдвинул шапку на лоб и почесал в затылке.

— Не полк, а полки! Мне много надо таких богатырей. С двумя тысячами фузей сформируем пока один усиленный полк, а дальше еще наберем, если туляки подмогнут. Ты отчего их казюками обозвал?

—Так они сами так себя окрестили. Говорят, казюк – значит, казенный человек, приписанный к военному ведомству. Но я так меркую: раньше в Туле засечные черты были. И службу на ней несли казаки. Вот и прозвали они сволоченных в Тулу по петровскому приказу мужиков казюками – казаками недоделанными.

— Надеюсь, ты с ними своими выводами не делился?

— Поостерегся. Склочный народец. И лаяться матерно горазд, – Чика огорченно вздохнул и вернул разговор к своему назначению. – Петр Федорович! Милостивец! Освободи ты меня от своего приказа. Не управлюсь я с пехотой. Не делай ты из меня Васюнечку! (1)

— А я тебе в подмогу офицера дам.

— Ахфицер – это дело. С ахфицером, ежели какой майор, может и управлюсь.

— Бери выше: я тебе и тактику растолкую, и особенности экзерциций для егерей, и форму дам, какую ни у кого нет. Первым родом войск станете!

Зарубин недоверчиво покрутил головой и вдруг в сердцах сплюнул.

— Тьфу ты! Заболтались мы с тобой, Петр Федорович, а про дарунок тебе я и забыл, – он отскочил к своему коню и отвязал длинный сверток. – Примай! Заводчане просили передать!

Я вытащил из свертка ружье и тут же почувствовал, как вспотели ладони и учащенно забилось сердце. В руках у меня оказалась настоящая вундервафе! Еще короче, чем егерьская фузея. Легче почти в два раза. И калибром меньше. И с нарезным стволом! С нарезным, черт побери!!!

— Казюки казали, что сей ружье – винтовальный карабин нового образца. Для кавалеристов.

— Нам така корова самим нужна! – хмыкнул я в ответ и заорал, что есть силы. – Никитин! Собирай заводных лошадей. Тотчас одвуконь помчим в Тулу.

— Меня, меня с собой возьми, – дернул меня за рукав Зарубин.– Дорогой мне все обскажешь, что на мою голову придумал.

До Тулы можно было добраться двумя путями. Длинный – тот, которым добирался Чикин обоз – шел через Каширу, и его выбор молодым полковником был очевиден. Переправа через Оку! Броды с “хрящеватым”, как выразился Зарубин, дном. Другой, более прямой и короткий, шел через Серпухов. Переправлялись у этого древнего города на небольших паромах, лодках или вплавь. Его я и выбрал – лето, можно и искупаться. Зато выиграем прилично в расстоянии. За полтора дня домчимся.

Застоявшийся в кремлевских конюшнях Победитель нес меня легко и радостно. Зарубин на своем коне еле поспевал и все сыпал и сыпал вопросами про свою будущую службу, когда меняли аллюры и переходили на рысь. Ошеломление первых минут сменилось на воодушевление. Глаза загорелись. Карьерные перспективы его увлекли настолько, что он решил расстаться с нами в Серпухове и вернуться в подмосковный военный лагерь, куда ушел тульский обоз. В сельцо Елдыгино чуть в стороне от Троицкого тракта.

Пущай поспешает! Будем растить своих юных маршалов. А что? Ведь Даву чуть не стал генералом в неполные 23, а Гайдар, как известно, в шестнадцать дорос до командира полка.

— Скажи-ка мне, Никитин, – спросил я, когда мы обсыхали после утренней переправы вплавь через Оку, – почему я не увидел никаких военных приготовлений в Серпухове к встрече с южной армией?

Мы с моим начальником охраны, нагло пользуясь служебным положением, голышом пристроились у небольшого костерка и грелись, спасаясь от наплывающей от реки прохлады. От лодки я отказался. Переплыл Оку вместе с двумя сотнями моего конвоя. Казачки с нами не сидели – занимались, стуча зубами и пересмеиваясь, лошадьми, готовя их ко второй, более короткой части, нашего скоростного броска на Тулу. Лишь один Коробицын не принимал участия в общем веселье. Напялил одежду на мокрое тело и теперь зороко бдил около двух тяжелых ковровых хупджинов с серебром.

— Напротив Каширы работы ведутся. У бродов. Здесь Румянцева с Долгоруковым никто не ждет.

— А зря! Дорога на Москву прямая, накатанная. Нет переправы? Что за беда? Для армии, несколько раз форсировавшей Дунай, Ока покажется ручейком. В столицу вернемся, обязательно уведомь Подурова и Крылова об их промашке.

— Сделаю, Государь.

До Тулы добрались ближе к вечеру, к концу рабочего дня в мастерских. К Кремлю не поехали – нужная мне Оружейная слобода раскинулась ближе к Москве, в Заречье, напротив Купеческой слободы на правом берегу Упы. Как не заплутали, сам не понял. Никаких прямых линий кварталов, ни правильной сети улиц – беспорядочная путаница прихотливо петляющих переулков, проездов и тупиков.

Тульский Оружейный завод меня удивил. Не так я себе представлял главную военную кузню страны. В его обветшалых каменных корпусах никак не могли поместиться несколько тысяч работников завода. Ларчик открывался просто: как позже мне пояснили, все производство оружия велось полукустарным способом, каждый производственный процесс выполнялся как частичная ремесленная работа на дому. Эта специализация отразилась даже в названиях улиц – Дульная, Ствольная, Заварная, Замковая, Ложевая, Штыковая, Пороховая, Патронная, Пробная. На Заварной улице во дворах и мастерских стояли горны. Там проводили "заварку" будущих ружейных стволов, после чего заготовки передавались для дальнейшей и окончательной обработки мастерам с Дульной и Ствольной. Ружейные замки устанавливали на Замковой, ложа прикрепляли на Ложевой. Испытания ружей проводили на Пробной, после чего на оружии ставилось клеймо и заводская контора принимала у мастера “урок” – установленный ему производственный план.

Слух о моем прибытии разнесся непонятно каким образом, но моментально. С разными последствиями. Заводское начальство тут же скрылось в неизвестном направлении. Меня же окружила большая толпа мастеровых с неясно читаемыми намерениями. На лицах и восторг, и скепсис, а то и нескрываемое недовольство. Даже злость. Из толпы неслись слова приветствий вперемешку с отборным матом. С учетом того, что оружия по домам рассована тьма, моя охрана напрягалась не на шутку. Схватилась за сабли и пистолеты. Взяла меня в плотное кольцо, отталкивая лезущих целовать руку мужиков и баб. Верить в их уверения люди Никитина не спешили. Мои бодигарды прижались ко мне, как сват к сватье на Пасху.

Оправившись от первого замешательства, я, не слезая с коня, громко крикнул:

— Ну, здравствуй, город мастеров!

(1) Выражение «не делай из меня Васюнечку» = “не делай из меня дурочка” у яицких казаков.

Глава 11

— Да хватит тебе, Петр Федорович! – старый мастер смотрел насмешливо на мои потуги “заварить” часть ствола. Сперва подначил – “Царь Петр не брезговал молоточком постучать, а тебе, царь-батюшка, вместимо?”, – а теперь не знал, как покультурнее меня отогнать. Я вошел в раж и знай себе тюкать по заготовке из дамаска, постепенно превращающейся в трубку.

“Заварка” – процесс непростой и требующий редкого мастерства. Металлической полосе-штрипсу придавали U-образную форму обжимным блоком и отправляли в горн, насыпав на место будущей сварки буру или мелкий песок. Раскаляли до желто-белого цвета и, вставив конический наконечник стальной оправки, быстро соединяли ударами молотка края заготовки – не более нескольких дюймов за раз. Действовать приходилось быстро, чтобы оправка не успела прилипнуть.

Работа мастера-кузнеца – сродни колдовству. Мастер на глаз определял нужную температуру накала, на слух – поведение металла. Сварив всю трубку, он ее снова нагревал, переворачивал и проковывал еще раз. Обжимником выравнивал трубу, проверял на сужение. Если его что-то не устраивало, специальным инструментом увеличивал узкое место. Ювелирная работа!

Потом придет черед другим мастерам, которые будут “развертывать” ствол с помощью длинных сверл, добиваясь идеального выравнивания трубки. Следом придет черед нарезке на специальном станке с помощью резца на деревянной подложке. В конечном итоге, на свет божий явится уже обожаемый мною винтовальный карабин…

— Я этот ствол в контору сдавать не буду, – с хитрым прищуром сказал мастер. – В Арсенале оставим как экспонат вместе с древними пистолями. Скажу, чтоб золотую насечку сделали “ствол ковал царь Петр Федорович”.

Вот пойди пойми этих казюков! То ли издевается, то ли вправду доволен и хочет похвалиться.На площади-то меня чуть не порвали при первой встрече. Не зря охрана всполошилась.

— Благодетель! Заступник!

— Что с нами будет?! Чем детей кормить, если за работу нам не заплатят? Кому мебель металлическу аль паникадило сбывать?

— Пошто нам земля и воля, ежели мы мастера?

— Защити, царь-батюшка, от произвола конторских!

— Проваливай, пока цел!

Этот и подобный ему набор противоречивых выкриков, требований, просьб сперва оглушил и смутил своей абсурдностью. Потом я догадался.

— Чего орете, оглашенные? Я вам денег привез!

Тут же настрой толпы резко изменился. Не давая снова воцарить анархии, потребовал совещания с главными и самыми уважаемыми мастерами. Набралось общим счетом 31 человек – от каждой оружейной специальности по одному делегату. Отправились в дом мастера Изосима на Заварной улице – того самого, у которого потом в кузне довелось молотком постучать.

— Ты звеняй, Петр Федорович, – повинились мастера, получив от меня богатый “подгон” серебром. – Народец у нас грубый и вспыльчивый. Сволочь, а не людишки.

Заметив мое удивление, пояснили.

— Как царь Петр приказал сюда сволочить бродяг да девок гулящих, чтоб было кому работать, так у нас и повелось. Политесу не дождешься. Недаром у нас на заводе что ни день, то порка – когда лозаном, а когда и батогом.

— В чем ваша главная боль, старинушки? В телесных наказаниях?

— Без наказания нам никак нельзя. Быват, безобразит народец. Перепьет аль решит, что самый умный – фальшивым клеймом свой “урок” закроет или еще что выдумает. Другая у нас кручина. Опасаемси без работы остаться.

После недолгих расспросов, картину для себя прояснил. Все оружейно-слободские были приписаны к военному ведомству и числились при заводе. Платили им гроши. Наиболее высоко оплачивалось приборное мастерство – 16 рублей 28 коп. в год, наименее – штыковое (12 руб. 70 коп). Зато имели право производить в частном порядке все что душа пожелает и торговать своими изделиями. Получалось у мастеров справно. Подлинное кузнечное и ювелирное искусство. Недаром их прозвали златокузнецы. Каких только оттенков не добивались они от стали – от темно-зеленых и синих до лиловых, голубых и розовых. Могли соединить в одном изделии вороненую поверхность со светлой необработанной сталью. Наложить бронзовые с позолотой детали. Даже освоили такую ювелирную фишку, как стальная алмазная грань.

Все это великолепие из металла в виде самых различных предметов – от чертежных инструментов до парковых дворцовых скамеек – разлеталось и по стране, и за границей. Купцов на правом берегу Упы набралось чуть меньше, чем мастеров на левом. Тандем производственного и торгового капиталов. Которому нынче грозила разворачивающаяся гражданская война. Уже прочувствовали на своей шкуре. Обозы с товаром, следовавшие в Петербург, не пропускал мой заслон в Вышнем Волочке.

—Уважаемые! Трудные времена на дворе. С вашим частным делом придется погодить. Не до чудес стального искусства нынче стране. Ей оружие подавай. Я вас заказами не обижу. Все заберу, сколько не дай. И еще два раза по столько. Очень мне ваш винтовальный карабин глянулся.

— Как же нам прожить на одном-то карабине?

Я задумался.

— Есть мне чем помочь вашей беде. Задумал я грандиозную перестройку Москвы. Так что будут вам и иные заказы. Також по железному делу.

— Благодарствуем!

— А что с нашими льготами? В армию не будут нас забирать? Подушной податью не обложат?

— Все вам будет, мастера! Вы, главное, работайте с карабином. Деньгой не обижу!

— Думал мужик: там мед пьют, а вышла головешка, – усомнился самый сварливый.

На него зашикали. Доверие в общей массе уже родилось.

Тут ведь как: угрозами да казнями ничего не добьешься – не тот народ казюки. Уважение к себе имеют – не ту фанаберию, что у аристократов, а основанную на реальных делах. Когда каждая мельчайшая деталька изготавливается вручную, с хирургической точностью, когда каждый мастер отчетливо понимает, что он незаменим, с ним нужно только лаской. И никак иначе!

— Есть встречная просьба. Хочу вам пару идей подбросить насчет нового образца.

На меня уставились с нескрываемым недоверием. Не стал на этом акцентироваться или щеки дуть. Спокойным тоном, как равный с равными, изложил свои идеи.

— Первое. В карабине нужно немного расширить казенную часть в сравнении с остальной частью ствола.

— Это зачем?

— Просто сделайте, и все! Будет для винтовки особый патрон. Какой? То военная тайна. Даже не пытайте меня – все равно не скажу.

Смысл в такой конструкции мне-то очевиден. Порох взрывается. У пули расширяется “юбочка”, и она четко входит в нарезы. Возникает эффект вращения. И как вишенка на торте, не нужно вколачивать патрон в ствол. Перезарядка занимает секунды. Скорострельность возрастает в разы. И винтовку чистить нужно реже. Эх, мне бы капсюли научить делать местных умельцев. Но технологический уровень не позволит. Сложновато для нынешнего времени.

Мастера недовольно заворчали, но чувствовалось, что их распирало любопытство. А тут я еще удивил.

— К карабину нужно сделать шомпол иного образца. Такой, что загоняет патрон в ствол до нужной отметки. Так, чтобы его часть, в которой пуля, оказалось четко у основания нарезов.

— Ограничитель нужен, – догадался самый сметливый.

— Правильно. Кружок, диаметром чуть больше дула.

— Удорожится производство, – посетовал мастер по шомполам. – Из металла придется лить. Иначе солдатики такой кружок мигом собьют.

— Переживу. Расчет сделайте стоимости по совести. Тогда договоримся.

— Расход металла возрастет. У нас ведь с металлом не все гладко. Закрываются в уезде заводы. Уже двадцать годков, как вышел указ убрать производство металла с тульской земли, чтобы леса сберечь. Только у купца Баташева и остались. Те, которые наш Оружейный сумел отстоять.

— Подумаем, как вашей беде помочь. Для шомпола хорошей стали не нужно. Можно из бракованной. Или из переплавки. А сломанного оружия скоро будет завались.

— Гляди-ка! Царь, а кумекает в нашем деле!

— А давай мы тебя, Петр Федорович, спытаем у горна? – вдруг предложил мастер Изосим.

Так я и попал в его кузницу.

… Утром тронулись в обратный путь. Не неслись сломя голову, ехали спокойно в сторону Каширы. Я решил проверить, как идет строительство оборонительных линий у бродов.

Мерно покачиваясь в седле, анализировал свои впечатления от посещения ТОЗа. Мне отчетливо было понятно, что увеличить кратно производство никак не получится. Рассеянную мануфактуру туляков быстро превратить в грамотное фабричное производство? Утопия. Единственное, что мне пришло в голову – пообещать премию за перевыполнение “урока”. Через голову конторских.

Кое с кем из них удалось переговорить перед отъездом. Вот им-то я пообещал всевозможные кары за саботаж и за срыв поставок для моей армии.

— Начнете палки в колеса вставлять, головы полетят. Вы не мастера. Среди вашей братии незаменимых нет. Так и зарубите себе на носу!

— Что ж нам делать с заказом императрицы? – испуганно спросили, ежась под моим гневным взглядом.

— Выполнять. А расчет со мною будет. И мне же все отдадите, что будет произведено. Недолго женушке моей командовать. Дайте срок, и все сами увидите.

Конторские прятали глаза. Перечить не смели, но и не верили. Все уже знали, что с Юга идет армия Румянцева и Долгорукова.

Меня это обстоятельство тревожило не меньше. Получается, правительственные войска отрежут меня от Тулы на какое-то время. Оставалась лишь надежда на благоприятный исход будущего сражения и на обещание казюков припрятать изготовленные карабины, чтобы дождались моих квартирьеров.

— Государь! Беда! – отвлекший меня от раздумий Никитин указал рукой на большой отряд конницы, внезапно выехавший из-за очередного соснового бора, которыми славился Заокский край.

Разворачивать коней времени не хватало. Все охрана срочно вооружилась, но исход схватки вряд ли бы оказался в нашу пользу – против двух наших сотен не менее полутора тысяч быстро сближавшихся с нами всадников.

— Что делать, Петр Федорович?! – запаниковал Никитин. – Можа оторвешься, а мы прикроем?

— Не успеем. Остается нам одно – подороже жизнь свою продать! Или прорваться! – я обнажил саблю и взвел курок пистолета, правя Победителем одними ногами.

***

— Господь любит меня!

Когда за послом Российской Империи Остерманом закрылась дверь, Густав III, король Швеции, позволил себе расслабиться, и на его лицо наползла долго сдерживаемая улыбка. Он раскинул руки и захохотал. Потом вскочил с кресла, обнял своего старого учителя, графа Карла Фридерика Шеффера и закружил его по своему парадному кабинету. Старик еле успевал перебирать ногами, но даже в такой ситуации умудрился сохранить свою унылую педантичную мину.

— Милый Карл, как ты можешь быть таким скучным в такую великую минуту? ! – капризно протянул молодой король.– Всеблагой господь посылает мне невероятный и щедрый дар! Русские! Эти коварные и дикие русские сами отдают мне в руки свою столицу. Вместе со своей императрицей. Я верну все, что потеряли мои предшественники – Ингерманландию, Эстляндию и Ливонию!

Раздалось недовольное старческое покашливание и тихий возглас. Кхекал младший брат Карла Ульрик, верный сторонник и один из лидеров государственного переворота 1772 года, отдавшего абсолютную власть в руки короля. Восклицание не смог удержать государственный секретарь Юхан Лильенкрантс, выдвинутый братьями Шефферами как эксперт по финансам. Эта троица входили как в рескорт, государственный совет, так и во внутренний круг приближенных к Густаву. Именно они присутствовали на аудиенции, данной русскому послу.

— Что не так?! Вы опять со мной не согласны, любезнейший мой граф?

— Что вы, государь, – поклонился сановник, – по поводу финских земель согласен целиком и полностью. Намек на это в послании был вполне отчетливый. Но прочие земли не просто потеряны в результате войны с царем Петром, но и еще выкуплены у королевы Ульрики Элеоноры. Никаких законных оснований для возвращения этих земель у нас, увы, нет.

Вид короля, ведущего себя как восторженный юнец, несколько коробил Ульрика, но об этом говорить было не принято. А потому, не имея возможности высказаться по поводу поведения короля, сановник с особым удовольствием возражал в вопросах государственных. Но, надо отдать должное молодому монарху, эту критику он терпел и часто к ней прислушивался.

— Какой вы нудный! – Король замер напротив Шеффера-младшего. – Какая разница, что там подписала полвека назад глупая женщина. Это наши земли! Мы там были изначально! И мы их хотим получить назад. К черту Абоский мир!

— Ну, если быть точным, то изначально это земли Тевтонского ордена и его подразделения ордена Ливонского, – возразил Шеффер. – Потом ими владела Польша и только потом уже Швеция.

— Не имеет значения. Право сильного – это главное право! – патетически воскликнул король и встал в горделивую позу, любуясь собой в ростовое зеркало. Карл Шеффер сокрушенно покачал головой.

— Ваше величество действительно считает Швецию сильнее России? Я позволю себе напомнить, что на войну с турками ваша венценосная сестрица выставила полторы сотни тысяч солдат. И это только часть ее армии. А Швеция может мобилизовать от силы тридцать тысяч. Мы не удержим Прибалтику, если даже, пользуясь смутой, ее захватим.

Король недовольно скривился, вернулся в кресло.

— Вы правы, любезный граф. Но только если рассуждать о России как о единой и целой стране. Сейчас она погружается в хаос, и нам все резоны поспособствовать этому. Надо обеспечить вечный паритет между Екатериной и самозванцем. Никто из них не должен победить быстро. Чем дольше длится война внутри России, тем слабее она будет по окончанию. Тем проще будет отторгнуть Прибалтику договором с победителем этой смуты, – король снова расцвел улыбкой .– Нет! Говорите, Ливонский орден… Ливонский орден мы восстановим, и я стану его магистром. Орден по праву заберет эти земли, и это будут мои личные земли, без всяких Риксдагов и прочих ландратов!

Карл Шеффер вскинулся.

— Орден католический, а ваше величество лютеранин.

Густав скорчил недовольную моську, словно у него отняли конфетку.

Тут же последовал новый удар. От Лильенкрантса. Он низко поклонился и сообщил..

— Наши финансы пребывают в полном беспорядке. Отправка военной экспедиции в Петербург потребует немалых расходов. Риксдаг никогда на это не пойдет.

— Граф Ульрик! Вы же мне всегда утверждали, что с момента переворота парламент у меня в кармане.

— В кармане, Ваше Величество. Но только в вопросе отношений с Россией. Партия “Ночных колпаков” так всех напугали своим желанием во всем оглядываться на императрицу Екатерину, что нашлись здоровые силы их ниспровергнуть.

Шеффер-младший напомнил о событиях двухлетней давности, когда оппозиционная парламентская партия была большей частью уничтожена в результате переворота.

— Позвольте мне продолжить, – напомнил о себе главный финансист страны. – Как вы знаете, новый король Франции намерен лишить нас ежегодной субсидии в полтора миллиона франков. Нашу прекрасную Швецию ждут тяжелые времена. Любая внешняя авантюра нас погубит.

— И что делать? – растерялся король. – Не будем же мы настолько глупы, чтобы упустить такой шанс?

— Хотя я не верю, что этот Pugachoff продержится даже до конца года, мы можем позволить себе некий трюк. Без особых расходов! – спокойно заявил Шеффер.

— Ну-ка, ну-ка… – оживился скисший было Густав.

— Давайте просто введем войска на наши бывшие территории под предлогом защиты жизни шведов от угрозы русской смуты. Без объявления войны. Екатерина развязала нам руки.

Король с изумлением и толикой уважения посмотрел на собеседника.

— Так просто? – его настроение снова переменилось. – Да! – закричал он на весь кабинет. – Мы похороним Абоский мир! Пусть потом русские попробуют нас выковырять из Нейшлота и Фридрихсгама! Я лично возглавлю наши войска и водружу знамя над древним замком Олафсборг!

Король вскочил и на мгновение прильнул к сановнику, подарившему ему надежду. Изменившимся тоном он произнес:

— Но какая жалость, что я не смогу сойти на берег в Петербурге и выставить себя рыцарем в глазах всей Европы!

***

Король Фридрих стоял у гробницы своих любимых псов в парке “фанфаронского” дворца Сан-Суси. Компанию ему составлял старый друг и доверенное лицо граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн.

— Желаю, чтобы меня похоронили вот здесь!

Старый Фриц, как ласково прозвали короля берлинцы, был верен себе. Оригинальность – его кредо. Граф лишь пожал плечами, не выказав и толики удивления.

— Ты слышал о письме Екатерины?

Фон Финкенштейн подтвердил энергичным кивком.

— Готов поклясться на Библии, у Фрике хорошенько подгорело, – хмыкнул Фридрих. – Но я не желаю вмешиваться в русские дела. Пусть сама выгребает.

Французский язык плохо подходил к солдатской грубоватой прямоте короля, но он справлялся. По-немецки он говорил все также плохо, как и в начале своего правления.

—Сир, есть новости из лагеря самозванца. О новинках тактики, связи и наблюдения, которые он применил, – граф помахал бумагой, которую взял с собой на прогулку.

— Потом изучу. Мне нужно сравнить эти сведения с рапортами моих офицеров-наблюдателей из армии Румянцева. Они в восхищении. Русские очень серьезно продвинулись в военном искусстве. Сумеет ли справиться с их строем моя косая атака? Было бы интересно провести испытание.

— Вы намерены проверить на поле боя? – изумился фон Финкенштейн.

— Не будь болваном, Карл! Мне хватило потерь под Цорндорфом. Теперь русские стали еще сильнее. Они освоили мою тактику быстрых маршей, отказались от общего каре и ловко ставят свои пушки, чтобы добиться максимальной концентрации огня. Их Румянцев хорош! Очень хорош! Не хотел бы я скрестить с ним свой клинок. А ну как наподдаст под зад Старому Фрицу!

— Невозможно, мой король!

— Еще как возможно! Но я этого не допущу. Нужно уметь ждать, Карл. Ждать нужного момента. Я сидел в засаде три года с начала русско-турецкой войны. И сделал свой выпад именно тогда, когда было нужно. И что ж в итоге? Западная Пруссия моя, как и другие польские воеводства по соседству. Полмиллиона подданных! Мощнейший резерв для армии и для бюджета без капли пролитой прусской крови. Но этого мне мало…

Словно по мановению волшебной палочки, вороны парка отозвались на сетование монарха громким карканьем. “Этого мало, этого мало”, – послышалось Карлу в этих неприятных звуках.

— Ваше величество намекает на Королевский город Данциг?

— Разумеется, – кивнул Фридрих. – А еще я не забываю о своей цели – об объединении всех германских земель под моей рукой.

— Новый раздел Польши? Сомнительно. Австрийцы и французы нас съедят.

Фридрих разочарованно посмотрел на говорившего.

— Пойдем прогуляемся до беседки.

Спутники двинулись по аллее парка. Король опирался на трость.Сквозь прорехи в его одежде проглядывало нижнее белье. Карл в который раз внутренне вознегодовал от жирных пятнах на королевском мундире – Фридрих отвергал вилку, часто ел руками, и соуса капали на его наряд. Король выглядел как клякса на фоне цветущих фруктовых деревьев. Как очень опасная “клякса”, как вскоре понял граф.

— Я не собираюсь договариваться ни русскими, ни с австрияками. Московитам хватит своих забот, а Вене не помешает небольшая заварушка в Червоной Руси.

— Вы хотите организовать беспорядки среди русинов?

— У тебя, Карл, иногда получается меня порадовать. Да, я желаю, чтобы русины принялись резать панов, а Австрии пришлось бы их мирить.

— Коварный план.

— Он лежит на поверхности. Сможешь догадаться, что я задумал провернуть с поляками?

Пару минут, пока фон Финкенштейн напряженно перебирал варианты, спутники шли молча.

— Нападение? – наконец разродился граф.

— Ты думаешь, что я готов наброситься на Польшу? Карл, Карл… Когда же ты научишься мыслить масштабно? Стратегически!

— Весьма сожалению, сир, что вынужден был вас огорчить.

— Посредственным умам простительно, – язвительность Фридриха не знала границ. – Про обмен ты не подумал?

— Про обмен? – изумился придворный.

— Да, да, обмен. Я предложу Варшаве обменять Данциг на Смоленск.

— Смоленск?

Если бы изумление можно было взвешивать и продавать, граф заработал бы приличную сумму.

— Что ты повторяешь все время за мной, как попугай?! – раздраженно воскликнул Старый Фриц. – Да, представь себе, обмен. Если трону Екатерины будет угрожать серьезная опасность, если мятежники кинуться на Петербург, тут-то и настанет момент для поляков захватить свою старую вотчину. А я им помогу. И за это получу Данциг.

— Мы вступим в войну на их стороне, – позволил предположить граф и снова попал пальцем в небо.

— Какая война, тупица? Не я ли тебе талдычил полчаса назад, что опасаюсь Румянцева?!

— Но поддержка… У поляков нет нормальной пехоты. Они разве что могут выставить крестьян с косами. Так им Смоленск не взять.

— Поддержка бывает разной, Карл. Я наберу пять-шесть полков из поляков, проживающих на наших землях, вооружу, наскоро обучу и отправлю королю Станиславу Августу. Никто не сможет меня упрекнуть во вмешательстве.

— Потоцкий не согласится.

— Есть такие предложения, от которых отказываться нельзя. Для этого ты мне и нужен, Карл. Ты отправишься в Варшаву и сделаешь следующее….

("заварка" ружейного ствола. Реконструкция)

Глава 12

Бывает же такое! Готовишься голову сложить, а вместо смерти в бою получаешь подарок. Да еще какой! Самого Суворова Александра Васильевича собственной персоной, захваченного казаками в украинских степях, поставили пред мои ясны очи!

Встреченный нами кавалерийский отряд оказался запорожским. Направлявшийся ко мне в Москву. А тут, нате вам, царь-батюшка лично встречает. Все удивились. Порадовались. Я и моя охрана – особенно. Даже перекрестились.

Седоусый, со свисающим ниже уха чубом, глубокий старик Калнышевский пел мне Лазаря, сетуя на горькую судьбу малоросского казачества. Нахваливал мой манифест о восстановлении вольностей низового Запорожского войска. Божился, что “круг” животы положит за мое святое дело.

Веры ему – ни на грош. Петр Иванович – из богатеев, как и прочие запорожские старшины. В колиивщину отметился преследованием гайдамаков. Не раз вступал в конфликт с казачьей голытьбой. Что он позабыл у моего престола? Или понял, что сочтены дни Запорожской Сечи. Или нацелился сцапать меня и выдать Катьке. По тем же лекалам, по которым действовало бы яицкое старшинство в истории с Пугачевым, если бы не случился мой перенос.

— Не расслабляемся! – шепнул я украдкой Никитину и не угадал.

Кошевой атаман отвел меня в сторонку, когда утихли первые восторги от встречи, когда малороссы, щеголявшие оселедцами и широченными штанами, смешались с моими людьми. Шаровары у них, конечно, знатные. Поставь такого казачину на корме лодки да прикажи руками развести в стороны брючины – полетит такая посудина как чайка над Днепром!

— Привет тебе, Петр Федорович, от эфенди Оззакана!

Ха! Ну сразу все встало на свои места! Запорожцы всегда вели свою собственную игру: и вашим, и нашим – всем спляшем. Что Мазепа, что последние события, когда Сечь пропустила татарского хана, бросившегося пять лет назад на Елисаветградскую крепость, да зубы обломавшего. Самостийники! Вас, ребята, ждет сюрприз – вольность украинского казачества в мои планы никак не вписывается.

— Что хотел турок?

— Просил передать свое восхищение. И надежду, что вы подарите Счастливому Порогу несколько месяцев, чтобы устранить возникшие недоразумения.

Понятно.На Крым нацелились, басурмане. Вот неймется им! Хотят отыграть назад условия мирного договора, который лишь вырабатывается в ходе нудных переговоров. Нужно срочно придумать, как уведомить… собственно, вариантов, кроме Румянцева у меня и нет. Или есть? Я задумчиво посмотрел на кибитку.

— Я услышал! – хмуро кивнул в ответ и пошел знакомится с Суворовым, сидевшего в крытом возке с открытой для проветривания дверью.

Генерал ожидаемо оказался невысок ростом, щупл, в простом дорожном мундире, запыленном и помятом. Лицо изборождено морщинами, но глаза… Глаза живые, острые, пронзительные. Смотрели на меня без страха, с нескрываемым любопытством и, пожалуй, легкой насмешкой. Он знал, кто я. Или, вернее, “кем” я себя называю. И явно не спешил падать ниц.

Я спешился. Мои телохранители из охраны Никитина тут же оттеснили запорожцев, создавая вокруг кибитки свободное пространство. Я сел внутрь.

— Александр Васильевич, – начал я, после недолгого молчания, – рад видеть вас в добром здравии. Хоть и обстоятельства нашей встречи не самые обычные.

Суворов чуть склонил голову. Не поклон, а скорее кивок вежливого человека.

— Весьма удивлен вашим появлением здесь. Полагал, вы уже в Москве почиваете на лаврах.

Голос у него был сухой, скрипучий, но слова отчеканивал ясно. Ирония сквозила в каждом звуке. Он меня прощупывал.

— Дела государственные, Александр Васильевич, не терпят промедления, – ответил я в тон. – Вот и приходится мотаться по дорогам необъятной нашей державы. А вы, слышал, из самого Царьграда путь держите? С великой победой возвращаетесь?

— Победа была, да не моя одна, а всего русского оружия, – парировал он, не принимая похвалы на свой счет. – А держал я путь по приказу императрицы в Полтаву, дабы принять командование над войсками для подавления… кхм… некоторого замешательства на востоке. Но, как видите, казаки сии имели на мой счет иные планы.

Он обвел взглядом окруживших нас запорожцев с едва заметной усмешкой.

— Замешательство, говорите? Изрядное замешательство, Александр Васильевич, коли оно столицу древнюю охватило и гвардию побило. Не находите?

Суворов смотрел прямо, не отводя глаз.

— Нахожу. Весьма изрядное. И тем более удивительно видеть во главе его… вас. Простите мою дерзость, но слухи о чудесном спасении покойного императора Петра Федоровича казались мне всегда казались вздором. Вы ведь изрядно изменились со времен нашей последней встречи при дворе.

Вот оно. Прямой выпад. Дерзит, генерал. Не боится.

Я усмехнулся.

— Время и скитания меняют людей, генерал. А тяготы народные и вовсе способны преобразить до неузнаваемости. Но так ли важно, Александр Васильевич, кто именно перед вами стоит? Тот ли самый Петр Федорович, чудом спасшийся от убийц, или некто иной, кого Провидение или народная воля вознесли на гребень волны?

Суворов прищурился. В глазах блеснул интерес.

— Вы полагаете, сие не важно? Законный наследник…

— Законный? – я позволил себе чуть повысить голос. – А скажите мне, генерал, много ли «законности» было в восшествии на престол первого из Романовых, Михаила Федоровича? Кем были его предки? Боярами, не более. Худородными. Избрал его Земский Собор в лихую годину, ибо нужда была в сильной руке, способной страну собрать воедино. А Рюриковичи? Откуда они пришли? Варяги! Чужаки! Но была в них воля, была сила, и они создали Русь.

Я сделал паузу, давая ему обдумать сказанное.

— Сила, Александр Васильевич, не в пергаменте с родословной и не в праве по крови, которое так легко оспорить ядом или удавкой. Сила – в непреклонной воле! В способности подчинить себя и других единой великой цели. В умении повести за собой народ, дать ему то, чего он жаждет – справедливость, порядок, землю и свободу! Коли ты можешь это – за тобой пойдут. А не можешь – никакая «законность» не спасет. Свергнут, убьют и забудут. А еще и проклянут в веках. Как Лжедмитрия.

Я видел, что генерал напряженно слушает. Как в острых глазах мелькает работа мысли. Он не спорил. Он думал. Этот старый вояка, привыкший к дисциплине и присяге, сейчас столкнулся с иной логикой – логикой силы, воли и народной стихии. И эта логика, похоже, находила в нем какой-то отклик. Он ведь и сам был человек воли, ломавший уставы и побеждавший вопреки всему.

— Хммм… Признаюсь, не так вас себе представлял… Образованы, логичны… Любопытные рассуждения, – наконец медленно произнес Суворов. – Весьма любопытные… Допустим… Допустим, вы правы в своей… философии. Но тогда позвольте вопрос чисто военный. Отчего же вы, взяв Москву, где, по слухам, сопротивления почти и не было, не двинулись немедля на Петербург? Ведь основные силы, как вы верно заметили, были разбиты под Павлово, а армия Румянцева еще далеко на юге. Столица была почти беззащитна. Удар по сердцу – и война могла бы закончиться. Куда же вдруг пропала ваша воля? Почему не кинули полки на Санкт-Петербург?

Он смотрел пытливо, ожидая ответа. Проверял меня уже не как самозванца, а как полководца.

Я усмехнулся его проницательности.

— Эх, Александр Васильевич, легко сказать – на Петербург! Вы карту России давно смотрели? Да одна Московская губерния обширнее иных королевств европейских будет! Думаете, взяв Москву, я тут же стал полным хозяином этой земли? Как бы не так!

Я обвел рукой окрестности.

— Москва – это лишь центр паутины. А нити ее тянутся во все стороны. И далеко не все эти нити в моих руках. Гарнизоны по некоторым городам еще верны Екатерине. Дворянство по уездам затаилось, ждет, чья возьмет. Связи нет, дороги разбиты, гражданское управление парализовано или вовсе мне враждебно. Войско мое, хоть и победоносное, но по большей части – вчерашние мужики, им еще учиться и учиться воевать по-настоящему. Дисциплина хромает, порядка нет. Треть войск я разослал по городам порядок наводить да к присяге приводить. Так что помимо воли еще и мозги надо иметь.

Я тяжело вздохнул. Подвисшая ситуация с Питером меня и самого нервировала.

— Наводить порядок в таком огромном крае – дело не одного дня и даже не одного месяца. Он далеко. Оставить Москву, едва занятую, оголить тылы и броситься через леса и болота на север на град Петра? А кто мне даст гарантию, что вслед не ударят? Я уже получал такой удар в спину под Казанью, когда дворянство опомнилось и собрало силы. Еле отбился. Второй раз наступать на те же грабли – увольте.

Я посмотрел Суворову прямо в глаза.

— Нет, Александр Васильевич. Сначала нужно здесь, в сердце России, крепко на ноги встать. Власть утвердить не только силой, но и порядком. Армию доукомплектовать, обучить, дисциплину наладить. Тылы обезопасить. Чтобы ни одна мышь не пискнула без моего ведома от Смоленска до Тюмени. Вот тогда, собравшись с силами, можно и на Петербург посмотреть. А пока – пусть сидит Екатерина в своей каменной коробке на болоте. Время работает на меня.

Суворов слушал внимательно, не перебивая. Кивал каким-то своим мыслям. Возможно, соглашался с моей военной логикой. Возможно, искал слабые места. Но было видно, что ответ его удовлетворил больше, чем мои рассуждения о легитимности.

— Разумно, – коротко бросил он наконец. – Весьма разумно с точки зрения стратегии.

В его голосе уже не было прежней явной иронии. Скорее – задумчивость и оценка. Он продолжал меня изучать.

— Что ж, Ваше Величество… или как вас именовать угодно… Коли вы меня не казните на месте, как бунтовщика или пособника вашей супруги, то что намерены со мной делать? В кандалы и в яму? Или позволите наблюдать за вашими… экспериментами?

Он снова чуть улыбнулся своей сухой, пергаментной улыбкой.

Я тоже улыбнулся.

— Казнить вас? Боже упаси! Такими генералами не разбрасываются. Да и негоже победителя Царьграда на плаху вести. Народ не поймет. А вот понаблюдать – это всегда пожалуйста. Мне такие умные головы, как ваша, Александр Васильевич, весьма пригодятся. Может, и совет дадите дельный со временем. Отправитесь со мной в Москву. В почете и уважении. Под присмотром, разумеется. Но, думаю, вам не привыкать к некоторым ограничениям свободы.

Я протянул ему руку.

— Полагаю, нам будет о чем поговорить, генерал.

Суворов на мгновение задержал взгляд на моей руке, затем на моем лице. Поколебался секунду и крепко пожал ее своей сухой, но сильной ладонью.

— Полагаю, Ваше Величество, вы правы. Поговорить нам будет о чем.

Я собрался покинуть возок, но генерал руку мою не отпустил.

— Вы же через Каширские броды собирается возвращаться? У меня есть частная просьба, – сказал он, дождавшись от меня утвердительного кивка. – Хотел бы повидать отставного капитана Болотова. Он проживает неподалеку от тракта, в Киясовской волости Серпуховского уезда. Управляющий.

— Болотов? Андрей Тимофеевич? Агроном?

— Тот самый. Только не агроном, как вы выразились, а член Вольного экономического общества, знатный садовод и толковый эконом.

С представителями экономического общества я уже общался в Казани. Разговор был плодотворный, но с тех пор новостей от них не было.

— Какая удача! Я хотел с ним встретиться и обстоятельно многое обсудить. Сейчас у меня нету времени задерживаться в уезде. Поэтому поступим так: после осмотра укреплений за Окой, заедем в Киясово и заберем с собой вашего друга. В дороге наговоритесь.

Так и сделали. Но, если с осмотром редутов все протекало штатно и без эксцессов, то с Болотовым вышла незадача. Этот энергичный, рано полысевший небогатый дворянин татарских кровей, с умным лицом ученого и почему-то бегающими глазами, категорически отказывался следовать с нами в Москву.

— Как же я брошу труды свои? – повторял он в который уж раз.

— Полноте, капитан. Ничего с вами решительно не случится, – решил вмешаться Суворов, заметив, что я закипаю из-за задержки.

— Александр Васильевич! Вам не уничтожить нерешимость мою, не рассеять сумнительства в пользе сего предприятия…

Видно было невооруженным глазом: наше появление его встревожило. Я предполагал, что в вверенном ему императорском имении могли скрываться аристократы из Москвы или персоны рангом пониже.

— Не приказать ли мне обыскать имение?

Болотов растерянно замолчал. Взгляд его заметался.

— Мне неприятно начинать наше знакомство с насилия, но поберегите и вы мое время. Короткая поездка в Москву, быть может, обернется вам в пользу.

— Коль Всевышнему угодно подвернуть меня испытанию, так тому и быть.

Он вздохнул и пошел собираться.

— Зря вы так с ним, – укорил меня Суворов.

— Я не золотой червонец, чтобы всем нравиться. Если Болотов человек дела – а он именно таков, насколько я знаю – мы так или иначе договоримся.

***

В «Егупьевском кружале», что издавна стоял на Мясницкой, по дневному времени было малолюдно. Заведение было чистое, а потому забулдыг, потерявших ход времени, тут обычно не бывало. А чистая публика в эти неспокойные времена старалась без нужды по городу не расхаживать, хотя почему-то именно сегодня на улицах было до крайности многолюдно. В чем причина – в неотложная необходимости или в любопытстве?

Сидевший у окна Василий Иванович Баженов руководствовался одновременно обоим импульсами. Еще вчера он получил письменное предписание явиться после завтрашнего полудня в Кремлевский дворец. А любопытство его подогревалось указанной в послании целью визита. Намечалось большое совещание по устроению Москвы.

«У самозванца! Города устроение! С чего бы?» – размышлял он.

Баженов сидел, ожидая подхода своих коллег — Федора Каржавина и Матвея Казакова. Оба на протяжении шести лет были его помощниками в работе «Экспедиции кремлёвского строения». И с обоими у него сложились прекрасные дружеские отношения.

В этом кабаке они собирались традиционно. Он был рядом с домом самого Баженова и примерно на полпути от домов Казакова и Каржавина. Здесь они праздновали, когда было что отпраздновать, и скорбели, когда Господу было угодно призвать к себе кого-то из родных или сослуживцев. Порой тут же решали и производственные вопросы, говорили с подрядчиками и угощались за их счет, само собой.

Василий Иванович смотрел на суету за раскрытым окном, где ещё с пасхальных праздников на пустыре стояли столбы от разнообразных качелей. Круговые качели, самые сложные и дорогие, владелец кабака Агафон Андреев, конечно, разобрал до следующих праздников. Но остальные оставлены на произвол москвичей.

Не отягощенные тяжелыми думами отроки веселились, подлетая в небо на скакухах, причем девицы при этом забавно удерживали свои юбки, дабы их не задрало до головы набегающим потоком воздуха. Иные крутились на бегунках — вращаясь вокруг столба на длинных веревках. Крестовина на вершине издавала противный скрип, но молодежи это никак не мешало веселиться.

Баженов тяжело вздохнул, припоминая свое ушедшее навсегда беззаботное детство в семье дьячка из домовой церкви Теремного дворца. Они не шиковали, но и никогда не бедовали. А у отца нашлись и возможности, и желание дать детям образование. Особенно старшенькому.

Архитектурная школа Ухтомского, Академия Художеств, а потом пансионерство в Париже, Риме, Флоренции! Вернулся он в Москву, полный грандиозных замыслов и вооруженный самой современной теорией и практикой архитектуры. Его проект переустройства средневекового Кремля в грандиозный «Форум Великой Империи» был одобрен государыней и начал реализовываться. Завершись великая стрйка, имя ее вдохновителя навсегда вошло бы в анналы архитектуры. Но увы. Финансирование изначально было недостаточным, а позже, с началом войны с османами, прекратилось вовсе. И вот уже больше года он не у дел. Жалование, конечно, платят, но возможностей для творческой самореализации никакой.

Хлопнула дверь, и в трактир вошли двое. Ожидаемый коллега Матвей Казаков вошёл вместе с восемнадцатилетним Ваней Еготовым, лучшим учеником Архитектурной школы при «Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы».

Во время обмена приветствиями Баженов заметил задумчивое состояние молодого человека.

— Что ты такой кислый, Ваня? – спросил он. – Случилось что?

Тот вздохнул и кивнул головой.

— Меня в армию забирают. Вчера на дом приходили. Зачитали указ и заставили расписаться в журнале. Так что завтра я должен явиться в кригс-комиссариат.

Иван тяжело вздохнул и опустил голову.

— Вань, ты ему бумажку покажи, – подтолкнул юношу Казаков.

Тот вытащил из-за пазухи желтоватый листок бумаги и протянул Баженову.

— Вот, Василий Иванович, мне выдали.

Текст оказался очень интересным. Начинался он с высокопарного вступления:

«Старая армия, состоящая из людей, насильно оторванных от земли и от родных, не может считаться народной и русской. Она бездумно и слепо служит воровской немке и ее дворянскому окружению. И эта армия уже движется на Россию, дабы отнять все свободы и права, которые даровал народу благословенный наш государь Петр Федорович…»

«В свободной и бессословной России обязанность защищать Родину от врагов внешних и внутренних ложится на каждого мужчину, способного держать оружие. И уклоняющийся от священного долга защиты Родины выказывает себя врагом свободы народа и достоин презрения и кары…»

Далее шел менее пафосный и более деловой текст, в котором в общих чертах обозначались права и обязанности как солдата, так и государства. Указывался пятилетний срок службы и величина базового денежного довольствия солдата. Писалось и о равных возможностях построения военной карьеры.

Особенно поразил Баженова пункт о даровании права каждому военнослужащему писать свое отчество с «вичем». До сих пор это было дворянской привилегией, и он сам стал так писаться только после того, как блестяще закончил Академию художеств и получил чин прапорщика. С чином пришло и личное дворянство.

Еще много чего интересного содержалось на листовке, отпечатанной с двух сторон. Заканчивалась она так же пафосно, как и начиналась.

«Вступай в ряды Красной армии! Бери в руки оружие. И под мудрым руководством государя императора Павла Федоровича вставай на защиту Святой Руси!»

Баженов ввернул листок юноше и посмотрел на Казакова, несколько потрясенный слогом листовки, непохожим на привычный современному русскому человеку.

— Надо будет упросить самозванца оставить Ваню при комиссии. У нас грамотных архитекторов слишком мало, чтобы ими разбрасываться. Чай, в пехоту и обычных крестьян набрать можно.

— Надо, конечно, – согласился Казаков, – но ты, пожалуйста, прекрати называть его самозванцем. Он у нас теперь законный государь.

— Это по какому такому закону? – удивился Баженов.

Козаков развел руками:

— По закону силы, Василий Иванович. Все династии в истории начинались именно с этого закона. Он лежит в основе власти.

Баженов хотел было возразить, но тут за окном раздались крики:

«Смотри! Смотри! Летит! Ух ты! Вот диво!»

Молодёжь, забыв про свои качели, стояла, уставившись куда-то в небо, и возбужденно показывала на что-то руками. А потом все как один сорвались на бег. В тот же момент в трактир вбежал Фёдор Васильевич Каржавин и с порога закричал:

— Василий Иванович, Матвей Федорович, идите скорее. Там воздушный шар подняли! Тот самый!

Глава 13

Как ни удивительно было окружающим, но главным распорядителем на этом шоу был юный урядник Василий Каин и его юные сигнальщики. С первого дня в Москве я загрузил Ваську проблемой скорейшего ремонта шара. Причем даже двух старых солдат придал ему для солидности. С ними я особо оговорил, чтобы они за Ваську решений не принимали и его команды, как мои, выполняли. Итогом стал быстро отремонтированный шар и возросший авторитет моего протеже. Равно как и выросшая у него самоуверенность.

К полетам готовились с ночи. Сколотили помост рядом с Лобным местом, устлали его коврами и декорировали кумачом. А для первичного наполнения шара воздухом соорудили что-то вроде трех колодезных журавлей, которыми предварительно приподняли оболочку.

К моменту, когда я со свитой проехал воротами Спасской башни и пересек глубокий крепостной ров по каменному мосту, шар был уже готов к полетам.

Площадь была почти пуста. Всего несколько сотен зевак у помоста за толпу не считались. Причина малолюдства была в том, что специально о полете шара не объявляли. Я очень опасался повторения Ходынки, когда в давке погибло и покалечилось множество народа. Я не сомневаюсь, что посмотреть полет шара пришла бы вся Москва с окрестными деревнями, а нынешняя Красная площадь такую толпу не вместила бы. Поэтому кто увидит шар в воздухе, тот и придет. А пришедшим Новиков приготовил сувенир.

Я спешился и поднялся на помост. Вслед за мной поднялись Перфильев, Подуров, Никитин, Новиков. Остальные мои соратники тоже были здесь по большей части, но стояли перед помостом за спинами солдат оцепления. Чуть позже подъехал возок, на котором прибыли Августа-Вильгельмина-Луиза Гессен-Дармштадская в черном траурном платье и архиепископ Платон. Его ведомство тоже привлекли к мероприятию по моему настоянию.

Васька Каин и Василий Пестрово отчитались передо мной. Один о готовности шара к полетам, а другой – о готовности его людей и приданных солдат для контроля толпы.

— Ну тогда начинай, – кивнул я Ваське.

Тот ловко впрыгнул в корзину, добавил жара у скипидарной горелки и скомандовал солдатам, удерживающим трос. Шар под легкое поскрипывание ворота, удерживаемый пеньковой веревкой, поплыл в небо.

Я взглянул на немногочисленных людей из моей свиты, этого зрелища еще не видавших. Архиепископ внешне был деланно невозмутим. А вот Августа от восторга непроизвольно приоткрыла рот и, провожая шар взглядом, задрала голову так, что уронила “печальный капор”. Я подхватил его в полете, не дав коснуться земли.

— Наталья Алексеевна, не желаете сами совершить полет? – спросил я, передавая головной убор. – Уверяю вас, это совершенно безопасно.

Девушка поднесла кулачки к губам совершенно детским жестом и зажмурилась. Потом на выдохе сказала:

— Да!

Открыла глаза. Посмотрела на меня совершенно по-щенячьи и добавила:

— Но я все равно очень боюсь.

— Взбадривайте себя мыслью, что войдете в историю как первая женщина-воздухоплаватель.

— Разве? Ни за что бы не поверила. – Она лукаво взглянула на меня. И сделала какой-то замысловатый жест веером. – За такое приключение многие бы отдали многое.

Я поспешил заняться приземлением шара и потом отошел к Новикову.

— Николай Иванович, листовки готовы?

— Разумеется, ваше величество. Всю ночь печатали и резали.

И протянул мне неразрезанный образец.

Ксилография была достаточно качественной, хотя, конечно, рисунки в каждом из двенадцати прямоугольников не были идентичны.

Я усмехнулся про себя: «У историков будет квест – собрать из дошедших до них разрозненных листовок полный печатный лист».

Шар приземлили, и я лично помог дрожащей от страха вдове взобраться в корзину.

— Ничего не бойся, Августа, – шепнул я ей напоследок и дал отмашку улыбающемуся Ваське.

Под сдавленный девичий писк шар поплыл в небо. Видно было, как Августа вцепилась в канат одной рукой и придерживает свой капор другой.

Шар спустился, я помог невестке выбраться из корзины.

Щеки ее горели, глаза сияли ярче звезд, грудь под черным платьем ходила ходуном. Когда она немного пришла в себя и ее восторги слегка поутихли, между нами состоялся странный разговор.

Августа посетовала на Объявление по случаю кончины Его Императорского Высочества цесаревича Павла, которое установило для нее и женских персон 1-го и 2-го класса отдельные “печальные одежды” на каждый квартал годового траура.

— Для меня с моими фрейлинами такие расходы непомерны. Обычно, как мне сказали, государство берет на себя все затраты.

“Это где ж откопали люди Никитина такого умника, который бумагу составил? Его бы руки – да ему в афедрон!” – только и смог я родить светлую мысль.

Августа, заметив, что я мнусь, как нашкодивший семинарист, невинно спросила:

— Разве у Вашего Величества мало денег? На пиру в Грановитой палате я слышала иное. Дескать, большие деньги с приисков вы получили.

— Ты ж по-русски не понимаешь!

— Слова “золото” и “миллион” доступны моему разумению. Думаю, для вас пятьдесят тысяч не великая сумма, – невинно похлопала глазками Августа.

— Да этих денег считай уже нет! На армию половина минимум уйдет, на вооружение, да на припас. Голландским купцам заплатить за селитру вперед.

Я начал перечислять все свои гигантские траты, Августа мягко настаивала. Дескать, статус и все такое…

“Ах, ты ж, немец-перец-колбаса! У тебя, Наталья свет Алексеевна, евреев часом в роду не было? Слово “мильен” тебе понятно, ага! Полста тыщ – ерунда, ага! Да за такие деньги я сколько полков снаряжу?!”

— Желание женщины – закон, – с трудом выдавил из себя и немедленно урезал осетра, чтобы не выглядеть в собственных глазах совершенным подкаблучником. – На первое время ограничимся платьями для первого квартала, а там посмотрим.

Августа изобразила то, что умеют только правильные барышни из благородных семейств – одновременное выражение и легкого недовольства, и радости от маленькой женской победы.

— Продолжим любоваться тем, как взмывают к небесам другие смельчаки!

Она, без всякого сомнения, чувствовала себя покорительницей воздушного океана. Или укротительницей?

***

Мы развлекали моих новых соратников примерно час. Поднимался в воздух и сам архиепископ. За это время площадь изрядно заполнилась народом. По большей части это были обитатели Китай-города. Но и с прочих концов Москвы текли человеческие ручейки.

Наконец Васька крикнул мне из шара:

— Выехали! Вижу сигнал. Опускайте!

Это означало то, что к нам наконец выдвинулся персидский посланник. Приглашение ему передал Егиазарян, и он же должен был сопроводить дипломата сюда на площадь. Где, по задуманному мной сценарию, я должен был спуститься с небес на встрече к послу.

Так и получилось. Перс со свитой и казачьим эскортом добрался до площади минут за двадцать, и в это время я уже парил в небесах, впервые с такой высоты разглядывая Москву.

Зрелище было удивительное. Москва, конечно, была узнаваема своей паутиной улиц, но совершенно неузнаваема своей приземистостью застройки и отсутствием привычных доминант. Блестели куполами головки многочисленных церквушек, ярко выделяющихся на этом пасторальном пейзаже.

Кремль был частично в лесах. Это по моему приказу всякого рода залетчики из моего войска оттирали щетками остатки известки с кирпичной кладки. Заодно чистили и от мха с кустами. Я хотел ко дню коронации привести старинную крепость к тому виду, который был привычен моему глазу и мил моему сердцу.

Под ногами шевелилась толпа, занявшая уже больше половины площади. К счастью, давки не было, поскольку такое зрелище как шар было прекрасно видно отовсюду. И смысла напирать на оцепление не было.

«Надо будет подкинуть задание Неплюйводе сделать серию картин с панорамой Москвы с высоты птичьего полета. Потомки оценят», – решил я и дал сигнал опускать корзину.

Персидский посланник выглядел этаким колобком, но трудно сказать точно, что было виной такому впечатлению: его комплекция или фасон его богато украшенной одежды. На голове у него был намотан зеленый тюрбан преизрядных размеров, украшенный драгоценной заколкой. То ли не все казачки выгребли, то ли здесь одолжился у соотечественников.

Наблюдал он мое снижение, цокая языком и покачивая головой от восхищения. Скопившаяся на площади толпа начала скандировать славицу в мой адрес. Это специально обученные люди по сигналу Новикова стали подзуживать народ, пользуясь инстинктом толпы. Что срабатывало на футбольных стадионах моего времени, сработало и сейчас.

Я важно вышел из своего летательного аппарата и взмахнул рукой, приветствуя народ на площади. Потом я обернулся к делегации. Все сопровождающие посла, кроме него самого, опустились на колени. А посол глубоко поклонился.

— Да хранит и приветствует Господь Всехристианнейшего Государя, простирающего свою могучую волю на русские земли! – немного нараспев начал он свою речь. – Моими недостойными устами приветствует тебя хранитель порядка и спокойствия Персии, местоблюститель шахского престола Керим-хан Зенд Мохаммад, да продлятся его дни! Неусыпным попечением обоих хранимых Всевышним престолов в прежние годы между нашими державами сохранялись мир и благополучие. Но Аллах свидетель, что под мудрым правлением столь одаренного господом русского государя между Россий и Персией будет достигнута истинная дружба и любовь.

С этими словами посол еще раз поклонился. Я подхватил этот выспренний тон.

— Я рад приветствовать достойнейшего из сынов великой Персии и в его лице мудрейшего из мудрых правителя Керим-хана. Нет ни малейших причин, дабы мир и благополучие между нашими странами были нарушены. И господь свидетель моим словам. А те же испытания, кои выпали на вашу долю в Астрахани по вине разбойников, посмевших прикрываться моим именем, неизбежное зло, существующее в мире только для того, чтобы, повергая его, подчеркивать торжество добра и мудрости Господа. Да будет Он мне свидетелем, что виновные будут найдены и наказаны. А потери вашего посольства будут возмещены мной лично.

Посол вскинул руки и воскликнул:

— Все, что происходит или не происходит в этом мире, по воле Аллаха, который не имеет недостатков. И упомянутые неприятности столь незначительные, что не достойны занимать время и внимание великого государя.

— Воистину вашими устами говорит мудрость. И все, что происходило с вами и со мной на нашем жизненном пути, служило только нашему благу. Как сказал ваш величайший поэт Омар Хайям:

«Кто битым жизнью был, тот большего добьется.

Пуд соли съевший выше ценит мед.

Кто слезы лил, тот искренней смеется.

Кто умирал, тот знает, что живет...»

Вот таким макаром мы и расшаркивались друг перед другом еще с полчаса. Экивоками и намеками прощупывая позиции. Потом любопытство посла взяло верх, и он перевел разговор на воздушный шар, который все это время покачивался над нашими головами.

Я не стал кормить собеседника небылицами, как кое-кто советовал, и честно рассказал, на каких принципах он летает. Поведал и об эпизодах его боевого применения. Под мой рассказ Васька сбросил на толпу весь запас листовок, отпечатанных Новиковым. Я опасался, как бы не люди не устроили давку, но вроде накрытие площади было большим и не образовалось явного центра. А стало быть, и давки тоже не образовалось.

Когда шар приземлили, я предложил послу взлететь лично. Тот заколебался, не зная, как бы так отказаться, чтобы не выглядеть при этом трусом. Но я сделал убийственный ход:

— Вот и вдова моего покойного сына подтвердит, что полет совершенно безопасен. Не так ли? Она незадолго до вас поднималась в небо.

Августа изобразила реверанс и промурлыкала:

— Совершенно верно, ваше величество.

Тут уж путей отступления у посла не осталось, и он, кряхтя, полез в корзину к улыбающемуся Ваське. Ничего, ничего! Личные впечатления – штука важная. И впоследствии в своей Персии он будет мне еще благодарен, пользуясь повышенным вниманием тамошнего правителя.

Зашипел мега-примус, пламя удлинилось и шар поплыл в небо. Где-то на уровне куполов собора Василия Блаженного с небес донесся восторженный крик «Аллаху Акбар!».

«Эк вштырило! – улыбнулся я про себя. – Ну что же. Вот теперь можно будет поговорить и о торговых вопросах, и о союзе против Турции, а также об Апшеронском полуострове. Пора его закрепить за Россией на вечные времена».

… Господа архитекторы выбежали из кабака и уставились на небо. Словно влекомые могучим магнитом, они, а также подростки и прочие случайные прохожие двинулись в сторону Кремля. На Никольской улице любопытствующая толпа все густела и густела и на Красную площадь выплескивался уже настоящий людской поток, сливаясь с другими потоками, проходившими по Ильинке, Варварке и через Иверские ворота.

Над площадью, в районе Лобного места, почти над куполами собора Покрова-На-Рву, висел огромный, восемь саженей в поперечнике, шар с ликом Христа на боку. Народ на площади стоял, задрав голову, или группировался в кучки вокруг расставленных по площади солдат, которые громко и заученно рассказывали, что такое воздушный шар и почему он летает.

— В ём горячий воздух пойматый. А он то завсегда вверх летит. Сами же знаете. Горячий дым-то из печи в безветрие не иначе как к небесам подымаетси. Вот наш государь этот дым-то и запряг. Почитай, шар – что парус у коробля.

Господа архитекторы не без любопытства прислушались к солдатику в форме армии самозванца.

— И вот с ентого шара наш государь Нижегородский кремль как на ладони рассмотрел и выведал, где и что было спрятано. А потом как зачал по крепости палить, так она разом и заполыхала. Я сам тот шар видал с крепости, ибо в гарнизоне тамошнем служил, пока не перебег под руку законного нашего государя...

Народ охал, шумел, крестился. Тех же, кто начинал что-то голосить про колдовство или дьявольские козни, очень быстро утихомиривали и вязали люди в обывательской одежде, но с армейской дисциплиной и решительностью в движениях. И каждый раз на месте происшествия сразу же появлялся батюшка и разъяснял добрым христианам, что, дескать, шар на себе лик Господа несет и в церкви освещён. Что повинуется он законам божеским и служит делу богоугодному.

Баженов, значительно более развитый, чем основная масса горожан на площади, немало подивился такой четкости действия. За, казалось бы, случайными эпизодами проступала чья-то воля и недюжинная организаторская способность.

Шар тем временем снизился над площадью и был притянут к высокому помосту, на котором стояла группа людей в богатых одеждах. В их числе был и один пожилой азиат в богатом халате и большой зеленой чалме. Судя по одежде, он был персом, причем не из простых.

Из корзины на помост вылез сам самозванец. В черном кирасирском мундире и с небольшой короной на голове, в офицерских сапогах с золочеными шпорами он смотрелся импозантно. Народ зашумел ещё сильнее, раздавались выкрики: «Слава государю императору» и «Храни тебя господь, царь-батюшка». Но он на крики не отвлекался, разговаривая с азиатом.

Тем временем одетый в военную форму молодой парень залез в корзину и принялся что-то делать с большим медным аппаратом, подвешенным под зевом шара. После чего над аппаратом вспыхнул огонек, который стал медленно разрастаться в яркое пламя. Бока шара округлились, веревки натянулись.

Самозванец переговорил с пацаном и дал отмашку. Шар быстро поплыл в небо под очередной шквал криков толпы. Висел в воздухе он полчаса. Все это время самозванец беседовал о чем-то с азиатом, периодически показывая на шар.

— Вот бы полетать, – перекрывая шум прокричал Казаков. – Это же какой вид на город с такой-то высотищи откроется!

— Ага! – восторженно подтвердил Ваня Еготов. – Как живая карта!

Высота была действительно велика. Навскидку шар поднялся вдвое выше собора Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву. Он какое-то время повисел неподвижно, а потом начал смещаться к центру толпы. Только сейчас Баженов заметил, что его подтягивают несколько конных за отдельную веревку.

Внезапно из корзины шара на площадь что-то посыпалось. Облако бумажных карточек размером меньше ладони, подхваченное легким ветерком, накрыло толпу зевак. Навстречу листкам в небо взметнулись десятки тысяч рук. Но листков было много больше, чем народа на площади, и должно было хватить всем. Но все равно то тут, то там вспыхивали ссоры за листочки, лежавшие на булыжниках мостовой.

На карточке была отпечатана картинка с воздушным шаром на фоне собора и подписи. Сверху стилизованной славянской вязью – «Первый полет воздушного шара над Москвой. Июнь 1774 года от Р.Х.», внизу – «По повелению Его Императорского Величества Петра III».

Баженов отметил про себя, что в этом тексте, так же как и в тексте повестки, допущено несколько ошибок. Так в словах «полетъ» и «надъ» в конце не стояло твердого знака. А в слове «повелѣнію» буквы «е» и «и» употреблялись не в положенной форме. Однако, вспомнив об удивительной продуманности всего этого мероприятия, архитектор счел, что, возможно, текст преднамеренно набран именно так, и убрал листочек за пазуху.

Тем временем шар снова опустился к помосту и, к удивлению толпы, в корзину полез перс в зеленой чалме. Самозванец самолично помог ему перебраться через плетеный борт. Давешний пацан снова запалил грелку, и шар начал подниматься. Когда он поравнялся с куполами собора, до толпы донесся приглушенный расстоянием восторженный крик: «Аллаху акбар!».

В течение часа шар поднимался и опускался ещё несколько раз, но наконец его опустили окончательно и начали складывать. Самозванец со свитой уехал задолго до этого. С помоста к толпе обратился офицер, усиливая свою речь при помощи какой-то трубы.

— Добрые жители Москвы! Государь вас всех благодарит за интерес к новейшим научным опытам! Расходитесь по домам. Сегодня шар больше подниматься не будет. Всего доброго вам и храни вас Христос!

Глава 14

В палатах Дворцового приказа, где господам архитекторам и было назначено, пришлось довольно долго. За это время собралось человек сорок.

Из прежней градостроительной верхушки был только статский советник Пётр Никитич Кожин. Одет он был по-купечески, но голый подбородок нарушал целостность образа. Так что такой маскарад только больше привлекал внимания к его персоне. Впрочем, он, кажется, беспокоился по другому поводу. Отойдя к окну, он шуршал какими-то листками и шевелил губами, тихонько читая с них текст.

А вот Никола́ Легран, молодой архитектор из Франции, выглядел совершенно органично, по-иноземному. Был приветлив и не напряжен. Кажется, что все происходящее в Москве его возбуждало и развлекало. Он тоже наблюдал полет шара и с удовольствием присоединился к коллегам с обсуждением этого удивительного зрелища.

Кроме архитекторов, начала совещания ждали десяток крупных строительных подрядчиков и несколько заводчиков. Им тоже нашлось, о чем поговорить, дабы скоротать время.

Наконец к ним вышел офицер в сопровождении пятерки казаков и потребовал представиться. Сверив и подкорректировав список, он распорядился пришедших обыскать, что и было проделано с тщанием. Лишь только после этого офицер препроводил их всех в Грановитую палату.

Со времени последнего визита Баженова сюда ничего не изменилось, только в красном углу, на помосте, возвышался трон, украшенный лезвиями сабель, палашей, и пик. Длинный стол со стульями расположились в другом конце палаты, и перед одним из торцов его стояла большая доска, задрапированная тканью.

Распорядитель рассадил всех приглашенных по местам и произнес:

— С государем говорить вежливо. Обращаться по титулу, если только он сам не разрешит сокращать величание. Когда он к вам обратится, в первый раз надо встать, представиться. Говорить только по делу. Размышления и философии разводить не советую. И помните, за оскорбление его величества полагается смертная казнь.

С этими словами офицер ушел, а притихшие градостроители остались ждать под присмотром пары казачков.

Наконец появился самозванец в сопровождении нескольких человек. Все поспешили встать и склониться в поклоне.

— Садитесь, господа, – сказал Пугачев и сделал приглашающий жест сопровождающим.

Они расселись на свободные места на одном из концов стола, а за противоположным уселся сам самозванец. Он сложил руки домиком и оглядел присутствующих. Баженов впервые видел его так близко. И первое впечатление было не слишком благоприятное. На вид ему было лет сорок. Роста среднего, худощав, но при этом широкоплеч. Лицо было слишком простонародное, грубое. Но большие, живые, внимательные глаза притягивали к себе. Заглядывали в душу.

— Я собрал вас, чтобы сообщить… – тут Пугачев сделал паузу и чему-то усмехнулся, – важное известие. Отныне столица Российской Империи будет находиться в Москве. Отныне и навсегда. И это перед нами ставит очень важную задачу. Запланировать её рост и развитие на ближайший век.

Собравшиеся внимательно слушали, не проявляя особых эмоций. Пока что ничего неожиданного они не услышали. А Пугачев продолжил:

— Нам надо заложить генеральный план города в пределах Камер-коллежского вала с учетом многократного прироста населения и неизбежного технического прогресса. Облегчает нам задачу то, что город ещё не окостенел в своих каменных берегах, и то, что мнением землевладельцев мы можем полностью пренебрегать.

Этот пассаж вызвал оживление.

— Кто из вас мне скажет, какова будет численность населения в Москве к концу девятнадцатого века?

Самозванец обвел всех взглядом и внезапно указал на самого младшего среди них, Ваню Еготова.

— Ну-ка, начнем с тебя. Как ты думаешь?

Юноша покраснел и неловко поднялся из-за стола.

— Э… Стало быть… Ой, – вспомнил он о напутствии перед собранием офицера свиты. – Меня Иван Еготов звать, ваше императорское величество. Я в школе при экспедиции каменного строения ученик архитектора.

Взгляд его дернулся к Баженову. Пугачев тоже взглянул на учителя, и тот кивнул, подтверждая. А юноша продолжил неуверенно:

— Ну, колик мне ведомо, при Алексее Михайловиче сто тысяч в городе живало. А чичас сто шестьдесят где-то. Стало быть, через сто лет будет жить тысяч триста.

Пугачев лукаво улыбнулся.

— Я смотрю, хорошо вы учите, Василий Иванович, – обратился он к Баженову. И тот поразился. Ведь он же еще не представлялся. Как он узнал? Меж тем Пугачев продолжил расспросы:

— А сколько населения было в Санкт-Петербурге при Алексее Михайловиче?

Ваня развел руками.

— Так не было же еще Петербурга-то!

— То-то и оно, – усмехнулся самозванец. – А за три четверти века на пустом месте вырос город по населению не меньше, чем Москва. Так что простым складыванием тут истины не узнаешь?

Он жестом усадил Ваню за стол и обратился к остальным.

— Ну? Кто даст свою оценку роста? Поднимайте руку, ежели хотите высказаться. И давайте без полного титула. Разрешаю ограничиваться обращением «государь» и не вскакивать.

Руку поднял Казаков. Пугачев кивком разрешил ему говорить.

— Матвей Федоров Казаков, государь. Помощник главного архитектора. Я полагаю, что ежели у торговцев да крестьян будет полная свобода перемещения по державе, то многие в столицу подадутся. Так что десятикратному росту за сто лет я не удивлюсь. А возвращение древней столице ее статуса… Тут, боюсь, никто не решится дать точный прогноз.

Пугачев одобрительно покивал.

— Все верно, Матвей Федорович, от полутора миллионов и выше. Я тоже так считаю. А еще через сто лет и все пятнадцать миллионов будут в Москве жить. Правда, граница ее будет намного дальше, чем сейчас.

Баженова такие прогнозы даже напугали. Он не вполне мог представить себе город в полтора миллиона жителей, а что пятнадцать и вовсе были за гранью мыслимого. Откуда только у самозванца такие идеи могли взяться?

А Пугачев тем временем продолжал:

— И если уже сейчас город утопает в говне и грязи и страдает от нехватки воды, то что с ним будет при удесятерённой численности? Кроме того, эти полтора миллиона человек захотят по городу разъезжать в экипажах, а городское хозяйство будет обслуживаться неимоверным количеством ломовых извозчиков. Что будет твориться на дорогах? Именно эти проблемы надо решать государству, а не городить бесконечные, никому не нужные дворцы, разрушая при этом исторические памятники.

При последних словах Пугачев, нахмурившись, посмотрел на Баженова. У того холодок пробежал по позвоночнику при этом взгляде.

— Прежде чем начнем обсуждение планов, давайте уясним, в каком состоянии сейчас город, – перевел свой взгляд на Кожина самозванец. – Пётр Никитич, вы доклад подготовили?

— Разумеется, государь, – встал и поклонился, судя по всему, переметнувшийся на сторону нового властителя старый чиновник и дворянин. Он кинул взгляд на листок бумаги в своих руках и начал:

— Как уже упоминалось, численность населения всех сословий в городе – круглым счетом – сто шестьдесят одна тысяча обоего полу. Домовладений после чумы и прошлогодних пожаров числится теперь восемь тысяч восемьсот семьдесят восемь. В дворянском владении двадцать семь процентов. У духовенства тринадцать процентов, остальное у купечества и разночинцев.

Кожин оторвался от листка и добавил:

— Дворянские домовладения в среднем в семь раз крупнее прочих. Да и каменных домов у дворян много больше. Подробную роспись я не успел сделать. Но в течении седмицы сделаю.

— Хорошо, – кивнул Пугачев. – А сколько всего каменных домов по Москве?

— Тысяча двести девять. Из них половина в пределах Белого города, пятая часть относится к Немецкой слободе, а остальное раскидано по Земляному городу и Замоскворечью.

Доклад, прерываемый вопросами Пугачева, длился почти час. Кожин сыпал цифрами текущего числа трактиров, постоялых дворов, мануфактур и кузниц. Перечислял количество мощеных улиц и процент кровель, крытых черепицей. Дошла речь и до кирпичных заводов.

— Кирпичных заводов было с сотню, а теперь числится сорок три, да не все работают исправно. Суммарно кирпича они изготавливают в год всего восемь миллионов штук, хотя рядились на десять. Цена на них за последний десяток лет возросла вдвое. До пяти рублей за тысячу доходит. Известь также вздорожала от шестидесяти копеек за бочку до рубля двадцати копеек. Белый камень с доставкой обходится по шестнадцать рублей за сотню, а бутовый – четырнадцать рублей за кубическую сажень. С такой дороговизной ни о какой масштабной стройке думать не приходится.

Заключил чиновник и недобро посмотрел на заводчиков. Те набычились, нахмурились. Один из них поднял руку и, увидев кивок Пугачева, поднялся.

— Я, стало быть, купец второй гильдии Переплетчиков, царь-батюшка. И про цену готов сказать вот что. Работников на заводы кирпичные очень много надобно, а где их взять? Идут, конечно, крестьяне, те, которые на оброке в работники, но токмо в сезон. И плату требуют. Это же не казенные заводы, что могут нагнать с деревень работников даром. Опять же: на обжиг кирпича требуются дрова. И много. На обжиг миллиона штук уходит восемь сотен кубических саженей дров. А это по рублю за сажень с подвозом. Вот и выходит цена за кирпичик. И ведь наценку я по уговору с казной не выше семнадцати процентов ставлю. Почти в убыток себе работаю.

Чиновник и заводчики углубились в пререкания, а Пугачев внимательно их слушал. Баженов же все эти цифры знал, ибо в комиссии их собирали и обсуждали постоянно, и наблюдал за самозванцем.

Наконец споры утихли и доклад закончился перечислением доступных залежей известняка, песчаника и кирпичных глин.

— Ну что же. Это даже хорошо, что Москва по большей части деревянная. Не так обидно будет сносить дома, – усмехнулся Пугачев. – С каменными будет сложнее. Для столичного города с миллионным населением нынешние улочки очень тесные и кривые. Отныне регулярные улицы надо проектировать на тринадцать саженей ширины, а переулки не уже шести. Но кроме них городу потребуются прямые и широкие проспекты и бульвары шириной до ста саженей.

Такие цифры Кожину показались совершенно неразумными, и он не сдержал восклицания.

— Потребно ли так много-то?

И наверно пожалел о своей несдержанности, увидев недовольный взгляд самозванца.

— Я, конечно, понимаю, Пётр Никитич, что в «европах» так не строят, – усмехнулся тот. – Но у нас надо к проектированию подходить не с точки зрения моды, а с точки зрения климата. Скольких в Санкт-Петербурге людей уже зашибло насмерть льдом, падающим с крыш? Почему не сделать широкий газон между домами и тротуаром? Что нам мешает? В той же Голландии, откуда Петр моду градостроительную привез, таких снегопадов отродясь не бывает, как у нас. Даже в Петербурге. А уж что говорить про Москву. Вот вам и по сажени с каждой стороны. Далее. Между дорогой и тротуаром тоже надо делать газон с кустарником, дабы экипажи не поливали пешеходов водой да грязью. Вот и ещё по полсажени минимум. Итого только на газоны с тротуарами должно на улице отводить пять саженей ширины. Ну и для проезда экипажей по четыре в ряд семь-восемь саженей. Итого до тринадцати саженей рядовая улица. А насчет проспектов…

Пугачев сделал знак рукой казачку справа от себя, и тот откинул ткань с доски. Взорам собравшихся открылся рисунок двухъярусного конного экипажа, несуразно большого для нарисованной двойки лошадей.

— Это, господа, экипаж конной железной дороги. Или, по-простому, «конки», – пояснил самозванец. – Основной общественный транспорт в Москве на ближайший век. Двигаться сей экипаж будет по железным лежням, что позволит пароконной упряжью перевозить груз, эквивалентный для двух десятков обычных экипажей. Это сделает перевозки дешевыми и доступными для самых малообеспеченных жителей. А самое главное, позволит соединить центр с окраинами и даже с пригородами регулярным сообщением.

По жесту самозванца казак перелистнул плакат с рисунком конки и открыл взорам следующий. На нем был дан разрез улицы с домами, газонами, тротуарами и проезжей частью. Но в центре нарисованы были два вагона этой конки на параллельных путях.

— На рядовых улицах пути для конки могут быть утоплены в мостовую, дабы не препятствовать движению телег и экипажей. А вот на магистралях для них надо предусмотреть выделенные полосы. Кроме того, магистрали должны иметь ширину для движения шести или восьми в ряд экипажей помимо конки. Отсюда и ширина проспектов. Можете считать, что на вырост проектируем.

Снова сменился рисунок, и на этот раз лист демонстрировал схематично перерисованный план города, составленный инженер-майором Горихвостовым. Его покрывали красные линии и зеленая штриховка. Линии, конечно же, показывали проспекты, но проходили они прямо сквозь кварталы застройки.

— Это, конечно, предварительный, ориентировочный генеральный план. Вам предстоит его проработать, исправить и дополнить. Но, как видите, логика в нем простая. На месте стен Белого и Земляного города появится широкие бульвары. Их следует замкнуть в кольца через Замоскворечье. Для этого предусматриваются мосты как через саму реку, так и через обводный канал, который ещё следует выкопать. Радиальные проспекты мной нарисованы ориентировочно. Их надо примерить к местности, дабы не было крутых подъемов и спусков. Но в случае необходимости где надо сроем и подсыпем. Если существующие улицы безболезненно расширить не удастся, то проспект прокладываться будет параллельно. Прямо по кварталам.

Баженова такой размах в планах самозванца удивил и обрадовал. Это было созвучно его собственным представлениям об идеальном городе. Прямые и широкие проспекты и обширные площади. Величественная застройка в классических пропорциях и стиле.

— А зачем параллельно? – поднял он руку одновременно с вопросом. – Не проще ли снести дома по одной из сторон улицы и за их счет расшириться?

Пугачев неодобрительно покачал головой.

— Все бы вам сносить, Василий Иванович. Не цените вы старые постройки. А вот я их ценю и вопросы слома старинных строений по Москве буду рассматривать лично. Я вообще планирую принять закон о защите памятников старины. Чтобы у таких, как вы, руки не тянулись все до основания снести.

— А в чем прок-то от старых палат? – удивился несколько оскорбленный насмешкой в голосе самозванца Баженов.

— С практической точки зрения, может, и никакого. А вот с исторической – очень большой, – ответил Пугачев и обратился к Кожину. – Петр Никитич, позаботьтесь на все каменные дома составить справку. Кем, когда построен. Кто в сем доме живал из известных личностей. Когда и как перестраивался. И нынешнее состояние тоже. Понимаю, что работа большая. Но я не тороплю, и можете себе под это дело штат собрать из людей сведущих. Защиту и оплату им обеспечу.

Чиновник кивнул и задумался. А Пугачев снова вернулся к схеме.

— Зеленым я на карте отметил предполагаемые общественные парки, – показал он на штриховку вдоль Неглинной и в районе Арбатской площади. – Как видите, я желаю в таковой парк обратить пустующие земли вдоль крепостных стен, а также все пространство между Неглинной и Петровкой. Левый берег Неглинной спрямить и обустроить как набережную. А правый обустроить как живописный парк с островками и протоками. Для чего речку, конечно, нужно будет запрудить в районе Кузнецкого моста.

Руку поднял Казаков, и самозванец прервал речь, дав ему высказаться.

— Ваше императорское величество, я, конечно, признаю, что замысел прекрасен, но надлежит иметь смотрение противу того, что Неглинная принимает в себя все зловонные стоки с окрестностей. Буде такому случится, в парках невозможно будет находится от миазмов. Я, наоборот, предлагаю заключить эту речку в трубу.

— Действительно, вы правы, Матвей Фёдорович, — кивнул Пугачев. — Если не предпринимать никаких мер, то речка неизбежно превратится в клоаку. Но мы, памятуя о перспективе в полтора миллиона жителей, эти меры предпримем. Мы запланируем строительство общегородской канализации. Вам сие мудреное слово известно как “клоака”. В Париже, если кто не знает, давно такая существует. При Петре Великом были попытки собирать избыточную воду с помощью деревянных труб. Мы пойдем значительно дальше.

Пугачев поднялся и жестом остановил начинающих вставать из-за стола господ градостроителей. На плане города он провел три жирных черных линии в направлении с запада на восток и обозначил сеточку линий потоньше, подходящую к ним.

— Канализацию сделаем следующим образом. Ливневые стоки соберем в Неглинку и прочие ручьи, такие как Черторый, например, которые, скорее всего, придется заключать в трубы. Обычная дождевая или талая вода через них будет сбрасываться непосредственно в Москву-реку. А вот бытовые стоки мы будем собирать сетью подземных тоннелей и труб и отводить от города подальше. Вниз по течению Москвы-реки. Там эти стоки будут очищаться на полях фильтрации и безопасно сбрасываться в реку.

Пугачев положил на место грифель и сел за стол, вытирая пальцы.

— Строительство таких грандиозных подземных сооружений потребует больших усилий и средств. Но зато навсегда решит все проблемы города с нечистотами. Затраты на их сооружение будут постепенно возмещены платой с домовладений за подключение к канализационной сети. Начать работы по подготовке проекта можно уже сейчас. Для этого нужен точный нивелирный план рельефа города в пределах Камер-коллежского вала с дополнениями вдоль Москвы-реки в сторону Люберец и вдоль Яузы в сторону Мытищ. Кто из вас возьмется за топографию?

Пугачев обвел архитекторов взглядом. Внезапно поднялся француз.

— Ваше величество, меня зовут Николя Легран. Я буду счастлив участвовать в таком грандиозном проекте.

И он поклонился, коснувшись буклями парика поверхности стола.

— Хорошо, месье Легран. Определитесь с необходимым штатом и инвентарем и начинайте.

— Государь, а нельзя ли мне привлечь к работе нашего юного друга, Василия Еготова. Он призван в вашу победоносную армию, но мне представляется, что гораздо больше пользы он принесет на профессиональном поприще.

Пугачев взглянул сначала на Еготова, потом на Леграна и согласился.

— Хорошо. Он войдет в состав инженерной части, которая будет вам придана.

Парень просиял и с благодарностью посмотрел на довольного француза.

— Но отвод стоков – это только половина дела. Вторая – это обеспечение города питьевой водой. Грязная вода — источник половины всех болезней, господа. Запомните это.

Пугачев строго обвел взглядом всех присутствующих.

— Насколько мне известно, в районе Мытищ есть сильные и чистые источники. Требуется подсчитать их производительность и разработать проект транспортировки воды в город самотеком. Фёдор Васильевич, – обратился самозванец к Каржавину, – возьметесь за этот проект?

Тот встал, поклонился.

— Живота не пожалею, Ваше Величество.

— Очень хорошо, – улыбнулся Пугачев. – Итак, город получит четкий план развития, удобную дорожную сеть, чистую воду и отвод нечистот. Но этого мало для столицы империи. Надо придать городу индивидуальное, узнаваемое лицо. К моему прискорбию, господа архитекторы пока не находят ничего умнее, чем копировать европейские каноны. Подобно обезьянам, корчащим рожи вслед за человеком, они пытаются построить кривую копию Европы меж родных осин.

Баженова глубоко оскорбило подобное сравнение. Но он постарался никак это не показать.

— И в своем подражательном угаре господа архитекторы не щадят даже древние памятники Руси, пропитанные историей. Омытые кровью наших предков. Василий Иванович, расскажите мне, как у вас рука поднялась снести пол-Кремля? Что за уродливый сарай, утыканный колоннами по периметру, вы на его месте вознамерились построить? И не кивайте на Екатерину. Этой дурочке такой проект в голову прийти не мог. Это ваша инициатива. Ваша идея.

Баженова затрясло от негодования. Еще никто не посмел назвать его шедевральный проект сараем. Даже недоброжелатели признавали достоинства проекта и порой критиковали только за стоимость или трудности возведения. Но с точки зрения архитектурных канонов рационализма он был почти совершенен.

Баженов поднялся, покосившись на Казакова, который тихонько прошептал:

— Вася, осторожней. .

Несколько долгих секунд Баженов смотрел в глаза Пугачеву, а потом начал:

— Европейские каноны родились не на пустом месте. В их основе архитектура Рима и Византии, откель мы, кстати, получили и письменность, и религию. Классическая архитектура подчиняется правилам золотого сечения. Гармония, заключенная в этом правиле, понятна и приятствена человеческому глазу, к какому бы народу этот человек ни принадлежал. Никакой иной архитектуры, кроме классической, быть не может. Иначе это будет нечто кривое и не симметричное, яко старые боярские терема. А по поводу заимствования знаний с запада, то и это для Руси было свойственно. Стены и постройки Кремля, о котором ваше величество, изволили печаловаться, строили итальянцы, такие как Пьетро Антонио Солари, Алоизио де Карезано, Алоизио Ламберти да Монтиньяна. И в этих постройках нет ничего оригинального, у них полно прототипов в тех же Милане и Флоренции. Так что же мне сейчас должно было помешать перенять у европейцев знания об архитектуре и сделать город красивее и рациональнее?

Пугачев внимательно выслушал. Жестом посадив Баженова на место, он сам откинулся на спинку кресла и чему-то усмехнулся.

— Умение мыслить в масштабах столетий и даже тысячелетий. Вот что вам должно было помешать, Василий Иванович. Архитектура это не просто наука о строительстве. Это еще и воспитательная сила. Могучая. Самая доступная для народа. Картины, скульптуры видят не многие, а вот архитектура сопровождает горожанина всю его жизнь и с самого детства воздействует непосредственно на душу. Созерцая вокруг себя постоянное и непрерывное, застывшее в камне подражание Европе, он неосознанно считает, что все без исключения в этой самой Европе достойно подражания. Что именно там центр цивилизации и свет истины. Для такого человека очень естественно будет поливать грязью все отечественное. Презирать нашу историю и в конце концов предать свой народ. Предать, не ощущая своего предательства. Подражая Европе, мы сами себя причисляем к её колонии. И относиться европейцы к нам всегда будут как к туземцам. Иногда очень опасным и влиятельным. Но туземцам. В отношении которых любая подлость допустима.

Пугачев поднялся, опять остановив аналогичное движение у собравшихся, и начал прогуливаться вдоль стола, как раз за спинами господ архитекторов.

— Но мало того, что наши собственные просвещенные граждане будут в душе молиться на Запад. Народы, которых мы присоединим к империи или на которых будем распространять наше влияние, также попадут под это воздействие. Это в начале они увидят ваши, Василий Иванович, любимые колонны с портиками и проникнутся благоговением от величия империи. А потом. Позже. Они поймут, что мы подражатели. И начнут искать покровительства именно у тех, кому мы подражаем. У оригинала. Это же логично. Эпигоны не заслуживают уважения.

Баженову было неприятно слышать голос за своей спиной, но вертеть головой было неудобно, да и несолидно.

— Поэтому декор и стилистика всех общественных зданий отныне должны базироваться на допетровском архитектурном наследии. Я и без вас, господин Баженов, знаю, что это наследие произрастает от старых итальянских мастеров, но на нашей почве оно уже достаточно обрусело, чтобы быть оригинальным и самобытным. Кроме того, у нас есть богатая и уникальная пластика деревянных строений. Она тоже может и должна служить источником вдохновения. Так что, Василий Иванович, вам придется забыть про своих любимых древних римлян и вернуться к родной почве.

Баженов не выдержал этого насмешливого голоса со спины и развернулся вместе со стулом.

— Прикажете окна как попало лепить да кокошниками украшать? Да! Это, конечно, исконный стиль. Спору нет. Вместо прогресса деградируем до времен Василия Третьего.

— Вам нравится Петербург? – прозвучал неожиданный вопрос.

— Как же он может не нравиться? Единственно ансамбля, прекрасные четкие линии…

— Да-да! Лес колонн и портики. В итоге, получается однообразная казарма. Одна большая казарма, перед входом в которую уместна будка часового, а не тележка цветочницы. Кому-то вообще в голову приходило, что следование греческим образцам в такой стране, как наша, просто смешно? У нас вместо туники тулуп, а сандалии русскому народу заменяют лапти или сапоги со скрипом. В итоге, получается не торжество человеческого духа, а скоморошничанье: “грек” в лаптях под сенью дорического ордера. Мы пойдем своим путем. Разве я хоть слово сказал о пренебрежении столь любимым вами золотым сечением? Вроде, нет. И окна, расположенные симметрично и на одном уровне, мне тоже больше нравятся. Ну, если вы неспособны сказать свое слово в архитектуре, то неволить не буду. Как раз кто-то должен канализацию строить. Вот вы и построите Клоаку. Красивую.

Баженов вскочил, отмахиваясь от Казакова, пытавшегося ухватить друга за рукав.

— Я могу построить все что угодно. Не вам о моих способностях судить, кем бы вы…

— Молчать! – взревел Пугачев. – Сейчас доболтаетесь до железных оков. Художнику многое позволительно. Куда больше , чем простому смертному. Но у моего терпения есть свои предела. Покиньте нас!

Василий Иванович покраснел, всхлипнул, как-то разом постарел, невзирая на то, что ему не исполнилось и сорока. Он бочком двинулся к выходу, прижимая ладони к лицу.

— Продолжим! – раздался спокойный голос самозванца.

(лайт-версия состояния Кремля со стороны Москва-реки после архитектурного зуда Баженова)

Глава 15

За дни, прошедшие с момента прибытия моего канцлера в Москву, Воспитательный Дом совершенно преобразился. У его ассиметричного фасада – запланированный восточный корпус еще не был построен – не протолкнуться бы от лошадей и экипажей, если бы не новый глухой забор. Ими была забита вся незамощенная набережная, отделенная от вод Москва-реки деревянными щитами на сваях, а не гранитом. Причина этого нашествия мне была известна. Вся Москва ждала непростое событие.

Детей еще не начали переселять в реквизированные дворянские усадьбы – “зазорные младенцы” и отроки постарше все также размещались в западном крыле “для мальчиков”. Перфильев со своими людьми занял главный корпус, “корделож”, увенчанный изящной купольной башенкой со шпилем. Это центральное здание комплекса еще не было до конца доведено до ума, и внутри продолжались отделочные работы. Посему сутолока царила страшная. Курьеры пробирались между рабочими, стилившими глиняную плитку на втором этаже. Поток людей разного чина стремился на третий. Казакам конвоя пришлось постараться, чтобы освободить лестницу для моего прохода.

Меня ждали члены правительства – те, кто отвечал за армию, гражданское управление, финансы, аудит, юстицию, Коммерц-коллегию... Впереди всех – Перфильев. Он и обратился ко мне самым первым:

— Символом этого славного Дома, Государь, выбран пеликан с девизом “Себя не жалея, питаю птенцов”. Так и мы, верные рабы твои, порешили животы свои положить, но Россию-матушку устроить в бережении.

Последовал глубокий поясной поклон. Разве что рукой канцлер не махнул.

— Давай, хвались, Афанасий Петрович. Показывай, как вы тут разместились.

— Дал ты министрам такие задачи, как это до сих пор было невидано. К нам так и течет чиновный люд, кое-кто стал приступы делать, чтобы на службу вернуться.

— Подтягиваются, значит? Кушать хотца, бедненьким?

— Сам все увидишь, государь. В зале на третьем этаже собираются.

Я кивнул. О грядущем мероприятии меня известили заранее.

— Подготовили мы для тебя, государь, важную карту.

Министры расступились. Моему взору открылось большое тканое полотнище на стене, на котором искусно была вышата подробная карта Российской империи. Ее пятнали красные и зеленые маленькие флажки на иголочках, воткнутые в изображения губернских и уездных городов. И красных было намного больше, что не могло ни порадовать. Ибо они наглядно показывали, кто перешел под мою руку. Сибирь, Урал, Поволжье, Вятская губерния – очень важная и непростая, ибо там проживали сплошь государственные крестьяне, не знавшие “прелестей” крепостного права, – почти весь русский Север. Внутри этой гигантской территории оставались экславы, продолжавшие держать сторону Катьки и сумевшие отбиться от наших приступов. Население этих городов, опасаясь грабежей и насилия, встало с оружием в руках на бастионы рядом с гарнизонами. Ничего, дайте срок – и эти под меня лягут. Если, конечно, с южной армией совладаем…

Зеленые флажки – это юг, запад и северо-запад. Сплошное пятно без эксклавов. Срочно нужно брать Смоленск. И решать вопрос с Румянцевым и Долгоруким…

Вот же занозой в сердце у меня торчит эта южная армия. О чем не подумаю, сразу она на ум приходит!

— Любо, почтеннейший канцлер. С картой – это ты хорошо придумал. Чем еще порадуешь? Что со связью? Без нее ты бы эту карту не оформил.

— Эстафеты и голубиная почта. Видел, царь-батюшка, башню со шпилем наверху? Вот в ней Васька Каин со своими голубями и устроился. Привез их из Нижнего, Казани, Оренбурга и Владимира. Все бы хорошо, только башню жалко. Загадят…

Я пожал плечами. Голубиное дерьмо меня меньше всего сейчас волновало.

— Без связи нам никак. Про оптический телеграф слыхал?

Перфильев неуверенно кивнул.

— До всего у тебя руки доходят, государь. А вот я себя все время ругаю, что пребываю в недействии.

— Не прибедняйся! Дело наше не стоит на месте. Твоими усилиями також! Я тобой доволен! Ты подбирай себе людей, подбирай. Раздавай задачи. Сам на себе все не тащи. Заведи трех вице-канцлеров по главным направлениям – выйдет тебе облегчение. Только никогда не своди к одной персоне контроль казначеев и фискалов.

— Почему, государь?

— Иначе без денег останемся, – усмехнулся я так нехорошо, что Перфильев сразу понимающе кивнул. Кто не знает, что главная беда Руси называется "Воруют!" И нет никакой разницы, кто у власти – голубая кровь или народные избранники.

— Все исполню, царь-батюшка!

— Главный вопрос на тебе сейчас – земельный! Надо остановить черный передел, нарезать наделы честно и без чересполосицы.

Канцлер и без меня это знал – столько раз обсуждали еще в Казани, потом в Нижнем. Все упиралось в отсутствие землемеров. Их нужно было тысячи. И без них никакой земельный реестр не сделаешь.

— Надобно нам своих людей скомандировать в губернские города, – перевел разговор на менее болезненный вопрос канцлер. – Господин Радищев подобрал несколько персон. Уверяет, что справятся и не предадут.

Понятно. Вот и пригодились братья-масоны. Пошла писать губерния.

— После церемонии пусть ко мне подойдут. Давай остальное твое хозяйство посмотрим.

Мне устроили экскурсию по второму этажу. Ну что сказать? Бюрократия – она и есть бюрократия. Не успели люди устроиться в больших просторных комнатах, как столы завалены стопками бумаг, шкафы забиты папками, чернила подвозят бочками, гусиные перья – мешками, а бумагу – возами. Изобрести им что ли печатную машинку? Не такой уж и сложный вопрос, между нами говоря. Можно еще и скрепки со степлером. Нет, с машинкой я, наверное, дал маху, а вот канцелярская мелочевка – точно не бином Ньютона.

Ну хотя бы все тут светло, просторно. Пойдет работа.

— Письмоводство замучило, – вздохнул канцлер.

— Что ж с этим поделать? Привыкай. Что у тебя с секретной частью?

Перфильев меня не понял. Пришлось ему объяснить концепцию делопроизводства высшего государственного уровня. Про то, что такое грифы “Совершенно секретно”, “Только для личного ознакомления”, ДСП и прочая, и прочая. Про систему допусков и про хранение подобных бумаг.

Канцлер бледнел и крякал от перспектив погрязнуть в бюрократической рутине.

— Ты пойми, дурья твоя голова, без этого никак! Кругом одни шпионы! Не только внутренние, петербургские, но и иностранные. И последних, уверен, с каждым месяцем будет все больше и больше. Троекратно больше, если не десятикратно!

“Нужно Новикову заказать плакат “Враг не дремлет!” да развесить его в важных кабинетах”, – мелькнула у меня дельная мысль.

— Думаешь, у тебя тут, – продолжил я накачку, указывая на заваленные бумагами столы, – мало секретов? Заказы на оружейные новации есть? – канцлер кивнул. – Заказы на новую униформу для егерей есть? Отчеты о поставках драгоценных металлов? Списки на выселение и лишение домов аль имений? Представляешь, сколько золота готовы иные отвалить, чтобы узнать свою судьбу? Сколько желающих заработать на торговле государственными секретами?

— А Хлопушка с Шешковским на что?! – вскинулся поникший было Перфильев.

— Тайники сами по себе, но и ты не плошай. Объединяй усилия. Вам каждому по отдельности никак нельзя. Кстати, допускаю, что не все документы им стоит показывать. Тут уж тебе решать…

— Ооооо! – застонал канцлер.

— А что ты думал? У тебя в здании проходной двор. Пропускной режим… эээ… охрана нужна и вход-выход по особому разрешению. А так – заходи, кому охота, и пропала важная бумажка.

— Шли по шерсть, а вернулись щипаны! – выдавил из себя канцлер, осознав разумность и правильность моих упреков.

— Не боги горшки обжигают, – парировал я в его стиле.

— Пора, Ваше Величество! Люди собрались, – доложил Никитин, спасая Перфильева от очередного царского “урока”.

Мы поднялись на третий этаж, в большой зал с фальш-колоннами с затейливыми капителями и декоративными картушами под потолком. Раньше здесь проводились заседания Опекунского совета Воспитательного Дома и иные торжественные мероприятия. Но сегодня все иначе, о чем свидетельствовали установленные красные флаги и вышитые эмблемы с серпом и молотом. Меня ждали все те, кто решил променять свою дворянскую косицу и гонор на кусок хлеба и возможные перспективы.

Народу набилось изрядно. Аристократы в потертых, но все еще сохранивших фасон мундирах или штатских сюртуках, женщины в темных, скромных платьях. Лица бледные, настороженные, кто-то откровенно напуган, кто-то пытается сохранить маску надменного спокойствия, но дрожащие руки или бегающие глаза выдают их истинное состояние. Здесь были и те, кто жил в Нижнем, и те, кого выловили уже в Москве, и те, кто пришел сам, осознав, что старый мир рухнул окончательно. Рядом с ними, но все же немного особняком, стояли чиновники – те, кто успел переметнуться из старого аппарата, и те, кого уже набрал мой неутомимый канцлер Перфильев. Среди них я различал и своих масонов – Новикова, Челищева, и, конечно, Радищева, который как раз сейчас готовился выйти к кафедре. В их глазах читалось иное – не страх, но азарт, предвкушение великих перемен, осознание своей причастности к строительству нового мира. Или, как они бы сказали, к возведению нового Храма.

В зале стоял гул – приглушенный, нервный. Люди перешептывались, косились друг на друга. Атмосфера была тяжелой, наэлектризованной. Сегодняшний день должен был стать водоразделом. Формальным актом, закрепляющим новую реальность. Реальность, где больше не было места их прежним привилегиям, их беззаботной жизни за счет чужого труда. Но и не было места поголовной резне, которую они так боялись, а многие заслужили.

Я поправил перевязь с саблей, кивнул "президиуму".

Радищев взошел на кафедру. Худощавый, с горящими глазами, он обвел зал взглядом и начал говорить. Голос его, поначалу тихий, креп и набирал силу, заполняя пространство. Я слушал вполуха, зная примерно, о чем пойдет речь. Александр Николаевич был умен, красноречив и искренне верил в те идеалы, что мы с ним обсуждали. Он говорил о гражданском долге, о конце эпохи рабства и произвола, о заре новой эры, где каждый станет свободным строителем своего счастья и блага Отечества. Говорил о законе, едином для всех, о равенстве перед ним. Говорил об ответственности перед будущими поколениями. Искусно вплетал он и свои масонские темы – про Великого Архитектора Вселенной, который благословляет наш труд, про свет разума, разгоняющий тьму невежества и тирании, про братство свободных людей, объединенных любовью к Родине и стремлением к совершенству. Что-то про необходимость очищения через испытания, про отказ от ветхого ради нового, про возведение нового Храма на твердом основании добродетели и закона. Для посвященных это были понятные намеки, для остальных – просто красивые, возвышенные слова, отвечающие торжественности момента. Он не призывал к мести, нет. Он говорил о строительстве, о созидании, о великой работе, что предстоит всем нам.

Я видел, как менялись лица слушателей. Дворяне слушали с напряженным вниманием, пытаясь уловить – что ждет их? Казнь или помилование? Чиновники кивали, ловя каждое слово – они уже были частью новой системы, и речь Радищева легитимизировала их выбор. Его соратники-масоны, двенадцать человек, одобрительно переглядывались. Речь была хороша. Умна, пафосна, но без лишней крови и угроз. Правильный настрой перед моим выходом.

Когда Радищев закончил и под аплодисменты, поначалу жидкие, а потом все более уверенные, сошел с кафедры, я неторопливо двинулся к месту выступлений, чувствуя на себе сотни глаз. В них была смесь страха, надежды, любопытства, ненависти, ожидания.

Наступила тишина. Такая, что слышно было, как где-то за окном курлычут голуби Ваньки Каина.

Я взошел на возвышение. Обвел взглядом зал. Задержал взгляд на лицах бывших дворян. На чиновниках. На своих соратниках.

— Господа! И дамы! – начал ровно, без крика, но так, чтобы слышно было в самых дальних углах. Голос мой, привыкший командовать полками на поле боя, легко заполнил зал. – Вы слышали речи умные и правильные. О долге, о законе, о будущем. Я же скажу вам проще. По-мужицки.

Сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Первое и главное. Рабов в России больше нет! – я чуть повысил голос, вкладывая в эти слова всю силу своей воли. – Забудьте это слово. Вычеркните из памяти эту позорную страницу истории. Никто никому больше не раб. Ни крестьянин барину, ни служивый – вельможе, ни вы все – мне. Я вам царь, отец, защитник, но не рабовладелец. Мне нужны свободные люди, верные подданные, соратники в великом деле возрождения России, а не безгласная скотина.

По залу пронесся вздох. Кто-то испуганно перекрестился. Кто-то облегченно выдохнул. Я видел, как распрямились плечи у некоторых чиновников из мещан, как блеснули глаза у моих казаков, стоящих у стен.

— Второе. Касаемо вас, бывшие господа дворяне, – я снова обвел их взглядом, уже строже. – Да, права ваши прежние кончились. Нет больше у вас ни земли по праву рождения, ни власти над душами людскими. Нет у вас никаких преимуществ перед купцом, мещанином или крестьянином. Закон отныне один для всех. Но! – я поднял палец. – Но это не значит, что вы стали париями. Что вас будут резать и вешать на столбах только за то, что вы родились в барской усадьбе и пороли своего лакея на конюшне. Гнев народный, справедливый гнев на вековой гнет, он пройдет. Он уже проходит. Я его усмирю. Ибо не местью мы будем строить новую Россию, а трудом и разумом.

Я снова сделал паузу, внимательно глядя на лица собравшихся. Видел, как уходит страх, уступая место… недоумению? Осторожной надежде?

— Все мы – русские люди. И дворяне бывшие, и купцы, и крестьяне, и казаки, и мастеровые. И нам всем предстоит заново учиться жить вместе. Не как господа и рабы, а как сограждане. Вместе пахать землю, вместе строить города, вместе защищать Отечество. Вместе созидать. Отныне главный судья и мерило для каждого – не родовитость его предков, а польза, которую он приносит обществу. И личные заслуги. Разбил отряд врага – молодец, вот тебе награда и почет. Придумал машину новую, полезную государству, облегчил жизнь горожанам или селянам – хвала тебе и премия. Построил завод, дороги проложил – вот тебе благодарность и привилегии. А ежели украл у казны, обманул доверие, навредил людям, делу общему помешал – пеняй на себя. Получишь пинка под зад так, что улетишь далеко. Это в лучшем случае! А то и головой поплатишься. Служба Отечеству и народу – вот единственный путь к почету и достатку. И путь этот открыт для каждого. Для вас, бывшие дворяне, в том числе. Ваши знания, ваш опыт, ваше образование – все это может пригодиться новой России. Если вы готовы служить ей честно.

В глазах некоторых дворян загорелся огонек. Не у всех, конечно. Многие еще пребывали в шоке или злобе. Но были и те, кто понял. Кто увидел для себя путь.

— И третье. Верность, – мой голос стал тверже. – Я требую от всех вас, кто сегодня принесет присягу – и от бывших дворян, и от чиновников, и от разного чина людишек, кто служит мне, – полной и безоговорочной верности. Верности не мне лично, хотя и мне тоже, но прежде всего – новой России. России свободных людей. России равных перед законом. России труда и справедливости. Предательства я не прощу никому. Ни вчерашнему рабу, ни вчерашнему господину. Спрос будет строгий. Мы стоим на пороге великих дел и великих испытаний. Нам дышат в спину враги внешние и внутренние. Только единство и верность помогут нам выстоять и построить ту страну, о которой мечтали наши предки.

Я закончил. Тишина стояла несколько секунд, а потом зал взорвался аплодисментами. Хлопали все – чиновники, масоны, мои соратники. Даже некоторые из дворян хлопали – может, от облегчения, может, искренне.

— А теперь, – сказал я, когда овации стихли, – те, кто готов отказаться от своего дворянского звания и присягнуть на верность новой России, пройдите вперед.

В центре зала уже стояли два стола, покрытые зеленым сукном. На них лежали заранее заготовленные «отказные письма» и чернильницы с перьями. Рядом стояли Перфильев и Волков – как свидетели. Чуть поодаль – Никитин и двое моих казаков с большими ножницами в руках.

Первым, по моему знаку, к столу подошел немолодой уже граф Евлашев. Лицо его было спокойно, но в глазах читалась горечь. Он быстро, почти не глядя, подписал бумагу. Потом повернулся и подошел ко мне. Я сам взял у Никитина ножницы. Тяжелые, острые. Подошел к графу. Его седая, аккуратно заплетенная коса – символ его прежней жизни, его статуса – лежала на плече. Я поднял ее. Она показалась мне невесомой – такой же эфемерной, как и выдуманные обществом сословные барьеры . Взглянул в глаза графу. Он кивнул. Резкое движение – и коса упала на пол. Символ прошлого был отсечен.

Потом потянулись остальные. Один за другим. Подходили, подписывали, теряли косы. Кто-то делал это с видимым облегчением, кто-то – с трудом сдерживая слезы или злость. Женщины просто подписывали. Им косы резать было не нужно – те, что они носили, к общественному положению отношения не имели.

Я смотрел на это действо. Зрелище было сильное. Ломалась эпоха. Рушился старый мир. На его обломках предстояло строить новый. Работа предстояла адская. Но сегодня был сделан важный шаг. Символический, но важный. Люди, стоявшие передо мной, делали свой выбор. Они отказывались от прошлого ради будущего. Пусть вынужденно, пусть со страхом, но делали. И это давало надежду. Надежду на то, что мы сможем. Что все мы, русские люди, сможем научиться жить вместе…

Глава 16

Болгарская деревенька Малая Кайнарджа на правом берегу Дуная была и впрямь маленькой – смотреть не на что. Жители, щеголявшие в синих чалмах, сперва прятались по домам, но за год пообвыкли – лагерь-то главного русского сераскира находился совсем рядом. Соседство с северными братьям даже оказалось не лишенным приятности и пользы. Те сперва косились, а когда распознали в селянах славян, прониклись, пожалели и даже кое в чем помогали в обмен на вино и прочие мелкие радости военного человека.

— Мучает вас турка недорезанный, чалму заставляет на башку цеплять. А мы уйдем, совсем вам беда, – часто говаривали здоровенные усачи-гренадеры, принимая подношение.

В последний месяц разговоры об уходе русских усилились. Так и до дела дошло.

Первыми через Дунай переправились полки генерал-поручика Юрия Долгорукова, сменившего на посту командира корпуса убитого казаком Потемкина. Хотя почивший генерал ума был пребольшого, но в военных науках не силен. Оттого корпус был расстроен, и в армии его прозвали мертвым капиталом. Полному тезке основателя Москвы так и не удалось довести полки до кондиции. Румянцев выпер их первым эшелоном, не без оснований полагая, что корпус будет тормозить всю армию в ее марше на Москву.

Следом по понтонным мостам двинулись остальные части кроме половины кавалерии и корпуса генерал-поручика Каменского, победителя турок при Колузжде. Ему в задачу было вменено добиться, наконец, подписания мирного договора.

— На, Михайла Федотыч, почитай, – Румянцев сунул генералу копию своего письма верховному визирю Мусун Заде Мегмет-паше.

“О конгрессе, а еще менее о перемирии, я не могу и не хочу слышать. Ваше сиятельство знаете нашу последнюю волю, есть ли хотите миру, то пришлите полномочных, чтоб заключить, а не трактовать главнейшие артикулы, о коих уже столь много толковано и было объяснено, и доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия никак не престанут”, – прочитал нисколько не удивленный генерал.

Турки так замучали своими вихляниями на переговорах, что пришла пора прижать их к стенке. Знали, шельмы, что в России неспокойно. Возможно, догадывались, что русские резко заторопились, понукаемые из Петербурга. Вот и тянули время. Уже были согласованы все пункты – осталось только подписать сам договор. А делегаты Высокой Порты не ехали и не ехали. Слали мелких или средних представителей, но не лицо, полномочное поставить точку в войне, бросившей великих османов в пыль под ногами неверных пришельцев с Севера.

— И что визирь?

— Прислал весточку, что выехал. Так что примешь его, попугаешь для порядку да и покончишь ладком с последней нашей военной кампанией. Жди великую награду от государыни. А мне поспешат след на Москву. Безумец Пугачев в мечтании своем не токмо в сердце, но громким гласом речет о престоле российском.

Сердце Каменского запело. Великая честь – лично войну завершить. Теперь он точно обставит этого выскочку Суворова. Их соперничество длилось годами и особенно усилилось, когда оба получили в командование один корпус. Каменский был старше и первенствовал. Но после суворовского броска на Царьград пальма первенства склонилась в пользу соперника. Ан, нет: Бог не Ерошка, видит немножко. Месяца не пройдет – и имя Каменского будет у всей России на устах.

Румянцев убыл с армией. Турки приехали. Остановились в Большой Кайнардже. Прислали своих представителей Ресми-Ахмед-эфенди и реис-эфенди Ибраим-Мюниба с огромной толпой рабов и большой поклажей. Пока два важных турецких сановника согласовывали с Каменским детали протокола приема верховного визиря, слуги разбивали лагерь. Устанавливали парадный шатер, разбивали походную кухню – без пилава и кофе верховному визирю никак нельзя договор подписать. Как и без длинных чубуков, набитых ароматным табаком.

А на чем сидеть столь важному лицу? Конечно, на шитых золотом подушках.

А если вздумается ему вздремнуть? К его услугам мягкая постель с пологом от москитов. Верблюд привез на своем горбу от самого киоска сановника на Босфоре – великолепного дворца, обрамленного черными кипарисами.

На чем обедать, когда придет черед удовольствий для рта? Все предусмотрено: и золотая посуда, и красивые блюда, чтобы выложить на них гору шафранового риса. Про чашечки для кофе и упоминать смешно – какой турок отправится в поездку без кофейного набора?

Эти и множество других важных мелочей готовили чернокожие и светлые рабы, не отвлекаясь на глазение. На что им смотреть? На страшных урусов в пыльных мундирах, постоянно перемещавшихся по лагерю? На их грозные пушки? На их пробитые пулями и картечью знамена? На их нарядную кавалерию, которая нарезала круги вокруг лагеря?

Слугам верховного визиря было невдомек, что Каменский специально приказал войскам постоянно находиться в движении. Таким нехитрым приемом думал обмануть делегацию, заставив поверить, что войск очень много и они полны решимости. В яростной храбрости русских не сомневался уже последний бедняк на Гранд-Базаре – про отход основной армии доложили соглядатаи. Но все равно! Мир решено заключить. Как ни умоляли татары не бросать их на съедение гяурам, партия противников войны восторжествовала, и ее представители явились в Кучук Кайнарджу, непреклонно настроенные закончить дело. Урус Обрезков не просит ни гроша, а лишь самостоятельности для татар, уверяли они всех и каждого. Он говорит нам: “Доколе пребывают крымчаки под вашей властью, нам нельзя спокойно у себя жить: надеясь на вашу защиту, они всегда готовы причинить нам вред”. Иншаллах, да будет так. Эти татары всем надоели.

Эти константинопольские миротворцы решительно приврали: русские требовали семь с половиной миллионов пиастров в качестве контрибуции, да и многие земли оставляли за собой. Правда, принадлежали они “татарской нации” – не жалко. А деньги? Кто на Востоке решает дела без денег? Не даром говорят: “денег не берет - дело не пойдет”.

— От нас, генерал-паша, подписи поставим я и реис-эфенди Ибраим-Мюниб, – втолковывал упрямому русскому генералу Ресми-Ахмед-эфенди. – Но на глазах верховного визиря, да продлятся его дни! У нас так принято!

Вспыльчивый щуплый Каменский с трудом усидел на месте. Он полагал, что в разговорах с турками нужно строить зверское лицо.. Но не авантажен был генерал – природа обделила и ростом, и голосом громовым. Только и оставалось, что хмурить брови и спорить.

— Согласен на акцепт!

После долгих препирательств пришли к согласию. От русских подписывал Каменский на основании доверенности от Румянцева. От Высокой Порты Ресми-Ахмед-эфенди и реис-эфенди Ибраим-Мюниб с собственноручным приложением печати верховного визиря.

— Считаю своим долгом встретить достопочтенного Мусун Заде Мегмет-пашу шпалерами войск и пушечным салютованием. Не испугает ли верховного визиря гром русских орудий? – поинтересовался с иезуитской улыбочкой русский генерал.

— Не испугает. Наш благородный паша, первенствующий управитель и носитель Священного знамени, предводительствовал войсками в Шумле и привык к вашей канонаде.

— Так быть посему!

Прибыл верховный визирь. Войска встречали его криком “Ура!”, от которого бедный паша вздрагивал – наслушался этих победоносных криков под стенами своего лагеря. Его аккуратно спустили с паланкина, который несли на плечах восемь слуг. Рабы взяли визиря под руки, провели в богато расшитый золотым и сербряными нитями шатер. Усадили на высокие подушки.

70-летний старец чувствовал себя ужасно. Сердце кололо. Руки и лоб покрывал холодный пот. Он держался из последних сил, стараясь сохранять величественный вид. Но опасался, что выходило дурно.

Рядом с его подушками, выложенными как кресло с высокой спинкой, стоял стол. За него усилились турецкие уполномоченные и генерал Каменский, после того как русский торжественно поприветствовал высокого гостя, невежливо отказавшись от трубок и кофе.

Приступили к работе. В последний раз проверяли, все ли изложено точно в документе. Ошибки не было. Русские возвращали османам все захваченные земли, оставляя за собой крепости Кинбурн, Еникале, а также город Керчь и земли между Днепром и Бугом. Таким образом, возникала русско-турецкая сухопутная граница. Признавался суверенитет Российской империи над городом Азов. Она могла иметь флот в Черном море и проходить его через Проливы, а ее торговые корабли получали равные права с английскими и французскими. Крымский хан и его народ отныне не были вассалами Высокой Порты. Русские обязались вывести свои войска с полуострова после ратификации договора. И становились покровителями всех православных христиан в Османской империи. Последний пункт был изложен довольно туманно, и его можно было трактовать по-разному, как и о даннике коымкого хана – Кабарде. Но Каменского все устраивало – ему было приказано лишь подписать документ, что он и сделал. Турки, в свою очередь, оставили свои росписи на плотных листах бумаги, на которых аккуратным почерком, синими чернилами были изложены условия договора.

— Его Присутствие желает сделать объявление, – торжественно возвестил эфенди Ибрагим-Мюнид.

Каменский моргнул, но постарался скрыть удивление. Потом сообразил, что “Его Присутствием” окрестили верховного визиря.

Мусун Заде Мегмет-паша позволил рабам поднять его на ноги и подвести к столу. Огладил свою седую бороду и произнес дрожащим голосом:

— Какое счастье, что раскрытие почек розана не осталось еще раз до будущей весны. Мириться с вами на чистоту без фальши и плутовства – таков мы получили наказ от нашего великого падишаха, счастие его в полном цвету и во всей силе. Ибо кровопролитие по нашему закону – вещь богомерзкая и отвратительная. Мы любим покой и доброе согласие. Иншаллах, если угодно Аллаху, до дня представления света не случится между нами причины к ссоре.

С этими словами верховный визирь приложил свою печать к документу. Война, длившаяся шесть лет, завершилась.

Через три дня после подписания мирного трактата верховный визирь умер на дороге в Шумлу.

***

Смотрел я на церемонию отказа от дворянства в главном зале Воспитательного Дома, смотрел, и в голову закрадывались неприятные мысли.

— Косу дали отрезать, бумагу подписали, даже присягу принесли – этого мало. Вы понимаете, сколько в зале набралось шпиков и будущих предателей? – озадачил я Перфильева и Радищева, уединившись с ними после церемонии. – Стоит Катьке показать свою силу разок… Ну вы помните, что было в Казани. Нужно всех, кто к нам перешел, кровью замазать. Или судами, или участием в конфискациях.

Канцлер и министр юстиции переглянулись, смутившись от моей прямолинейности.

— Что значит “замазать кровью”? Заставить принять участие в казнях? – немного растерянно переспросил Александр Николаевич. Его теория добросовестного служения Отечеству получила ощутимый удар.

Пришлось объяснить концепцию роли юриспруденции в революционном процессе. Конечно, в доступных Радищеву терминах.

Казнь – это не только правосудие. Лишение человека жизни на глазах у других людей по приговору суда – в этом есть ритуальный символизм. Общество, лишенное в будущем такого зрелища, утратило это знание. И слава Богу! Но ученые об этом писали, а я их внимательно читал и имел четкие мысли на этот счет.

Когда царь Петр чуть ли не лично головы стрельцам рубил и заставлял аристократов себе помогать – в этом был заложен глубокий смысл. Когда мои пугачевцы до моего появления крошили дворян и прочих неприсоединившихся самыми разными жуткими способами – в этом тоже присутствовал символизм. “Тогда им, боярам, было веселее, теперь не один без отмщения не останется”, – так написал в реальной истории Пугачев в своем манифесте. Гнев народный, куда без него? А в ответ получили гнев дворянский. С восставшими точно также расправились без всякой жалости. Четвертовали, пятирили, пускали по рекам плоты с повешанными… А ведь смертная казнь на Руси к моменту восстания была давно отменена!

Мои бунтовщики проявили недюжинную фантазию по части казней. Без всяких сомнений, переплюнули верха. “Сажать в воду”, попросту говоря, топить на глазах у всех. “Прими очищение, ирод!” Нельзя не усмотреть в этом некой религиозной составляющей. Не только революционное правосудие, но и Страшный суд! И культ воды, характерный для языческой обрядности. В русском бытовом христианстве то и дело наталкиваешься на следы язычества.

Еще сожжения. Очищение огнем. Опять же таки мне удалось эту форму расправы свести к минимуму. Попросту – запретить! Отдельные несознательные личности из числа атаманов грешили теперь лишь сожжением имущества, включая дома. Но не людей. Знали, что за людей получат от меня по шапке.

Казнить имеет право только государство, только по судебному приговору и публично. То есть после суда, с церковным покаянием на “лобном месте”, оглашением приговора. Никакой самодеятельности! С незаконными расправами нужно срочно заканчивать. Крестьянин ведь как рассуждает? Прикончу помещика – и пропала личная зависимость. Наивно? Да! Но, увы, широко распространено. Поломаем!

Лютость и “царская гроза”.

Вот два верных слова для понимания того, что от меня ждут. “Не мощно царю без грозы держати трона”, “государство без грозы – как конь без узды”. Как этого избежать? Нужна законность, законный суд. Чтобы не расправа, а приговор по судебному решению. Вот только где найти баланс между “царской грозой” и необходимой степенью милосердия? Нет пока ответа.

— Вот тебе его и придумать, мой друг. Как раз по твоему министерскому направлению. Пришла пора донести до народа русского простую мысль, которую он пока никак не усвоит. Нет царского права карать и миловать, не никакого “праведного гнева”. Есть закон! Токмо ему следует повиноваться.

Александр Николаевич, масон и просветитель, аж расцвел лицом при этих словах, настолько они соответствовали его взглядам.

— Истину речете, государь! – воскликнул с юношеским пылом.

— Раз истину, вот и готовить массовые публичные суды над кровопийцами и негодяями, кои запятнали себя преступлениями против рода человеческого. Именно суды нам потребны, а не внесудебные расправы! Не варварство, но цивилизация!

Радищев облегченно выдохнул, вытер со лба выступивший от волнения пот. Ранехонько обрадовался. Его поджидало непростое задание.

— Тут-то мне и нужен министр юстиции, который сформирует общественные суды и даст им правильный наказ. Тройки с участием всех сословий без исключения. Одним из трех судей отдельного судилища должен в обязательном, даже в приказном порядке стать каждый из присягнувших. Или принять участие в выселении дворян и конфискации их имущества. Как законный представитель власти.

— Единый Кодекс законов нам потребен. Или Свод.

— Обязательно! Но это долго и очень непросто. Мы еще поговорим об этом. Но сейчас ждать нельзя. Если мы не научимся защищать свою свободу, она пропадет.

— А вдруг такие суды будут заодно с преступниками? – усомнился канцлер в моей идее.

— Так надо заранее так подбирать состав каждого суда, чтобы не было накладок. Вот и займись этим, Афанасий Петрович.

Канцлер печально вздохнул. Радищев напряженно что-то прикидывал в уме.

Я кликнул казаков конвоя и отправился в Кремль, позабыв, что хотел переговорить с будущими губернаторами.

***

В старину царские покои располагались на третьем этаже Теремного Дворца. На условно третьем, ибо дворец представлял собой надстройку над двухэтажными клетями, прозванных Сытным дворцом. Когда-то здесь кипела жизнь. Огромный штат ремесленников и слуг обслуживал царскую семью. Теперь все пришло в запустение. Не работали даже мыльни на втором этаже – перестала поступать вода по свинцовым трубам, Водовзводная башня грозила обрушением, и Баженов предлагал ее разобрать. Катька запретила и повелела восстановить. Воз и ныне там.

“Что-то с этой историей нечисто, – рассуждал я, взбираясь по лестницам на третий, он же пятый, этаж. Отличная зарядка, между прочим. – Сперва она одобряет проект Баженова, предполагающий полную ликвидацию старинных зданий. Пол Кремля сносят. Но Водовзводную сносить не разрешают. Где логика? Быть может, у меня паранойя, но мне кажется, что конечная цель заключалась в превращении русской святыни в руины”.

Ступени вывели меня к Золотой решетке – воротам на площадку Теремного дворца. Остановился и залюбовался. Великолепная работа! Позолоченное кованое железо, затейливые спиралевидные узоры, скоморохи с забавными гримасами, загадочные рыбы, птицы и звери, растительная вязь. Ни одной повторяющейся фигуры. Русское переосмысление ренессанса. Подлинное сокровище!

Вот такую красоту хочет уничтожить Баженов?! Сколько уже уничтожил, пока сносил древние здания? Истинный вредитель. Сразу вспомнилось его ироничное “прикажете окна кокошниками украшать?” А, собственно, почему бы и нет? В Теремке оконные проемы оформлены каменными резными наличниками с изображением сказочных животных – силены, кентавра. Потрясающе! Детство архитектора прошло в Кремле – он не мог не заметить подобных деталей. Откуда в русском человеке берется подобное небрежение к прошлому собственного народа?

Я двинулся дальше. Не для того, чтобы не подняться к себе на “чердак”, в Златоверхий Теремок, а пройти в покои Августу. Решил проверить, наконец, как она устроилась. Для ее проживания была выделена Опочевальня с личной молельней на третьем этаже. Единственный вход в нее – через комнату фрейлин. Перед ней – ряд площадок-“отдыхов”, где постоянно дежурила охрана, контролируя лестницу, ведущую на мой личный этаж. Один из таких “отдыхов” я превратил в кабинет, где принимал рядовых посетителей – тех, кто не имел доступа в Теремок. Безопасность и еще раз безопасность!

Из “отдыха”-кабинета выглянул Волков. На мой немой вопрос покачал головой: ничего сверхсрочного нет.

— Найди в графике на ближайшие дни время для встречи с Болотовым. Не дело человека труда бестолку в Москве держать.

Прошел на площадку около лестницы на “чердак”, где дежурили казаки.

— Как обстановка?

— Все спокойно, Ваше Величество. Службу несем справно.

— Жалоб нет?

— Никак нет. Порцион свой с дворцовой кухни получаем, квартерой обеспечены на нижнем этаже. Денежный оклад платят вовремя.

— Попытки подкупа, проникновения посторонних?

— Не было такого! А ежели бы было, сразу же донесли б до атамана.

— Будут еще попытки, дайте срок.

— Мы таких к ногтю, Государь! Не извольте печаловаться.

— Что Ее Высочество, царевна Наталья Алексеевна? У себя ли?

— Так точно, в опочевальнях пребывают.

— Доложите, что желаю встретиться с ней в женских покоях.

Один из казаков постучал в дверь комнаты фрейлин. Из нее выпорхнула Курагина. Отметил ее расцветшей, несмотря на “печальные одежды”, вид. Недолгое пребывание в благородном дамском обществе вернуло ей и былую красоту, и прежнюю пылкость.

— Я хотел бы видеть великую княгиню Наталью Алексеевну.

— Сей час доложу, Государь!

Через десять минут ожидания меня-таки допустили в дворцовую женскую обитель.

— Наконец-то, вы удосужились посмотреть, в каких диких условиях я оказалась, – упреками встретила меня с самого порога Августа. – Фрейлины спят друг у друга на головах. Нет никакой возможности не то, чтоб в порядок себя привести – помыться пристойно не могу. А эти варварские аляповатые интерьеры? У меня от них болит голова.

Нельзя сказать, что я не думал о решении квартирного вопроса для Августы. Думал, советовался, прикидывал варианты. Версаля предложить не мог, но кое-что придумал. Мой выбор остановился на Слободском дворце на Яузе, выкупленным недавно в казну бывшем поместье почившего канцлера Алексея Бестужева-Рюмина. Довольно скромный внешне, он имел богатые интерьеры и как жилище для вдовы наследника престола вполне годился. Останавливали два соображения. Во-первых, само здание, как и большинство московских особняков, сильно обветшало и просило если не реконструкции, то серьезного косметического ремонта. Во-вторых, я побаивался далеко отпускать от себя Августу – кто знает, какой фортель может она выкинуть? И все же я приказал начать во дворце восстановительные работы.

Признавая, в принципе, справедливость упреков невестки и по совместительству любовницы, почувствовал, что закипаю. Искусная роспись Теремного дворца лично меня не оставляла равнодушным. Великолепная тонкая работа. И не пришлым немкам о ней судить!

— Мадам, в то время, когда вашего родного ландграфства еще не существовало на свете, здесь, в Кремле, жили великие московские цари, и никому бы не пришло в голову упрекнуть их в варварстве!

Я немного слукавил – Теремный дворец, если честно, построили лет через семьдесят после того, как появилось Гессен-Дармштадтское княжество. Но откуда Наталье Алексеевне знать такие подробности?

Она и не знала. Ответила по-женски. Надула губы, всем видом изобразила обиду, спрятала лицо за черной кисеей, оставив открытыми лишь глаза. Которые метали в меня испепеляющие взгляды.

“Ого! Да вы, мадам, та еще штучка! Решили, что пришло время показать мне свой характер? А вот хрен тебе, дорогая, а не Слободской дворец!”

Вместо сообщения о подарке Наталья Алексеевна получила от меня приказ:

— Завтра в полдень вам надлежит явиться на заседание суда Духовной Консистории по делу о расторжении моего брака с урожденной Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербстской, в православии Екатериной Алексеевной. Возможно, дело дойдет до церковного отлучения!

Августа и присутствовавшая при нашей беседе княжна Агата хором ахнули.

Конец 1-й части. Вторая часть 4-го тома уже на АТ, жмите на кнопку =&gt;

Content

Русский бунт. Шапка Мономаха. Часть I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16