Ирина Скарятина, Виктор Блейксли

Первая на возвращение. Аристократка в Советской России

Предисловие

Много замечательных книг и статей написано о современной[1] России. Морис Хиндус, Луис Фишер, Джошуа Куниц, Элла Винтер, группа американских профессоров во главе с Джеромом Дэвисом и ряд других выдающихся писателей, журналистов, экономистов и социологов поделились своим опытом, своими наблюдениями и результатами исследований новой системы[2]. И они справились с этим блестяще, охватив каждый аспект жизни в Советском Союзе. Благодаря им был пролит свет на тёмную тайну, которой в течение многих лет для большинства людей являлась Россия, и мир начинает видеть и понимать, что же там происходит на самом деле. Может показаться, что после появления всех этих книг мне не было смысла писать свою, и потому у людей напрашивается резонный вопрос: "Разве не всё ещё было рассказано о России? Стоило ли ей тоже за это браться?" Ответ кроется в само́м названии моей книги – "Первая на возвращение", – ибо, насколько мне известно, я самая первая представительница титулованной русской аристократии, не являющаяся коммунисткой, которой было позволено "вернуться домой" в Россию на законных основаниях – с визой в паспорте, выданной Москвой.

Я не претендую на проведение глубокого изучения той или иной ситуации или на то, что стала экспертом по сегодняшней России, – ничего подобного. Всё, что я сделала, – это проехала по своей собственной отчизне, которую покинула в октябре 1922-го года, а затем поделилась своими впечатлениями об этом первом визите после более чем десятилетнего отсутствия и жизни в эмиграции. Будучи русской и проведя, за исключением последних лет в Америке, всю свою жизнь в России, я не нуждалась в том, чтобы кто-то показывал мне мою родную страну и что-то объяснял, а ездила везде, где заблагорассудится, и видела всё, что хотела увидеть.

Там я родилась, там я выросла, там я стала свидетельницей мировой войны, и крушения царской России, и революции, и красного террора, и гражданской войны. Теперь же мне предстояло застать новую эпоху, которая никоим образом не походила на Россию всех предыдущих периодов. Я не обращалась за официальной информацией к советским властям, а поговорила со всеми, с кем только могла: с крестьянами, рабочими, инженерами, моряками, коммунистами. И я постаралась запомнить всё, что они говорили, и часто цитировала их, потому что все они россияне и их реакция на эпизоды повседневной жизни в Советском Союзе, их мысли и суждения – это видение среднестатистических граждан, а потому, подобно зеркалу, отражающему текущие события, оно тоже ценно.

Когда я отправлялась в Россию, у меня не было никаких обязательств, я не давала ни единого обещания и не имела какого-либо предварительного соглашения с советскими властями касательно того, что я должна говорить или какую позицию мне следует занять по прибытии назад. Я ехала туда свободно, с открытым сердцем, и точно так же пустилась в обратный путь, не подпав под влияние кого-либо или чего-либо, кроме своего личного опыта и наблюдений, которые сделала во время этого путешествия. В любом случае я въезжала в свою страну с неприятным предвкушением, поскольку всё ещё живо помнила хаотическое состояние России в период с 1917-го по 1922-ой год и, несмотря на всё, что прочла, ожидала увидеть обстановку почти такой же, какой я её оставила. Почему-то я не способна была представить, какие великие перемены могли произойти за десять лет, и совершенно не задумывалась о том факте, что выросло новое поколение и что дети 1917-го года стали теперь пылкими и фанатичными молодыми рабочими, принимающими наиболее активное участие в новой созидательной эре Советского Союза. Но стоило мне пересечь границу, как я поняла, что Россия 1932-го года похожа на дореволюционную Россию либо Россию первых послереволюционных лет не больше, чем день похож на ночь. Старое было полностью сметено, из революционного хаоса отливается совершенно новая форма, и теперешняя Россия – это мир в процессе становления. И меня чрезвычайно заинтересовал и этот новый мир, и всё, чего он пытается достичь.

По возвращении в Америку я услышала от одной женщины: "Вы, очевидно, любите свою страну сильнее, чем вы любили своих родителей. Иначе вы бы никогда не вернулись туда, где они так страдали и умерли".

"Я не совсем понимаю вашу точку зрения, – был мой ответ. – Возьмите, к примеру, свою собственную гражданскую войну между Севером и Югом. Предположим, ваш дедушка был убит южанином – означает ли это, что вы никогда не поедете в южные штаты, что вы не будете иметь друзей среди южан и что, в конечном счёте, вы ненавидите Юг и всегда будете ненавидеть?"

И у нас была гражданская война, было и, к сожалению, до сих пор остаётся много ненависти, однако я ненавижу ненависть, я устала от неё, я люблю свой народ так же сильно, как любила всегда, я отказываюсь и дальше быть изгнанницей, и больше всего на свете я желаю мира и взаимопонимания. "Ибо гнев на того, кого мы любим, воздействует на мозг как безумие"[3].

Когда я рассказала об этом молодому коммунисту на борту корабля, что нёс нас в Европу, тот, рассмеявшись, промолвил: " У вас мистическая душа народовольца" ("Народная воля" была партией в девятнадцатом веке, которая выступала за свободу людей). "Вам бы жить лет сто назад, быть женой декабриста и добровольно последовать за ним в ссылку".

Возможно, он был прав, хотя в действительности у меня были некоторые опасения по поводу обладания "мистической душой".

Но, без сомнения, множество факторов повлияло на формирование моего характера, и наследственность, вероятно, тоже сыграла свою роль. Ведь мой прадед Яков Скарятин, живший во времена Французской революции, бесспорно, попал под её влияние и в некотором смысле сам стал революционером, ибо разве он не принимал участия в акте цареубийства? А вот дед и отец были ярыми реакционерами, монархистами, имперцами и абсолютистами, в то время как моя мама выступала страстной конституционалисткой. Да ещё меня окружали: и моя старая няня-англичанка – самая независимая душа на свете, твёрдо верившая в достоинство и свободу личности и ни перед кем не склонявшая головы; и доктор Круко́вич, отказавшийся от блестящей медицинской карьеры в Петербурге, дабы посвятить свою жизнь врачеванию крестьян в нашем поместье (и он рассказывал мне об условиях существования в деревнях – условиях, которые недалеко ушли от тех, что процветали в Матушке Индии); и "Профессор" Максимо́вич, давший мне образование и оказавший на меня большое воздействие. Он был не только либералом, непрестанно насмехавшимся над нашим "аристократическим образом жизни" и пророчившим падение Старого режима и наступление Новой эры, но и личным другом Поссе́[4], Стру́ве[5] и многих других передовых людей своего времени. Он учил меня русской литературе, он учил меня истории, он указывал на те вещи, которые я никогда бы не разглядела своими собственными юными глазами.

Другим важным обстоятельством в моей жизни стал госпиталь, где я обучалась и тесно общалась с самыми разными людьми: профессорами, врачами, медсёстрами и пациентами – богатыми и бедными, теми, кто мог себе позволить лучшую больничную палату, и теми, кого взяли из благотворительности. На это наложились тяготы мировой бойни, революции, гражданского противостояния, отъезда в эмиграцию и, наконец, те переживания, что были связаны с моим недавним посещением России.

Вернувшись в Америку и с энтузиазмом рассказывая о достижениях в своей стране, я из полученной почты и реакции слушателей моих лекций вывела, что большинство людей понимает мою точку зрения и ей симпатизирует, но всегда находится и некоторое меньшинство, настаивающее на том, что я стала коммунисткой, пропагандисткой, членом советского правительства и даже сотрудницей ужасного ГПУ. Эти немногие утверждают, что я, "якобы видя прогресс", получаю большие суммы денег, что я состою на жалованье у Сталина.

Одна пожилая дама, которая как-то раз буквально монополизировала меня на всём протяжении светского приёма, задавая бесконечные вопросы о Новой России и, по-видимому, положительно воспринимая всё мною рассказанное, несколько дней спустя заметила нашему общему знакомому: "Только представьте, каким чудом мне удалось спастись. Я уже было собралась отправить Ирине Скарятиной и её супругу приглашение на ужин, когда, по счастью, вошла моя подруга и, увидев письмо, воскликнула: 'Да вы не можете принимать её у себя в доме – она же коммунистка'. Подумать только, как близко я подошла к обрыву. Ещё три минуты, и письмо было бы послано!"

А на одном званом обеде довольно-таки чванливый джентльмен, сидевший рядом со мной, упорно настаивал на том, что из тех людей, у которых нет ни хорошего происхождения, ни фамильных традиций, не сможет выйти ничего путного. "А как насчёт Горького, Шаляпина, Андреева и многих других? – наконец спросила я. – Разумеется, им мало чего досталось от предков". Однако он не позволил себя переубедить.

Кроме того, некая работница социальной службы не смогла бы, по её словам, поддерживать большевиков, поскольку те разрушают в России семейную жизнь, передают детей государству и национализируют женщин. Позже она провела меня по своему центру социального обслуживания, который был замечательно оборудован яслями, детскими садами и игровыми комнатами, полными детей, оставленных там матерями, работающими на близлежащих фабриках. "Но то, что вы здесь организовали, в точности повторяет сделанное ими в России, – сказала я, – и, конечно же, это не похоже на попытку разрушить семью или национализировать матерей, не так ли?" И она согласилась.

Некоторые из моих старых русских друзей даже приходили ко мне с тайной просьбой помочь их родственникам в России, то есть замолвить за них словечко советскому правительству, так как нисколько не сомневались, что я имею какой-то вес в большевистских политических кругах. И они отказывались верить, когда я пыталась убедить их, что у меня не больше влияния на советское правительство, чем у них самих.

Удручающие эпизодики, забавные эпизодики – они не причиняли мне особой боли и не вызывали хохот, а лишь заставили меня ещё сильнее захотеть, чтобы каждый смог увидеть и попытаться понять сегодняшнюю Россию.

Старая Россия для меня подобна чудесному сну, который я никогда не забуду, потому что годы моего детства и ранней юности были необычайно счастливыми. И ко всем её оставшимся в живых представителям я испытываю лишь глубочайшие чувства, а также преданность всему, что им дорого в нашем общем прошлом. Но той России, которую мы знали, больше нет, и я считаю невозможным жить только этим минувшим, и по мере того, как течёт время и происходят новые перемены, я надеюсь, что всегда смогу их понять и быть частью жизни своей страны.

Я счастлива, что отправилась туда, счастлива, что была со своим народом, счастлива, что смогу возвращаться снова и снова и что я больше не изгнанница.

Посвящается ЭТЕЛЬ ПАЛМЕР МОРГАН (миссис Ширли У. Морган) и нашей Пожизненной Дружбе.

Портрет Ирины Скарятиной из оригинального американского издания 1933-го года романа Ирины Скарятиной "First to Go Back".

Карта путешествия Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли из США в Европу и СССР в 1932-ом году (составлена переводчиком).

Часть Первая. Я возвращаюсь в Россию

Как я добиралась

1

Когда мне пришла в голову мысль отправиться в Россию, многие мои друзья хором запротестовали.

"Что ты имеешь в виду – отправиться в Россию? – возмущённо вопрошали они. – Ты с ума сошла? Разве ты забыла, что являешься представительницей старого режима, бывшей графиней и изгнанницей? Да что с тобой такое? К тому же, – мрачно продолжали они, – советское правительство никогда тебя туда не впустит, ни за что на свете! А если это чудом и произойдёт, то есть у тебя выйдет прокрасться под своей американской фамилией, скрыв русскую, то они всё равно узнают, кто ты такая, и тебе больше никогда не удастся выбраться из этой позабытой Богом страны. Только подумай о жизни, которую ты будешь там вести … ГПУ … тюрьмы …"

Но я уже долго думала как об этом, так и о многом другом, ведь, в конце концов, разве я не была чистокровной русской, разве я не находилась в России во время и после революции, с 1917-го по 1922-ой год, и разве я не разбиралась в тамошних условиях гораздо лучше, чем мои друзья, чьи революционные знания были почерпнуты из слухов, газетных статей и книг?

Коли я пережила революцию, и красный террор, и последовавшие за ними годы хаоса, то наверняка смогла бы вынести и эту новую постреволюционную созидательную эпоху, и я не собиралась поддаваться угрозам и уговорам, лишаясь возможности увидеть её собственными глазами. Я устала быть изгнанницей, устала выслушивать всё о своей стране и своём народе от иностранцев, которые наезжали туда с короткими визитами и, даже не зная языка, возвращались, возомнив себя знатоками Советского Союза. Мне не терпелось самой взглянуть на происходящее, и я, конечно, не собиралась "прокрадываться" обманом. Либо ехать туда под своим полным русским именем, либо не ехать вообще. Таков был мой твёрдый ответ друзьям и доброжелателям, и я приступила к необходимым шагам по получению визы, вооружившись стопкой рекомендательных писем от известных американских писателей, интересовавшихся Россией и желавших помочь мне туда попасть.

Первой проблемой, с которой я столкнулась, был советский закон, явно запрещавший возвращаться в страну кому бы то ни было из тех, кто покинул её после революции 1917-го года. Если вы уехали до неё – это было нормально, поскольку доказывало, что вы были недовольны старым режимом и отбыли в другие страны в поисках лучшего правительства и лучших законов; но если вы уехали после – это демонстрировало, что вам не по нраву новая власть и, следовательно, оставайтесь-ка там, куда вас занесло, на веки вечные и даже не смейте помышлять о том, чтобы вернуться.

Так как я уехала в октябре 1922-го года, это правило, безусловно, имело ко мне прямое отношение, и я оказалась в весьма затруднительном положении. Куда бы я ни направилась в надежде получить визу, я повсюду сталкивалась с отказами, основанными на вышеупомянутом законе.

"Вы выехали в 1922-ом? Что ж, мне очень жаль, но вы не сможете опять попасть в Советский Союз", – повторяли мне снова и снова, пока я уже не была готова в отчаянии отказаться от своей затеи. Однако в один счастливый день, при посредстве известного американского банкира, я познакомилась с высокопоставленным советским чиновником, предложившим мне написать непосредственно в Москву – в Наркоминдел (Народный комиссариат иностранных дел) господину Литвинову[6], изложив свой случай и детально объяснив, кто я такая и почему хочу вернуться.

"Вы пользуетесь у нас хорошей репутацией", – ободряюще сказал мой новый знакомый.

"В каком смысле хорошей? – удивлённо спросила я. – Я же не коммунистка".

"О, нам это известно, – смеясь, ответил он. – В действительности мы точно знаем, чем занимается каждый русский эмигрант в этой стране, и когда я сказал о вашей хорошей репутации, я имел в виду, что, являясь представительницей старого режима, вы никогда не были замешаны в контрреволюционных заговорах. Кроме того, вы были честны в своих лекциях и книгах. Так что просто пошлите запрос и посмотрим, что из этого выйдет. Возможно, они сделают для вас исключение и одобрят выдачу визы".

С благодарностью пожав руку ободрившему меня человеку, я в тот же вечер отправила своё письмо. Прошло почти три месяца, но, хотя я день за днём и по нескольку раз в день посещала почту, ответа из Москвы всё не было. И снова я, придя в отчаяние, уже было начала думать, что моё дело безнадёжно, как вдруг пришёл ответ, где кратко и по-деловому говорилось, что моя российская виза одобрена.

Лихорадочно схватив конверт и запрыгнув в своё авто, я помчалась со скоростью шестьдесят миль[7] в час, абсолютно не задумываясь об опасности, рисках и возможных несчастных случаях и спеша сообщить замечательную новость своему мужу, который, естественно, намеревался меня сопровождать и, будучи гражданином Америки по рождению, не имел похожих проблем с получением визы. Выскочив из салона, вбежав в дом и взлетев по ступенькам, я, затаив дыхание, стала махать письмом перед его изумлённым лицом.

"Оно здесь, Вик, – мы едем – мы уезжаем!" – бессвязно закричала я. Но он всё понял и, проявив должный настрой и схватив меня за талию, закружил по комнате, тогда как Сэмми, жесткошерстный терьер, стал прыгать вокруг нас, неистово лая и изо всех сил стараясь порвать мою юбку и брюки Вика, а кот Пукик, испытывая явное отвращение от столь неподобающего поведения, поспешил удалиться. В конце концов успокоившись и побросав кое-что из одежды в чемодан, мы помчались в Нью-Йорк, всю ночь ведя наш "Форд" сквозь жуткую бурю, чтобы сразу же приступить к делам с паспортами, всеми требующимися иностранными визами и прочими обычными формальностями, которые принято улаживать перед поездкой за границу.

Следующие три недели проносятся в памяти, как прокрученная на дикой скорости киноплёнка: бесконечное мотание между нашим домом и Нью-Йорком; встречи с нужными людьми; приведение в порядок финансов; написание писем; уборка в доме; прятание серебра и ковров; повсюду запах камфары и шариков от моли; сдача пса и кота в пансион; упаковка багажа. И, вдобавок к этому, как проходящий через всё лейтмотив, грустная мелодия расставания с нами наших друзей: "Прощайте, мы будем думать о вас, мы будем молиться за вас, и мы никогда, никогда вас не забудем", – говорили почти все, кроме двух или трёх, что были веселы и настроены оптимистично, излучая уверенность, что нас ждёт отличное приключение и мы вернёмся целыми и невредимыми к нашему домашнему очагу.

Наконец великий день настал – наш последний день в Америке, когда мы должны были тронуться в путь. Похудевшая от волнения и выглядевшая как жердь, с побелевшими щеками и глубоко впавшими глазами, я вышла вслед за Виком из дома после заключительного ритуала – пары минут спокойного и в полной тишине "сидения на дорожку", как мы всегда делали в России перед началом путешествия.

"Ну, поплыли", – заметил он, когда автомобиль тронулся с места.

Но я лишь покачала головой, поскольку не могла поверить, что мы действительно поплывём, пока не поднялись на борт корабля и он не отчалил. На протяжении всего пути от дома до порта я молча молилась, чтобы мы добрались туда благополучно, чтобы ни автомобиль, ни поезд, ни такси не сломались. И всякий раз, когда поезд дёргался сильнее обычного, я с тревогой выглядывала в окно, уверенная, что он сошёл с рельсов, а когда такси неожиданно резко затормозило и на нас посыпались наши сумки и чемоданы, я чуть было не выскочила наружу, и лишь рука Вика на моём ремне удержала меня на месте.

Однако мы благополучно добрались до огромного причала и мгновенно окунулись в плотную и бурлящую толпу отплывавших, провожавших, зевак, разносчиков телеграмм и цветов, посыльных, рабочих, матросов, стюардов и должностных лиц – то бишь всех тех, кто, подобно разрозненным частям гигантского паззла, в итоге неизбежно попадает на свои законные места, образуя привычную картину, изображающую отплытие трансатлантического лайнера.

Оказавшись в нашей каюте на борту корабля, который быстро заскользил по проливам в открытое море, я глубоко и с облегчением вздохнула. Наконец-то мы были на пути в Россию и ничто, кроме кораблекрушения, не могло помешать нам туда добраться. И ничто не могло изменить этого чувства удовлетворённости, даже тот печальный факт, что, проснувшись на следующее утро, я обнаружила наш корабль уже не плавно скользившим вперёд, а кренившимся самым что ни на есть ужасным образом.

"Ничего, всё в порядке", – думала я, в течение трёх дней и ночей терпеливо лёжа на своей койке и испытывая безнадёжное головокружение, пока прихоть океана то ставила меня на голову, то пыталась свалить на пол.

"Всё в порядке, всё в полном порядке, я возвращаюсь домой, обратно в Россию". И пока я лежала, закрыв глаза, в памяти мелькали картины прежних дней. Я видела Старую Россию и свои дома в Троицком и Санкт-Петербурге; и сцены из своего детства и девичества; и лица любящих людей, что окружали меня в те годы моей жизни: моей няни Наны; моей гувернантки Шелли; семейного врача Доки; моей мамы, прекрасной, как портрет кисти Грёза[8], и моего отца – "Генерала", как мы всегда его называли – с его свирепыми усами, грубоватыми манерами и добрым сверкающим взглядом. Милые люди Старой России в её лучших проявлениях, они ушли навеки, а мать и отец – жертвы революции – умирали так же, как и жили, – с высоко поднятыми головами и сердцами, полными веры, мужества и доброты. Революция смела их не из-за того, что они причинили кому-то вред или сделали что-то неправильное, а просто потому, что она была княжной по рождению, а он – старым генералом из знатного рода. Они были неуместны, нежелательны в новом порядке вещей – живые анахронизмы, представлявшие прошлое, которое кануло в Лету; и в те первые дни нетерпимости и кровопролития, когда это прошлое уничтожалось, чтобы на его руинах можно было построить нечто новое, они были смыты революционным цунами.

Они ясно осознавали, что с ними должно было произойти. "Что значит человеческая жизнь в такое время, как это? Ничего; даже меньше, чем ничего", – говорила моя мама, а Генерал произносил свою любимую старую русскую поговорку: "Лес рубят – щепки летят, – и мрачно добавлял. – И в данном случае щепки – это мы, помни об этом".

Итак, они умерли, а я осталась одна, продолжая изучать медицину, работая так усердно, как только могла, и наблюдая, как революция растёт день ото дня. Я увидела гибель Старой России и рождение Новой, и это было всё равно, что стать свидетельницей сотворения мира, когда из хаоса восстаёт движущая первобытная сила, чтобы править.

Затем настала и моя очередь попасть в тюрьму – просто потому, что я была дочерью этих двух старых добрых душ и тоже имела титул. Однако чудесным образом моя жизнь была спасена и я осталась прозябать в холоде, голоде и нищете.

Как следствие, я отчаянно заболела пневмонией, и добрые американцы, доктор Хершел Уокер и доктор Фрэнк Голдер, члены "Американской администрации по оказанию помощи", убедили меня покинуть страну, сказав, что я ни за что не поправлюсь, если останусь, поскольку физические тяготы были слишком велики. Они даже умудрились раздобыть для меня советский паспорт, что в те времена было неслыханно, дабы я смогла легально покинуть Россию. И я поехала в Америку, вышла замуж за американца и прожила там десять лет, сначала как русская иммигрантка, а затем как новоявленная гражданка этой страны. Нынче же я возвращалась впервые с октября 1922-го года. Мне было интересно, на что это будет похоже. Будет ли ситуация лучше или хуже? Я слышала о ней столь разные мнения, что у меня в голове всё перепуталось и трудно было представить, как же всё обстоит на самом деле.

Выйдя на берег в Бремерхафене и проехав через Берлин и Ригу, мы намеревались прибыть на советскую границу очень рано утром. Было, должно быть, около четырёх, когда нас разбудил грохот выстрелов, раздавшихся один за другим и, по всей видимости, прямо в соседнем купе. Вик сверзился с верхней полки с криком: "Вот! Видишь! Что я тебе говорил? Революция всё ещё продолжается, и это была твоя безумная идея – сюда припереться".

Вылетев в коридор, мы ощутили, что поезд разгоняется, и прошло, судя по всему, минут двадцать, прежде чем машинист снова сбавил ход и мы полностью остановились. Вскоре к нам, смеясь, подошёл проводник.

"Ради всего святого, что случилось?" – с тревогой спросила его я.

И тот рассказал нам, что на последней остановке в поезд сел мелкий станционный служащий, имевший поручение передать сообщение своему начальнику, находившемуся где-то здесь. Не успев найти его до отхода поезда, бедняга был вынужден отправиться вместе с нами и в конце концов решил, что, выстрелив из окна, всех разбудит и таким образом сможет отыскать нужного ему человека. Машинист же, подумав, что на поезд напали бандиты, поначалу увеличил скорость, однако узнав, в чём дело, тут же остановил состав, дабы бедолага мог сойти, прежде чем укатит чересчур далеко для пешей прогулки назад.

"Что ж, я рад, что выстрелы предназначались не нам, – промолвил Вик, с облегчением забираясь на своё верхнее ложе. – Но скажи мне, в твоей стране всегда происходят столь дикие вещи?"

"Разумеется, нет, но, возможно, это сообщение касалось нас", – осторожно ответила я и в то утро больше не смогла заснуть.

В половине шестого кондуктор-латыш постучал в нашу дверь и сказал, что мы подъезжаем к Острову[9], где нам нужно будет выйти из поезда для прохождения таможни.

Моё сердце учащённо забилось при мысли о том, что всего через несколько минут я снова вернусь на отчую землю, увижу своих людей и услышу родную речь. Мне было интересно, какие первые русские слова долетят до моих ушей, хотя какими бы они ни были, пусть даже самыми худшими ругательствами, они звучали бы для меня, словно музыка. Мои руки дрожали от волнения, а по спине бежали мурашки. Вик тоже выглядел довольно-таки бледным, его нос заострился, и, хотя он ещё не произнёс ни словечка, я подозревала, что из-за меня он очень беспокоится об этой поездке в Россию и с тревогой спрашивает себя, как там станут со мной обращаться. Когда мы собрались выйти из купе, он обнял меня за плечи.

"Всё в порядке, Малышка, ты само мужество", – сказал он.

И с этим изящным комплиментом я вышла в коридор, тогда как в открытое окно сквозь морозный воздух залетели первые русские слова, доносившиеся одновременно с трёх разных сторон:

"Пожалуйста, пожалуйста …"

"О, Господи, что случилось?"

И: "Куда, чёрт возьми, ты лезешь, бабуля? Ты не можешь сесть в этот поезд со свиньёй …" Однако "бабуля" возмущённо кричала, что она не только может, но и обязательно сядет!

Посмеиваясь над комбинацией этих бессвязных фраз, я соскользнула по обледенелым ступенькам и прошла по платформе в зал ожидания вокзала, который одновременно был и таможней. Кроме нас, там оказалось всего три пассажира, и, пока наши чемоданы затаскивали на стойку, я огляделась. Это был типичный маленький российский вокзал – с желтоватыми стенами и несколькими пыльными лампами, которые отбрасывали на всё вокруг тусклый свет, безрадостный и унылый; но был и единственный положительный момент: здесь аппетитно пахло свежеиспечённым хлебом.

"Чёрный хлеб, это чёрный хлеб, Вик", – восхищённо прошептала я и сделала несколько глубоких вдохов, чтоб наполнить лёгкие знакомым приятным ароматом.

Досмотр наших чемоданов не занял много времени, ведь у нас имелось лишь по одному на каждого и внутри них не было ничего, кроме строго необходимой одежды, подходящей для вояжа по России. Таким образом, после того, как мы предъявили наши паспорта и туристические визы, задекларировали наши деньги, и дорожные чеки, и все мелкие украшения, которые были на нас надеты, нам сообщили, что мы можем либо вернуться к поезду, либо позавтракать на вокзале, поскольку наш отъезд значительно задержится из-за нью-йоркской дамы и её несметного багажа. Бедная старушка не нашла ничего лучше, как привезти с собой не куда-нибудь, а в Россию кучу платьев, шёлкового нижнего белья и чулок, из-за чего, когда её кофры распаковали, вокзал стал похож на разграбленный магазин женской одежды.

"Какого дьявола вы привезли всё это барахло? – сердито спросил досмотрщик. – Вы собрались открывать магазин? Разве вы не знали, что запрещено ввозить вещи больше определённого количества?"

"Видите ли, это подарки, – виновато пробормотала женщина. – В России у меня множество родственников и друзей, и я хотела привезти что-либо каждому из них".

"Вы определённо никого не забыли", – проворчал мужчина и с помощью двух девушек принялся разбирать вещи.

"А теперь смотрите, – услышала я его слова, когда мы с надеждой направились к двери с надписью 'Ресторан', – вам разрешено оставить себе ровно столько предметов каждого вида и взять их с собой в Ленинград. Остальное вы оставите здесь, мы выдадим вам квитанцию, и вы получите всё на обратном пути".

Ресторан оказался крохотным закутком с миниатюрной стойкой, на которой было выставлено несколько видов еды. За стойкой стояла молодая розовощёкая и голубоглазая женщина. Она была одета в короткую телогрейку, а голова её была замотана пушистой коричневой шалью.

"Чай, кофе, хлеб с сыром или булочки?" – спросила она, широко улыбаясь и демонстрируя все свои белые зубы и ямочки на щеках. И звонко рассмеялась, когда мы заказали всё перечисленное.

Итак, мы сели за нашу первую русскую трапезу, и я упивалась кислым чёрным хлебом, тогда как Вик при его виде скорчил гримасу и выбрал булочки.

"Скажу, что они хороши – эти как-там-их-называют", – констатировал он, похоже, сильно удивлённый тем, что они оказались таковыми.

Я гордо кивнула, будто сама их и испекла, заметив, что, бесспорно, русские булочки всегда были вкусными и, более того, знаменитыми.

Мы неторопливо поели, проведя в ресторане более получаса, но когда наконец вышли, то обнаружили, что таможенники и леди из Нью-Йорка всё так же заняты своим делом – сортировкой одежды и спором. Поэтому мы стали ходить взад-вперёд по платформе, и мне всё казалось, что русский воздух чем-то явно отличается от любого другого – более чистый, живительный и волнующий, – и, что удивительно, Вик со мной согласился.

"Я полагаю, дело в воображении, – сказал он, – хотя пахнет довольно забавно. Как ты думаешь, что это?"

"Чёрный хлеб, дым и кожа", – быстро ответила я и почувствовала себя слегка уязвлённой, когда он туманно добавил: "Да, и ещё кое-что".

Затем мы вернулись в наш вагон и прождали там ещё полчаса, пока наконец не явилась нью-йоркская дама, до сих пор пыхтевшая и в шляпке набекрень, а носильщик позади неё волок всего один чемодан, в котором, очевидно, уместилось всё, что осталось от удивительного ассортимента товаров и движимого имущества.

Дважды скорбно прозвенел огромный станционный колокол, и через пару минут мы снова тронулись в путь, направившись в сторону Ленинграда. В течение всего того дня, когда не дремали и не ели хлеб с колбасками, прихваченными из Берлина, мы смотрели в окно на покрытые тонким слоем снега бескрайние болота. Позже появились леса, сказочные по своей красоте, поскольку деревья были покрыты инеем и на ветвях висели сосульки.

"Это прекрасно!" – восторженно произнёс Вик, и молча, но всем сердцем я с ним согласилась.

В соседнем с нами купе ехал высокий худощавый молодой человек с невероятно светлыми волосами и бледно-голубыми глазами, который время от времени выходил в коридор и, как нам казалось, украдкой и с подозрением поглядывал по сторонам.

"Несомненно, он сотрудник ГПУ, – прошептал Вик, – и он за нами наблюдает. Видишь, как он себя ведёт? Всякий раз, проходя мимо, он на нас косится. Но ты просто веди себя естественно и притворись, что его не замечаешь", – что я и сделала, стараясь казаться настолько беспечной, насколько это было возможно.

Из-за нью-йоркской леди и той задержки, которую она вызвала на границе, наш поезд опаздывал на два часа, но я ничего не имела против, поскольку мы двигались через знакомые мне места и я занималась тем, что, узнавая их, показывала Вику и рассказывала связанные с ними истории.

Вот Луга, где осенью 1921-го года я провела несколько месяцев на постоялом дворе для паломников небольшого женского монастыря и чуть было не сгорела заживо, когда здание, построенное из сухих сосновых брёвен, однажды ночью вспыхнуло и было очень быстро уничтожено пламенем.

А вот Гатчина, где в мрачном старом дворце, подаренном Екатериной Великой своему сыну императору Павлу, обитала вдовствующая императрица Мария и куда мне доводилось ездить на официальные приёмы. Станция выглядела точно так же, как и в те славные дни, только здесь больше не было императорских карет с кучерами и лакеями, одетыми в свои традиционные ливреи с алыми накидками, по всей длине которых были вышиты мелкие чёрные двуглавые орлы, и в шапочках с плюмажем, из-за чего те выглядели так, будто только что прибыли из комической оперы. Тогда эти экипажи ожидали придворных дам, прибывавших по случаю дворцового приёма из Петербурга. Теперь же вместо них я узрела несколько грузовиков и пару-тройку "Фордов" с маленькими красными флажками.

Позже слева вдалеке замаячил холм Дудергоф, который навёл меня на мысль о Красном Селе, где я провела много дней, будучи совсем молодой женщиной.

А потом появилась Пулковская гора с обсерваторией на её вершине. Однажды очень холодной, залитой звёздным светом январской ночью я примчалась туда на тройке из Петербурга с группой таких же молодых, как и я, друзей, и нам разрешили посмотреть в огромный телескоп на сияющие зимние звёзды. В ту ночь лошади несли нас бешеным галопом, поднимая копытами мелкую снежную пыль, которая, попадая на наши лица, жалила их и вызывала покалывание. Тогда на мне красовалась ярко-красная бархатная шуба с широким собольим воротником и такой же шапкой, и когда я проходила мимо зеркала в раздевалке обсерватории, я помню, что, остановившись перед ним, рассмеялась, поскольку мои щёки были столь же красными, как моя шуба, а мои волосы казались седыми, покрывшись снежной пудрой. На обратном пути мы спели все песни про тройку, которые знали, и ямщик пел вместе с нами, а после научил нас нескольким старинным народным песням, которые мы никогда раньше не слышали. Я попыталась спеть одну из них Вику после того, как рассказала ему эту историю, но по какой-то причине голос перестал мне повиноваться и мои усилия закончились жалким карканьем.

"Ты никогда не можешь правильно исполнить мелодию", – критически произнёс он, и в кои-то веки я не стала с этим спорить.

Вскоре мы прибыли в Ленинград, как раз когда начало темнеть и в городе замерцали огни. Поезд замедлил ход и, осторожно пробравшись по паутине путей, наконец доставил нас на знакомый старый вокзал, который ни капельки не изменился.

Снаружи, в "Линкольне", приехавшем нас встретить, мы обнаружили принятого нами за ГПУшника молодого человека, которому каким-то образом удалось быстрее нас добраться до автомобиля и оказавшемуся герром Карлом Руппрехтом, мирным туристом из Франкфурта-на-Майне. Тот уже был встречен другом-немцем и радостно болтал на своём родном языке после вынужденного двухдневного молчания. Позже, познакомившись с нами поближе, он признался, что в поезде смотрел на нас с таким же подозрением, с каким мы относились к нему.

2

Моё первое впечатление о Ленинграде повергло меня в явный шок, хотя и очень приятный. Когда я покидала город в октябре 1922-го, он всё ещё находился в плачевном состоянии – улицы едва освещены, проезжая часть и тротуары разбиты, всё в колеях и ямах. Магазинов тогда практически не было, несмотря на то, что шёл год "новой экономической политики", и повсюду стоял смрадный запах канализационных стоков или, вернее, их прискорбного отсутствия.

Теперь же я лицезрела прекрасно освещённые улицы, наш лимузин мчался по превосходному асфальту, со всех сторон были ярко выглядевшие магазины, зловоние исчезло, и кучи людей толпились на тротуарах и до отказа забивали трамваи. Это была странная человеческая масса, совершенно непохожая на ту, которую мы привыкли видеть в больших городах. В том, что касалось одежды, я не заметила классовых различий. Все, за исключением солдат и матросов, выглядели совершенно одинаково потёртыми и бедными. Никто не казался ни перекормленным, ни недоедающим, и все куда-то спешили, были нетерпеливы и возбуждены, будто их действиями управляла одна и та же внутренняя движущая сила.

"Ну и дела! Только посмотри, как они облепляют трамваи! Я никогда в жизни не видел, чтоб куда-то направлялось столько людей", – заметил Вик, некоторое время понаблюдав за происходящим. Наша маленькая русская сопровождающая Катя, приехавшая встретить нас на вокзале, радостно согласилась, воскликнув: "О, да, мы все, как у вас говорят, 'куда-то едем и что-то делаем'. Просто подождите и увидите нашу всеобщую занятость". И она, безусловно, оказалась права.

Онемев от волнения и затаив дыхание, я разглядывала пролетавшие мимо знакомые улицы, но когда мы выехали на старый Невский проспект, что ныне назван проспектом 25-го Октября, я больше не смогла молчать.

"Смотри, Вик, смотри! – закричала я, внезапно обретя дар речи. – Видишь тот дом? Это место, где я играла в детстве, а там, дальше по Фонтанке, мой старый дом. Тот, что с балконом … а вон мои окна".

Но он, толкнув меня локтем в рёбра и прорычав: "Будь добра, потише", – заставил меня повторно замолчать. Позже, уединившись в нашем номере, он прочитал мне целую лекцию о ненужности вещания направо и налево о том, кем я являюсь, сказав, что вполне достаточно, что об этом уже осведомлено советское правительство.

"Нет смысла привлекать к себе внимание незнакомцев. Просто будь чуточку посдержаннее", – заключил он, и я пообещала, что так и сделаю.

В конце концов мы оказались на площади напротив бывшего Николаевского вокзала, нынче именуемого Московским, объехали отвратительный громоздкий памятник Александру III, который остался стоять скорее как насмешка, чем как что-либо ещё, и, остановившись перед гостиницей "Октябрь", вышли, дабы быть тотчас сопровождёнными в предназначенный нам номер на втором этаже.

"У меня для вас сюрприз, – провозгласила Катя. – Если желаете, то можете сегодня вечером пойти в оперу. Там дают 'Руслана и Людмилу', и мне удалось достать два очень хороших места".

Придя в восторг от такой перспективы, мы, естественно, сказали, что нам бы очень хотелось пойти, и стали приводить себя в порядок. Наш номер был большим, чистым и удобным, с двумя блестящими латунными кроватями и набором красивой мебели. Но что самое приятное, вода в ванной оказалась обжигающе горячей, к нашему огромному удивлению, поскольку люди, побывавшие в России, рассказывали, что, хотя им и предоставляли номера с ванной комнатой, там всегда отсутствовало горячее снабжение.

"Но, Боже правый, что же мне в оперу надеть? – печально спросила я Вика. – Я ведь совсем не ожидала, что всё так выйдет, и у меня даже нет с собой вечернего платья, а лишь синий саржевый костюм, который только самую малость наряднее дорожного коричневого. О Господи, я же буду выглядеть как пугало", – причитала я.

"Ерунда, – нетерпеливо возразил Вик. – Надевай то, что у тебя есть, и совершенно не беспокойся. Держу пари, что здесь никто особо не наряжается".

И он опять оказался прав. Так и было.

Торопясь сбежать вниз по непривычно пологим ступеням главной лестницы и неожиданно поскользнувшись, я очутилась внизу быстрее, чем ожидала, однако, за исключением пары синяков и ряда саркастических замечаний, брошенных Виком, никакого иного вреда моё скатывание не принесло, и я, поднявшись со всем возможным достоинством, вошла в сопровождении мужа в ресторан.

Мы попали в длинное и довольно-таки узкое помещение с мягкими сиденьями по обе стороны от прохода и компактными весёленькими столиками, которые выглядели вполне цивилизованно, будучи снабжены белыми скатертями, салфетками и столовым серебром. В вазах по центру столиков имелись цветы, а установленные через равные промежутки высокие торшеры излучали сквозь жёлтые шёлковые абажуры мягкий и тёплый свет.

Там уже сидело и ужинало большое количество людей – насколько я смогла понять, все они были русскими, – а в дальнем конце зала играл оркестр.

Наш первый ужин состоял из борща, ростбифа и компота, а также чая и минеральной воды. Было два вида хлеба – чёрный и серый – оба хорошие, хотя я лично предпочла первый, а Вик – второй. Мы поспешили поесть, поскольку время летело незаметно и нас ждало авто, чтобы отвезти в оперный театр.

К нам присоединились наш маленький немец, а также двое иностранцев, которых мы раньше не видели. Мы направились в бывший Императорский Мариинский театр, который теперь был переименован в Государственный театр оперы и балета, и я чувствовала себя, будто во сне, будто вот-вот попаду в страну чудес. Сколько раз в своей жизни я побывала в этом театре – и ребёнком, и юной девушкой, и очень молодой женщиной, – всегда сидя в ложе, облачённая в красивую одежду с драгоценностями. Оперы, балеты, гала-представления – я помню их все, начиная с того момента, когда мне было около четырёх лет и я, сидя в директорской ложе, смотрела свой первый балет, тогда как Нана, моя няня, кормила меня между актами бутербродами и молоком, и заканчивая трёхсотлетием Дома Романовых, коему был посвящён торжественный показ оперы "Жизнь за царя", когда в своей ложе присутствовали император с императрицей и все мы были в диадемах и бриллиантах; а потом, уже в последний раз, во времена правления Керенского, когда был устроен грандиозный "революционный концерт" и в императорской ложе сидели Вера Фигнер, Засулич, Морозов и другие ветераны революции[10].

Интересно, что же меня ожидает теперь? Как будет на этот раз выглядеть театр?

Мы вновь проезжали знакомые улицы и дома, и везде мне хотелось закричать и показать их Вику, но я этого не делала, помня его совет не привлекать к себе внимания. Вот старый дворец Щербатовых на Невском, а вот дом Балашовых на улице Гоголя, где я обычно играла по воскресеньям со своей двоюродной сестрой Зози́ и где впервые вышла в свет и плакала навзрыд, спрятавшись за старым сундуком, так как узнала, что Петя – юноша, в которого я была влюблена – помолвлен с другой. Увидела я и старый яхт-клуб, где мой отец обычно проводил послеобеденные часы, играя в бильярд с великим князем Николаем, и, чуть далее, огромный дворец Юсуповых на Мойке, где был убит Распутин.

Наконец мы прибыли в театр. Толпы людей вливались внутрь, и всё это казалось ужасно знакомым, но в то же время странным и нереальным. Вместо обычной хорошо наряженной театральной публики тут были, опять же, за исключением военных, лишь бедно одетые люди, более или менее похожие друг на друга, хотя кое-кто и предпринял попытку улучшить свой внешний вид, подчёркивавшую их решимость соответствовать случаю.

И когда мы сели на свои места во втором ряду и я огляделась вокруг, картина вновь показалась мне как привычной, так и кардинально изменившейся одновременно.

На сей раз в императорской ложе, украшенной огромной надписью алыми буквами на белом фоне, гласившей: "Зарезервировано для текстильщиков", – сидело несколько рабочих мужчин и женщин, нетерпеливых, возбуждённых и выглядевших ужасно довольными, словно дети, получившие вкуснейшее лакомство.

То же самое касалось и других лож – на всех них красовались надписи, указывавшие на то, для каких конкретных организаций те были забронированы, и они были заполнены работниками, которые разговаривали, смеялись и наслаждались жизнью совсем не так, как это делали бывшие их завсегдатаи более пятнадцати лет назад. Исчезли прекрасные платья, длинные белые перчатки, украшения и веера светских дам, блестящие мундиры гвардейских офицеров, немного скучающие позы, низкие благовоспитанные голоса и мягко модулированный смех. Вместо этого объявился совершенно другой тип людей, которые и веселились абсолютно иначе, оживлённо беседуя, близко склонив головы, громко смеясь над вещами, которые казались им забавными, радостно маша друг другу, споря, флиртуя или пялясь по сторонам с величайшим интересом в глазах.

И Вик, как истинно мудрый человек, подытожил всю ситуацию в нескольких словах. "Что мне в них нравится, так это их естественность и в то же время стремление сохранять пристойность", – сказал он. И это было правдой.

Сама старая опера "Руслан и Людмила" и всё, что с ней связано, – голоса певцов, костюмы, декорации и оркестр – были идеальны. Возможно, именно в таком виде она была представлена в Метрополитен-опера и заслуживала только самых высоких похвал. Было странновато, что на сцене подобной публике показывали князей и княжон, витязей и бояр, однако это никак не повлияло на отменное качество того вечера. Зрители вели себя превосходно. Никто не входил и не выходил, никто не ёрзал, во время представления из зала не доносилось ни звука, а выражение восторженного интереса на всех лицах говорило о том, что каждая нота оперы была должным образом оценена и доставила удовольствие. В перерывах между актами мы прогуливались по коридорам и я прислушивалась к разговорам, которые в основном касались спектакля, а также побеседовала со многими людьми.

"Ву́ндербар! Ко́лоссаль!"[11] – восклицал наш маленький немец, подбегая к нам и будучи очень взволнованным и полным энтузиазма по поводу оперы. Его место оказалось далеко от наших, и он разыскивал нас, дабы поделиться тем, что он обо всём этом думает. Тогда же к нам присоединился ещё один член нашей группы, американский электрик, ставший на родине безработным и приехавший в Россию в поисках трудоустройства.

"Как долго продлится это шоу? – скорбно спросил он. – Я бы отдал всё, чтобы попасть сегодня вечером на славный нью-йоркский водевиль, в котором много цыпочек, канкана и всего такого".

Я заверила его, что в следующем акте будет какое-то количество танцев, и он покинул нас слегка повеселевшим.

Выйдя после окончания спектакля из театра, мы обнаружили, что нас уже ожидает "Линкольн", и, собрав свою паству (ведь я, будучи единственной, кто говорил по-русски, стала предводительницей), приехали в гостиницу, перекусили и легли спать.

"Никогда бы не подумал, что ты будешь моим гидом, – заметил Вик, выключая свет. – А где же тот хвалёный туристический сервис, про который я так много слышал? Определённо, в твоей стране происходят странные вещи".

"Ну, а со мной-то что не так? Ты думаешь, я не знаю город, где родилась? – возмущённо ответила я. – А что касается нововведений, то будет забавно открыть их для себя вместе".

Так и закончился наш первый день в России.

Город, где я родилась

1

"Если бы тебе пришлось выбирать, что ты сильнее всего хочешь увидеть в Ленинграде, что бы это было?" – задала я вопрос Вику на следующее утро, вполне серьёзно относясь к своей роли гида.

"Царское Село, – быстро ответил он. – Я так много читал о нём, что всякий раз, когда я думаю о Ленинграде, мои мысли возвращаются к Царскому. Давай поедем туда".

"Хорошо, – согласилась я, – хотя начинать с пригородов, прежде чем увидеть сам город, не совсем правильно".

"Почему? Разве это не та страна, где всё должно делаться не так, как везде?" – парировал он.

Итак, мы отправились в Детское Село, как нынче величают бывшее Царское, вкусив весьма плотный завтрак, состоявший из кофе, яиц (не слишком свежих), чёрного хлеба, масла, сыра и джема.

Карл Руппрехт и ещё один немец, герр Фурман, попросились с нами, и мы все вместе помчались на вокзал, где с некоторым трудом залезли в переполненный поезд.

Мы попали в вагон третьего класса и, обнаружив, что почти все места заняты, расселись кто где смог. Я устроилась между студентом и старым крестьянином с длинной седой бородой. Напротив меня сидел мужчина средних лет, который читал книгу по экономике и время от времени поглядывал на всех поверх постоянно сползавших с его заострённого носа очков. Вик вместе с молодым Руппрехтом расположились в соседнем отсеке, а Джерри Фурман с абсолютно потерянным видом стоял в проходе, явно чувствуя себя неуютно.

Услышав, как я произнесла по-русски несколько слов, студент нетерпеливо повернулся ко мне.

"О, так вы говорите на нашем языке! Это чу́дно, – воскликнул он. – По вашей одежде я понял, что вы все иностранцы, и пожалел, что не смогу с вами пообщаться. Вы, я полагаю, из Америки? Ну, и как там дела? Как поживает безработица?"

Я нашлась, что ответить, и вскоре между нами завязался серьёзный разговор, а все остальные пассажиры вокруг, подавшись вперёд, внимательно слушали. Они, похоже, особенно заинтересовались, когда я поведала им, что я русская, что вышла замуж за американца и отсутствовала десять лет, но теперь вернулась, чтоб увидеть всё своими глазами, а также показать родную страну своему супругу.

"Хорошенькие же вещи вам предстоит здесь увидеть, – пробормотал справа от меня бородатый старик. – Жизнь стала невыносимой".

В тот же момент совершенно другим тоном, звеневшим от энтузиазма, студент воскликнул: "О, это неправда! Вы увидите здесь великие вещи – замечательные!" – и стал рассказывать мне, что было сделано, "например, для студентов", большинство из которых во время своей учёбы получало стипендию от государства.

Потом к нам присоединился человек, читавший экономическую книгу, при этом не восхваляя и не осуждая существующие порядки, и вскоре разговор стал всеобщим. К моему удивлению, мнения высказывались вполне свободно. И даже разгорелся жаркий спор о достоинствах пятилетнего плана. Однако я отметила, что горечь, нервозность и раздражение прежних дней исчезли, сменившись намного более нормальным и терпимым отношением друг к другу дискутировавших сторон.

"Нельзя ожидать, что всё будет идти именно так, как хочется, – заметил рабочий, который сидел у окна и молча слушал спор между сторонниками старой и новой России. – Не забывайте о том, что нам мешают, что мы сражаемся в одиночку, непризнанные и подвергаемые травле со всех сторон".

"Да, это так, – согласился мужчина средних лет. – Вы правы. Мы ведь прошли через мировую войну, революцию, гражданскую войну, голод и 'все казни египетские'. И, как вы только что подметили, враги нашей свободы нападали и продолжают нападать на нас со всех сторон. Диву даёшься, как мы умудряемся столь хорошо справляться в подобных обстоятельствах, и историки будущего, несомненно, воздадут нам за это должное".

"Должное за отъём моих кур и моего зерна", – проворчал старый крестьянин, но в этот момент мы прибыли в Детское Село и вышли из поезда.

"Передайте американским студентам, чтобы они приезжали посмотреть, как мы тут прогрессируем, – весело воскликнул студент, открыв окно и высунувшись как можно дальше, чтоб быть услышанным. – Не забудьте передать им моё приглашение, хорошо?"

Со станции мы тут же двинулись к дворцам. Вик нёс под мышкой краюху хлеба и колбаску, оставшуюся от берлинских запасов.

"Отправляясь на обзорную экскурсию после завтрака, – говорили нам перед отъездом из Америки опытные путешественники по России, – помните, что вы вернётесь в гостиницу лишь через много часов и, следовательно, будете умирать от голода. Поэтому вам всегда стоит брать с собой что перекусить".

Находясь под большим впечатлением от этого совета, мы и решили захватить с собой в поездку хлеб и колбаску; немцы же, стоило им узнать, что мы запрятали в неуклюжем на вид свёртке, одобрительно просияв, предложили нести его по очереди.

Поскольку тротуары были страшно скользкими и транспорта почти не было, мы шли по проезжей части. Однако дважды нам пришлось отходить в сторону, дабы пропустить роты солдат. Те были очень добротно одеты, по-видимому, сытно накормлены и выглядели воплощением здоровья, энергично маршируя мимо нас и распевая революционные песни.

"С этими ребятами всё в полном порядке, – заметил Вик. – Они в довольно хорошей форме".

И герр Фурман громко посетовал, что не захватил с собой фотоаппарат, так как желал бы сделать несколько снимков "столь живо обсуждаемой Красной армии".

"Лучше оставьте Красную армию в покое", – посоветовал Вик и как в воду глядел, потому что некоторое время спустя в Москве герр Фурман попал в большую беду, пытаясь сфотографировать военную демонстрацию в честь пятнадцатилетия революции.

Чуть дальше мы увидели очередь, выстроившуюся у кооперативного магазина, и я привлекла к ней внимание Вика. "Только посмотри, как их мало, – воскликнула я. – Ты не можешь себе представить, сколь длинными были очереди десять лет назад". А позже один коммунист поведал нам, что именно по длине очереди можно судить о том, как ходит общественный транспорт. "Если с ним всё плохо, то очередь на остановке накапливается моментально; если же хорошо, то очередь короткая или её нет вообще, – объяснил он, – и тогда мы ужасно рады".

Мы двигались по улицам мимо Екатерининского парка – того самого старого парка, где мы с мамой проводили все наши дни бурным летом 1917-го, когда не смогли поехать в нашу орловскую усадьбу и были вынуждены снять дачу в Царском Селе. Вдалеке я сумела разглядеть знакомые широкие аллеи, тогда как мой разум живо прокручивал воспоминания обо всех прекрасных променадах, прудах и беседках, что делали этот парк столь восхитительным местом. Мы практически жили в нём в течение того странного лета, с утра до вечера прогуливаясь или же сидя в нашей любимой беседке, спрятавшись подальше ото всех, читая, делая записи в дневник, занимаясь шитьём и разговаривая – не в силах наговориться, будто понимали, что вскоре расстанемся навсегда. И вот пожалуйста, пятнадцать лет спустя я вступила в тот же парк как американская туристка на обзорной экскурсии. "Невероятно, как может играть человеком судьба", – продолжала думать я, и только знакомое присутствие Вика в его грубом старом пальто, чуть пахнущем хорошим американским табаком, и успокаивающее тепло его руки, ощущавшейся столь надёжной, пока я цеплялась за неё ледяными пальцами, удерживали меня от того, чтобы рухнуть на одну из старых скамеек и зарыдать.

Наконец мы, войдя в необъятный курдонёр[12], остановились перед Екатерининским дворцом. Бело-серебристо-голубой, он сиял на солнце, и его величие и великолепие вновь после стольких лет так сильно изумили меня, будто я узрела его впервые в жизни.

"У него есть в мире лишь один соперник – Версаль", – гордо объяснила я Вику и немцам, тут же услышав, как неподалёку русская девушка, которая, судя по всему, вела экскурсию для группы крестьян, сказала им: "Когда в восемнадцатом веке французский посол впервые увидел этот дворец, он был так поражён его красотой, что сделал императрице комплимент, заметив, что не нашёл здесь лишь одной вещи: 'футляра на сию драгоценность', что, конечно же, ужасно ей понравилось, поскольку та очень гордилась своим домом".

Уловив эти слова, я подумала, сколь же необычно было услышать подобное от молодой большевички, говорившей об императрице и французском после столь спокойно, с отстранённостью историка и без малейшего намёка на враждебность. Это так отличалось от поведения большевиков десять лет назад, когда Екатерину II назвали бы "Кровавой Катькой", а французского посла – "врагом народа".

Из курдонёра мы прошли во дворец и, сдав в гардероб наши калоши и знаменитый хлеб с колбаской, а также надев огромные войлочные тапочки, отправились на экскурсию. Поднявшись наверх, мы сначала посетили сине-золотую церковь, расположенную в левом крыле дворца, а затем двинулись через казавшуюся бесконечной анфиладу комнат, протянувшуюся по всей длине здания. Голубые гостиные, белые, жёлтые, зелёные и малиновые "Столбовые", залы для знати, залы для гвардейцев, залы для дипломатов – они простирались перед нами, пышные, позолоченные, холодные, неуютные. Миновав Парадную лестницу, мы прошли в Серебряную столовую, и в огромный Тронный зал, и всё дальше и дальше сквозь череду Антикамер, пока все они нам не надоели и мы не почувствовали, что повидали достаточно. Но знаменитая Янтарная комната вновь подогрела наш интерес, и мы также задержались в Лионском зале из ляпис-лазури и в прекрасных ампирных апартаментах императора Александра I. И куда бы мы ни пошли, мы видели большие группы рабочих и крестьян, внимательно слушавших своих гидов, которые тщательно объясняли каждую деталь дворца как с исторической, так и с архитектурной точки зрения. Я тоже по мере сил старалась уловить сказанное и поэтому узнала их интерпретацию той роли, которую сыграла монархия в истории России, когда всем, по их словам, владели правящие классы и ничего не доставалось крестьянам. Хотя эта тема была тщательно проработана, я вновь не услышала ни одного из "кровавых выражений" времён Красного террора, и экскурсоводы называли монархов просто: Екатерина II, Николай II …

В конце концов наш долгий обход Екатерининского дворца завершился, и, поменяв войлочные тапочки на свои калоши и провиант, который стал уже нас порядком тяготить, мы направились в Александровский парк, окружавший Александровский дворец. Построенный знаменитым архитектором Кваренги для внука Екатерины Александра I, этот дворец столь же прост, сколь богат Екатерининский. Его в качестве своей резиденции использовал и последний царь. Одно крыло, где жил Николай II со своей семьёй, теперь является музеем, другое – домом отдыха для рабочих.

И опять я вошла внутрь со странной смесью ощущений, стараясь идти как можно медленнее и отставая от остальных. Я много раз бывала в этом дворце на приёмах последней императрицы, а летом революционного 1917-го года видела, как обречённый бывший монарх одиноко копался в саду, только изредка прибегая к помощи дочерей. Теперь же это походило на посещение дома мёртвых, населённого призраками.

Пройдя через небольшую прихожую с мраморными бюстами детей императора Николая I на каминной полке и через заполненную картинами и сувенирами, связанными с поездкой последнего царя и царицы во Францию в девяностых годах, так называемую комнату Феликса Фора[13], мы оказались в маленькой домовой церкви, где царские стулья стояли точно так же, как раньше, – за ширмой с панелями из тёмно-синего стекла.

Оттуда мы прошли в бело-кремовую Мраморную гостиную, где однажды, будучи совсем юной девушкой, я опозорилась на придворном представлении, громко расхохотавшись как раз в тот момент, когда шедшая впереди меня тучная пожилая дама низко присела в реверансе перед императрицей и её обтягивающая атласная юбка, скреплённая ненадёжными застёжками, внезапно и с треском распахнулась прямо на её чреслах. И, хотя моя мать ругала меня и угрожала наказать, всё было безрезультатно, поскольку я никак не могла остановить свой смех.

Вдруг меня из моих грёз выдернул голос смотрительницы. "И вот, – сообщила она, – та ширма, за которой неизменно дежурил вооружённый солдат на случай, если он понадобится императору или императрице. А вон там, на тех стульях у двери, ведущей в парк, они сидели и всю ночь ждали Керенского, который должен был доставить их на поезд, увозивший в сибирскую ссылку. Эта дверь историческая, ведь через неё Романовы покинули Россию навсегда".

Мы молча посмотрели на стулья, на дверь и так же молча вышли из помещения.

В следующем зале я наткнулась на большую картину, изображавшую императора Николая I верхом на коне и гарцующего рядом с ним моего прадеда, фельдмаршала князя Паскевича.

"Здравствуй, прадедушка", – прошептала я и, подойдя к полотну, слегка дотронулась до носка его ботинка.

"Просим посетителей не прикасаться ни к чему грязными руками", – строго сказал другой смотритель, бросив на меня осуждающий взгляд, и я, извинившись за свой проступок, поспешила за остальными, уже ушедшими далеко вперёд.

Там оказалась комната, где стояли детская деревянная горка и игрушки царевича Алексея, а также придворные платья императрицы на проволочных каркасах. Платья уже выглядели выцветшими и старыми.

Далее мы проследовали через библиотеки и столовую в парадную гостиную императрицы, где она обычно принимала посетителей. И я была потрясена, увидев стулья, расставленные в точности так, как они всегда и стояли во время приёмов. Пока я, замерев, глядела на них, в памяти прошла вся вереница разноцветных платьев, надевавшихся ею в таких случаях. На стене висел её знаменитый портрет в натуральную величину кисти Каульбаха[14], а также гобелен, изображавший Марию-Антуанетту в красном платье вместе со своими детьми.

"Странный поступок для Александры – держать это в своей гостиной, учитывая судьбу французской королевы[15]", – заметил Вик, и мы прошли по коридору в первый кабинет императора, где висел ещё один замечательный портрет императрицы, а также два полотна, изображавших, согласно объяснению экскурсовода, встречу высокого, как великан, Петра Великого и маленького мальчика, короля Франции Людовика XV, одетого в бледно-голубой костюм. На первой картине были видны две низко кланявшиеся друг другу коронованные головы. На второй же Пётр переносил мальчонку через порог, поскольку, согласно этикету, оба короля должны были войти в зал одновременно.

Во втором личном кабинете императора всё было так, как он оставил: его письменный стол, буквально заваленный семейными фотографиями, и даже старый календарь, на котором до сих пор была указана дата его отъезда в Сибирь; большая турецкая тахта у стены и маленький столик и стул его сына, где тот обычно сидел и играл.

При осмотре ванной комнаты экскурсовод указал на огромную мраморную ванну и сказал: "А это был бассейн Николая, где вода непременно была окрашена в розовый или голубой цвет, чтобы выглядеть как можно более привлекательной. Однако, так как раньше воду меняли лишь один раз в неделю и в ней купалось всё семейство, она, разумеется, никогда не бывала особо чистой", – что звучало как анекдот, поскольку в это трудно было поверить.

"Я думаю, этот человек привирает или даже выдумал эту чепуху", – прошептала я Вику, который, как водится, громко рявкнул: "Тише!"

В третьем и последнем кабинете царя, оформленном так, чтобы походить на корабельную кают-компанию, на бильярдном столе всё так же лежали военные карты с воткнутыми в них мелкими флажками.

"Там, наверху, – продолжал экскурсовод, указав на деревянную галерею в углу комнаты, – обычно пряталась Александра, слушая разговоры Николая с его министрами. И когда всё шло не так, как ей хотелось, она писала и отправляла ему небольшие записки".

Затем мы перешли в покои царицы, известные своим прискорбным отсутствием вкуса: уродливую гостиную в стиле "современного искусства"; гостиную с большой картиной Благовещения и множеством фотографий и сувениров времён её девичества в Дармштадте; лиловый будуар, где она проводила так много времени на своём диване; и, в конце концов, спальню с двумя узкими латунными кроватями в нише, где на главной стене висело большое количество икон. Унылые комнаты, полные грустных воспоминаний. Я чувствовала себя в них незваной гостьей – совершенно так же, как когда читала "Письма императрицы императору", – и со вздохом облегчения покинула этот дворец.

На обратном пути мы снова ехали третьим классом, хотя на этот раз нам удалось скучковаться всем вместе. Поскольку вагон был донельзя переполнен, Вику пришлось какое-то время постоять, пока вдруг не поднялся мужчина и не предложил ему своё место, с улыбкой промолвив: "Я делаю это, чтоб укрепить добрые отношения между Америкой и нашим Советским Союзом. Возможно, это поможет вам нас официально признать", – и, добродушно всем нам подмигнув, хлопнул Вика по спине.

Я примостилась рядом с девушкой нежного вида в одежде, которая, очевидно, знавала лучшие времена. Искоса понаблюдав за мной несколько минут, она вдруг резко повернулась ко мне, будто собираясь что-то сказать, затем так же быстро передумала и, вздохнув и закрыв лицо руками, просидела потом неподвижно до самого Ленинграда. Дважды я пыталась с ней заговорить, но она лишь качала головой, в то время как две крупные слезы скатились сквозь её пальцы на колени.

Позже в вагон вошёл дряхлый нищий и встал в проходе рядом со мной, так что я могла видеть, как вши копошились в дырах его дурно пахнувшего драного пальто.

"Ах, ми шре́клихь!"[16] – вскричал сидевший напротив меня юный Руппрехт, и, зажав нос, постарался отодвинуться как можно дальше от старика и его ужасных лохмотьев.

"Слушай, не повезло тебе с этим парнем в качестве соседа, – воскликнул Вик, великодушно предложив поменяться со мной местами. – Да ведь я даже отсюда чувствую его вонь".

Но в столь плотно забитом вагоне не было никакой возможности пошевелиться, поэтому я осталась на своём месте, прислушиваясь к разговорам вокруг и пытаясь забыть о присутствии бедолаги в пальто, наводившем меня на мысль об определённом сорте сыра под микроскопом.

"Таких, как он, осталось крайне мало, – заметил мой сосед-красноармеец, услужливо убирая складку жуткого на вид ветхого одеяния с моих колен. – В течение многих лет советское правительство мирилось с профессиональными нищими, пытаясь всеми способами заставить их работать. Но те не желали, поскольку, очевидно, попрошайничать было гораздо выгоднее. Затем в один прекрасный день по всем крупным городам прошли рейды, всех этих птичек поймали, посадили в специальные поезда и вывезли за сто километров вглубь страны, предложив либо вернуться пешком и работать, либо остаться там и голодать, потому как, насколько вы знаете, 'кто не работает, тот не ест'. И вы бы видели, как они бегут обратно в города и выпрашивают работу, чтоб поменять свою жизнь. Именно поэтому вы теперь нигде не встретите большого числа бродяг, а этот старик, слава богу, довольно редкий экземпляр".

И я эхом повторила: "Слава Богу!" – продолжая нервно поглядывать на лохмотья.

По счастью, вскоре меня отвлёк скандал: полная женщина средних лет приобрела неправильный билет, и контролёр вежливо, но твёрдо указывал ей на этот факт.

"И он не только не дотуда, но и предназначен для ребёнка, а не для взрослого", – добавил он, качая головой и неодобрительно глядя на неё.

"Ну, и что с того? Разве ж я виновата, что кассир продал мне такую ерунду? – возмущённо парировала женщина. – Я отдала ему свои кровные, а он всучил мне это! И что вы о нём думаете?" И она вызывающе посмотрела по очереди на каждого из нас, тогда как мы понимающе покачали головой и поцокали языком.

Но контролёра ей сбить с толку не удалось. "Где были ваши глаза, когда вы забирали билет, гражданочка? – требовательно спросил он. – У вас что, привычка покупать вещи не глядя? Если это так, то у вас девчачий склад ума, и, видно, поэтому кассир выдал вам детский билет".

И, вполне довольный своей шуткой и вызванным ею смехом, тот двинулся дальше, даже не заставив нарушительницу платить штраф.

"Лучше купите правильный обратный билет, когда будете возвращаться, – серьёзно сказал один молодой парень. – Не все контролёры так добродушны, как этот, и у вас могут быть настоящие неприятности".

И каждый искренне и весомо высказал своё мнение по этому поводу, будто это был вопрос огромной важности.

2

В Ленинграде, поскольку трамваи, как водится, были забиты до отказа, мы решили доехать до гостиницы на автобусе и простояли в очереди перед вокзалом около десяти минут под моросящим мокрым снегом вперемешку с мелким дождём. Наконец подкатила неуклюжая и неповоротливая старая колымага, и нам всем удалось в неё забраться, хотя она и была уже достаточно сильно заполнена, когда остановилась, дабы забрать нашу "цепочку". Немилосердно трясясь и дребезжа, она всё же доставила нас в гостиницу, откуда, после быстрого ужина, состоявшего из борща, рагу и компота, мы снова отправились в путь – на этот раз, чтобы посетить ночной санаторий.

"Вы знаете, вам следует там побывать, – сказал нам один дружелюбный доктор. – В городах сейчас много ночных санаториев, и мы ими чрезвычайно гордимся".

"Но что они из себя представляют?" – спросила я.

"Ну, езжайте и посмотрите сами", – ответил он.

И мы поехали.

Первый, который мы посетили, располагался на проспекте Карла Маркса в огромном доме бывшего сахарного короля по фамилии Кёниг. В изысканном вестибюле нас встретил врач в белом халате.

"Я буду счастлив всё здесь вам показать и объяснить, чем мы занимаемся. Мы всегда рады гостям", – сказал он, вводя нас в большую комнату, которая, вероятно, раньше была гостиной и где сейчас сидели группы пациентов, слушая радио или играя в игры.

"Эти ночные санатории, – продолжил врач, – предназначены для работников, которые больны, но всё-таки способны трудиться. Например, если у них проблемы с желудком либо подозрение на начальную стадию туберкулёза и они нуждаются в особом уходе, то вместо того, чтобы идти домой, они каждый вечер приходят сюда и получают ванну, больничную одежду, необходимые процедуры для лечения их конкретных заболеваний и правильную диету. Они остаются здесь на всю ночь, проводя вечера, как вы видели: развлекаясь играми, обучаясь, читая, слушая лекции и радиопрограммы. В одиннадцать часов они должны лечь в постель и погасить свет. Утром они вновь проходят специальные процедуры, съедают здоровый завтрак и получают небольшие пакеты с едой, которые можно взять с собой на работу, дабы не употреблять ничего вредного во время обеда".

В одном из отделений мы встретили американца из Чикаго, который был рабочим на сталелитейном заводе. Он радостно поприветствовал нас и стал повсюду сопровождать, давая дополнительные разъяснения по-английски к тому, что доктор рассказывал нам по-русски.

"Это шикарное место, – сказал он, когда мы с ним прощались. – Я прихожу сюда уже три недели и, поверьте мне, не буду отбрыкиваться, если они решат продержать меня ещё столько же".

Позже мы посетили в России множество ночных санаториев, обнаружив, что все они необычайно хорошо организованы и весьма эффективны в своей активности по оказанию помощи мужчинам и женщинам, которым угрожала потеря здоровья.

В тот же вечер мы пошли в "Красное кино" на Невском проспекте и посмотрели картину о тайной деятельности революционеров в дореволюционные дни 1905-го года. Это был прекрасно снятый немой фильм, и зрители громко выражали свои чувства, освистывая всех представителей старого режима и радостно аплодируя всякий раз, когда подпольщику выпадала удача. Когда всё закончилось, мы побрели по Невскому проспекту обратно в гостиницу, и пока мои спутники обсуждали киноленту, я немного отстала, жадно разглядывая все знакомые старые дома и витрины магазинов. И снова я почувствовала себя призраком, годы спустя после своей смерти вернувшимся в город, где он когда-то был жив.

"Прежде в этом магазине была безумно красивая витрина с фарфором, – думала я, глядя на выставленные книги и карты сквозь большое стекло. – А вот то место, где я купила маленький терракотовый бюст Моцарта на свои рождественские деньги, когда мне было двенадцать лет. И все домашние надо мной потешались, а мой брат Мики сказал, что это глупое позёрство и пустая трата денег – покупать Моцарта вместо коробки конфет, потому что ему не хотелось смотреть на Моцарта и он любил конфеты. А здесь раньше была старая аптека Артура Дица …"

"Ну же, давай, какого чёрта ты отстаёшь? – развернувшись, крикнул Вик и, взяв меня за руку, потянул за собой. – У тебя такой вид, будто тебе что-то привиделось или ты замечталась".

"А я и правда замечталась. Смотри, это Аничков дворец. И мы подходим к знаменитому Аничкову мосту с четырьмя группами бронзовых коней и людей по всем его углам. Я могла очень чётко видеть их из своего окна, ведь вон там наш дом – третий слева по Фонтанке. Он старинный и относится ко временам застройки Петербурга".

Мы остановились на мосту, чтобы на него поглядеть. Он по-прежнему был выкрашен в бледно-жёлтый классический цвет Старого Петербурга, и его остроконечная крыша резко выделялась на фоне залитого лунным светом ночного неба. Все окна были тёмными, за исключением тех, что принадлежали гостиной моей матери, где был включён свет, и мне казалось, что я вижу мерцание старой хрустальной люстры. На несколько мгновений у меня возникло чувство, что в действительности я нахожусь внутри дома, переходя из комнаты в комнату и видя каждую деталь с поразительной ясностью. И не только это, ведь, подобно вспышкам в мозгу тонущего человека, я узрела быструю череду знакомых сцен, каждая из которых длилась, возможно, всего лишь секунду. Я увидела мою мать, читающую в кресле у камина; моего отца, играющего в карты с Профессором; себя саму за маленьким деревянным столом в моей классной комнате, готовящую уроки к следующему дню, с бультерьером Джохансоном Реске у моих ног; всю семью, сидящую за обеденным столом; моего брата, фехтующего в своём кабинете; и снова маму, стоящую перед высоким зеркалом, поправляя бриллианты в напудренных волосах, в то время как её старая служанка Юлия ползает на четвереньках вокруг неё с полным ртом булавок и разглаживает складки её длинного платья из рубинового бархата …

"Давай, надо идти", – произнёс рядом со мной, разрушая чары, знакомый голос Вика.

И мы, больше не делая остановок, поспешили дальше по Невскому проспекту.

Той ночью я долго не могла уснуть и лежала в постели, прислушиваясь к звону трамваев и необычному скрежету их колёс по замёрзшим рельсам, когда они делали круг перед нашей гостиницей. И я слышала, как на противоположной стороне площади на Московском вокзале приходят и отходят поезда, свистя, кряхтя и пыхтя, как огромные запыхавшиеся монстры; и ловила под нашими окнами обрывки знакомых песен и слова, разносившиеся в ледяном воздухе резким эхом. Потом я всё же провалилась в сон и спала очень крепко, пока ранним утром меня не разбудил знакомый скрип-скрип-скрип кого-то, кто снимал слой льда на тротуаре обычной узкой железной лопатой, – звук, которого я не слышала уже много-много лет.

"Подъём! – крикнула я Вику. – Я дома – в России, в Петербурге, Петрограде, Ленинграде – как бы этот город ни назывался, – и мы должны немедленно всё увидеть!"

Итак, мы приняли ванну, и оделись, и побежали вниз завтракать, купив в вестибюле по дороге в столовую "Московские ежедневные новости". И пока ели, мы просмотрели газету и нашли статью, в которой цитировались слова Генри Форда: "Я за Россию с её творческим отношением к жизни и за её стремление самой себе помогать".

Петербург и Ленинград

1

Из-за полученного медицинского образования и социальной работы, которой я занималась во время войны и революции, мне, естественно, было очень интересно узнать, что было достигнуто за последние десять лет в области профилактической медицины и социального обеспечения. Ленинград разделён на заводские районы, и в каждом районе имеются свои школы, кооперативные магазины, больницы и санатории, расположенные рядом с домами рабочих.

Первый визит мы нанесли в профилактический центр, расположенный в одном из этих фабричных районов, где, помимо получения необходимого лечения, обычного для диспансера, трудящихся мужчин и женщин учат, как о себе заботиться и защититься от болезней. Там существует и специальное родильное отделение, которое будущие матери посещают не реже одного раза в неделю в течение нескольких месяцев, предшествующих рождению их чад, а затем так часто, как требуется для того, чтобы водить детей на регулярные медицинские осмотры и самим научиться надлежащему уходу за ними в домашних условиях.

"И матери ходят сюда добровольно?" – спросила я врача, показывавшего нам этот центр и с которым была шапочно знакома с 1921-го года по госпиталю, где тогда работала.

"Ну, да, – ответил он, – хотя поначалу они, как бы лучше выразиться, несколько медлительны и застенчивы, так как не знают, о чём идёт речь. Однако попривыкнув к окружающей обстановке, к врачам и медсёстрам, начинают ходить довольно регулярно, иногда даже слишком часто, – смеясь, добавил он. – Вы обнаружите, что санитарные условия за последние годы существенно улучшились. Например, младенческая смертность снизилась с двухсот семидесяти случаев на тысячу в 1913-ом году до ста семидесяти четырёх на тысячу в 1926-ом, а уровень смертности взрослого населения в целом за тот же период снизился с двадцати восьми случаев на тысячу до двадцати двух. Три года назад в различных учреждениях здравоохранения насчитывалось приблизительно около пятидесяти пяти тысяч врачей. Сейчас их порядка семидесяти шести тысяч. И вы, я думаю, будете удивлены, узнав, что большинство новых студентов-медиков – женщины".

Из профилактория мы в том же рабочем районе отправились в семилетнюю школу – совершенно новое здание, построенное из кирпича, стекла и бетона. Мы заявились во время перемены, и дети бегали взад-вперёд по длинным коридорам, создававшим впечатление солнечных веранд, так как с одной стороны были полностью стеклянными. Воздух был наполнен обычными звуками, присущими всем играющим вместе детям любых национальностей в мире, – похоже на гомон стаи писклявых птенцов.

"Галчата – вот кто они такие", – прокричала встречавшая нас молодая учительница, желая быть услышанной сквозь шум. Поприветствовав нас жестами, улыбкой и парой-тройкой фраз, которые мы едва смогли разобрать, она отвела нас к директору. Только в уединении его кабинета мы смогли понизить голос и вновь нормально общаться.

"Прежде чем вы пойдёте осматривать школу, я хотел бы сказать несколько слов о нашей системе образования, – сказал он. – Во-первых, комиссариаты просвещения Советского Союза создали целую систему начальных и средних школ, коих скоро будет вполне достаточно, чтобы заботиться обо всех детях страны. Начальное образование является всеобщим и обязательным с семилетнего возраста, и сейчас в начальных и средних школах обучается порядка двадцати пяти миллионов ребятишек по сравнению с примерно восемью миллионами до войны. В 1932-ом году в университетах и высших учебных заведениях числилось почти четыреста тысяч студентов. Кроме того, знаете ли вы, что за последние четыре года более пятидесяти восьми миллионов взрослых научились читать и писать и что сейчас в России всего девять процентов неграмотных, тогда как до войны, то бишь в 1913-ом году, их насчитывалось шестьдесят восемь процентов? Статистика, конечно, говорит сама за себя, и я просто привожу несколько цифр, которые могут вас заинтересовать.

Теперь, когда ученик заканчивает семилетнюю школу, он поступает в профессиональное училище, где, помимо общих предметов, ему преподают его будущую рабочую специальность. Курс обучения в профессиональном училище длится три года, а потому в общей сложности ученик овладевает знаниями десять лет. После этого при желании он может поступить либо в высшее техническое учебное заведение, либо в университет".

"А правда, что студенты высших учебных заведений получают ежемесячную стипендию от государства?" – спросила я, вспомнив о том, что сказал мне студент в поезде.

"Да, – ответил он, – примерно три четверти учащихся. Разумеется, все студенты обучаются бесплатно, однако специальные стипендии предоставляются только трём четвертям из них. Эти студенты получают ежемесячное пособие в размере от восьмидесяти до ста двадцати рублей".

"А теперь, пожалуйста, расскажите нам о различных детских политических организациях в Советском Союзе", – попросила я.

"Ну, дело обстоит так, – сказал он. – Молодые люди в соответствии с их возрастом делятся на три группы. Самых маленьких называют октябрятами в честь Октябрьской революции 1917-го года, и им с самого начала объясняют основные принципы коммунизма. Затем у нас есть примерно пять миллионов юных пионеров в возрасте от десяти до шестнадцати лет, чей девиз таков: 'К борьбе за дело трудового народа будь готов!' На этот призыв каждый из них отвечает: 'Всегда готов'. Главной целью этой организации является развитие у детей уверенности в себе, большевистской силы и коммунистического духа, а также борьба с неграмотностью и выполнение ими полезных заданий. Третья группа, состоящая из юношей и девушек постарше, называется Ленинским коммунистическим союзом молодёжи или сокращённо комсомолом. Эта организация была основана в 1918-ом году, поскольку идея Ленина состояла в том, чтобы подготовить молодёжь к активному участию в строительстве социалистического государства. Стремление комсомольца – стать членом Коммунистической партии".

Когда наша беседа с директором закончилась, мы обошли всю школу и каждый класс, где после окончания перемены опять продолжились уроки. Дети не обращали на нас особого внимания и, бросив короткий взгляд в нашу сторону, когда мы входили в помещение, продолжали занятия с абсолютным отсутствием чувства неловкости. Несколько раз учителя предлагали мне задать им вопросы по теме их уроков, что я и делала, получая совершенно естественные, прямые ответы. На уроке пения учительница повернулась к детям и спросила, что бы они хотели спеть для гостей. "'Интернационал', 'Интернационал'", – закричали они и, встав прямо, будто маленькие солдатики по стойке смирно, с сияющими глазами и дрожащими юными голосами, спели его с огромным энтузиазмом.

Позже мы зашли в клуб юных пионеров с рядами скамеек, плакатами и рисунками, изображавшими ход выполнения пятилетнего плана, и огромными портретами Ленина и Сталина на стенах. Именно здесь эта детская организация проводит свои собрания либо для обсуждения различных программ обучения, либо для привлечения к дисциплинарной ответственности кого-нибудь из своих членов, либо для рассмотрения личных жалоб учеников, либо для выяснения, почему кое-кто из них, возможно, развивается не так быстро, как остальные, либо для организации собственных ударных отрядов, либо для искоренения неграмотности и пропаганды чистоты.

"Они по отношению друг к другу на удивление строги и критичны, – сказала учительница, которая показывала нам школу, – и им удаётся поддерживать в своих классах хорошую дисциплину. Они также иногда критикуют и нас, и тогда у нас возникает серьёзная проблема, решение которой требует такта и понимания, однако от этого всё становится лишь интереснее".

Нам стало ясно, что российское образование, как и всё остальное, переживает переходный период. Первоначально, вскоре после революции, ребёнок имел слишком сильное право голоса в том, что касалось его обучения, и мог даже дойти до увольнения своих учителей, если те ему не нравились. Однако в рамках текущего конструктивного этапа столь радикальное отношение постепенно сглаживается и точка зрения на образование нормализуется, ведь позиция учителя становится всё более ответственной и авторитетной, а его опыт признаётся ценным для формирования ребёнка.

2

В тот день мы отправились в длительный обзорный тур по городу, и я с гордостью показала Вику все основные достопримечательности. Вначале мы приехали к знаменитому Казанскому собору с его красивой изогнутой колоннадой. Чем-то напоминая собор Святого Петра в Риме, он был возведён прославленным русским архитектором Воронихиным в ознаменование победы Александра I над Наполеоном в 1812-ом году.

"Именно здесь раньше находилась чудотворная икона Казанской Божьей Матери. В любой день тысячи людей приходили поклониться этой святыне", – начала я объяснять Вику, когда наш автомобиль остановился перед собором на несколько минут.

"Сейчас это антирелигиозный музей, – сказал шофёр, – но из-за ремонта он закрыт на несколько недель, поэтому мы не сможем туда попасть".

Я молча смотрела на огромный храм. С тех пор, как я себя помнила, мои родители водили меня туда почти каждый день. Иногда мы отстаивали обедню или вечерню, но в основном заходили всего на несколько минут, дабы поставить свечки. Предполагалось, что икона была списана с первообраза, созданного святым евангелистом Лукой, и поэтому считалась истинным изображением Богородицы с глубокими тёмными очами, правильными чертами лица, оливкового цвета кожей и нежной печальной улыбкой. Её золотые одеяния, усыпанные драгоценными каменьями, являвшимися приношениями по обету, искрились в свете нескольких сотен свечей, неизменно горевших в огромных серебряных подсвечниках перед святыней. И, сидя ныне в автомобиле, я мысленно видела себя и своих родителей совершающими обычный ритуал поклонения Пресвятой Деве. В ту минуту, когда мы переступали порог и за нами закрывалась обитая войлоком вращающаяся дверь, шум и суета Невского проспекта полностью затихали, сменяясь глубокой тишиной собора, лишь изредка нарушаемой отзвуками напевного чтения священников где-то в отдалении или стука шагов по мраморному полу, разносившегося странным эхом по проходам и под куполообразным потолком.

В церковной лавке при входе мы покупали наши свечи – большие для моих родителей и маленькую для меня – и на цыпочках подходили с ними к алтарю, где становились на колени и низко кланялись, касаясь лбами холодных мраморных плит. Улучив момент, когда моя мать не смотрела, я часто тёрлась носом об пол, чувствуя, что этим действительно исполняю свой религиозный долг – "повергаюсь во прах" – и ликовала, когда она позже шептала: "У тебя пятно на носу. Сотри его!" Затем мы зажигали свечи, ставили их в подсвечники и поднимались по трём или четырём ступеням, которые вели к иконе. И там мы целовали руки Богородицы с Младенцем (сначала меня поднимали под мышки, однако как же я потом гордилась, когда выросла достаточно большой, чтобы смочь дотянуться до её одеяния и приложиться к нему без посторонней помощи), задерживаясь, чтобы сделать это, лишь на долю минуты, поскольку позади нас на ступенях и на небольшом приступке перед образом уже выстраивалась очередь других молельцев. Сойдя вниз, мы вновь опускались на колени и кланялись до самой земли. Иногда мы приносили цветы и клали их под массивные серебряные перила у подножия алтаря. Так делали многие, выбирая в основном белые лилии, и воздух наполнялся их ароматом, смешанным с приторным запахом благовоний.

Повсюду вокруг нас я видела людей, стоявших на коленях, кланявшихся, крестившихся, плакавших, молившихся или же смотревших на икону глазами, полными религиозного экстаза. И я улавливала обрывки произносимых шёпотом молитв, что всегда меня интриговало и волновало.

"Спасибо Тебе, спасибо Тебе, о Матушка, Пресвятая Богородица …"

"Пожалуйста, я умоляю Тебя, Пресвятая, Пречистая Дева Мария …"

"Сжалься … Помилуй … Прости … Исцели … Защити … Сохрани … Спаси … Помоги …"

Одновременно священник пел тропарь Божьей Матери или читал длинный список имён тех, о ком был специально заказан сорокоуст. И в мерцающем свете свечей на всех этих обращённых выспрь лицах лежала печать радости, тревоги или печали, что привели их в храм. Здесь был и взволнованный студент, вероятно, пришедший зажечь свечу и прочитать молитву перед каким-нибудь трудным экзаменом; и бледный больной мужчина, тяжело опиравшийся на палку и с надеждой смотревший на икону; и молодая женщина в дорогих мехах с лицом, опухшим от слёз; и ребёнок-калека; и нищий с большой холщовой сумкой за спиной; и хорошо одетый парень; и кучка унылого вида стариков в глубоком трауре; и худенькая красивая юная дева, чьи поношенные пальтишко, шляпка и туфли красноречиво свидетельствовали о её бедности. Типажи, которые мог бы нарисовать художник или понаблюдать доктор-психолог, – все они были здесь: молодые и старые, богатые и бедные, больные и здоровые, отчаявшиеся и полные надежды. И мне всегда казалось, что этот уголок огромного собора наполнен бесконечными волнами молитв, которые вместе с облаками благовоний и ароматом лилий неуклонно накатывались на серебряный алтарь, поднимаясь всё выше и выше, пока не достигали ушей Пресвятой Девы.

"Вера – удивительная вещь, – говорил мой старый духовник, – особенно когда группа людей верует одинаково. Тогда она обладает огромной мощью, могуществом, вызывающим чудеса. Чем сильнее вера, тем больше чудес". И, глядя на эти толпы молившихся коленопреклонённых людей, я думала, что понимаю смысл сказанных им слов. Я тоже старалась принять как можно более печальный вид, а иногда умудрялась и горько заплакать, надеясь, что люди, посмотрев на меня, зададутся вопросом, в чём же заключается моя тайная скорбь, а после решат: "Она одна из нас; она тоже страдает". И когда моя мама спрашивала: "О чём ты плачешь, Малышка?" – я с достоинством отвечала: "У меня, так же как и у всех остальных, есть свои собственные печали".

На другом конце прохода лицом к входной двери находилась огромная ниша с панорамой Голгофы, где на переднем плане стоял крест с фигурой распятого Христа в натуральную величину.

Вслед за посещением Пресвятой Девы мы всегда подходили к кресту и, низко склонившись, прикладывались к небольшой стеклянной крышечке, защищавшей гвоздь, вбитый в его основание и, как мне сказали, на самом деле являвшийся тем самым, что вонзился в одну из ступней Спасителя. Перед крестом, на одной линии с горизонтальной балкой, находился полукруглый стержень, с которого свисало множество серебряных и золотых лампад, где горели "вечные огни" в небольших сосудах из красного и синего стекла. Среди этих лампад, ближе к центру стержня, висела и наша в форме одного из золотых херувимов Рафаэля.

"Это наш личный ангел, и он молится за нас", – шептала моя мама, а я с благоговением смотрела на маленькую лампадку и спрашивала: "Она будет гореть вечно?" И мама отвечала: "Во веки веков – это же 'вечный огонь'". В последний раз я видела этого херувима незадолго до того, как покинула Россию в 1922-ом году. Интересно, где он сейчас? Наверное, был переплавлен, дабы за полученное золото можно было купить для голодавших еду.

От креста мы шли обратно к входным дверям – мимо серебряных перил, отделявших основное храмовое пространство от секции перед алтарём, мимо гробницы Кутузова и больших знамён, выцветших и изношенных, которые были захвачены во время войны 1812-го года у армии Наполеона и вывешены на стенах и колоннах собора вместе с ключами от павших городов и другими трофеями.

"Теперь мы можем ехать дальше", – произнесла я многие годы спустя шофёру, очнувшись от своих грёз наяву, и мы двинулись по старому Невскому проспекту, который я постоянно забывала называть проспектом 25-го Октября.

"И вот почему я всё время чувствую себя призраком", – сказала я Вику, оглядываясь через плечо, чтобы ещё раз взглянуть на собор.

Как же мой отец любил его! Каждое утро он навещал икону Пресвятой Девы, обычно перед завтраком, а затем ещё разок-другой позже в течение дня. Он был отличным фотографом-любителем и сделал несколько замечательных снимков храма, и каково же было моё изумление, когда, приобретя открытку с изображением собора во время своего недавнего пребывания в Ленинграде, я увидела, что она была воспроизведена с одной из фотографий Генерала.

Проехав от Казанского по Невскому, мы совершили поворот на бывшую Морскую улицу и добрались до места, которое сейчас называется площадью Воровского, где до сих пор стоит старый Мариинский дворец, что раньше являлся Государственным советом империи, а нынче занят медицинскими кабинетами. Мы обошли вокруг конной статуи Николая I в центре площади, и я указала Вику на дворец моего прадеда, князя Александра Лобанова-Ростовского, с его знаменитыми мраморными львами, которых наш поэт Пушкин упомянул в одном из своих произведений[17]. Во время последнего царствования дворец использовался как Военное министерство, а сейчас, если я не ошибаюсь, в нём размещается канцелярия Красной армии. И прямо перед нами возвышался монументальный Исаакиевский собор, построенный Монферраном[18] из гранита, мраморного порфира, яшмы, ляпис-лазури и малахита. Гигантский золотой купол сиял сквозь прозрачное розовое облако, а громадные монолитные колонны, глянцевые и влажные, блестели в косых лучах заходящего солнца.

"А что стало с чудесными колоколами?" – спросила я, и мне ответили, что их сняли и переплавили. Однажды услышав эти колокола, никто и никогда не смог бы их забыть, потому что они наполняли воздух таким объёмным и прекрасным звуком, такой мощнейшей вибрацией, что каждый нерв в теле человека невольно откликался и вибрировал в унисон. Пасхальной ночью ровно в полночь их звон, заглушавший все прочие колокола, был слышен по всему городу; в то время как на четырёх углах крыши у основания купола в темноте горели огромные факелы … На обратном пути из Зимнего дворца, где мы неизменно присутствовали на пасхальных службах, мы непременно останавливались на несколько минут, дабы послушать перезвон святого Исаакия и посмотреть на его пылающие огни.

"Я бы хотела показать тебе вид с колоннады под его куполом, – предложила я Вику, – это действительно того стоит. Оттуда виден весь город на многие мили вокруг, до самого Финского залива".

"Но ведь сегодня наверху туманно", – резонно заметил он, и поэтому мы отложили наше восхождение на один из следующих дней.

"Там, справа, находится гостиница 'Астория', – продолжила я свои объяснения, – а вон то отвратительное гранитное здание слева – бывшее посольство Германии. Ранее его аттик венчала бронзовая скульптурная группа лошадей и гладиаторов, но в самом начале войны огромная антинемецки настроенная, помешанная на войне патриотическая толпа пошла на штурм, ворвалась в посольство, забралась на крышу, сбросила эту скульптуру вниз и утопила её в близлежащем канале. Я была прямо здесь, когда это произошло, и, к моему ужасу, в самый разгар суматохи откуда ни возьмись появились несколько сотрудников австрийского посольства, прогуливавшихся с самым беззаботным видом и беседовавших, очевидно, по-немецки. Конечно же, кто-то их услышал, распознал чужую речь, и раздался общий крик: 'Немцы, немцы, бей их!' Только благодаря присутствию духа графини Б. их жизни были спасены.

'Это вовсе не немцы. Они англичане и говорят по-английски', – произнесла она громким голосом, и, пока толпа внимала ей, австрийцы испарились.

Довольно скоро сборище стало столь диким и неуправляемым, что губернатор города в конце концов решил послать сюда несколько пожарных рот с насосами и шлангами, и те принялись поливать нас водой, промочив всех присутствовавших до мозга костей. Моя одежда пропиталась насквозь, и я вернулась домой, обтекая и дрожа.

'Поделом тебе', – строго сказала моя мать, узрев меня в таком виде, однако позже я, к своей радости, узнала, что она тоже была там, хотя и предусмотрительно ушла до того, как начался разгон".

В ту ночь после антинемецких волнений многочисленные колонны людей, маршируя взад-вперёд по центральным проспектам, несли портреты императора и хором горланили "Боже, царя храни" вкупе с другими патриотическими песнями. А всего три года спустя те же самые толпы вновь прошли демонстрациями, однако уже с карикатурами на императора, красными флагами и плакатами с революционными лозунгами и распевая "Марсельезу" да "Интернационал".

Теперь же, в этот морозный день пятнадцать лет спустя, на площади было тихо и только группа солдат с красными звёздами на остроконечных шлемах напоминала мне, что я нахожусь в Республике Советов.

"Удивительно, что у меня ещё нет белоснежных волос и длинной седой бороды и я не склоняюсь до самой земли под гнётом всего пережитого, всех потрясающих событий и перемен в своей жизни, особенно если принять в расчёт, что, согласно Библии, я прожила лишь немногим более половины своего земного существования", – заметила я Вику, но он строго отбрил: "Не стоит так шутить", – и, почувствовав лёгкий укол обиды, я вновь взялась за свою роль неофициального гида.

Миновав впечатляющий Конногвардейский манеж (построенный Кваренги в 1803-ем году, затем уничтоженный пожаром и перестроенный заново), где мой отец ездил верхом, будучи молодым офицером соответствующего полка, и два величественных здания бывших Сената и Синода, в которых теперь находятся архивы СССР, мы остановились у знаменитой статуи Петра Великого работы Фальконе́[19] и вышли из авто, чтобы хорошенько её рассмотреть. С ней связано множество необычных историй и легенд, и последняя, которую мне довелось услышать, возникла во время революции, когда многие люди твёрдо верили, что одной июльской ночью 1917-го Медный всадник действительно покинул огромный гранитный пьедестал и трижды проскакал галопом вокруг Зимнего дворца, что было верным признаком грядущей катастрофы.

Пока мы стояли у памятника, солнце село, и всё небо залило тёмно-розовым цветом с золотыми прожилками, отражавшимся в спокойных водах Невы. Исаакий позади нас, Адмиралтейство справа, Синод с Сенатом слева, гранитные набережные, здания на другом берегу реки – всё было покрыто этим розовым светом, а высокий шпиль Петропавловского собора, будто обращённое вверх блестящее копьё, несколько мгновений сиял на фоне пылавшего неба.

Но по мере того, как мы приближались к Неве, свечение стало быстро угасать, и вскоре с реки пополз лёгкий синеватый туман, который поднимался всё выше и выше, пока не окутал весь город и не сделал его призрачным и похожим на сон. Внезапно на набережных и на длинных мостах через реку появились цепочки огней и наступила тёмная зимняя северная ночь.

При свете уличных фонарей я смогла разглядеть расположенный на Английской набережной всего в трёх-четырёх зданиях от Сената и рядом с резиденцией Воронцовых особняк другого моего прадеда, князя Паскевича. Низкий вестибюль; лестница из белого мрамора с чу́дными вышивками двоюродной бабушки Ирины на стенах; гостиная, отделанная голубым штофом; бальная зала, которой в мои дни никогда не пользовались; маленькая уютная приёмная и необъятный кабинет, заполненный вещами, принадлежавшими моему прадеду (из коих самым для меня привлекательным был его фельдмаршальский жезл, усыпанный крупными бриллиантами и, стоит признать, восхищавший меня гораздо больше, чем знаменитый кубок Бенвенуто Челлини) – я могла видеть это всё в своём воображении столь же ясно, как видела интерьеры нашего дома на Фонтанке, 25 или Казанского собора. Это ощущалось так, будто я вдруг обрела способность проникать душой сквозь толстые стены, закрытые двери и окна, в то время как моё тело терпеливо дожидалось снаружи. Ныне этот дом – правительственное здание и, как и все другие дворцы, является частью огромной системы, строящей социализм.

Мы поехали дальше: по Дворцовой набережной, мимо английского посольства, Летнего сада и бывшего Марсова поля, теперь именуемого площадью Жертв Революции.

В Летнем саду я малышкой играла возле статуи "дедушки" Крылова, нашего великого баснописца, прозванного "русским Лафонтеном", и мои самые ранние воспоминания тесно связаны с этим парком – с тех дней, когда старая Нана увещевала меня: "Ну-ка, перестань говорить 'та́ммиди да́денс'; ты теперь большая девочка, произноси 'са́ммэ га́денс'[20]", – и до того времени, когда я вышла в свет и привыкла степенно прогуливаться вместе со своей гувернанткой, скромно кланяясь гвардейцам, с которыми танцевала на балах.

А Марсово поле! Сколько раз я наблюдала за проводившимися там военными парадами из окна дома старого князя Горчакова. И именно там, однако уже в апреле 1917-го года я стала свидетельницей похорон жертв революции, но на этот раз смешавшись с толпой и чуть не замёрзнув насмерть в наказание за своё любопытство.

Теперь я обнаружила, что за прошедшие десять лет пространство было значительно благоустроено и превратилось в обширный парк, где участки правильной формы с травой и многочисленными цветами и кустами заменили грязь и пыль былых времён. В центре же стоит большой низкий гранитный монумент, под которым покоятся сто восемьдесят погибших в революционные дни. Монумент очень прост и имеет надпись:

"БЕССМЕРТЕН

ПАВШИЙ ЗА ВЕЛИКОЕ

ДЕЛО.

В НАРОДЕ ЖИВ

ВЕЧНО,

КТО ДЛЯ НАРОДА

ЖИЗНЬ ПОЛОЖИЛ,

ТРУДИЛСЯ, БОРОЛСЯ

И УМЕР

ЗА ОБЩЕЕ БЛАГО".

За Марсовым полем и Летним садом расположен бывший Инженерный замок, который построил для себя безумный император Павел и где он был убит группой офицеров. Заговорщиками выступили генерал-губернатор Петербурга граф Пален, граф Зубов, граф Панин, граф Беннигсен, мой прадед Скарятин и несколько других. Их намерение состояло в том, чтобы заставить императора, чьё краткое тираническое правление было кошмаром, отречься от престола в пользу его старшего сына Александра. Но в последний момент, когда мятежники глубокой ночью окружили его в его покоях, Павел отказался отрекаться, поднял крик, началась суматоха и потасовка, стало понятно, что на выручку государю уже спешила его охрана, и проворно, прежде чем успела подойти помощь, незадачливый монарх был умерщвлён. Существуют разные версии того, как на самом деле он погиб: одни говорят, что его задушили шарфом моего прадеда, другие – что ударили по голове тяжёлой золотой табакеркой, принадлежавшей Зубову или Беннигсену. Возможно, были применены оба способа. Но как бы его ни убили, народу было объявлено, что тот умер от апоплексического удара, и Александр взошёл на трон. Поскольку он заранее знал о планировавшемся дворцовом перевороте, и поскольку заговорщики действовали в его же интересах, он не мог приказать их казнить либо отправить в Сибирь, однако какое-то наказание обязано было последовать, поэтому им повелели на некоторое время покинуть службу в столице и удалиться в свои загородные поместья.

Прадед отправился в свою прекрасную усадьбу Троицкое в Орловской губернии и провёл там всю оставшуюся жизнь[21]. Являясь высококультурным и достаточно либеральным для своего времени человеком, он, без сомнения, находился под влиянием Французской революции, поскольку собрал великолепную библиотеку, в которой имелись первые издания французских энциклопедистов и писателей того периода.

В нашей семье сохранилась история о прадедовом кольце. Оказывается, в последнюю ночь своей жизни император Павел носил на пальце большой и красивый опал. Когда он, умирая, рухнул на пол, перстень ударился о предмет мебели, и опал разлетелся вдребезги. Прадед, который, видимо, являлся в некотором роде охотником за сувенирами, подобрал один из кусочков камня и вставил его в огромное золотое кольцо в форме змеи. Крошечный опал – размером не больше занозы – располагался в самой её головке, и, будучи маленькой девочкой, я часто задавалась вопросом, почему же такой мелкий и уродливый камень был помещён в столь прекрасную оправу.

Согласно той же истории, если прямой потомок прадеда заболевал или умирал, опал в кольце менял свой цвет. Кроме того, легенда гласила, что на семью было наложено проклятие на три поколения и что старшие представители мужского пола в каждом из них должны были умереть насильственной смертью. Так, собственно, и вышло: с самим прадедом произошёл несчастный случай со смертельным исходом; мой дед, будучи егермейстером императорского двора, пал от шальной пули во время охоты; а мой отец скончался от последствий жестокого избиения на улице Петрограда после революции[22].

3

Следующим утром мы отправились в Московско-Нарвский район и посетили дом культуры, построенный на месте небольшой пивной. В 1925-ом году рабочие крупного металлургическо-машиностроительного Путиловского завода постановили собрать деньги, чтобы иметь свой собственный клуб, но поскольку средств, которыми они располагали, оказалось недостаточно, государство решило им помочь, и в 1927-ом году архитекторы Гегелло и Кричевский закончили возведение здания. В нём есть несколько выставочных залов, лекционных аудиторий, два кинозала, две библиотеки, театр, вечерний университет, антирелигиозный музей, военная экспозиция, где представлено всё, что имеет отношение к современной войне, детский сад, где матери могут оставить своих детей, пока сами посещают лекции, вечерние курсы и иные мероприятия, и, что не менее важно, замечательный концертный зал, вмещающий две тысячи человек. Путиловцы необычайно гордятся своим огромным домом культуры.

Рядом находится заводская кухня, где ежедневно тысячи рабочих могут поесть в среднем за шестьдесят пять копеек.

Мне было крайне интересно посмотреть, как изменился с 1914-го года этот некогда убогий Московско-Нарвский район. Чудовищные ветхие трущобы быстро сносятся и заменяются современными многоквартирными зданиями с большим количеством света и всевозможных удобств. Кроме того, появилась симпатичная новая улица под названием Тракторная, которая полностью состоит из типовых коттеджей для рабочих. Мы прошлись по ней и, выбрав наугад один из домов, постучали в дверь. Нас впустила опрятного вида пожилая женщина в широком синем фартуке, которая, похоже, ужасно удивилась, увидев таких гостей, но тем не менее встретила нас довольно сердечно и вежливо произнесла: "Желаю вам процветания! Чем я могу помочь?"

"Извините за вторжение, – сказала я, представив себя и Вика, – но мы иностранцы, и нам очень интересно узнать, как вам живётся в этих домах. Не могли бы вы побеседовать с нами и показать интерьер?"

"Что ж, – добродушно изрекла та, хотя и была, очевидно, несколько смущена нашей просьбой, – учтите, что я ещё не закончила свою работу по дому и всё не совсем так, как должно быть. Но, пожалуйста, входите". И она провела нас в комнату, которая, судя по всему, была гостиной, столовой и кухней одновременно. Затем, когда мы присели, она с готовностью ответила на все мои вопросы. По её словам, она жила вместе со своей семьёй и вела домашнее хозяйство, поскольку была уже слишком стара для какой-либо другой работы.

"Мои сын и невестка работают на заводе по семь часов в день, их крошка-доченька находится в яслях, трёхлетний сынок – в детском саду, а детишки постарше – в школе, так что я остаюсь одна где-то до трёх часов дня. Затем они все возвращаются домой примерно в одно и то же время. Сначала Таня, моя невестка, которая забирает младших детей из яслей и детского сада, затем мой сын Петя, а после и все остальные дети".

"Разве вы не питаетесь в заводской столовой?" – поинтересовалась я.

"Ну, Петя и Таня едят там в полдень, а дети – в школе и в детском саду, я же перекусываю здесь, а потом мы все вместе ужинаем в пять часов. В основном я готовлю сама, а потому по утрам обычно хожу за продуктами в кооперативный магазин. Сегодня я вернулась домой пораньше, поэтому вы меня и застали".

"А что вам удаётся взять в кооперативном магазине?"

"Ну, видите ли, мои сын и невестка – ударники, и им положен ежедневный паёк, состоящий из кило хлеба на каждого, а также сахара, чая, селёдки, макарон и муки. Иногда у нас бывает мясо и картошка. Детям выделяют в день хлеба по двести грамм, да к тому ж я тоже, разумеется, получаю то, что мне причитается".

"А что вы все делаете по вечерам?"

Пожилая женщина улыбнулась.

"Я редко отлучаюсь из дома, – сказала она. – Сижу с младшими внуками и читаю Библию, однако старшие внуки – пионеры и комсомольцы – часто ходят на собрания, да и Петя с Таней куда-то ходят постоянно. Видите ли, он посещает в вечернем университете курс юриспруденции, а она изучает иностранные языки. Позже она мечтает стать переводчицей".

"Но разве вам самой совсем некуда пойти?"

"Ох, есть куда. Я хожу в церковь каждую субботу вечером и утром по воскресеньям, а также на большие праздничные службы. Тогда готовит Таня, или Маша, или даже наша маленькая Поля – все они хорошие детки".

"А они когда-нибудь ходят с вами в церковь?"

Но этот вопрос, очевидно, оказался бестактным, так как моя собеседница вдруг опустила глаза, поджала губы и, коротко отрезав: "Нет", – спросила, не желали бы мы осмотреть дом. Две другие комнаты оказались довольно тесными, но хорошо проветренными и чистыми, а мебель, хотя и очень простая, была достаточно удобной. Над кроватью нашей пожилой хозяйки, скрытой за тёмно-синей занавеской, висел ряд икон, в основном дешёвых, тех, что обычно покупают в церковных свечных лавках. Но в центре их разноцветья я разглядела прекрасный старинный образ, который, вероятно, принадлежал её роду на протяжении многих поколений. Однако это было единственное место в доме, где я заметила иконы. На всех прочих стенах были портреты Ленина, Сталина и других красных вождей или яркие и красочные изображения новых заводов, электростанций, плотин, жилых районов и школ. Отец, мать и двое их младших детей спали в другой комнате, в то время как в этой вместе со своей бабушкой, чья кровать размещалась за занавеской в чём-то вроде алькова, ночевали её старшие внуки. Также в доме имелся санузел и электрическое освещение. Когда мы собирались уходить, снаружи послышался топот множества маленьких ножек, и в следующий же миг дверь распахнулась и впустила толпу детей, кричавших, смеявшихся и разбрасывавших во все стороны школьные ранцы.

"Мои внуки и их друзья", – повысив голос над шумом, объяснила пожилая женщина, а мы прокричали в ответ: "До свидания и большое вам спасибо за то, что были к нам так добры!" Дети же – "галчата", как ранее назвала их школьная учительница, – прыгали вокруг нас, пронзительно требуя ответа, кто мы такие и что делаем в их доме.

"Мы приехали из Америки, и хотели посмотреть, как вы здесь живёте", – сказала я, после чего они принялись скакать пуще прежнего и визжать: "Американцы, американцы", – вынудив нас обратиться в поспешное бегство …

4

Обувная фабрика "Скороход" находится на Международном проспекте, являющемся продолжением Московского почтового тракта. Хотя фабрика старая, её в некотором смысле осовременили. Там трудятся в две смены семнадцать тысяч работников. Их зарплата составляет от ста восьмидесяти до двухсот рублей в месяц, и они за день изготавливают сорок пять тысяч пар обуви. Повсюду установлены радиоприёмники, и мы обнаружили, что те работают на полную громкость, читая труженикам лекции: сначала по гигиене, а затем по политэкономии.

"Вы видите, что в то время как они выполняют своими руками механическую работу, их мозг занят самым полезным образом, слушая образовательные передачи", – весьма гордо сказал один из бригадиров. Он с интересом спросил нас, делается ли то же самое в Америке, и выглядел крайне озадаченным, когда Вик поведал ему о посещении фабрики на Кубе, где он видел мужчину, сидевшего посреди рабочего помещения и громко рассказывавшего последнюю сенсационную историю об убийстве, дабы этим развлечь рабочих.

"Но зачем их развлекать, почему не развивать? – укоризненно воскликнул бригадир и затем добавил. – Наш способ нравится мне гораздо больше".

Обстоятельством, что произвело на нас особенно сильное впечатление, было выражение лиц работников. Все они казались поглощёнными процессом, заинтересованными и полностью осознающими, что они делают.

"Это наша фабрика, это наши станки … лучшие в России … лучшие в мире", – искренне делились они и казались чрезвычайно встревоженными, когда пару раз иностранцы с ними не соглашались.

Ведь с нами приехал герр Фурман и, так как сам являлся известным производителем обуви, проявил такой интерес и так подробно вникал во все детали, что мы оставались на фабрике несколько часов и я смогла поговорить со многими мужчинами и женщинами.

"От нас требуют выпускать достаточно много пар обуви в день, – объясняли они мне, демонстрируя на своих станках, какие именно детали при изготовлении изделий должен выдавать каждый из них, – но если мы остаёмся сверхурочно и делаем больше, чем от нас ожидают, мы получаем дополнительную оплату".

И хотя после разговора с нашим немецким обувщиком и директором этой фабрики я поняла, что качество данной обуви было не столь хорошим, как у европейских или американских мастеров, и что она уступала той в технологии изготовления и выделке кожи, мне также стало ясно, что огромный новый класс людей, желавших ныне носить обувь, которой раньше у него никогда не было, вынудил правительство увеличить объём производства и максимально возможным образом улучшить качество продукции.

Устав от долгих часов, проведённых в доме культуры, рабочих жилых кварталах и на обувной фабрике, я предложила разнообразить нашу программу и посмотреть что-либо совершенно отличное. Итак, мы отправились ещё раз взглянуть на исторический Старый Петербург, уехав за реку и начав с Петропавловской крепости. Её фундамент был заложен Петром Великим в 1703-ем году, и именно оттуда пошёл расти город. Ныне же вся крепость с её многочисленными зданиями превратилась в огромный музей. Сначала мы вошли в собор, где похоронены все императоры, начиная с самого Петра и заканчивая Александром III, отцом последнего монарха. Во время революции мы слышали, что гробницы были вскрыты и осквернены и что под тяжелыми мраморными плитами были обнаружены баснословные богатства и драгоценности. Насколько это было правдой, я не имею ни малейшего понятия. То, что я теперь узрела, – это стоявшие на своих привычных местах беломраморные саркофаги, тогда как золотые лампады в форме императорских корон, серебряные подсвечники, иконы и венки – всё это исчезло, как и знамёна со стен. Особенно заброшенным и грязным выглядело захоронение императора Павла, поскольку в прежние времена на нём всегда было много свечей, ведь существовало распространённое поверье, что любое желание сбудется, если зажечь и поставить её там, помолившись за упокой его измученной души. Такое же поверье существовало в отношении Ивана Грозного и его гробницы в Московском Кремле.

Возле каждого саркофага стояла группа рабочих с экскурсоводом, рассказывавшим историю жизни данного императора или императрицы, и комментарии слушателей, которые я в тот день уловила, были полны сарказма и даже ненависти к бывшим правителям.

Выйдя из собора и пройдя мимо монетного двора и небольшого дома, где можно увидеть ботик, принадлежавший Петру I, когда тот был ребёнком, и окрещённый "дедушкой русского флота", мы подошли к зловещей старой тюрьме, где на протяжении почти двух столетий содержались бесчисленные политзаключенные – одни были идеалистами и мыслителями, другие – активными революционерами, или так называемыми боевиками, – которые жили в одиночных камерах, и подвергались пыткам, и были казнены. Позже, во время революции 1917-го года, настала очередь членов старого режима оказаться в заключении, и их муками, возможно, была написана последняя глава жуткой повести этой тюрьмы, ибо теперь это музей и пусть всегда будет так. Встревоженная воспоминаниями обо всех тех мрачных историях невыразимых страданий, я в сопровождении Вика медленно прошла через знаменитые Невские ворота и затем спустилась по каменным ступеням к самой кромке воды, откуда открывается несравненный вид на набережные на противоположной стороне реки. Мы присели на покрытый мхом камень и стали смотреть на длинную вереницу дворцов на другом берегу. Переводя взгляд справа налево, мы разглядывали вдалеке и Адмиралтейство, и Зимний дворец, и, напротив нас, бывшие особняки разных великих князей и иных представителей аристократии, среди которых выделялся тёмный дворец в венецианском стиле великого князя Владимира, где много раз, выглядывая из окна, я видела крепость и те самые ступени, на которых сейчас сидела. А ещё там был Мраморный дворец великого князя Константина, навевавший воспоминания о весёлых детских праздниках, и сразу слева от него – бывший Троицкий мост, что теперь зовётся мостом Равенства, с видневшимися за ним красным британским посольством и светло-коричневым дворцом принца Ольденбургского. И чуть дальше – прелестная железная ограда Летнего сада.

Куда бы я ни взглянула, передо мной всплывали яркие эпизоды прошлого с чёткими деталями, будто всё это произошло только вчера. Я видела себя обедающей, или ужинающей, или танцующей в некоторых из этих прекрасных домов, беседующей со знакомыми людьми, рассматривающей знакомые предметы, либо же едущей за рулём или просто прогуливающейся по набережным, встречающей старых друзей и приятелей, при этом досконально помня их одежду, меха, драгоценности, их детей, их собак и слыша их голоса, даже те самые использовавшиеся ими слова, так точно выражавшие индивидуальный характер каждого.

"Давай-ка уже пойдём, я начинаю замерзать", – сказал Вик, до этого терпеливо сидевший рядом и тоже смотревший на набережные, хотя, разумеется, не имея воспоминаний, которые сделали бы их такими наполненными жизнью. Поэтому я послушно слезла с нашего каменного сиденья, и, поднявшись по ступеням и вновь пройдя сквозь Невские ворота, мы вскоре покинули крепость.

Перейдя мост, мы подошли к мусульманской мечети с её небесно-голубым куполом и высокими минаретами, а затем – к дому балерины Кшесинской, где после её бегства жил Ленин, когда в первый раз прибыл в Петроград из своей швейцарской ссылки. И именно с балкона этого дома, прославленного им на весь мир, он обычно обращался к людям, сначала немногочисленным зевакам, а позже многим тысячам привлечённых его речами; я тоже слушала его там не единожды. И, взглянув на балкон, Вик заметил: "Он определённо произвёл пару выстрелов, которые были услышаны по всему свету, не так ли?"

Дальше мы отправились в маленький старинный Троицкий собор, первоначально построенный Петром Великим и, следовательно, являвшийся старейшим храмом Санкт-Петербурга (хотя позже сгорел дотла и был воссоздан заново). Подойдя к нему, мы увидели потрёпанный грязно-белый катафалк, стоявший перед главными дверями, и, всходя по ступеням, догнали похоронную процессию во главе со священником. Всё это было необычайно знакомым, совсем как в прежние времена, ведь церковь наполняли облака фимиама, поп читал молитвы за усопшего, плакальщицы выли и причитали так громко, как только могли, дабы почтить покойного должным образом, а измождённая старая кляча, запряжённая в ветхие погребальные дрожки, стояла, склонив голову и согнув колени, и крепко спала, по всей видимости, нимало не тревожимая знакомой ритуальной суетой.

"Смотри, смотри, – прошептала я Вику, – это типичная картинка Старой России, и ты бы увидел тогда в любой день десятки таких похорон".

"Ужасно мрачное и скорбное зрелище, – прошептал он в ответ, – и я, конечно же, предпочитаю современный советский способ с его лихими красными катафалками, которые по-деловому на полной скорости привозят покойников в крематорий. А это действительно слишком удручает. Давай же поедем и посмотрим на что-нибудь пожизнерадостнее".

Итак, мы вернулись к автомобилю и отправились в парк Ленина на Кронверкском проспекте, где расположен зоопарк, теперь наполненный новыми животными, поскольку старые погибли во время революции. В 1919-ом году прошёл слух (а слухи в те дни были фантастическими), что на открытых рынках вместо обычной говядины, свинины и баранины продавалось мясо львов, тигров и прочих диких зверей. И люди, сидевшие за одним столом, говорили друг другу с чёрным юмором: "Возьмите ещё кусочек жирафа или чуточку кенгуру и, пожалуйста, передайте мне обезьянинки …" – в результате чего в те дни я не могла проглотить ни кусочка мяса, хотя знала, что это, наверняка, всего лишь конина, которая в тот голодный год считалась большим деликатесом.

Из зоопарка мы поехали в огромный Народный дом (имени Карла Либкнехта и Розы Люксембург), в котором находятся несколько клубов для рабочих и большой театр, затем – в Ботанический сад с красивейшей пальмовой оранжереей и на остров Трудящихся (бывший Аптекарский остров), где милые летние резиденции, некогда принадлежавшие богатым, теперь являются домами отдыха для пролетариев или санаториями для их детей.

"А теперь давай вернёмся ближе к центру и посетим Смольный, знаменитую большевистскую цитадель", – предложила я, и Вик согласился.

По пути туда мы сделали остановку, чтобы взглянуть на бывший Таврический дворец, построенный Екатериной II для своего фаворита Потёмкина, где с 1906-го по 1917-ый год заседала Государственная дума. Затем, когда последний состав думы сменило Временное правительство (и одновременно с этим появился Петросовет рабочих и солдатских депутатов), именно тут в первые месяцы революции происходили все самые важные события, и всякий раз, когда у меня выдавался свободный часок-другой, я мчалась сюда из госпиталя, где тогда училась и работала, поучаствовать в митингах и послушать ораторов. Сейчас тут Коммунистический университет и здание переименовано в Дворец Урицкого в честь большевистского лидера, убитого в 1918-ом году. И, говоря об Урицком, я не могу не испытывать к нему чувства благодарности, поскольку именно он защитил наш госпиталь от нашествия буйных солдат, которые хотели арестовать всех молодых медсестёр и студенток, включая меня, и отправить нас в тюрьму. Только своевременное вмешательство Урицкого (а ему сообщили о происходящем по телефону) спасло всех нас – по его приказу солдаты убыли восвояси, оставив нас сильно напуганными, но невредимыми.

За дворцом находится знаменитый Таврический сад, где я девочкой каталась с ледяных горок и где теперь играют дети рабочих.

Смольный, "оплот большевизма", стоит на крутом изгибе Невы и состоит из нескольких красивых зданий: женского монастыря и его большого собора, спроектированных Растрелли[23] во времена правления дочери Петра I Елизаветы, и главного корпуса, созданного много позже Кваренги, где прежде располагался институт благородных девиц. Перед второй, октябрьской революцией, приведшей к свержению Керенского вместе с его Временным правительством, большевики выбрали этот корпус в качестве своей штаб-квартиры (после того как благородные девицы предусмотрительно оттуда сбежали), и Ленин даже жил там со своей женой в комнате 95, до этого являвшейся спальней одной из "классных дам", как всегда называли постоянных преподавательниц института. Это знаменательное помещение довольно узкое и вытянутое, с высоким потолком, длинным окном, грязными стенами, потёртой мебелью и перегородкой в дальнем его конце, за которой стоят две простые маленькие железные кровати Ленина и его супруги. Именно в этой унылой, не вселяющей вдохновения комнате он и планировал каждый этап кампании, завершившейся для него столь триумфально и сделавшей его лидером Новой России. И, сидя на одном из шатких старых стульев, обтянутых красным репсом, я попыталась представить себе, как он – сама душа большевизма – жил, думал и действовал в этой комнате в те исторические дни, незримо ведя своих последователей к победе. Невзрачный мужчина в старом мятом коричневом костюме, обитающий в уродливой тусклой комнате – какой, должно быть, безрадостной была на первый взгляд эта картина, и всё-таки именно в таких условиях и в такой обстановке в мозгу этого необыкновенного человека ожила Страна Советов.

Огромные коридоры Смольного, достаточно широкие, чтоб по ним легко мог проехать автомобиль, наполнены той же напряжённой деятельностью, что была характерна для них в первые месяцы после революции, хотя больше не видно длинноволосых неопрятных людей диковатого вида, знаковых для тех исторических дней. Теперь мужчины и женщины в обычной рабочей одежде, однако у большинства из них довольно аккуратной, деловито входят и выходят из расположенных по обе стороны этих коридоров множественных кабинетов (бывших аудиторий института), и повсюду разносятся звуки их голосов, шагов и щёлканья клавиш бесчисленных пишущих машинок. Это был мой четвёртый визит в Смольный – впервые я попала туда до революции, ещё в бытность его институтом, очевидно, навещая одну из благородных девиц; во второй раз – после, когда в 1920-ом году пришла умолять важного чиновника освободить мою мать из тюрьмы (чего тот не сделал, а лишь отругал меня, наорав и выгнав из своего кабинета); и в третий раз – в октябре 1922-го, когда отправилась туда с доктором Фрэнком Голдером из университета Леланда Стэнфорда, чтобы подписать бумагу, которая позволила бы мне стать обладательницей иностранного паспорта и покинуть страну.

Первое посещение создало у меня впечатление, что всё слишком уж чопорно и вычурно, поскольку воспитание девиц в двадцатом веке велось точно так же, как во времена царствования Екатерины II; второе чуть не напугало меня до смерти; третье уже не было таким страшным, поскольку со мной был доктор Голдер и я смогла понаблюдать за различными типами окружавших нас людей; четвёртое же, в сопровождении Вика, оказалось необычайно интересным. И у меня возникло странное ощущение, что я действительно увидела, как прямо тут, в Смольном, на моих глазах переворачиваются четыре страницы, связанные с четырьмя абсолютно разными этапами российской истории.

В бывшей бальной зале института, где в прежние времена благородные девицы степенно танцевали с тщательно подобранными партнёрами, в первый же день большевистской революции – 25 октября – в соответствии с пожеланием Ленина собрался первый "съезд советской диктатуры"[24]. Тогда в зале не было сидячих мест, поэтому участники принесли с собой всё, на чём можно было как-либо устроиться: стулья, складные табуретки и даже упаковочные коробки. Теперь же всё пространство заполнено ровными рядами красивых деревянных сидений, которые, как нам сказали, были изготовлены рабочими деревообрабатывающих заводов в дар Смольному к 10-ой годовщине революции. В дальнем конце зала видна задрапированная алыми флагами ораторская трибуна с портретом Ленина на заднем её плане. На стене справа от входной двери сверкает Советская Конституция, написанная на большой плите из белого мрамора золотыми буквами.

"Разве это не впечатляет?" – тихо прошептала своему спутнику стоявшая рядом с нами девушка, пока я читала Конституцию и переводила её Вику. "Только подумай, что именно здесь была написана наша история", – продолжила она, и её глаза горели тем фанатичным светом, что так часто можно увидеть во взгляде современной российской молодёжи.

"Вне всяких сомнений, это новое учение, новая религия", – подумала я, глядя на девушку, и чем дольше оставалась в России, чем с бо́льшим числом людей общалась, тем сильнее убеждалась, что большевизм – это религия, а её адепты – фанатики. И статуя Ленина у входа в Смольный, судя по всему, тоже проповедует и защищает этот культ.

5

В тот вечер мы навестили верную служанку моей матери Татьяну. Поскольку мы опасались, что кто-нибудь может превратно истолковать мотив нашего визита, мы настояли на том, чтобы Катя нас сопровождала, и втроём пешком отправились по тротуарам Ленинграда, по очереди неся пакет, в котором лежал набор небольших подарков для моей старой подруги. Вскоре мы покинули хорошо освещённый большой проспект и свернули на узкую и тёмную улочку, которая в конце концов приводит к Таврическому саду и расположенному неподалёку от него дому Татьяны. Вечер был тёплым и безветренным, и тихонько падал лёгкий снег, таявший в тот самый миг, когда касался земли, и делавший тротуары слякотными и скользкими. Проходя мимо бараков, мы узрели знакомую, печальную, типическую картину, свидетельницей которой я столько раз становилась в этом городе, назывался ли он Санкт-Петербургом, Петроградом или Ленинградом – и до революции, и во время неё, и после. Тощая дряхлая лошадь, тащившая огромный груз, слишком неподъёмный для её слабых сил, упала посреди дороги и лежала там, тяжело дыша, с глазами, полными муки, и лохматой гривой, тёмной от пота, в то время как извозчик постоянно пинал её в брюхо, бил узловатыми вожжами и громкими криками требовал встать.

"О Боже! – простонала я. – Неужели революция так и не уничтожила это зло? Они всё ещё терзают тягловых лошадей таким же ужасным образом, каким делали это раньше?"

Но Катя уже покинула нас и, стремительно подскочив к извергу, в недвусмысленных выражениях высказала ему всё, что о нём думает. "Как же вы можете так позорно обращаться со своей лошадью, товарищ возничий? – возмущённо воскликнула Катя. – Она заслуживает лучшего. Вы ведёте себя самым нецивилизованным образом, будто вы старорежимный ломовик. Давайте-ка быстро распрягайте её, и я вам помогу".

Я была абсолютно уверена, что мужик ответит ей бранью, но, очевидно, та знала, как с ним общаться, поскольку, продолжая бубнить себе под нос что-то о плохих дорогах, тяжёлых грузах и древних клячах, он тем не менее повиновался – с Катиной и нашей помощью распряг бедное животное и поставил его на дрожащие ноги.

"Мы сейчас во всех школах учим детей быть добрыми к животным, – поделилась с нами Катя, когда мы продолжили наш путь. – Однако очень трудно изменить представления пожилого человека, который всю свою жизнь жестоко с ними обращался, и боюсь, что с этим ничего нельзя поделать. Конечно, в клубах мы проводим лекции для людей преклонного возраста типа этого индивида, и лекторы пытаются объяснить им бесполезность применения жестокости. Но, как я уже сказала, от них многого не добьёшься. Именно детям необходимо с малых лет, пока они ещё в детском саду, прививать доброту, и это как раз то, что мы делаем, – учим детей вести себя как цивилизованные люди".

"Да, как любитель животных и член ОПЖОЖ[25], я всей душой желаю, чтоб как можно скорее настал тот день, когда несчастные тягловые лошади наконец-то получат должный уход", – с горьким видом промолвила я, и Катя попыталась подбодрить меня, предположив, что всех таких лошадей вскоре заменят машины.

Наконец мы добрались по Татьяниному адресу и на пару-тройку минут остановились перед зданием, где во время войны и революции жили мои родители после того, как покинули свой особняк на Фонтанке, 25. Я глядела на эркерное окно моей матери, где она обычно стояла и наблюдала за мной, когда я каждый день в одно и то же время прибегала из госпиталя. Она видела меня издалека, как раз когда я появлялась из Таврического сада, раскинувшегося между госпиталем и домом, и тогда открывала окно, и махала зажатым в левой руке носовым платком, а правой быстро-быстро совершала в моём направлении мелкие крестные знамения. Будучи уже достаточно близко, я окликала её: "Как дела, Мазз, дорогая?" – и она отвечала: "Иди скорее, Малышка, ты припозднилась", – даже если в тот день я пришла пораньше. И я взбегала по лестнице, а она всегда встречала меня у входной двери. При воспоминании жгучие слёзы внезапно ослепили меня, а затем покатились по щекам и пальто, невидимые для других, потому что было темно и наши лица и одежда и так были мокрыми от снега. Затем, взяв себя в руки и держась за локоть Вика, я проследовала за Катей к парадному входу и поднялась по лестнице к знакомой старой двери из красного дерева, в которую мы постучали и стали ожидать, пока кто-нибудь нам откроет. "А что, если всё это сон, – подумала я, – и никакой революции не было, и я не замужем за американцем, и мы не ищем Татьяну, и сейчас старый дворецкий Пётр откроет дверь, и моя мать выбежит мне навстречу, и мы пойдём в её гостиную, и сядем у камина, и будем пить горячий чай и говорить, говорить обо всём на свете?"

Вдруг мы услышали шаги по коридору, дверь отворилась, совсем чуть-чуть, и тихий голос спросил: "Что такое, кто вы, чего вы хотите?"

"Мы хотим выяснить, живёт ли тут ещё Татьяна А.?" – спросила Катя, поскольку я до сих пор слишком сильно дрожала, чтобы говорить.

"Нет, не живёт", – ответил голос, и моё сердце ушло в пятки: её тут нет, мы никогда её не найдём, и, возможно, она вообще уже мертва …

"Однако, – продолжил голос, – вы отыщете её в комнате номер семнадцать в задней части здания. Вам нужно пройти через двор, через чёрный вход, подняться по лестнице, и вы найдёте её комнату на первой лестничной площадке".

"С ней всё в порядке?" – удалось выдавить мне.

"О, да, – ответил голос, – я видела её только вчера, и тогда у неё всё было хорошо".

С этими словами дверь тихонько закрылась, и мы вновь услышали шаги – удаляющиеся.

"Побежали, скорее!" – воскликнула я, и мы ссыпались вниз по лестнице, промчались сквозь арку и внутренний двор к незаметному входу и дальше по ступенькам к двери с табличкой номер семнадцать. В волнении я стала громко колотить в дверь и кричать: "Открывай скорее, Митриевна, моя старая курица из Кёге" (это было нелепое прозвище, взятое из одной из сказок Андерсена[26], которым я всегда её называла).

В следующую же минуту мы услышали шарканье тапочек, затем дверь распахнулась, и там в длинном синем ватнике стояла моя старушка Татьяна, вглядываясь в темноту лестничной площадки.

"Кто там, кто … возможно ли это?" – запинаясь, произнесла она.

"Митриевна, это я – Ирина", – воскликнула я, бросившись к ней, крепко обняв и целуя в дряблые старческие щёки. Но для неё это было слишком – шок от моего неожиданного появления чуть не убил её, и на несколько мгновений она, ошеломлённая и почти бездыханная, повисла в моих объятиях. А после начала плакать, всхлипывая: "О Боже, Ваше Сиятельство, мой золотой зайчик," (это было давным-давно данное мне ею ласковое прозвище) "неужели я действительно снова вижу Вас после стольких лет? Неужели я дожила до этого дня? А кто этот джентльмен? О, Ваш супруг! Входите, Ваша Честь, входите. Я так счастлива …"

И пока мы входили в её комнату, я заметила, что Катя улыбалась незнакомым словам – "Ваше Сиятельство, Ваша Честь", – ведь ей было всего 22 и она с трудом помнила те дни, когда употреблялись столь изысканные выражения.

Потом мы все сели – я и Татьяна на кровать, а Вик и Катя чуть поодаль, на два единственных свободных стула в комнате, – и Татьяна крепко держала меня за руку, будто боялась, что я могу в любую минуту уйти или растаять в воздухе, словно привидение. И она говорила и говорила, рассказывая мне всё о себе и о том, что она делала в последние десять лет. Слушая её, я огляделась вокруг и отметила, что, хотя комната и не отличалась просторностью, в ней было чисто, тепло и уютно. И я узнала несколько предметов мебели, что некогда нам принадлежали, и набор знакомых старых икон, который раньше висел над кроватью моей матери. А ещё там были фотографии моих родителей и меня самой в придворных костюмах, а также многочисленные виды Троицкого – снимки, сделанные мной летом 1916-го.

"Вы помните, как в том году постоянно фотографировали Троицкое? – спросила Татьяна. – Мы часто подшучивали над Вами, спрашивая: 'Откуда такая внезапная страсть к фотосъёмке?' – и Вы отвечали, что не знаете, но желали бы иметь полную коллекцию тамошних видов. Это явно было предчувствие, мой золотой зайчик … Видно, ваша душа понимала, что должно было случиться и что Вы никогда больше не увидите Троицкое, хотя Ваш разум и не предвидел ничего столь ужасного".

Потом, пока Катя и Вик вполголоса переговаривались друг с другом, чтобы нам не мешать, моя старая подруга продолжила свой рассказ о том, чем занимается и как проходят её дни.

"Мне тут комфортно, и я зарабатываю на жизнь шитьём" (раньше она была замечательной портнихой и много раз шила для меня красивейшие платья). "И у меня достаточно еды. Видите ли, обе мои падчерицы замужем за коммунистами, а те – ударники, хорошие ребята и добры ко мне, и потому, помимо моего собственного пайка, я часто получаю от них дополнительное пропитание".

"А не хотела бы ты уехать в Америку и жить там с нами?" – спросила я.

Но та покачала головой.

"Нет, – ответила она, – я слишком стара, чтобы плыть за океан, и, кроме того, я бы слишком тосковала по России, я бы там умерла. И потом, как бы я жила без своей церкви? Вы знаете, я каждый день хожу в Сергиевский собор. Для меня это приятная прогулка, и там есть батюшка, который читает прекрасные проповеди".

"Она такая же, как мои мама и бабушка, – заметила Катя. – Те тоже постоянно в церкви или ходят на кладбище".

"А ты?" – был мой вопрос.

"О, нет, я атеистка, – ответила Катя. – Но признайтесь, Татьяна Дмитриевна, что вы тоже часто посещаете кладбище".

"Раньше любила, – печально ответила Татьяна, – но теперь я для этого слишком стара. Кладбище далеко, и я больше не в силах дойти туда пешком, а трамваи пугают меня – там нынче ужас как много людей".

"Кстати, о кладбищах, завтра я собираюсь навестить могилу своего отца", – объявила я, на что Татьяна покачала головой, сомневаясь, найду ли я её, и если да, то в каком состоянии, ведь она не видела ту уже несколько лет.

Наконец пришло время прощаться, и, честно пообещав зайти опять на следующий день, мы двинулись обратно в гостиницу.

6

Рано утром я отправилась на могилу своего отца в старой Александро-Невской Лавре – монастыре, который сегодня необитаем и заброшен, поскольку монахи вынуждены работать, как и все остальные, а потому разошлись на все четыре стороны.

"Не ходите туда. Вы, возможно, увидите могилы разрушенными и осквернёнными", – грустно сказали в разговоре со мной несколько стариков, но я, как водится, была полна решимости проверить всё сама.

Пройдя через знакомые ворота монастыря, мимо дворца, который прежде являлся резиденцией митрополита Санкт-Петербурга, и мимо громадного собора, где покоятся мощи святого покровителя этого города Александра Невского, я наконец-то достигла некрополя, где лежал в земле мой отец. Хотя все захоронения и были покрыты толстым слоем снега, я вскоре всё-таки нашла его могилу, потому что грубо отёсанный деревянный крест, который мы с мамой установили в 1919-ом году, так и стоял достаточно ровно и на нём хорошо читалось полное имя моего отца, написанное чёрными буквами. А ещё там была маленькая иконка Воскресения Христова, прибитая нами к кресту, и истрепавшийся венок из мишуры, который мы с таким трудом купили в те дни Красного террора.

И когда я разрушила красивое белое покрывало, счистив руками снег, я обнаружила, что могила цела и всё ещё покрыта мелкими камешками, которыми мы замостили её вместо укладки надгробной плиты, являвшейся для нас в те дни непозволительной роскошью. Да, всё сохранилось в точности так, как мы и оставили много лет назад, и даже на месте был розовый куст, что сильно разросся и, очевидно, цвёл в этом году, так как на нём виднелись засохшие, ломкие цветы. Мне стало жаль, что я смела́ с могилы тот чистый белый снег, поэтому стала вновь укладывать его обратно горсть за горстью и потом разравнивать, оставляя по всему холмику следы своих пальцев. Закончив эту работу, я опустилась на колени и низко, по-русски поклонилась до самой земли. А затем сорвала один из маленьких коричневых цветков и покинула кладбище, довольная тем, что мой отец покоится там с миром.

7

В тот день мы бродили по Эрмитажу и Зимнему дворцу, также ставшему государственным музеем и переименованному во Дворец искусств. Я не обнаружила в Эрмитаже больших изменений, и обширная картинная галерея, которую я так хорошо знала, проведя в ней много часов, когда изучала искусство у своего профессора Варвары Петровны Шнейдер, была в идеальном состоянии, хорошо классифицирована и удивительно чиста, фактически содержась в таком же порядке, как и те картинные галереи, которые мы недавно посещали в Берлине, Париже и Вене. Полотна в основном висели на своих привычных местах, огромные вазы и канделябры из малахита, лазурита, яшмы и порфира тоже остались нетронутыми; красная и золотая антикварная мебель стояла так же, как и прежде, вдоль стен и в центре больших залов; полы были хорошо отполированы, и окна сияли чистотой. Однако там было холодно, не настолько, чтобы вредить картинам, но достаточно, чтобы заставить нас натянуть свитера, которые мы предусмотрительно захватили с собой, так как нас обязали оставить внизу свои пальто.

Начав нашу экскурсию в зале фресок и скульптур, где находится знаменитый "Мёртвый мальчик на дельфине" Рафаэля, мы перемещались из зала в зал, останавливаясь на некоторое время перед прекрасной "Мадонна Литта" Леонардо, и Тициановскими "Магдалина" и "Даная", и "Непорочное зачатие" Мурильо. Рембрандт, Веласкес, Рубенс, Ван Дейк, Лоррен, Пуссен, Грёз и многие, многие другие были там – знакомые, отстранённые и беспристрастные.

"Какая нам разница, кто правит? – казалось, говорили они. – Искусство не имеет ничего общего с политикой, и неважно, кто у власти – монарх или большевик, – мы-то здесь, мы прекрасны, и мы будем оставаться таковыми во веки веков, при условии, что никто не причинит нам вреда".

И, глядя на знакомые шедевры, я размышляла: "Я смотрела на них, когда была совсем крошкой, когда ничего не знала и мои глаза сравнительно мало видели в этом мире. Теперь, годы спустя, я смотрю на те же полотна опытными глазами, что видели так много, слишком много для одной жизни. И всё же они остаются для меня совершенно неизменными. История меняется, мы все меняемся, а они нет – они бездушны, безжизненны и мертвы, словно мумии …"

И это странное чувство неприязни к картинам было во мне столь сильно́, что я даже обрадовалась, когда мы наконец покинули эту галерею, поначалу пройдя в театр Эрмитажа, где во времена царской России давались торжественные представления в присутствии императора с императрицей и двора, а затем – в залы с изумительной коллекцией старинного фарфора. Остановившись в угловой комнате и выглянув в окно с розовато-лиловыми стёклами, типичными для Зимнего дворца, я увидела, что прямо напротив нас на Неве стоит на якоре старый крейсер "Аврора".

"А зачем там причалена 'Аврора'?" – спросила я стоявшего неподалёку экскурсовода.

"Ох, – воскликнул тот с упрёком, – разве вы не помните, что именно 'Аврора' обстреливала Зимний дворец во время Октябрьской революции и именно благодаря этой канонаде бежал Керенский? Теперь же 'Аврора' каждый год приходит к годовщине этого события и бросает якорь ровно на том самом месте, что и в те славные дни. Это стало настоящей традицией, которой крейсер весьма гордится. И, конечно же, весь флот чрезвычайно гордится 'Авророй'".

Помнила ли я тот артобстрел, что до самого основания потряс не только Петроград, но и все его пригороды, вызвав такое волнение и ужас? Разумеется. Но те же самые орудия, что тогда были нацелены на Зимний дворец и несли огонь и разрушения, теперь спокойно смотрели вперёд, а сам крейсер был ярко украшен красными полотнищами и флажками.

"Боже, какой старой я становлюсь, – подумала я. – Ведь кажется, будто только вчера 'Аврора' палила по Зимнему дворцу, а это событие уже стало частью истории революции и традиции её празднования".

"Сколько вам тогда было лет?" – спросила я молодого гида и почувствовала себя морским волком, когда тот ответил: "Семь".

Поскольку я люблю фарфор, мы задержались на некоторое время в четырёх залах, где была весьма эффектно расставлена его коллекция в большущих стеклянных шкафах. В первом угловом зале мы увидели прекрасные севрские сервизы, а в следующем – венские и берлинские вещицы, а также знаменитый мейсенский набор статуэток, присланный Фридрихом Великим Екатерине, где была представлена и она сама – белая фигурка в центре, окружённая четырьмя цветными, изображавшими разные расы.

В третьем зале с дрезденским фарфором я испытала настоящий шок, так как там оказались все саксонские статуэтки, которые некогда принадлежали моей маме, стоя в стеклянном шкафу в её гостиной, и которыми я любовалась с тех пор, как себя помню. Там были и жеманница за прялкой; и дама за письменным столом; и девушка с птичьей клеткой; и миниатюрный белый маркиз, кланявшийся и улыбавшийся, схватившись за рукоять своей позолоченной шпаги; и детишки под пылавшим сердцем, державшиеся за руки; и пастушка со своими украшенными ленточками овечками, и многие иные знакомые фигурки. Все они в целости и сохранности расположились там – за стеклянными дверцами шкафов, даже не поцарапанные, в то время как их владельцы были унесены революцией либо на тот свет, либо в изгнание.

Я долго стояла, уставившись на маленькие статуэтки, с которыми так часто играла в детстве, и мне казалось странным, что я не смогу взять их в руки, хотя мои пальцы, будто у слепой, так ясно помнили, как каждая из них ощущалась на ощупь. Я показала их Вику, но тот буркнул, что я привлекаю слишком много внимания, оставаясь на одном и том же месте столь продолжительное время. Поэтому я покинула своих старых товарищей по играм и продолжила обход. Но в низких стеклянных витринах у окон того же зала я вновь обнаружила несколько табакерок восемнадцатого века, которые нам принадлежали, и с трудом смогла от них оторваться. Мне было больно видеть их, поскольку с ними было связано так много воспоминаний, и всё-таки, с другой стороны, я была рада, что их спасли и теперь они хранятся в лучшем музее России, которым могут наслаждаться все желающие.

Получив специальное разрешение, мы посетили Золотую кладовую, которая занимает три комнаты без окон, снабжена тяжёлыми железными дверями и имеет несколько сторожей для её охраны.

В первой комнате стойки заполнены золотыми скифскими, финикийскими и генуэзскими украшениями, найденными при раскопках в Майкопе и в Крыму.

Во второй комнате представлены золотые кубки, блюда и другие ювелирные изделия, а рядом с дверью, ведущей в третью комнату, находятся небольшие модели короны и скипетра Николая II, изящно выполненные из бриллиантов.

Стены третьей комнаты уставлены стеклянными шкафчиками, в которых хранятся бесценные украшения: перстни и кольца, часы и поясные цепочки, ордена и другие знаки отличия, трости, усыпанные драгоценными камнями, отделанные бриллиантами конские сбруи и головные уборы, прекрасная коллекция хрустальных бокалов, стаканов и фигурок, а ещё золотой туалетный набор, которым неизменно пользовались невесты из императорской семьи, готовясь к своим свадьбам. Но лично для меня среди этой фантастической экспозиции драгоценных камней, серебра, золота, эмали и хрусталя наилучшим предметом стала табакерка с миниатюрным изображением прадеда Паскевича на крышке.

"Куда бы я ни пошла, я, похоже, повсюду нахожу что-то связанное со своей семьёй", – подумала я, и данное открытие меня обрадовало и опечалило одновременно.

"Давай-ка присядем и выкурим по сигаретке, – предложил Вик, когда мы покидали Золотую кладовую. – Я сыт по горло всей этой демонстрацией богатства, и у меня разболелись глаза от попыток охватить всё скопом".

Итак, мы сели и закурили вместе со сторожами, присоединившимися к нам на длинной деревянной скамье у железной двери.

Затем мы прошли через мрачные Финикийский и Этрусский залы, комнату с огромной яшмовой вазой величиной с лодку, холодные на вид залы скульптур, поднялись по Советской лестнице и, миновав переход, соединяющий Эрмитаж с Зимним, попали в Мавританский зал с гигантскими старинными часами, которые стоят внутри стеклянного футляра и вовсе на часы не похожи[27]. Выполненные из бронзы Джеймсом Коксом, они состоят из группы птиц, белок и грибов. Когда их заводят, павлин расправляет хвост, петух машет крыльями, белка грызёт орех, а шляпка гриба показывает время. Будучи маленькой девочкой, я ужасно любила эти часы и, когда погода была слишком ненастной для нашей обычной прогулки, умоляла свою гувернантку отвести меня на них посмотреть.

Далее мы прошли через залы французского феодализма с их рыцарями в доспехах и огромными тяжёлыми гобеленами в Серебряный зал, ранее именовавшийся залом Александра Невского, где сейчас стоит огромная серебряная рака, прежде находившаяся в соборе Лавры и содержавшая мощи святого покровителя Петербурга. В 1922-ом мощи были оттуда изъяты, помещены в простой деревянный ларец и хранились в соборе, а рака была перевезена во Дворец искусств. В том же зале находится серебряный с позолотой трон Петра Великого, серебряные вазы и столики, а также множество стеклянных шкафов с туалетными наборами, столовыми приборами, зеркалами и канделябрами – всё тоже из чистого серебра.

Наконец мы подошли к залу, где проходило одно из последних придворных мероприятий, посвящённых трёхсотлетию дома Романовых. Как же хорошо я помню каждую деталь того дня: как я облачалась, как приходили посмотреть на меня в моём наряде, как меня фотографировали в моём кружевном придворном платье, принадлежавшем ещё моей прабабушке княгине Паскевич в те времена, когда та являлась супругой наместника Царства Польского, и с какими трудностями мне пришлось справляться, чтобы мой русский головной убор – кокошник – сидел прямо, ведь тогда мои волосы были короткими и непослушными (их недавно подстригли после перенесённой мной скарлатины) и кокошник, тяжёлый от бриллиантов, постоянно сползал набок. Мой старый друг Пётр Долгоруков, который тогда был церемониймейстером, смеялся надо мной, поддразнивал, тыча в складки моего длинного шлейфа палочкой из чёрного дерева и слоновой кости – атрибутом любого распорядителя, а позже умолял поправить свой головной убор, прежде чем я появлюсь в присутствии императрицы.

Бело-золотая церковь Зимнего также полна воспоминаний, поскольку именно туда мы с мамой ходили каждое воскресное утро и на все важные религиозные праздники, такие как Рождество, Великий пост и Пасха. Я могла бы сказать, что выросла в этой церкви, ведь та видела меня малюткой, маленькой девочкой, юной девушкой, только вышедшей в свет, и совсем молодой замужней женщиной с собственными детьми … Там я наблюдала, как другие дети росли вместе со мной, и женились, и потом рожали своих чад, а ещё видела, как люди среднего возраста старели, а старики становились совсем дряхлыми и умирали. Я прошла в этой церкви через все этапы своей ранней жизни, начиная с тех дней, когда меня несла туда на руках моя няня, и заканчивая днями, когда уже я с гордостью приносила своих собственных младенцев. Я помню себя там и толстым карапузом в белом платьице с красным поясом и красными кораллами на шее, держащим свою маму за руку, отпускающим во весь голос замечания и получающим приказ "вести себя тихо"; и худенькой девчушкой, только ручки да ножки, одетой в тёмно-синий морской костюмчик и с большим бантом на макушке, на цыпочках следующей за мамой в туфлях, которые почему-то всегда скрипели, приводя меня в сильное смущение; и необычайно стройной семнадцатилетней дебютанткой в своём первом длинном платье и большой широкополой шляпке; и пухленькой, юной, только недавно вышедшей замуж дамой в шикарной парижской одежде, жемчугах, бриллиантах, мехах и перьях. И по мере того, как я менялась внешне, менялся и мой внутренний мир: поначалу я находила церковь очень скучным местом, где нельзя было ни поговорить, ни поиграть; потом она мне понравилась, так как там было очень много других детей, за которыми, пока взрослые не смотрели, можно было наблюдать, и подмигивать им и корчить рожи; позже я внезапно заметила, поняла и оценила красоту пения; а затем стала крайне религиозной и молилась с необычайным рвением; через некоторое время это сменилось легкомыслием, и я предпочитала, вместо того чтоб молиться, разглядывать юношей и одеяния девушек; но в итоге я вновь впала в религиозность и всерьёз задумалась об уходе в монастырь … И теперь, стоя на пороге этой церкви, я вспомнила обо всех своих метаморфозах и легонько посмеялась, хотя глаза и затуманились слезами.

Бо́льшая часть Зимнего дворца ныне называется Музеем революции, где экспонаты ярко и наглядно изображают историю революционного движения в России за более чем трёхсотлетний период. Здесь показаны все методы подавления народных волнений, применявшиеся царским режимом: принудительная ссылка на остров Сахалин и в Сибирь, заключение в крепость и прочие тюрьмы, содержание в одиночных камерах, пытки тайной полиции и, конечно же, казни.

Музей устроен очень умно – таким образом, что можно легко запомнить всю историю революции с самого её начала и вплоть до победы большевиков. Хотя мы видели по всему Зимнему дворцу и Эрмитажу множество групп солдат, рабочих и крестьян, изучавших с гидами различные виды искусств, тем не менее этот Музей революции, казалось, привлёк особенно большое число людей, и все они либо внимательно изучали представленные экспонаты, либо обсуждали их, либо даже делали заметки.

"Товарищи, только теперь этот музей ожил – он рассказывает историю, и какую!" – воскликнул студент группе юношей и девушек, для которых он, по-видимому, проводил экскурсию по залам. "Картины и статуи хороши для тех, кто желает изучать искусство, – продолжил он, – но они мертвы по сравнению с тем, что вы видите здесь, ведь это история, и потому каждый просто обязан сюда прийти".

И я подумала о своём внезапном, необъяснимом чувстве неприязни к картинам, возникшем в галерее, задаваясь вопросом, неужели этот студент разрешил беспокоившую меня с тех пор проблему. Да, это было именно так: замершая жизнь, тишина и покой Старого, Прошлого, по сравнению с огромной энергией, проявляющейся в каждой фазе Нового, Настоящего. И, глядя из окна дворца-музея, столь явно олицетворявшего Старую Россию, я могла видеть, как трудятся жизненные силы России Новой в преддверии празднования пятнадцатилетия революции. Вся площадь была заполнена солдатами, которые, готовясь к параду, маршировали и отрабатывали строевые приёмы; сразу несколько оркестров играли революционные марши; и все здания были украшены жёлтыми, лиловыми, розовыми и алыми флагами. В тот миг ко мне пришла мысль: "Стоя в бастионе Прошлого, я смотрю в Будущее".

8

В Ленинграде мы посетили много дворцов и музеев, а также и ряд церквей, некоторые из которых функционируют нормально, в то время как другие, включая чудесные Казанский и Исаакиевский соборы, превращены в места пропаганды атеизма. Видимо, проблема сохранения возможности богослужений решается следующим способом: если паства может поддерживать свой храм, как в случае с собором святого Сергия Радонежского на улице Чайковского (бывшей Сергиевской), то он остаётся нетронутым и церковные службы продолжаются в обычном режиме; однако если верующие не в состоянии этого сделать, то их церковь у них отнимают и при наличии какой-либо исторической или архитектурной ценности превращают в музей, в противном же случае организуют в ней рабочий клуб либо вообще разрушают, чтобы на её месте возвести более практичное здание.

"Нам пришлось воевать с Церковью, – заметил один коммунист, – потому что она была слишком тесно связана с государством. Церковь была богатой и могущественной, представляла собой мощное контрреволюционное оружие и открыто боролась с нами в первые дни революции. Наша идея состояла в том, чтобы убедить крестьян с их материальной и интеллектуальной ограниченностью, что многое из ожидавшего их, по словам попов, только на небесах можно получить прямо здесь, при жизни, и всё, что им нужно для этого делать, – это трудиться. Мы были убеждены, что суеверная сторона религии, которая, согласитесь, имеет мало общего с религией в целом, занимала слишком весомую часть их жизни. Но религия больше не является для нас проблемой, и именно поэтому вы теперь не увидите на улицах, как десяток лет назад, антирелигиозных карикатур, плакатов и лозунгов. Теперь наш метод полностью изменился. В антирелигиозных музеях вы найдёте, что так называемые сверхъестественные явления, такие как затмения, землетрясения или молнии, теперь объясняются людям с научной точки зрения". И мы убедились в этом, проведя целый день в музее истории религии и атеизма в Исаакиевском соборе.

Передняя часть этого собора рядом с алтарём выглядит так же, как и прежде: большие иконы и картины стоят на своих местах, и, когда входишь через маленькую боковую дверь, создаётся ощущение, что попал в необычайно красивый и роскошный храм, где в любой момент может начаться богослужение. Но затем, идя по проходу, замечаешь, что большие бронзовые алтарные двери с колоннами из лазурита и малахита по обе стороны широко распахнуты, чего никогда не бывает в русских церквях, кроме как на Пасху. Кроме того, можно увидеть как мужчин, так и женщин слоняющимися вокруг алтаря, тогда как, согласно правилам Церкви, женщинам никогда не дозволялось входить за пределы перегородки, именуемой иконостасом. Раньше я частенько посещала службы в Исаакии и потому быстро нашла свою любимую нишу, где всегда стояла. Тамошний грандиозный хор считался одним из лучших в Санкт-Петербурге, и круглый год, но в особенности во время Великого поста, толпы людей приходили послушать его прекрасное пение.

Центральная часть собора и секция в задней его части теперь заполнены антирелигиозными экспонатами, и все те транспаранты, и плакаты, и снимки, и картинки выглядят удивительно безвкусно на величественном фоне стен из красивейшего цветного мрамора. Из самого центра купола свисает на тросе глобус, да так низко, что проходящие мимо экскурсанты постоянно толкают его взад и вперёд.

"Зачем он там?" – спросила я экскурсовода.

И тот объяснил, что это сделано для необразованных людей, чтобы показать, что Земля круглая, а не плоская, как они привыкли считать. "Помимо этого, – сказал он, – если глобус толкают, то независимо от того, насколько сильно он отклонился вправо или влево, он неизменно возвращается к определённой линии, нанесённой на полу, оставаясь над ней, пока кто-нибудь не толкнёт его снова, за чем, разумеется, очень интересно наблюдать. Это называют маятником Фуко".

Мощи святых чудотворцев, раньше лежавшие в серебряных либо бронзовых раках, теперь выставлены в квадратных стеклянных витринах, снабжённых надписями с их именами. Мне было интересно наблюдать за реакцией людей, которые к ним подходили. Одни набожно крестились и бормотали молитвы; другие возмущались, что останки вынули из специально сделанных для них ларцов, поместив в обычные стеклянные витрины, как и все остальные экспонаты; большинство же казалось равнодушным и безразличным, хотя были и те, кто глумился, шутил и громко смеялся.

Ещё я заметила, что очень многие в особенности интересовались плакатами со статистическими данными, описывавшими имущество церквей, доходы духовенства и, по сравнению с ними, бедность крестьян.

Всё осмотрев, я вернулась в переднюю часть собора, к алтарю, и, встав на своё излюбленное место у стены и закрыв глаза, некоторое время оставалась там в тишине. Я очень устала, как физически, так и морально, и тосковала по неярким, мерцающим огням красных и синих лампад и по волшебному пению, что раньше казалось мне столь умиротворяющим. И тут на меня начали действовать привычные чары, я забыла и о музее, и об экспонатах, и о людях, и когда наконец Вик нашёл меня, я чувствовала себя отдохнувшей и готовой идти дальше.

После ужина мы снова отправились в Государственный театр и посмотрели прекрасный старый балет "Лебединое озеро". Вместо того чтобы начаться в восемь часов, балет был передвинут на десять, поскольку на сцене театра проходило общественное собрание судовых механиков, назначенное в связи с празднованием пятнадцатой годовщины революции. Речи были весьма зажигательными, и публика восторженно аплодировала, а ещё стояла по стойке смирно всякий раз, как только звучал "Интернационал". Позади нас сидело несколько немцев, которые ни слова не понимали по-русски и стонали во время длинных выступлений, постоянно спрашивая, когда же начнётся настоящее представление. В итоге они заснули, стали храпеть и пробудились, лишь заслышав вступительные аккорды оркестра. Танцы были чудесны, ра́вно как музыка и декорации, и всё прошло идеально, так же как опера в наш первый день.

Будучи в России, мы почти каждый вечер ходили в театр или кино и, помимо опер и балетов, посмотрели на всевозможных сценах и драмы, и комедии, и фильмы. Самым интересным был театр для детей рабочих, где профессиональные артисты дают чрезвычайно серьёзные спектакли. Одна из пьес, которые мы там посетили, была о шахтёрах и их проблемах, о старом поколении и новом. Зрители, бывшие детьми из разных школ, сидели, напряжённо затаив дыхание и не двигаясь до самого конца представления. А после аплодировали с оглушительным восторгом и, собравшись группами, обсуждали каждое сказанное актёрами слово.

В конце концов настал тот день, когда нам пришлось покинуть Ленинград и двинуться в Москву, дабы присутствовать на праздновании пятнадцатилетия, как теперь принято говорить, Великого Октября.

Часть Вторая. Москва при большевиках

15-летие революции

1

Мы отбыли из Ленинграда в десять часов вечера, выбрав вместо "Красной стрелы", являющейся российским аналогом "Бродвей Лимитед"[28], более медленный поезд и поехав вторым классом – мягким, как такие вагоны называют в России, – вчетвером в одном купе: мы с Виком и двое немцев, Карл Руппрехт из Франкфурта и Вилли Фурман из Бонна. Сыграв в орлянку и проиграв, мы заняли верхние полки, немцы же расположились внизу, и, прежде чем лечь спать, я весьма щедро опрыскала всё купе "Флитом"[29], прихваченным с собой из Филадельфии по совету тревожившихся за нас друзей. Мы попытались устроиться на ночлег так удобно, как только смогли, но, увы, спальные места оказались не столь мягкими, как мы ожидали, что-то случилось с вентиляцией, вскоре сделавшей помещение жарким и душным, и в довершение всего герр Фурман, принявшийся сильно храпеть, не прекращал делать это всю ночь напролёт. Я даже швыряла в него обувью и иными вещами, но это не помогло, и в конце концов я в отчаянии сдалась и часами слушала его несносный рокот, к тому же опасаясь быть атакованной блохами и клопами. Однако этого не случилось (честно говоря, в России меня не покусали ни разу), и потому всё моё раздражение обратилось на герра Фурмана.

Утром мы всей нашей компанией уныло сидели на нижних полках, немытые (поскольку туалет оказался слишком примитивен, чтоб им пользоваться), в шляпах, пальто и калошах, терпеливо ожидая прихода нашего состава в Москву и жуя мятную жвачку, которую другие наши предусмотрительные друзья подарили нам перед отплытием.

Наконец мы прибыли, в сущности опоздав всего на полчаса, сели в "Линкольн" (автомобили данной марки используют исключительно для иностранцев, закупив их в большом количестве для этой цели) и были доставлены в гостиницу "Новая Москва". Там мы простояли в очереди около десяти минут – в то утро на революционные торжества съехались толпы туристов, – зарегистрировались и стали обладателями ключей от нашего номера. Большая и просторная комната вмещала две никелированные кровати, палисандровый мебельный гарнитур с уродливыми современными севрскими вставками, фортепиано, также сделанное из палисандра, и огромный письменный стол. В центре потолка висела богато украшенная бронзовая люстра, пол покрывал красивый восточный ковёр, на окнах были шторы из розового шёлка. Но самые приятные эмоции вызвала ванная комната с вместительной ванной и неограниченным количеством горячей воды.

"Хм, по-моему, номер совсем недурён, – оценил Вик. – Интересно, все ли они столь же приличны?" И я не преминула приступить к тщательному изучению этого вопроса, обнаружив, что на самом деле так оно и было. Переходя с этажа на этаж, я стучала в двери и объясняла удивлённым постояльцам, что хочу проверить их номера, а когда заходила в ванные комнаты и открывала краны, они, должно быть, думали, что я своего рода знатный сантехник. Я увидела довольно много номеров: одни были столь же изысканными, как наш, другие – гораздо проще – всё зависело от того, к какому классу относился тур, заказанный занимавшими их людьми: первому, второму или третьему. Однако все они были чистыми, с добротными кроватями и приличной мебелью, и нигде не имелось проблем с водоснабжением.

Из нашего окна были на другом берегу Москва-реки видны Кремль и знаменитый старинный Храм Василия Блаженного, и я поняла, что мы находимся всего в пяти минутах ходьбы от Красной площади, где на следующий же день должны были состояться грандиозные торжества. Везде наблюдались приготовления к этому событию, и весь город, казалось, был охвачен лихорадочным возбуждением. Вкусив в половине двенадцатого наш поздний завтрак, мы решили взять перерыв и отдохнуть, поскольку следующие сутки обещали стать очень напряжёнными. Однако в тот вечер мы после ужина всё же отправились в Клуб Октябрьской революции, который принадлежит рабочим Московско-Казанской железной дороги. Повсюду – на лестницах, лестничных площадках и в различных залах – мы видели огромные плакаты с яркими, красочными изображениями локомотивов и поездов, а также красные знамёна и лозунги, горевшие алыми буквами на длинных белых растяжках. Мы посетили детскую комнату, библиотеку, прекрасные читальный и спортивный залы. А затем вошли в большой театр и заняли свои места в третьем ряду. В восемь поднялся багровый занавес и представление началось. Было много речей, длившихся около двух часов, причём выступали работники Московско-Казанской железной дороги. Каждый из них описал, чего удалось достичь его цеху за последние пять лет, а затем рассказал про планы на следующую пятилетку. "Это то, чего мы добились", и "Вот где мы потерпели неудачу", – совершенно откровенно говорили они, а затем объясняли причины, по которым это произошло. Когда речи иссякли, трудящиеся подарили красивое знамя полку ГПУ, в обязанности которого входила охрана всей их линии от Москвы до Казани. Церемония выдалась впечатляющей: когда командир, приняв знамя, передал его своим бойцам и оркестр заиграл "Интернационал", все в театре встали, а солдаты прошли парадом по сцене, трубя в свои трубы и фанфары. Трижды прозвучал "Интернационал", трижды бойцы прошагали взад и вперёд и только потом покинули зал, высоко неся свой новый стяг, тогда как рабочие подбадривали их радостными криками. После этого на сцене появился мужчина, объявивший, что коллектив Московского художественного театра хочет теперь всем представить популярную пьесу "Хлеб", в основе которой лежит проблема обеспечения со стороны крестьянства городов зерном. Но мы уже слишком устали, чтобы высидеть и это, а потому покинули театр ещё до начала спектакля. Перекусив в гостинице, мы отправились в кровать, гадая, пустят ли нас следующим утром на Красную площадь или же отправят на "утешительную поездку" по городу со всеми теми невезучими туристами, которые не смогут попасть в списки.

"Если мы не увидим праздник, то я умру от разочарования", – грустно пожаловалась я Вику и попыталась поверить ему, когда тот стал убеждать, что мы ничего не пропустим. И вот как он сам описал события того волнующего дня, так как, будучи офицером американского флота, действительно способен намного лучше поведать о военных тонкостях, в то время как я бы беспомощно барахталась, пытаясь это сделать и употребляя "солдаты, пушки и всякие штуки" вместо "пехота, гаубицы и дальномеры".

2

Виктор Франклин Блейксли

Шесть утра. Сна ни в одном глазу.

Всю ночь напролёт под нашими окнами проходят держащие путь на Красную площадь распевающие полки. Мы спим урывками, многократно вскакивая с постели, чтоб на них посмотреть, пока они змеятся внизу по тускло освещённой улице.

"Шикарно выглядят", – говорю я Ирине, стараясь, чтобы мои зубы не стучали при каждом слове.

"Красиво поют", – с энтузиазмом отвечает она, и, хотя я не вижу её в темноте, я знаю, что она чувствует. Ведь это её народ, он поёт на её языке, и это Москва – красная или белая, царская или большевистская – это всё равно Москва, и Ирина вернулась домой. Так мы и стоим, дрожа и наблюдая, как они подходят всё ближе и ближе – стук их сапог соответствует ритму их песен, – пока не оказываются прямо под нами. А затем, прежде чем мы успеваем это осознать, они исчезают из виду за перекинутым к стенам Кремля Москворецким мостом, и мы уже не слышим их голосов.

Вновь возвратившись в постель, мы задерживаем дыхание и напрягаем слух, чтоб уловить любой последний мимолётный отзвук, и чуть плотнее натягиваем одеяло, дабы уберечься от холода.

И вот наступает рассвет великого дня, знаменующего пятнадцатилетие революции. Люди со всех концов земного шара собрались вместе, чтоб стать свидетелями этого праздника, и все с тревогой задаются вопросом, допустят ли их на Красную площадь.

"Как ты думаешь, мы туда попадём?" – спрашивает Ирина, надевая свой халат. Это тот же самый вопрос, что я слышал из уст всех в переполненном вестибюле гостиницы накануне вечером.

"Разумеется, попадём", – кричу я ей вслед.

Однако я совсем не уверен. Ходят слухи, что пропуска получат лишь сто иностранцев (а нас, похоже, раз в десять больше) и что несчастным придётся довольствоваться поездкой по городу на автомобилях и экскурсионных автобусах – пялиться на рабочих, готовящихся к демонстрации, – и пропустить парад Красной армии.

"Не забудь надеть две пары колготок и ещё один комплект тёплого нижнего белья", – кричит с другого конца комнаты Ирина, и в кои-то веки я без лишних слов ей повинуюсь, ведь она знает всё про русскую зиму. Однако, щурясь на обтянутую и распухшую фигуру, взирающую на меня из длинного зеркала, я не в силах удержаться от смеха. А напялив поверх всего остального свой старый флотский свитер, я выгляжу ещё более нелепо.

"Иди посмотри на своего мужа", – восклицаю я. Но она слишком занята собственным утеплением.

Наконец мы одеты, и я пытаюсь проскользнуть мимо неё в коридор.

"Ты не забыл калоши?" – спрашивает она. И когда видит, что на мне их нет: "Неужели ты никогда не поймёшь, что зимой тут постоянно нужно их носить, каким бы ясным ни был день? Их функция – сохранять ноги в тепле и сухости. Ты что, хочешь подхватить воспаление лёгких?"

Я с силой запихиваю их в карманы своего пальто и запираю дверь. Проигнорировав лифт, мы бежим вниз по двум лестничным пролётам, ведущим в вестибюль.

Когда мы влетаем в ресторан, он уже наполовину заполнен, и мы спешим плюхнуться за первый свободный столик. Но наш гарсон вовсе не разделяет нашего волнения, методично раскладывая для завтрака столовое серебро; он работает неторопливо, как принято у всех хороших русских официантов.

"Быстрее! Быстрее!" – бросает ему Ирина.

"Ничего, крошка, времени ещё много", – и, пожав плечами, он исчезает в направлении кухни.

За соседним столиком американский студент высыпает из коробки, принесённой с собой, кукурузные хлопья. Далее расположилась большая делегация горячо жестикулирующих во время еды французских рабочих. За третьим столиком вполне дружелюбно соседствуют негр и двое белых, а напротив них примостился одинокий японец. Пара английских коммунисток занята разглядыванием Ирины.

Но вот возвращается наш официант с булочками, ветчиной и чёрным хлебом, и мы начинаем жевать прежде, чем он успевает всё это расставить.

"Мы не будем ждать яиц, – говорит ему Ирина, не отрываясь от намазывания масла на кусочек чёрного хлеба, – но где же кофе?"

"Пожалуйста, терпение, моя дорогая, всему своё время", – и с этими словами он снова пропадает. В России кофе подают последним, и никакие подкупы или уговоры не могут этого изменить. Как обычно, мне приходится завтракать без него, поэтому я поедаю булочку с чередующимися ломтиками сыра и ветчины, пока Ирина в который раз рассказывает мне, какой же вкусный этот чёрный хлеб. Когда мы почти всё доели, появляется кофе.

"Ох, спасибо, наконец-то", – не могу не воскликнуть я.

"С сахаром и молоком – что вы на это скажете?" – гордо поясняет наш старик, ставя перед нами дымящиеся чашки.

"Вскоре мы попросим ещё", – предупреждает его Ирина.

"Пожалуйста".

"Спасибо".

Покончив с завтраком, мы устремляемся в офис "Интуриста" в противоположном конце вестибюля, надеясь хоть глазком взглянуть на список счастливчиков. У нас замирает сердце, поскольку мы так или иначе должны достать билеты на Красную площадь.

Когда мы подходим к стойке, молодая дежурная сообщает трём людям перед нами, что их имена не указаны. И те безутешно удаляются, оставляя нас наедине с нашей судьбой. Девушка водит пальцем по длинной шероховатой бумаге, пытаясь отыскать там наши имена. Мы пробуем заглянуть ей через плечо, и когда я наклоняюсь чуть ближе, она вдруг произносит: "Пожалуйста, извините. Приятно вам покататься на лимузине".

Увы! Нас тоже не включили.

"Могу я увидеть менеджера?" – спрашиваю я самым приятным голосом, на который способен.

Она невольно бросает взгляд в сторону двери в кабинет, прежде чем ответить: "Боюсь, что нет – он ужасно занят".

Тем не менее мы продолжаем верить, что, возможно, свершится чудо и он выйдет. И вдруг через пару минут дверь открывается и он действительно выходит, при этом успокаивая двух иностранцев, от которых, как я вижу, ему не терпится избавиться.

Я подхожу к нему. Я рассказываю ему нашу печальную историю, и глаза Ирины начинают наполняться слезами.

"И вот мы наконец проделали весь этот путь из Филадельфии", – заканчиваю я, уже зная, что это не будет иметь ни малейшего значения.

Он вежлив, но твёрд. Список был прислан из вышестоящих инстанций и не подлежит изменению. В отчаянии я поворачиваюсь к Ирине и протягиваю ей свой носовой платок.

"Не волнуйся, мы пробьёмся", – говорю я ей и бросаюсь к телефону, оставляя её стоять там одну – само олицетворение му́ки.

Я набираю номер Спенсера Уильямса[30]. Он американец, который живёт пяток лет в Москве и должен быть в состоянии нам помочь. Линия занята, и пока я жду, я краем глаза замечаю, что Ирина о чём-то оживлённо беседует с доктором К., нашим знакомым по трансатлантическому переходу, имеющим сильно левые взгляды.

"А вдруг он сможет посодействовать", – ворчу я вслух и, бросив трубку, подхожу к ним.

Он уже предлагает, даже упрашивает кого-то из нас взять его билет. Конечно же, мы отказываемся. Он уходит, и нам ничего не остаётся, как вновь позвонить Уильямсу. Линия по-прежнему занята. Это минуты пытки, ведь мы просто обязаны достать билеты. Но как?

Вокруг нас начинают кучковаться товарищи по несчастью.

"У нас тоже нет билетов", – сетуют они.

"И у нас", – восклицают четверо других, которых мы раньше никогда не видели.

"А я вот раздобыл один", – восторженно кричит английский корреспондент, держа тот высоко над головой.

Я мог бы убить его за эту улыбку. Как ему-то это удалось!

Гид "Интуриста" подходит к нам с бодрым пожеланием доброго утра и, узрев наше отчаяние, сообщает об уже ожидающем снаружи "Линкольне" и о двух забронированных для нас местах для поездки по городу. Но нас невозможно успокоить.

"Мы должны достать билеты", – говорю я ему.

Он обещает сделать всё, что в его силах, и удаляется, пробиваясь сквозь плотную толпу в вестибюле, становящуюся всё больше и больше.

Я опять набираю Спенсера Уильямса, но дозвониться невозможно. Представляю, как в такое утро раскалён его телефон! Либо же он намеренно его отключил. Я, должно быть, сойду с ума.

Вскоре возвращается наш гид. Он шепчет, что у него есть разрешение на проход для одного из нас. Трудно прийти в восторг от половины буханки, но это побуждает нас к дальнейшим действиям.

"Иди ты", – говорит Ирина, касаясь моей руки.

"Ничего подобного, ты пойдёшь", – говорю я.

"Не пойду, – спорит она, – только не без тебя".

"Ты должна!" – приказываю я, встряхивая её за её глупость.

Гид же наблюдает за семейной склокой с сочувственным интересом. Похоже, мы выглядим не совсем нормальными. "Пойдёмте со мной", – наконец говорит он, поняв, что между собой мы ничего не решим.

Он ведёт нас обратно через ресторан и по длинному коридору в комнату с табличкой "Только для персонала". Здесь небольшая группа слушает мужчину, выкрикивающего имена. Среди них японцы, индусы, армяне, турки, англичане, французы и американцы. Будучи названными, они подходят, чтобы забрать свои пропуска. Мы мучительно ждём, надеясь, что нас тоже упомянут. Очередная оглашённая фамилия звучит как наша, и я взволнованно кричу: "Здесь!" – и проталкиваюсь вперёд, чтобы забрать наш единственный квиток. Вернувшись к Ирине, я протягиваю его ей.

"Бери и не потеряй", – предупреждаю я.

"Не возьму, – упирается она. – Я без тебя не пойду".

Доктор К. вновь присоединяется к нам, слушая наш неистовый спор. Я умоляю его разрешить дилемму, подтвердив, что для Ирины попасть туда неизмеримо важнее, чем для меня. Тот соглашается, что именно она должна воспользоваться билетом, но её не переубедить. Тогда он снова предлагает свой билет мне, и я опять отказываюсь. Он покидает нас, и я вижу, как он разговаривает с каким-то чиновником в маленьком внутреннем отсеке. Чиновник всё время качает головой и в конце концов машет длинным указательным пальцем перед лицом доктора К. Когда наш благодетель возвращается, я ещё до того, как тот сказал хоть слово, понимаю, что он потерпел неудачу. Мы опять некоторое время спорим из-за нашего билета, и, когда он больше не может нас выносить, доктор К. повторно идёт во внутренний отсек, дабы продолжить за нас ходатайствовать.

Мужчина, выкрикивавший имена, теперь приказывает владельцам пропусков выстроиться у входа в гостиницу колонной по четверо. Я следую за Ириной через боковую дверь и занимаю место рядом с ней в небольшой уличной группе.

"Умоляю – возьми билет!" – шепчет она.

"Не волнуйся, я найду ещё один", – отвечаю я, беря её за руку.

Стоять там холодно. Я сжимаю в кармане пальто булочку, которую конфисковал со стола в ресторане. Позже она будет очень кстати и нас согреет. Незаметно для Ирины я перекладываю её из своего кармана в карман её шубки.

Наш отряд начинает движение к мосту. Я крепко держу Ирину за руку, пытаясь вести себя так, будто занимаю своё законное место, однако у меня сжимается сердце, меня охватывает паника. Ирина проходит сквозь первый ряд красногвардейцев у входа на мост, но меня тормозят. Без лишних слов меня отсеивают в сторону. Они привыкли к проходимцам. Привстав на цыпочки, я бросаю последний долгий взгляд на жену и машу, когда та оборачивается.

"До свидания! – кричу я. – Удачи!" – и, не в силах больше в этом всплеске человечности видеть её, готовлюсь вернуться в гостиницу – присоединиться к неприкасаемым в их автотуре по Москве.

Когда я поворачиваюсь спиной к мосту, рядом со мной возникает советский чиновник, тот самый, с которым доктор К. так долго вёл переговоры.

"Вы ведь хотите пойти, не так ли? – улыбается он и, протягивая мне кусочек синего картона, говорит. – Вот, возьмите".

"О, спасибо, – бормочу я, – спасибо, спасибо. Спасибо вам!" – кричу я, желая пожать ему руку. Но он уже исчез. Я не могу его отыскать.

Обезумев от радости, я вновь продираюсь сквозь толпу и показываю стражникам свой билет. Откуда он взялся? И, интересно, как? "Не имеет значения, ты внутри", – бубню я себе под нос и продолжаю проталкиваться дальше сквозь группы людей, блокирующих вход. Мой пропуск зажат в кулаке, чтобы не быть потерянным или украденным, и, вглядываясь в поисках Ирины в каждое встречное лицо, я срываюсь на бег. "Ирина! – зову я. – Ирина!"

Наконец-то впереди я вижу её, и теперь она действительно льёт слёзы радости. Я обнимаю её, и мы шагаем бок о бок, счастливые, что снова вместе.

"Где ты его взял?" – вдруг спрашивает она.

"Это было как манна с небес".

На другом конце моста мы встречаем доктора К. и советского чиновника, вручившего мне билет. Я снова и снова благодарю их обоих за их доброту.

К нам присоединяются какие-то проныры и идут рядом, стараясь быть дружелюбными. Но тут возникает ещё один пропускной пункт, и они пропадают, отсеянные охраной. Мы идём всё дальше и дальше вдоль стен Кремля, пока нам не кажется, что пролетели часы с тех пор, как мы покинули гостиницу.

"У нас самая сильная армия в мире", – говорит мне на прекрасном английском большевик, присоединившийся к нашей группе. Но я из Миссури.

Мы повсюду показываем наши билеты, и всегда находятся прохвосты, пытающиеся просочиться без них. Но красногвардейцы со знанием дела отделяют зёрна от плевел, и те, кто не имеет пропуска, отметаются в сторону. Вокруг этой стены много миль, и мы задаёмся вопросом, доберёмся ли мы когда-нибудь до цели и не закончится ли уже всё, когда нам удастся это сделать.

И вот солдаты выстраивают нас по двое. Я прижимаюсь к Ирине. Охранник, оторвав уголки, возвращает нам наши билеты. Мы шествуем через ворота. Мимо проходят двое мужчин в форме, неся товарища, упавшего в обморок. Подняв взгляд, я внезапно вижу во всей своей красе Красную площадь: насколько хватает глаз, флаги и полотнища, транспаранты и плакаты с доминирующими надо всем гигантскими изображениями Ленина и Сталина. В это окружение, резко контрастируя с новым мавзолеем Ленина, не очень вписывается Собор Василия Блаженного – девятиглавая гордость Ивана Грозного.

"Дорогая, мы здесь", – кричу я, целуя её после "дорогая", и, подхватив под мышки, высоко поднимаю и кручу в танце, пока её ноги тщетно пытаются нащупать землю. Наши друзья-большевики смотрят на нас и улыбаются, тогда как незнакомцы, смеясь, следуют за нами, надеясь, что мы сделаем это снова.

Часы на кремлёвской башне показывают без четверти десять, когда мы занимаем свои места сбоку от ленинского мавзолея. Перед нами выстроились тридцать тысяч человек с оружием в руках и примкнутыми штыками. Мы толпимся у ограждения, чтобы разглядеть их получше. Ни один волосок не шелохнётся, ни один глаз не моргнёт. Их ряды тянутся вдаль, заканчиваясь размытой массой серовато-коричневого цвета.

Ровно в десять на мавзолей восходят товарищи Сталин, Калинин и другие члены Центрального исполнительного комитета. И никакой церемонности. Мы даже не заметили, как они прибыли. Они от нас всего в сотне ярдов, и мы можем ясно разглядеть их лица. Сталин стоит, засунув одну руку в карман военной шинели, окружённый своими соратниками и готовый получить приветствие от Красной армии.

И вот войска пробуждаются. Раздаются чередующиеся "ура" каждой дивизии. Эти радостные возгласы ритмичными волнами прокатываются по всей линии, отражаясь от кремлёвской стены. Наконец они затихают, и из громкоговорителя раздаётся голос. Кажется, что он плывёт над нашими головами, чистый, как звон колокола, каждое слово отчётливо слышно. Выступает товарищ Ворошилов, нарком по военным делам: "Товарищи … пролетарии Запада – наши гости! … Воевать мы не собираемся, но никогда и никому не позволим посягнуть на целостность наших пределов. Наши границы священны и нерушимы …"

В течение почти тридцати минут он обращается к слушателям, а Ирина переводит мне на ухо.

Стукнуло пол-одиннадцатого. Ворошилов только что завершил своё выступление. По войскам вновь проходят волны криков "ура"! Это напоминает приветствия в Вест-Пойнте[31], только здесь их тридцать тысяч. Бьют часы. Раздаётся салют из шестидесяти орудий. Грохочут барабаны. Играют оркестры. Трубят сотни труб. Звонят колокола Кремля. Головы, до сей поры застывшие, приходят в движение. Звучат приказы. Красная масса колышется. Она переходит к действиям.

Стройные ряды, каменные лица, острые штыки – всё это в безупречном ритме перемещается перед нашим взором.

"Это чудесно, это великолепно!" – восклицаю я – надо мной берёт верх моя военная выучка. Большевики вокруг меня при виде такой реакции гордо улыбаются.

Оркестр играет "Интернационал". Пехота в шлемах, пехота в касках, всё больше разнообразной пехоты проходит мимо нас. Их тысячи, десятки тысяч. Их штыки подобны лесам, колышущимся на ветру, их ноги чеканят шаг как одна нога, их руки машут абсолютно синхронно. Вот пример истинной дисциплины. И каждый пеший батальон, минуя мавзолей Ленина, отдаёт честь Сталину, повернув направо головы. Тот отдаёт честь в ответ, поднеся ладонь к фуражке. По команде: "Равнение на средину!" – головы возвращаются в нормальное положение, глядя прямо перед собой.

Гигантского роста мужчина, несущий алый стяг, прерывает колонны пехоты. А за ним следует целая рать с морем красных знамён, древки которых увенчаны позолотой. Это полковые знамёна Москвы.

Парад уже в самом разгаре: авиационные подразделения, соединения военно-морских сил, пулемётные расчёты, курсанты военных и морских училищ, сотрудники ГПУ – всех не перечислить. Отлично обученные, с идеальной выправкой, все они маршируют единообразно. В их глазах горит особый огонь. "Держитесь от нас подальше", – как бы читается в них.

Теперь идут пограничники в зелёных фуражках, а вслед за ними – транспортная охрана в малиновых. Под фанфары шагает школа ГПУ – колонна прекрасно ухоженных юношей до двадцати лет, будущих стражей революции. Её сменяют сомкнутые ряды московской милиции, включая и роту мужчин, ведущих обученных собак, двигающихся столь же гордо, как и их хозяева.

Далее идут партизаны гражданской войны и почитаемые герои революции. Среди них несколько женщин. Мужчины несут транспаранты и красные флаги. Многие из них уже постарели, у некоторых – седые бороды. Их бурно приветствуют зрители.

Вплотную за ними в полном походном порядке следует батальон женщин. Те маршируют как мужчины. И выглядят как мужчины. Они такие же большие и сильные.

Появляются студенты. Они хоть и в гражданской одежде, но полностью экипированы ружьями, штыками и патронташами. И маршируют так же чётко, как военные. Это же касается и колонн рабочих, которые вышагивают следом.

Мой сосед-большевик толкает меня кулаком.

"Мы единственный народ в мире, который осмеливается вооружать рабочих", – громко говорит он, стараясь перекричать шум, но мне не удаётся ответить, так как мимо громыхает очередная рота, заглушая всё остальное.

Ещё больше красных флагов – их сотни. Теперь идут молодые коммунисты.

"Многовековая кремлёвская стена очень многое повидала", – говорит Ирина, когда её можно услышать. Её взгляд прикован к двуглавому орлу, всё так же сверкающему на верхушке Кремля своей парой золотых голов. Она обращает на него моё внимание.

"Его нужно сбросить и разбить вдребезги", – говорит большевик, наблюдающий за нами.

"Зачем, товарищ? – спрашивает другой. – Это же исторический артефакт, он относится к периоду российской истории и должен быть сохранён для будущих поколений".

Последняя пешая колонна отдаёт честь Сталину. Его рука устала, и он делает шаг назад, чтобы отдохнуть, пока есть возможность, прежде чем появится кавалерия.

Я лезу в карман Ирины и достаю булочку. Я разламываю её надвое и даю ей половину. Мы одновременно откусываем. Нужно прогнать холод, который медленно, но верно пробирается сквозь мой старый флотский свитер. Стоящий рядом советский чиновник видит это и достаёт из бумажного пакета, который держит в руках, бутерброды. Предлагает взять один Ирине и потом по одному всем окружающим. Когда мы заканчиваем наш перекус, я раздаю соседям сигареты.

Но вот сквозь восточный проезд врывается кавалерия. Этот парад отлично рассчитан по времени. Они всем скопом скачут мимо нас, ноги их лошадей обмотаны красными тряпками. Эскадрон на вороных лошадях, эскадроны на белых, на пятнистых, на серых и на каурых – их сотни, тысячи, они покрывают всю площадь. Каждый эскадрон и тоже верхом предваряет его оркестр.

"Конные оркестры – это что-то новенькое", – восклицаю я.

"И играют достойно", – говорит доктор К.

Едва последние кавалеристы успевают скрыться за Храмом Василия Блаженного, как в поле зрения появляется артиллерия. Однофунтовики[32], трёхдюймовки, четырёхдюймовки, шестидюймовки[33] и, возможно, орудия более крупного калибра, не могу сказать точно, – все установлены на лафетах и проносятся мимо с ужасающим грохотом. На лошадях, которые их тащат, верхом сидят солдаты. За ними следует тяжёлая артиллерия на гусеничном ходу. И вообще всё, что теперь прибывает, моторизовано: зенитные установки (некоторые – на резиновых шинах), дальномеры, прожекторы – снаряжение современной армии, а также бронемашины, набитые людьми, стоящими по стойке смирно в ряд по шесть или восемь.

Мы видим летящие низко и в безупречном строю самолёты. Они приближаются к нам эскадрильями по шесть штук. Это чёрные как смоль монопланы. Они выглядят грозно и даже зловеще на фоне хмурого свинцового неба. Это бомбардировщики. Их моторы работают на полную мощность – рёв оглушительный, перекрывающий даже грохот пушек по твёрдой брусчатке.

"Никакие военно-воздушные силы не сравнятся с нашими", – говорит мой знакомый коммунист. И, зная об оборудовании, закупленном ими в зарубежных странах, я вряд ли могу с этим поспорить.

Мимо нас громыхают танки – маленькие, похожие на автомобили-купе и управляемые одним или двумя бойцами, они едут по трое в ряд. И есть даже меньше, следующие за ними, как детишки за своими родителями. А вот и большие танки. Их много. Я пытаюсь их сосчитать. Досчитав до ста тридцати, я устаю, потому что те ну никак не заканчиваются. "Они, верно, едут со скоростью сорок миль[34] в час", – кричу я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Грохот гусениц по покрытию и рёв широко раскрытых выхлопных труб вынуждает Ирину зажать уши. Одна из машин, идя на полной скорости, ломается прямо перед нами и делает три полных разворота, прежде чем ей удаётся остановиться. Я боюсь за зрителей, однако никто не успевает пострадать, поскольку водитель умудряется усмирить её безумные выходки. Сзади неё виднеется порванная приводная цепь. Немедленно откуда-то сбоку выезжает трактор, цепляет бедолагу и тащит прочь. Прибывающие танки едва могут протиснуться мимо сломанного собрата, который теперь тянут на буксире, но каким-то чудом им это удаётся, и больше аварий не происходит. Сталин указывает на искалеченную машину пальцем. Её выхлопные трубы выглядят так, будто они сгорели.

За танками выезжают броневики с миномётами и пушками, моторизованные гаубицы и бронированные радиоавтомобили.

Я вижу часовых, расхаживающих взад-вперёд по стенам Кремля. Со своей высоты они без проблем могут наблюдать за всеми. Внутри Собора Василия Блаженного горит зелёный свет.

"Что это?" – указывая на него, спрашиваю я доктора К.

"Просто светофор, – улыбается тот. – Он показывает, что дорога за пределами Красной площади свободна".

А бронеавтомобили, полные пулемётов и людей, всё никак не иссякают. У меня уже кружится голова от этого военного зрелища. Как побитый боксёр с помутнённым сознанием я опираюсь на Ирину, не соображая, что делаю. Но вот за ними появляется оркестр из тысячи пятидесяти человек. Я подсчитал по количеству рядов и людей в каждом из них.

"Их больше тысячи", – бормочу я. Они играют "Марш Красной армии".

"Их слышно за много миль отсюда", – говорят большевики. Эта огромная "музыкальная шкатулка" на марше сохраняет безукоризненные линии – ничем не хуже муштрованных войск.

Военный парад окончен. Сталин заложил руку за пазуху шинели. Он выглядит довольным и вполне удовлетворённым. Некоторые из членов его партии смеются. Он оборачивается и присоединяется к беседе. Часы на кремлёвской башне давно пробили полдень.

"Как вам это понравилось?" – интересуются в один голос все мои знакомые коммунисты.

"Изумительно, колоссально!" – всё, что я могу произнести. И чуть позже: "Как вы при социализме добиваетесь такой дисциплины?"

"Это всенародная армия, – объясняет один из них. – Каждый мужчина чувствует ответственность не только за себя, но и за всю страну. Разве вы не смогли по их лицам понять это?"

Дано ли мне когда-либо забыть эти лица – целеустремлённые, серьёзные, гордые и восторженные.

Мы решаем немного попрыгать, дабы размять затёкшие конечности. А ещё я делаю несколько приседаний, стараясь стимулировать кровообращение. Русские удивлённо смотрят на меня, пока я выполняю свои упражнения. Ирина же никогда не расстаётся со своим блокнотом и продолжает записывать в него всё, что увидела.

"Ты не замёрзла?" – спрашиваю её я.

"Конечно же, нет", – фыркает она в ответ. Она ведь русская, а я американец.

В действии наступает пауза, и мы прохаживаемся туда-сюда среди зрителей. Ирина останавливается, чтобы поговорить со многими. Все в восторге от парада, свидетелями которого они только что стали. Я замечаю американского парня, рядом с которым мы сидели за завтраком.

"А где же кукурузные хлопья?" – спрашиваю я.

"Жаль, что у меня их с собой нет; но разве это не было грандиозно?" – отвечает тот. Он всё ещё не может отойти от увиденного.

И вот с восточной стороны появляются рабочие. Они вытекают из двух проездов на противоположных концах здания, шествуя всем скопом и горланя песни о революции. Два миллиона их в течение следующих восьми часов будут проходить по площади, ведь всем не терпится своих вождей поприветствовать.

Первой идёт Сокольническая колонна, неся в руках сотни алых знамён и тысячи красных флажков и вымпелов. Сокольники – это такой район Москвы. Ещё на шестах красуются портреты ударников, молодых коммунистов, Ленина и Сталина. У всех с собой бумажные пакеты с провизией. И они успевают на ходу и петь, и закусывать.

"Они не спали всю ночь, готовясь к празднику", – напоминает мне доктор К.

"Но они не выглядят уставшими", – отвечаю я.

"Это счастливейший день в году для них, да и для всех нас, – говорит чиновник-коммунист, который выдал мне пропуск. – К тому же большевики никогда не устают", – смеётся он.

Они идут, неся плакаты, лозунги и изображения известных революционеров. Это похоже на Марди Гра[35]. Это супер-гулянье. Над ними плывёт гигантский глобус, который олицетворяет интернационал трудящихся.

Мимо движется профсоюз железнодорожников с макетом локомотива над головами. А один рабочий несёт манекен мужчины с моноклем, в высоком цилиндре, в сюртуке с длинными фалдами и кораблём под мышкой – тот якобы является изображением участника Конференции по разоружению. Его рот открыт и двигается вверх-вниз, что означает много болтовни и никаких реальных дел. На карикатурах представлены все капиталистические страны. Большинство из на них нарисованных носит высокие цилиндры и страдает ожирением. Японский империализм показан наиболее красочно.

Работники села выставляют на всеобщее обозрение громадные фигуры кроликов, кур, гусей и свиней; муляжи лука, редиса и томатов. Подписи под ними гласят: "Разводи больше скота и птицы", "Выращивай больше овощей", "Вступай в колхоз".

Каждый полк рабочих несёт транспаранты и плакаты с рисунками заводов, тракторов, комбайнов и разных агрегатов, то есть символизирующие то, что они производят и в чём так нуждается страна, чтобы успешно конкурировать с остальными странами Запада. Огромные цифры представляют проценты от уже выполненного пятилетнего плана.

"Это даже интереснее, чем военный парад", – говорит доктор К.

"Не для меня", – отвечаю я, однако я не прав. Вскоре и меня заражают их ликование, их восторг, их улыбающиеся лица. Они играют на губных гармошках, балалайках, гуслях, рожка́х и аккордеонах.

"Это величайшее проявление массовой психологии, которое я когда-либо видел", – в конце концов вынужден признать я.

Мы ещё в течение часа наблюдаем, как они прибывают и уходят вдаль. Музыка не стихает ни на минуту.

Потом мы решаем покинуть Красную площадь и побродить с доктором К. по городу, чтобы поближе с людьми познакомиться. Несколько раз мы видим, как среди них попадаются иностранцы, шагающие на Красную площадь, чтоб увидеть Сталина. И стар и млад поёт и танцует прямо на улицах. На руках у матерей находятся их малютки, а карапузы, только недавно вышедшие из детского сада, изо всех сил пытаются не отстать от своих групп.

Лишь немногие наблюдают за происходящим со стороны. В Москве практически все участвуют в демонстрации. Мы гуляем часами и везде видим рабочих. Те вливаются в непрерывный людской поток из каждого переулка, наконец попадая в два основных русла, которые ведут их к месту назначения.

Уже стемнело, когда мы, уставшие, замёрзшие и окоченевшие, шатаясь, возвращаемся в свою гостиницу. У входа Ирина спотыкается и падает. Я оглядываюсь на Кремль: там всё ещё продолжается шествие – толпы мужчин и женщин заполняют дорогу вдоль берега Москва-реки, парализовав всё транспортное движение.

Мы неохотно идём в свой номер и, даже не сняв пальто, падаем на кровать, не двигаясь затем в течение трёх часов.

"Нам бы следовало спуститься поужинать", – говорю я, проснувшись, Ирине.

Только после ужина мимо наших окон, разбредаясь по домам от стен Кремля, проходят последние рабочие. Я смотрю на часы. Уже одиннадцать. Я всё ещё вижу их лица на тускло освещённой улице. Те вдохновенны, полны жизни и сосредоточенны. Им есть ради чего жить. Это их Революция, они будут жить ради неё, трудиться ради неё, биться за неё и умирать за неё. Они уже сражались. Пятнадцать лет они были на линии огня. И они будут бороться ещё пятнадцать лет, если потребуется. Их энтузиазм не угаснет. Они потёрты, они бедны, но они здоровы, они могут работать, и большевизм продолжает свой марш.

В. Ф. Б.

Жизнь в Красной столице

1

Мы были удивлены, когда после ужина наткнулись в вестибюле на герра Фурмана, выглядевшего взволнованным и расстроенным.

"Эй, где вы были весь день? – спросила я его. – Мы вечером стали вас искать, но никто вас не видел и не знал, куда вы подевались".

"Я был в тюрьме, – скорбно ответил он. – Сегодня утром я делал снимки и на некоторых из них запечатлел военных, а один гражданин, увидевший это, должно быть, сообщил обо мне в ГПУ. В любом случае это было незадолго до того, как я оказался за решёткой. Меня допрашивали на протяжении трёх часов и, отобрав фотоаппарат, заперли потом в камере. Тем не менее, прежде чем 'поджарить' меня, они принесли мне чертовски вкусный ужин. А перед тем, как наконец-то отпустить, угостили чаем. Но они оставили у себя камеру и плёнку, и сейчас я собираюсь пойти и попытаться вернуть хотя бы камеру. Не уверен, что мне позволят продолжить моё здесь пребывание, но я и так уже безумно хочу отсюда выбраться и вернуться в Германию".

Говоря это, он страшно побледнел, а на следующее утро его, и правда, сопроводили до границы.

После праздника мы были настолько измучены, что снова взяли перерыв и почти весь день просидели в вестибюле гостиницы, наблюдая за разными типами туристов и общаясь со многими из них. Все обсуждали свои впечатления от торжества, и попавшие на Красную площадь проявляли больший энтузиазм и даже некоторое превосходство по отношении к тем, кого оставили в стороне и повезли в утешительные поездки по городу. Эти бедняжки были горько разочарованы и жаловались на жестокую несправедливость своей судьбы.

"Подумать только, мы проделали весь этот путь из Детройта, дабы полюбоваться празднованием на Красной площади, и что же мы получили взамен? … Катание на автомобиле, произведённом Фордом! С таким же успехом мы могли бы сделать это дома[36] … Ведь мы почти ничего не увидели из окон авто …"

Пожилой мужчина из Нью-Йорка, выглядевший весьма преуспевающим и несколько неуместным в своём отделанном соболем пальто сердито заявил, что Россия – это единственная страна в мире, где за хорошие деньги нельзя купить хорошие места на шоу. "Я предлагал им всё, что бы они ни пожелали, лишь бы попасть на эту их Красную площадь, – возмущённо кричал он, размахивая тростью с золотым набалдашником и сверкая своим гигантским алмазным перстнем. – Они даже слушать меня не захотели! Что они вообще за люди? Нецивилизованные, неотёсанные; они же понятия ни о чём не имеют …"

Группа английских коммунисток до сих пор пребывала в дичайшем восторге от "блестящей победы нашего Дела". Старая Эгги, член этой партии, без устали говорила всем и каждому: "Мы ещё увидим такой парад в Британии. Помяните моё слово!" В то же время симпатичная юная девушка, работающая на текстильной фабрике в Ланкашире, сказала мне, что никогда в жизни она не была так счастлива. "Ну, увидев такое, я теперь стану с многократно большей энергией работать на партию! – воскликнула она. – Ох, как же мне всё это нравится! И вы, конечно, многое упускаете, не будучи её членом … К сожалению, я не знаю русского языка, но всякий раз, когда они поют 'Интернационал', я пою его вместе с ними, разумеется, на английском, и тогда я чувствую, что мне действительно повезло принадлежать к партии, которая движется к победе во всём мире!"

Британский корреспондент средних лет, добродушный и слегка саркастичный малый, решил подшутить над старой Эгги, предложив той лучше выпить с ним по бокалу пива и забыть о большевиках и их парадах, что привело ту в совершенную ярость.

"Такие, как вы, и позорят Англию – постоянно хлещут пиво и пишут ложь в газетах", – закричала она, грубо оттолкнув его, когда он попытался взять её за руку.

"Я расскажу вам историю, – сказал мужчина, сидевший рядом со мной на диване. – Я рабочий из Чикаго, путешествую третьим классом и стараюсь разобраться во всём сам – не надо мне никаких гидов и путеводителей, спасибо! Я хожу и общаюсь с людьми (достаточно хорошо говорю по-русски, чтоб меня понимали), и сегодня утром я беседовал у кооперативного магазина с маленьким мальчиком. Он сообщил, что ему семь лет, а я спросил, кем он хочет стать, когда вырастет. 'Я хочу быть пионером, ведь сейчас я всего лишь октябрёнок, – очень вдумчиво сказал он. – Позже хочу стать комсомольцем, а потом – и членом партии'. 'И ты хочешь стать таким же великим человеком, как Ленин?' – поинтересовался я, и, знаете ли, паренёк на меня очень сильно разозлился. 'Как кто-то может хотеть быть похожим на Ленина? – закричал он. – Ленин только один', – и он так посмотрел на меня, что мне стало ужасно жаль, что я расстроил мальчугана. Его отношение к этому было столь серьёзным, что я не мог им не восхищаться … 'Ленин только один' … Как вам такое?" И мужчина, запрокинув голову, рассмеялся.

"Повсюду, очевидно, растёт поклонение Ленину, – сказал австралийский корреспондент, тоже слушавший историю. – Он превращается в легендарную личность, и вы замечали, что теперь, упоминая его, чаще используют отчество – 'Ильич', чем 'Ленин'? Эта ласковая манера показывает, что люди его любят. Просто понаблюдайте за этими толпами, часами стоящими в очереди в его мавзолей, причём в любую погоду. Лишь ради того, чтобы взглянуть на его тело, они будут ждать там, мокнуть и мёрзнуть. Что это, если не поклонение герою!"

"Он святой покровитель новой религии", – заметил британец, но старая Эгги яростно покачала головой и заявила, что "святых больше нет". В этот миг в вестибюль внезапно ввалилось большое число мужчин, одетых в рабочие куртки.

"Видите их? – спросил американский рабочий из Чикаго, который, похоже, знал всё и обо всех. – Эти ребята финны, их триста человек, и они приехали из Америки, где не смогли трудоустроиться, и теперь направляются на работу в леса Карелии".

"Мне их жаль, – сказал богач в собольем пальто, нацепив очки в золотой оправе и глядя на мужчин. – В Карелии, должно быть, так же плохо, как в Сибири, и я бы лично предпочёл жить безработным в Америке, чем там ишачить".

"О, нет, вы бы так не сделали, – воскликнул молодой нефтяник из Техаса, – если бы пришлось голодать! Вы бы предпочли питаться в Карелии, чем в Америке класть зубы на полку. Но вам ведь невдомёк, что такое недоедать". И он, презрительно пожав плечами, повернулся к лесорубам, в то время как богач в собольем пальто пришёл в возмущение, вскричав: "Вот же наглый молодой человек – кто он вообще такой?"

"Вы видели вчерашнюю иллюминацию? – спросил молодой русский, необычайно хорошо говоривший по-английски. – Это было действительно прекрасное зрелище, и я задался вопросом, похоже ли оно на Бродвей с его электрическими огнями, о котором мы так много слышали?" Он смотрел на нас с такой надеждой, с такой доверчивой мольбой в глазах, будто ему невообразимо хотелось, чтоб мы подтвердили, что местное праздничное освещение оказалось ничуть не хуже ярких огней Бродвея. Итак, мы искренне констатировали, что нам оно чрезвычайно понравилось, хотя и честно добавив, что при этом оно совсем не напоминало Бродвей.

"Вы должны увидеть 'Великий белый путь', тогда вы, молодой человек, поймёте, что мы имеем в виду, – сказал чикагский рабочий. – Но, – любезно добавил он, – ваша иллюминация мне действительно понравилась сильнее – в ней было нечто большее, хотя и не столь богатое. Например, фигура Ленина над электростанцией была гораздо интереснее, чем вся реклама сигарет, зубной пасты и прочего подобного на Бродвее".

Это, по всей видимости, юношу обрадовало, и тот с нескрываемой гордостью стал рассказывать нам о предстоящих московских улучшениях.

"Сейчас так много интересных и замечательных проектов в стадии строительства, – воскликнул он. – Только подумайте, скоро здесь будут метро и канал, который соединит Волгу, Оку и Москва-реку, подняв уровень воды до такой степени, что большие корабли смогут заходить в сам город. А ещё повсюду возводятся новые фабрики, рабочие посёлки, столовые, ясли, детские сады, школы, больницы и многие другие типы зданий; и 'Интурист' строит прекрасный новый отель рядом со старым 'Националем'; и постоянно производится улучшение покрытия улиц – асфальт заменяет грубую старую брусчатку. Знаете ли вы, что группе юных комсомольцев потребовалась лишь одна ночь, чтоб заасфальтировать большую площадь? Просто подождите и обнаружите, как быстро изменится Москва, став современным городом, хотя, разумеется, Старая Москва – например, Кремль и другие исторические парки – всегда будет сохраняться в первозданном виде. Царская Россия, имперская Россия сейчас остаётся во дворцах, музеях и церквях, тогда как наша Советская Россия повсюду – на улицах, в домах, фактически в любом месте, где кипит жизнь".

И он оказался прав, потому что, когда на следующий день мы вновь пустились в наш исследовательский вояж, я была поражена лихорадочной активностью в Москве, которая раньше виделась мне неким странным старым городом – полурусским-полуазиатским.

Тут, как и в Ленинграде, сносят ужасные ветхие трущобы, возводя вместо них современные жилые дома для рабочих, с ваннами, электричеством, газовыми плитами и огромными окнами, впускающими много воздуха и света. И в этих новых районах, как и утверждал юноша, в непосредственной близости от жилых зданий строят ясли, детские сады, школы, фабрики-кухни и больницы, обеспечивая проживающих всеми насущными удобствами.

С 1932-го года в Советском Союзе не существует безработицы. И трудятся все – как мужчины, так и женщины – пять дней в неделю, семь часов в день, ибо, согласно закону, "кто не работает, тот не ест".

Зарплата, в зависимости от квалификации работника, может варьироваться от восьмидесяти до девятисот рублей в месяц, а квартплата зависит от дохода, причём квалифицированный специалист платит на целых десять процентов больше за точно такую же квартиру, чем неквалифицированный. Каждый работник защищён социальным страхованием в такой степени, что за предыдущий год правительство потратило почти сорок процентов сверх общенациональной зарплаты на госпитализации, пенсии по старости, лечение в санаториях и домах отдыха, отпуска и образование взрослых. И застрахован не только работник, но и каждый член его семьи.

Первым предприятием, которое мы посетили в Москве, стал новый шарикоподшипниковый завод, построенный за два года на месте бывшей загородной свалки. Состоящий из огромных светлых и просторных зданий из стекла, кирпича, стали и бетона, тот разделён на двадцать цехов, оснащённых станками американского, английского и немецкого производства. Создание завода обошлось в сто шестнадцать миллионов рублей, и в 1932-ом году тут работает семь тысяч человек. "Но в 1933-ем у нас будет тринадцать тысяч, а в 1934-ом – уже тридцать, – сказал мастер, – ведь тогда завод выйдет на полную мощность, а к текущему моменту мы работаем всего шесть месяцев и достигли лишь малой части запланированного объёма выпуска продукции".

При фабрике организованы учебные курсы для молодёжи, где ей прививают навыки ручной работы на хитроумных деревянных приспособлениях, подготавливая к последующему оперированию настоящими станками.

"Новые рабочие приходят сюда по собственному желанию или кого-то обязывают здесь работать?" – спросила я.

"Они отдают предпочтение тем видам деятельности, которые желают выполнять, и если их запросы обоснованы, то всегда удовлетворяются. На этот завод поступает много запросов, потому что он новый. И, кстати, за последние несколько лет в данном районе появилось целых шесть новых предприятий".

В тот вечер мы в гостинице познакомились с рабочим из Киева, который прибыл в Москву в отпуск и зашёл навестить уже ставшего нашим приятелем американца. Очень заинтересовавшись описанием нашего посещения шарикоподшипникового завода, он рассказал нам о своей собственной работе в Киеве.

"На фабрике, где я тружусь, производятся тяжёлые отливки для котлов и турбин. Фабрика старая, и на ней до революции числилось около семисот человек. Недавно её расширили, и сегодня там работают порядка семи тысяч. Тысяча восемьсот из них – женщины. Мы работаем пятидневку по семь часов в день, и я, будучи ударником, каждый год получаю месячный оплачиваемый отпуск. Зарабатываю триста пятьдесят рублей в месяц, но некоторые из наших ребят получают до шестисот. Неквалифицированным рабочим в первый год платят всего девяносто пять. Разумеется, у нас сдельщина, и иногда я зарабатываю чуть больше или чуть меньше, чем вам сказал. Большинство из работников состоит в местном профсоюзе, отчисляя туда два с половиной процента из своего дохода. Это не обязательно, и есть несколько человек, которые не хотят туда вступать".

"Пользуетесь ли вы, как ударник, какими-то особыми привилегиями?" – спросила я.

"О, конечно, – продолжил он, – ударникам отдают предпочтение почти во всём. Если в кооперативном магазине не хватает чего-то, например, молока, то мы получаем имеющееся в первую очередь. Иногда нас поощряют бесплатными билетами в театр, особыми местами в ложах и скидкой в тридцать пять процентов на наиболее популярные спектакли. Нам часто дают право выбирать лучшие санатории, поездки на отдых и иные формы развлечений".

"А что включено в вашу продовольственную карточку?"

"Что ж, как работнику первой категории, мне положен в день килограмм хлеба. Затем сахар, чай, селёдка, макароны, три с половиной килограмма муки на месяц и картофель с мясом. Всё это я получаю в нашем заводском магазине. Конечно, нужно учесть, что конторским служащим дают меньший паёк, чем нам, заводчанам. Мы трудимся в три смены, и часто выпадают ночные. Работающие в условиях, которые хоть немного вредны для здоровья, получают дополнительно литр молока и в большинстве случаев выпивают его в рабочее время. Обычно я ем в полдень в заводской столовой. Обед обходится мне в пятьдесят три копейки. У нас есть и аптека, и, конечно же, я получаю пайки на свою мать и на детей. Детям положены молоко, двести граммов хлеба в день и всё остальное соответственно. Следует учесть, что этот год тяжёл и урожай не такой, как в некоторые прошлые годы. Но мало кто жалуется, поскольку мы понимаем ситуацию и осознаём, что правительство делает всё, что в его силах. Мы уверены, что всё наладится и что, когда это произойдёт, наш продуктовый паёк станет больше и разнообразнее".

"Кстати, о пище – вы должны увидеть заводские кухни, – заметил наш американский приятель из Чикаго. – Вы, например, знаете, что некоторые из них готовят до ста тысяч обедов в день?"

"Да, ежедневно более четырнадцати миллионов порций готовилось на заводских кухнях и в рабочих столовых по всей стране в течение последних трёх месяцев", – сказала русская девушка, которая работала на одной из них и занимала ответственную должность.

"Но какова их цель; зачем всё это массовое кормление? – спросил Вик. – Мне думается, что многие предпочли бы есть дома".

"О, нет, не предпочли бы. Во-первых, это избавляет женщин от необходимости готовить, и, освободив таким образом свои руки, а также передав заботу о своих детях яслям, детским садам и школам, они могут свободно работать со своими мужьями на фабриках и заводах. Так что, конечно же, они предпочитают поесть там все вместе в полдень, чем спешить домой, готовить и глотать что-либо в большой спешке. Кроме того, еда там полезна и хорошо приготовлена, а цены крайне низки, и потому это действительно большое благо для рабочих, в особенности для женщин".

"Да, пожалуй", – согласился Вик, хоть и чуточку недоверчиво. Однако мы так заинтересовались этой темой, что на следующее же утро первым делом отправились на фабрику-кухню. И, как обычно, после осмотра какого-то одного заведения определённого типа мы настаивали на посещении и многих других, поскольку всегда помнили предупреждение наших оставшихся дома друзей о том, что нас постараются водить лишь в "образцовые места". Итак, мы побывали на нескольких заводских кухнях и смогли составить собственное мнение. Огромные и довольно чистые, с массой людей, кушающих одновременно и издающих при этом ужасный шум, они производили впечатление чего-то колоссального, нереального и утопического, наводя на мысль об Уэллсе[37] и Хаксли[38].

"Конечно, удивительно видеть, что это происходит не где-нибудь, а в России, – подивилась я. – В старой и отсталой России, внезапно предложившей цивилизованному миру самые передовые утопические идеи и фактически опробовавшей их на людях, которые по меньшей мере на сто лет отстали в культуре от всех других наций. Это действительно экстраординарное сочетание: на сто лет отстать от времени с одном стороны и на сто лет опередить весь мир с другой. Нет никаких сомнений, что мой народ совершил огромный скачок в 1917-ом году".

На одной из фабрик мы поели за пятьдесят копеек, и обед состоял из двух блюд: капустного супа под названием "ленивые щи" и каши с маслом. И как же это было восхитительно на мой русский вкус!

"Если бы ты только знал, как я скучаю в Америке по щам, борщу, чёрному хлебу и каше, ты бы меня постоянно жалел", – скорбно сказала я Вику.

Он отнёсся к моей жалобе очень сочувственно и констатировал, что, пусть блюда во многих отношениях и выглядели странно, на вкус же были весьма недурны.

2

Мы обошли многие ясли и детские сады, выросшие как грибы в различных заводских районах. Матери перестают работать за два месяца до рождения своих детей и выходят вновь лишь через два месяца после этого. Но предприятие продолжает выплачивать им полную заработную плату в течение всех четырёх месяцев. Позже, вернувшись из декретного отпуска, они, пока сами находятся на работе, оставляют своих младенцев в яслях. Во всех яслях, которые мы посетили, были просторные и хорошо проветриваемые спальни. Что удивительно для России, веками не верившей в полезные свойства свежего воздуха, окна почти всегда широко открыты, тогда как крохи лежат в своих кроватках под присмотром обученных медсестёр в белых фартуках. Следит за здоровьем малышей дежурный врач, а матери, которые работают по семь часов в день на близлежащих предприятиях, дважды на полчаса забегают в ясли, дабы грудью покормить своих чад. Таким образом, на стадии грудного вскармливания им фактически позволено трудиться всего по шесть часов в день, поскольку эти два получасовых периода не вычитаются из их рабочего времени.

В районе с двумя фабриками и населением в десять тысяч человек мы увидели несколько больших яслей, и все они были в отличном состоянии. Когда детишки подрастают, их переводят в детские сады, где они и пребывают, пока их матери трудятся, примерно до трёх часов дня. В это время их забирают оттуда по пути домой. Позже, когда дети вырастают из детского сада, они идут в школу.

"Но всё это не означает, что у нас нет семейной жизни, как, насколько мы слышали, считают люди в других странах, – слегка возмущённо произнесла интеллигентного вида молодая мама. – Ведь везде – в яслях, и детских садах, и школах – наши дети находятся только в то время, пока мы работаем. После этого все члены семьи воссоединяются дома".

Детские сады прекрасно оборудованы игровыми комнатами, столовыми и спальнями, где дети отдыхают после обеда, опять же с широко открытыми окнами. Пища обильна и вкусна, поскольку в Советском Союзе именно дети окружены особой заботой. Обеды состоят из супа, котлет, овощей и любимого русского десерта – киселя, что, считаясь очень полезным, готовится из клюквы, сахара и кукурузного крахмала. Столики и стульчики в столовых специально для детей сделаны низкими, чтобы им было удобно сидеть, поставив ноги на пол, и не залезать высоко без надобности. Их всех с раннего возраста приучают самостоятельно накрывать на стол, и забавно наблюдать, как эти маленькие создания с серьёзнейшим видом расставляют по нужным местам тарелки, ножи и вилки.

"Оформление наших игровых комнат меняется в зависимости от времени года, – поделилась с нами одна воспитательница детского сада. – Сейчас вы видите бордюры с ёлочками, шишками, белочками, зайчатами и всевозможными зимними картинками. В марте появляются цветы и весенние сценки, в мае мы вновь всё меняем, и так продолжается круглый год. Дети вырезают картинки и помогают с украшениями, и, ох, как же им всё нравится! Кроме того, у нас всегда имеется уголок ботаники и природоведения, и он тоже вызывает у них огромный интерес".

Во всех помещениях висят большие и красочные портреты Ленина и Сталина. Вместо детских песенок карапузы исполняют "Интернационал" и другие революционные гимны. В одном детском саду большая группа малышей, одетых в красные свитера и красные валенки, встала, подобно маленьким солдатикам, в шеренгу под портретом Ленина и, подняв руки, поклялась хором тоненьких детских голосов, что никогда не откажется от своей свободы и всегда готова её защищать. На самом деле, "всегда готовы" – это их основной лозунг.

"Любить, уважать и отстаивать свою свободу – это наипервейшая вещь, которой их здесь учат", – сказала нам воспитательница.

И, пока она говорила, я подумала о Ворошилове, наркоме по военным делам, который в своей речи перед войсками в день празднования пятнадцатилетия революции заявил, что, пусть Советский Союз и не хочет ни с кем войны, он никогда не откажется ни от пяди своей свободы. От детского сада до руководства Красной армии – это одно и то же учение, один и тот же дух, один и тот же идеал, размышляла я, и именно это делает их такими сильными: одна партия, одна цель, один путь её достижения.

Ясли и детские сады, семилетние и десятилетние школы – мы видели их все, в большом количестве и в разных районах, в центре города и на окраинах. И мы также посетили коммуны, приютившие бывших бездомных детей, которые ранее являлись такой проблемой для правительства и такой угрозой для общества. Сирот, чьи родители сгинули в водовороте либо мировой войны, либо революции, либо гражданской войны, либо великого голода, бродивших недоедающими и в основной массе болеющими по улицам городов, воруя, дерясь, иногда даже кусая людей, словно бешеные собаки. Я видела их на улицах Ленинграда и Москвы, бледных и измождённых маленьких созданий – сплошь кожа да кости – с запавшими горящими глазами, хмурыми лицами и странного вида пальцами, похожими на когти. Едва прикрытые грязными и вонючими лохмотьями, они обычно просили милостыню, а затем проклинали и рычали, когда люди, ничего не подавая, проходили мимо, безразличные или поглощённые своими собственными проблемами. Иногда у этих бездомных бродяжек имелись ножи, и они вырезали большие куски из тыльной стороны некоторых меховых шуб (обычно действуя в толчее, так что владельцы шуб даже не замечали, что происходит), а затем продавали эти куски меха на стихийных рынках. Бывало, они нападали ночью на одиноких прохожих, ранили их ножами или даже убивали, а затем, забрав всю их одежду, оставляли тех лежать абсолютно голыми на тротуарах. Совсем юные мальчики и девочки, находившиеся в раннем пубертатном периоде, голодные и больные, но одновременно чувственные, развращённые и криминальные, – все они вместе жили в подвалах, спали в течение дня и выползали из своих логовищ только после захода солнца. Я помню, как увидела большое их число на Московском вокзале, свалившихся в кучу для взаимного согревания, поскольку ночь была холодная, и спящих, напоминая издали гигантскую груду замызганных тряпок.

Однако в один прекрасный день государство постановило раз и навсегда решить эту злейшую проблему самым что ни на есть радикальным образом, приказав провести по всем городам рейды. На беспризорников охотились в их лежбищах, отлавливая, загоняя в патрульные фургоны и затем распределяя по коммунам, специально организованным и подготовленным для их приёма. Хворых же доставляли в больницы, где долго лечили, прежде чем разрешить им быть вместе с остальными. Несколько директоров коммун рассказали нам, что поначалу дети продолжали вести себя как мелкие дикие хищники, но постепенно обстановка начинала влиять на них, они начинали проявлять интерес к своему окружению, к играм, которые для них устраивались, к учебным занятиям, мало-помалу делаясь тише, цивилизованнее и в конце концов став абсолютно нормальными. Помимо пяти уроков по сорок пять минут каждый, эти ребята обучаются ремеслу, трудясь около четырёх часов в день на своих собственных небольших фабриках. После окончания обучения школы находят им работу, и те начинают жить самостоятельно, как обычные полезные граждане.

"Когда вы будете с ними разговаривать, не спрашивайте, воровали ли они и нападали ли на людей на улицах до того, как быть сюда привезёнными", – взмолился один директор.

И когда я с негодованием промолвила, что у меня и в мыслях такого не было, он объяснил, что многие посетители действительно не гнушались такими вопросами, вызывая у детей большую грусть и смущение, "поскольку все они стремятся забыть своё прошлое и начать жизнь с чистого листа. Например, посмотрите вон на того молодого парня, – продолжил он, – сейчас он преподаватель, необычайно надёжный и талантливый, и является выпускником этого учебного заведения".

За всё время нашего путешествия по России мы видели не более пары-тройки ребятишек, похожих на прежних бездомных беспризорников, десять лет назад представлявших такую угрозу для общественной безопасности.

3

"А теперь пойдём взглянем на тюрьмы", – предложила я Вику, стоило нам завершить знакомство с коммунами, на что тот решительно покачал головой.

"Нет, – сказал он, – давай-ка поступим так, как мы делали в Ленинграде: посмотрим что-нибудь совершенно отличное, к примеру, мавзолей Ленина, или музей, или один из домов культуры, о которых мы так много слышали".

Мы начали новый день с посещения знаменитой Третьяковской галереи, основанной в 1856-ом году мультимиллионером Павлом Третьяковым и подаренной им Москве в 1892-ом. Галерея, содержащая самую обширную и прекрасную коллекцию русской живописи в мире, была и остаётся великолепно организованной. Однако картины были переставлены таким образом, чтоб наглядно продемонстрировать влияние на русское искусство российской истории. Начать с того, что здесь выставлено внушительное и изумительное собрание икон из разных церквей, которые нынче закрыты. Эти иконы разделены на несколько групп в соответствии с различными периодами, к которым они относятся, и каждая группа размещена в отдельном зале. В первом зале можно ознакомиться с искусством церковной живописи XI и XII веков, включая знаменитый и особо почитаемый чудотворный образ Владимирской Божьей Матери на самом видном месте. Затем идут иконы последующих столетий вплоть до семнадцатого. И там можно наблюдать их плавное превращение в портреты: то бишь, когда царь, боярин или князь-купец заказывал создание святого образа, он настаивал на том, чтобы лик святого был схож с его собственным.

Ближе к концу XVII века подобные изображения перестают быть религиозными и иконописными по своей трактовке, превращаясь в откровенно "мирские". Теперь можно увидеть императоров и императриц, начиная с Петра Великого и его потомков, и множественные холсты с Екатериной II, прославляющие её и её правление, а также портреты могущественных людей того времени: Куракина, Демидова, Потёмкина, Зубова, – всё это шедевры великих мастеров: Боровиковского, Левицкого, Лампи, Рокотова. Эти картины классифицируют как относящиеся к аристократической эпохе. За ними идут так называемое "искусство помещиков", в котором, согласно путеводителю, ещё нет "социальных тенденций", и "искусство дворянства", напоминающее о лучших днях, грустное и нежно-сентиментальное, как, например, известнейшее полотно Максимова "Всё в прошлом". Их сменяет "искусство интеллигенции", в котором уже довольно отчётливо начинают проявляться "социальные тенденции", ведь живописцы того периода – Перов, Волков и другие – изображают такие сцены, как "Приезд гувернантки", "Неравный брак", "Похороны крестьянина", показывающие трудности, радости и горести среднего класса и жителей села. А дальше следуют великие военные полотна Верещагина, и бесподобные пейзажи Айвазовского, изображающие море, и прекрасные леса Шишкина, и "Христос в пустыне" Крамского. Также тут есть шедевры Репина и божественные картины Васнецова и Нестерова. Левитан, Серов, Врубель, Рерих, Сомов, Малявин, Грабарь, Бенуа и многие, многие другие – все они здесь, знакомые и притягательные, поскольку в этой галерее, где я знаю почти что каждую картину, я не ощущаю того антагонизма, который по какой-то неведомой причине вызвали во мне старые мастера в Эрмитаже. Вероятно, потому, что эти художники являются неотъемлемой частью российской истории, или же потому, что они всегда казались мне ближе и понятнее других. Тут я чувствую, что нахожусь среди старых друзей, и я рада вновь их увидеть и иметь возможность лично убедиться, что они в безопасности и в идеальном состоянии.

Толпы солдат и рабочих заполняют помещения, и часто приходится ждать достаточно долго, прежде чем сможешь подойти к картине.

В последних залах внизу представлены полотна школы импрессионизма и современного искусства революции, с большим портретом Ленина и многочисленными сценами, которые иллюстрируют различные эпизоды революционных дней. Музей недостаточно велик, чтобы должным образом разместить все желаемые картины, и государство строит новый. Нам сказали, что он будет готов в 1934-ом году и обойдётся в десять миллионов рублей.

В том же районе, что и Третьяковская галерея, находится несколько чу́дных старинных храмов, которые сейчас являются музеями, и мы провели некоторое время в моей любимой церкви под названием "Всех скорбящих Радость".

Позже мы поехали на Воробьёвы горы, прогулявшись по пути через Парк культуры и отдыха, который разбит на Москва-реке и где летом двести-триста тысяч человек находят всевозможные развлечения: купание, катание на лодках, подвижные игры, посещение концертов и театральных действ. Если я не ошибаюсь, летом 1914-го года этот парк использовался как выставочная площадка, и именно там я провела целый день со своими американскими друзьями Этель и Карлтоном Палмер. В одной из кабинок фотограф сделал для нас снимки, а затем вырезал из чёрной бумаги наши силуэты, которые Этель хранит и по сей день.

Подъехав к Воробьёвым горам (теперь переименованным в Ленинские), мы вышли из автомобиля и постояли на том самом месте, где в 1812-ом году Наполеон тщетно ждал, когда бояре принесут ему ключи от города. Мы любовались дивным видом на пологие холмы, извилистую реку и равнины, ведущие к самому сердцу Москвы – Кремлю. Слева проступал бывший Новодевичий монастырь (ныне называемый Музеем женской эмансипации), где в склепе Лобановых погребён мой дед, князь Михаил Лобанов-Ростовский, и куда мы наведывались с мамой всякий раз, когда бывали в Москве. И там же Сталин похоронил свою жену.

С Воробьёвых гор мы поехали в Кремль и посетили гробницу Ленина. С раннего утра и до поздней ночи тысячи людей стоят туда длинной вереницей, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Массивный прямоугольный мавзолей из полированного красного гранита и чёрного мрамора и лабрадорита находится на Красной площади прямо перед Кремлём и, как ни странно, не контрастирует, а наоборот, гармонично сочетается с необычным выцветшим цветом старой стены за ним. Сквозь красиво кованые бронзовые двери мы входим в небольшой вестибюль со сверкающими голубоватыми стенами из лабрадорита, минуем несколько ступенек, поворачиваем направо и спускаемся по лестнице из чёрного мрамора, которая приводит нас в сам Траурный зал. Здесь на мраморном постаменте стоит стеклянный саркофаг, и четыре солдата, по одному в каждом углу, образуют почётный караул. Электрические лампы внутри саркофага равномерно освещают забальзамированное тело, и визуальный эффект поразителен – Ленин выглядит живым, будто он только что мирно уснул. Его лицо бледно, однако удивительно хорошо сохранилось, черты твёрдые и сдержанные, выражение совершенно естественное. Его волосы кажутся желтоватыми, и у него имеются короткие усы, не скрывающие слегка улыбающийся рот. Одетый в простой военный френч цвета хаки с красным орденом на груди, он выглядит хрупким и худощавым. У него красивые руки с заострёнными пальцами, а ноги спрятаны под покрывалом, поверх которого лежит длинный бант из чёрного крепа.

Мы проходим очень медленно и можем ясно видеть его с трёх сторон: дважды в профиль, справа и слева, и один раз анфас.

"Он чудесно сохранился, – шепчет мне на ухо Вик. – Да и выглядит так, будто у него щетина и стоило бы побриться".

Мне жаль, что мы должны постоянно двигаться дальше, так как я хотела бы посмотреть на него подольше, ведь я видела его множество раз во время революции, с самых первых дней, когда он взывал к толпе с балкона Кшесинской, и до последнего эпизода, когда он присутствовал на военном параде незадолго до моего отъезда из России.

"Нет, сэр, это точно не восковая фигура, как думают многие у нас на родине. Это настоящее тело, в чём нет никакого сомнения", – произносит позади нас американский голос.

Выйдя из мавзолея, мы видим очередь, которая кажется длиннее, чем когда-либо.

"Так всегда, – замечает русская женщина, которая вошла в мавзолей и покинула его вместе с нами. – Мне пришлось стоять там с семи часов утра. Видите ли, у меня сегодня на заводе выходной, и так как раньше я не ходила поглядеть на Ильича, то решила рискнуть. Это, безусловно, стоило того, хотя у меня теперь болят ноги. Вам повезло, что вы иностранцы, и потому вас пропускают прежде всех".

За мавзолеем, вдоль кремлёвской стены расположены захоронения ветеранов революции: Красина, Свердлова, Дзержинского и многих других. Здесь же лежит и Джон Рид. В самой кремлёвской стене находятся погребальные урны с прахом других революционеров, среди которых как писатель Пакстон Хиббен, так и американские коммунисты Билл Хейвуд и Чарльз Рутенберг.

Хотя имперские орлы всё так же сидят на кремлёвских башнях, куранты старых кремлёвских часов теперь исполняют "Интернационал", и возникает странное ощущение, когда, взирая на этих орлов, в то же время слышишь такую мелодию.

На одной стороне Красной площади размещено уродливое здание Исторического музея, возведённое в псевдорусском стиле. Напротив него возвышается достославный Собор Василия Блаженного, построенный при Иване Грозным. Общеизвестная народная легенда гласит, что царь был так очарован храмом, когда тот был закончен, что приказал выколоть архитектору глаза, дабы тот никогда больше не смог создать ничего столь же восхитительного. Несмотря на необычайную внешнюю красоту с девятью фантастическими, богато расцвеченными куполами, внутреннее убранство собора к себе совсем не располагает, поскольку оно разделено на множество небольших церквей, соединённых друг с другом узкими проходами. Сейчас всё здание со всеми этими церквушками представляет из себя музей, который постепенно восстанавливается до своего изначального состояния и в итоге будет выглядеть точно так же, как после своей постройки в XVI веке. Это то, что в настоящее время делают с большинством старых церквей: фрески более поздних лет соскабливаются со стен, дабы вновь извлечь на свет Божий оригинальные росписи. Иногда приходится соскабливать несколько слоёв для достижения желаемого результата.

Все знакомые мне старинные достопримечательности на Красной площади и вокруг неё пребывают на своих обычных местах: статуи Минина и Пожарского – двух патриотов, спасших Россию в 1612-ом году от польского владычества; знаменитое Лобное место, где вершились всевозможные исторические события (и именно здесь князь Василий Шуйский, родственник моих предков по линии Скарятиных[39], провозгласил себя царём); большие торговые ряды, где в прежние времена были такие красивые магазины; и рядышком древняя Казанская церковь. Но маленькая часовня Иверской Божьей Матери была снесена, так же как и ворота с двумя широкими арками, к которым она была пристроена[40]. Каждый раз, когда мы прибывали в Москву, прямо с поезда и перед тем, как добраться в гостиницу, мы подъезжали к часовне и ставили восковые свечи перед образом Пресвятой Богородицы. Казалось очень странным, что там больше нет знакомого маленького здания с голубым куполом и широко распахнутыми дверями, сквозь которые издалека можно было узреть блеск золотых икон и мерцающие огоньки свечей, видевшиеся такими бледными и призрачными в солнечном свете. У часовни неизменно толпилось большое число молящихся, и в те дни было довольно трудно подобраться к иконе и приложиться к ризе Пречистой Девы.

Когда человек подходил к часовне и покидал её, его неизменно толкали на ступенях бесчисленные нищие, от которых ужасно пахло, и они скулили, демонстрируя различные уродливые язвы и ссорясь из-за только что полученной милостыни. Этот проход между двумя шеренгами попрошаек всегда причинял мне боль и омрачал сакральное удовольствие от паломничества к святыне.

И вот теперь я обнаружила, что самая известная достопримечательность Москвы исчезла. К изумлению Вика, я, оставив его в стороне и выйдя на середину улицы, как раз к тому месту, где раньше стояла часовня, закрыла глаза и, несмотря на гудки автомобилей и громыхание дрожек, прошептала обычную короткую молитву Богородице.

"Ты совершаешь безумно нелепые поступки, – проворчал Вик, когда я к нему вернулась. – Кроме того, что ты привлекаешь всеобщее внимание, тебя могли переехать и травмировать. Ну-ка больше не делай эдаких глупостей". И я покорно пообещала, что не буду.

4

Мы приехали в Центральный дом крестьянина, расположенный на Трубной площади[41]. Занимая целый квартал, это место похоже на недорогую гостиницу, где крестьяне, приезжающие в Москву по делам на несколько дней, получают скромный ночлег, питание, медицинское обслуживание, инструктирование и обучение. Здесь работает постоянная сельскохозяйственная выставка, где представлены призовые куры и яйца, образцы зерна, овощей и фруктов, а также военная экспозиция с моделями кораблей, торпед, аэропланов и всевозможных современных орудий войны. В центре этого зала стоит настоящий самолёт, который привлекает к себе большое внимание. Затем идут музей естественной истории, читальный зал, кабинет врача с хорошо сделанными анатомическими фигурами и гипсовыми муляжами для демонстрации различных кожных заболеваний, а также плакатами, живописующими, как с данными напастями бороться, да парочкой привлекательных макетов детских садов. Особенной популярностью пользуется комната знакомства с животным миром, где собраны скелеты домашнего скота, чучела разных пород, картинки, плакаты и ещё какое-то число образцов зерна. Кроме того, представлено большое разнообразие заспиртованных странных монстров: сиамские близнецы-ягнята, телёнок о двух головах и тому подобное. Целый раздел посвящён заботе о животных и оказанию им первой помощи после разных несчастных случаев. "Это старый способ ухода за животным" и "А это новый", – гласит большая и красочная наглядная агитация.

Мы походили по общежитию, и я разговаривала со многими крестьянами. Те, судя по всему, были Домом вполне довольны и поделились, что спальное место обходится им в два рубля пятьдесят копеек за ночь и что за шестьдесят копеек можно купить довольно приличный обед. Мы попробовали еду в столовой, и я взяла с собой меню. Обед, очень похожий на тот, которым потчевали нас на заводе, и состоявший из щей и каши, стоил шестьдесят копеек; картофельный суп и небольшая порция рыбы – шестьдесят пять; большая порция рыбы – рубль двадцать пять, тушёное мясо с картофелем – рубль девяносто.

Когда мы сидели за обедом, со стула за соседним столом поднялся благообразный старик с длинной седой бородой и, подойдя прямо ко мне, строго сказал: "Слухай, дочка, я тута ужо неделю и до сей поры не смог погутарить с Калининым. Что ж это деется? За чем задержка? Аль тебе не ведомо, что я должон вертаться до своей деревни? Не могу я боле время терять. Так ты уж устрой, чтоб я завтра встренулся с Калининым иль Сталиным".

И он принял крайне недоверчивый и раздражённый вид, когда я сказала ему, что не могу ничего с этим поделать, что в действительности я последний человек в России, кого нужно просить организовать встречу с Калининым, Сталиным или кем-то ещё.

"Я лишь путешественница, проделавшая долгий путь из Америки, чтоб посмотреть, как вы здесь живёте", – сказала я, желая дать ему понять, почему я не способна помочь. Но тот стал выглядеть ещё более раздражённым и, презрительно отвернувшись, зашаркал обратно к своим щам и каше.

Мы провели в Доме крестьянина не меньше трёх часов, и, собираясь уходить, я похвалила его директора.

"Это действительно ужасно интересное место, – промолвила я, – и весьма ухоженное. Должно быть, трудно содержать его в чистоте при таком большом количестве крестьян, которые всё время приходят и уходят".

"Ну, что ж, мы стараемся, – ответил он, видимо, довольный моим комплиментом. – А вы знаете, что это прежде было за место?"

"Нет, не имею понятия. Скажите мне".

"Когда-то здесь был один из самых известных в Москве домов терпимости. Вы заметили, как устроены комнаты? Что каждая из них имеет отдельный вход? Вот в этом и причина"[42].

"А что стало с проститутками? – спросила я. – И где теперь 'район красных фонарей'?"

"Их больше нет, – ответил тот. – Проституция полностью искоренена, так как в ней отпала необходимость. Вместо этого человек женится. А бывшие 'ночные бабочки' почти все стали работницами разных предприятий. И из двадцати тысяч публичных женщин теперь по всей Москве удастся сыскать не более пятисот, да и те в конце концов придут трудиться на фабрики. Мы, несомненно, победили это зло ваших капиталистических стран". И он посмотрел на нас довольно гордо, как бы говоря: "Видите, какие мы передовые", – Вик же прошептал: "Мне кажется, он действительно жалеет нас за то, что мы граждане такой отсталой страны, как Америка".

Этот разговор натолкнул нас на мысль: нам следует тотчас же пойти и посмотреть на то, как регистрируются браки и разводы. Через полчаса мы уже поднимались по крутой лестнице в один из отделов ЗАГС. Мы вошли в довольно большую комнату, где сидело несколько пар, терпеливо ожидавших своей очереди на заключение брака. На всех четырёх стенах висело множество красочных плакатов с яркими изображениями венерических заболеваний, под которыми были такие подписи: "Ты точно уверен, что не болен и не заразишь свою будущую жену?" или "Ты уверен, что твоя невеста не заражена этой болезнью?" или даже

"Перед тем, как выйти замуж,

Жениху скажите прямо:

'Вынь-ка, друг, на лавочку

О здоровье справочку!'"

И счастливым парам, сидевшим на жёстких венских стульях, аккуратно расставленных вдоль стен, ничего другого не оставалось, как разглядывать эти плакаты либо закрыть глаза. Одни изучали их чрезвычайно внимательно и серьёзно, другие, казалось, слегка удивлялись, будто не могли понять, о чём там идёт речь, некоторые же хихикали и острили.

"Это, разумеется, более познавательно для женихов, чем наши холостяцкие ужины, – произнёс Вик Неуёмный. – Тем не менее эти люди, кажется, так же стремятся пожениться, как и все прочие. Просто рассматривают картинки".

Я подошла к пожилой женщине, которая, сидя за столом, вносила вновь прибывших в списки, и с ней заговорила. Та объяснила мне, что, хоть это и не является обязательным, и жениху, и невесте настоятельно рекомендуется просить друг у друга справку от врача о том, что всё в порядке или не в порядке, в зависимости от обстоятельств.

"Если ж они этого не делают, то женятся на свой страх и риск, однако закон крайне суров к любому больному, будь то мужчина или женщина, который намеренно заразил другого", – сказала она.

"А сколько стоит пожениться и развестись?" – спросила я.

"Ну, это не фиксировано. Те, у кого маленькая зарплата, ничего не платят, другие же платят по два, по пять, даже по десять рублей – всё зависит от их доходов".

"А как заботятся о детях в случае развода? Кроме того, что происходит с незаконнорожденными?"

"У нас не существует незаконнорожденных. По крайней мере, мы так их не называем. Независимо от того, состояли ли они в браке или нет, оба родителя, расставшись, несут равную ответственность за своё потомство. Дети остаются с одним из родителей, но другой продолжает платить свою долю. Если они оба признаются неспособными содержать своих чад, то государство берёт заботу о тех на себя, хотя родители всё равно обязаны выплачивать определённую сумму за их воспитание. Эта сумма всегда зависит от размера их заработной платы".

Комната, где регистрируются браки и разводы, не столь велика, как приёмная, и вместо плакатов с изображениями дурных болезней в ней только три портрета: первый – Ленина, второй – Сталина и третий – Карла Маркса. В центре помещения недалеко друг от друга стояли два небольших квадратных столика, и за ними председательствовали женщины, одетые в чёрные кожаные куртки и с коричневыми вязаными шалями на головах. Они выглядели как обычные работницы. У одной было худое и узкое лицо, у другой – пухлое и розовое, но обе обладали проницательными умными глазами и энергичными уверенными жестами.

"Давайте же, товарищи, давайте, – поторопила женщина за столом для бракосочетаний пару, мявшуюся у двери с застенчивым и нерешительным видом. – Не заставляйте меня ждать весь день, вы не одни сегодня женитесь, поспешите!"

И товарищи, оба чрезвычайно юные и румяные, робко и с видимым смущением подошли к столу. Но уже спустя три минуты их муки закончились. Каждый показал документ из своего местного Совета, председательствующая спросила невесту, какую фамилию та хочет носить, свою девичью или мужнину (и все жёны, которых мы видели, кроме одной, пожелали взять фамилию мужа), затем они оба расписались в книге регистрации, заплатили пошлину и удалились из комнаты в законном браке. Мы стали свидетелями десяти свадеб, и лишь одна сорвалась, потому что невеста сказала, что ей двадцать два года, хотя в её паспорте бестактно значилось, что ей двадцать восемь.

"Я не могу вас поженить, раз вы, гражданка, даже не знаете своего возраста, – строго отрезала регистраторша. – Идите-ка домой и выучите, сколько вам лет, а завтра возвращайтесь. Надеюсь, тогда не будет никаких расхождений". И она отпустила эту пару, не зарегистрировав. Щёки невесты были пунцовыми, а жених смотрел на неё с упрёком – печальное начало супружеской жизни, подумала я.

У бракоразводного же стола я увидела лишь одну посетительницу, которая что-то усердно писала.

"Если не помешаю, могу я спросить, что вы делаете?" – поинтересовалась я.

"Конечно, – не поднимая головы и не глядя на меня, ответила та. – Я развожусь".

"А где же ваш муж?" – упорствовала я.

"Ну, он ещё ничего об этом не знает, однако уже завтра утром получит открытку с уведомлением, что мы расстались".

Прежде чем покинуть отдел ЗАГС, я немного пообщалась с женщиной, восседавшей за бракоразводным столом, поскольку та была не столь занята, как её коллега за столом бракосочетаний.

"Я бы сказала, что тридцать процентов всех браков заканчиваются разводом, – поведала мне она. – Но это не значит, что все они остаются разведёнными навсегда. Иногда они остывают, скучают друг по другу, возвращаются и женятся снова. Вам не кажется, что данная система лучше, чем та, где пары живут под одной крышей, ненавидя друг друга, постоянно ссорясь и враждуя? Вместо этого они разводятся, обдумывают случившееся и либо остаются врозь навсегда, либо опять сходятся. И именно поэтому у нас больше нет проституции. Мужчина, которому стала в тягость его жена, разводится с ней и законно сходится с женщиной, в которую влюблён. Конечно же, вопрос о детях не позволяет разводам стать слишком частыми и лёгкими. В конце концов, если родители должны содержать своих отпрысков, то они дважды подумают, прежде чем разводиться, потому что забота о детях дорого стоит".

"А давай здесь разведёмся, а потом поженимся снова", – гениально предложила я Вику.

"Развод? Ещё одна женитьба? Я уже трижды сочетался с тобой по трём разным обрядам: гражданскому, методистскому и епископальному[43]. Неужели этого недостаточно?"

Итак, мы покинули отдел ЗАГС, не изменив своего статуса.

Среди людей

1

Мы провели целый день в местном суде и среди прочего слушали дело двух подравшихся мужчин.

"А всё было вот как, – сказал истец, гражданин респектабельного вида средних лет. – Я спокойно сидел на скамейке перед своим домом, наслаждаясь необычайно тёплым и приятным вечером, как вдруг услышал нецензурную брань и фальшивое пение, а потом появился этот человек, шатаясь на ходу и будучи пьяным вдрызг. Однако он казался счастливым и безобидным, и я по-доброму смотрел на него, пока он зигзагами подходил ко мне по тротуару. Вдруг он встал прямо передо мной как вкопанный и, не проронив ни слова, саданул меня по голове, потом врезал кулаком в живот и, свалив со скамейки, стал избивать до полусмерти. 'Эй, товарищ, – вопил я, – что тебе надо?' Но он лишь всё сильнее лупил меня, и я стал звать на помощь".

"Вы когда-нибудь до того вечера встречали его?" – спросил судья.

"Никогда, Ваша Честь. Бог свидетель, что никогда в жизни я не видел этого разбойника".

"Ладно, ладно, – поспешно воскликнул судья, – не нужно ни Бога в свидетели призывать, ни ко мне обращаться 'Ваша Честь'. Просто отвечайте на мои вопросы, вот и всё. Итак, вы-то ударили его, выбив, как он жалуется, передние зубы?"

"Что Вы, Ваша Честь … то есть, я имею в виду, товарищ судья. Как я мог сопротивляться и выбить ему зубы, когда он придавил меня к земле и я уже почти потерял сознание?"

"Что ж, хорошо, вы можете сесть", – сказал судья и затем повелел ответчику рассказать свою версию.

"Послушайте, товарищи, дело было так – закричал тот, сначала свирепо взглянув на своего обвинителя, а потом умоляюще протягивая руки к судье и двум его помощницам, которые все втроём заседали за длинным столом на трибуне. – Я шёл по улице, просто немного гулял, знаете ли, потому что, как совершенно верно было подмечено, в тот вечер было очень тепло и приятно и я счастливо пел песни. На том правда из уст этого ничтожного вруна закончилась. Дальше была только ложь". И он гневно указал на своего оппонента, который тут же с негодующим видом вскричал: "Сами вы ничтожество!" – и сразу был призван к порядку. "Так вот, как я уже сказал, я был счастлив и спокойно прогуливался по улице, как вдруг этот человек соскакивает со своей шаткой старой скамейки, бросается на меня как бешеный, валит с ног и выбивает передние зубы. Потом приходят солдаты, грубо со мной обращаются и тащат в тюрьму, причём именно меня, хотя я не сделал ничего плохого. За что ко мне такая жестокость?"

После этого были допрошены солдаты, и все четверо заявили, что ответчик был определённо пьян, когда они застали его мутузящим истца. Да и другой свидетель показал, что упомянутые передние зубы отсутствовали уже много лет. Затем суд удалился, а мы сидели, терпеливо ожидая приговора. Таковым для второго участника разбирательства (пропойцы) стали "трёхмесячные исправительные работы".

"А это значит, что пятьдесят процентов его зарплаты на заводе будут ежемесячно вычитаться и отдаваться истцу в качестве компенсации за побои", – объяснил мой сосед, благожелательного вида пожилой господин, оказавшийся адвокатом. Он сказал мне, что конкретно этот суд называется народным и всегда состоит из судьи, двух помощников (мужчин или женщин) и секретаря.

"Этот судья – рабочий, который три года изучал юриспруденцию в вечернем университете, – продолжил он. – Блестяще окончив курсы, он был избран народом на эту ответственную должность. При обсуждении приговора судья имеет два голоса, его помощники – по одному, и если они не приходят к согласию и дело заходит в тупик, то оно передаётся на новое рассмотрение в вышестоящий суд, называемый районным. Суд третьего и последнего уровня, называемый Верховным, находится при Центральном исполнительном комитете. Помимо того, существует Государственное политическое управление, сокращённо ГПУ, которое в основном занимается розыском контрреволюции и борьбой с ней".

"А что случится, если обвиняемый не согласен со своим приговором?" – поинтересовалась я.

"Он может подать апелляцию в районный суд и нанять для своей защиты адвоката. Кроме того, если представители общественности, присутствовавшие на судебном процессе, не удовлетворились вердиктом, то они также имеют право подать письменную апелляцию в районный суд от имени подсудимого, ходатайствуя о пересмотре дела. Разумеется, окончательное решение остаётся за районным судом. Он может пересмотреть дело и спустить вниз решение о новом судебном разбирательстве либо же нет – как сочтёт нужным".

Стоило старому адвокату закончить эту речь, как Вик захотел узнать все подробности, и поэтому мне пришлось ему их пересказывать и, конечно же, по-английски. А потом наш друг Карл Руппрехт, который также был с нами, настоял на том, чтобы и ему всё разъяснили, чем довёл меня до исступления, так как мне пришлось все свежеприобретённые знания о судах в Советском Союзе переводить и на немецкий. Видит Бог, мой немецкий достаточно слаб, и я была вынуждена лихорадочно рыться в памяти в поисках подходящих терминов. Итак, после получасового перевода на английский и ещё некий странный язык, который должен был быть немецким, я тут же предложила покинуть народный суд и отправиться исследовать что-нибудь ещё.

Посему мы поехали в дом Толстого, который теперь стал музеем, и бродили по комнатам до самого закрытия. Заботу о нас взял на себя старый смотритель, поведавший нам не только историю дома, но и каждого предмета в каждой комнате.

"Вы сказали, что прибыли из Америки. Вы когда-нибудь встречались там с Александрой Толстой? – спросил он. – Ведь она, знаете ли, туда уехала".

И когда я покачала головой, сказав, что не встречала её, он грустно промолвил: "Интересно, где она теперь и зачем нас покинула? В конце концов, с ней хорошо здесь обращались. Ведь государство сделало её директором школы и музея в Ясной Поляне, в её старом доме, где она прожила всю свою жизнь. Уезжая за границу, она обещала вернуться, но так и не вернулась". И, глубоко вздохнув, ушёл, продолжая бормотать себе под нос: "Эх, Саша, Саша …"

2

Побывав после революции политической заключённой и проведя почти два месяца в одиночной камере, я, естественно, была крайне заинтересована узнать, какие успехи были достигнуты в обращении с узниками. Мы посетили ряд тюрем, и вот что рассказал нам один из начальников об условиях содержания вообще и о своём учреждении в частности.

"С 1924-го года в Москве было разрушено одиннадцать тюрем, – начал он, – тогда как новых не появилось. Всего в городе их теперь шесть, не считая тюрьмы ГПУ. Наша тюрьма была построена в 1870-ом году и является не политической, а уголовной. У нас шестьсот пятьдесят заключённых. Их камеры, которые, как вы потом увидите, оборудованы репродукторами, открыты с шести утра и до полуночи, и мужчины могут свободно перемещаться по внутреннему пространству. Идя на работу, они сами закрывают свои двери. Так как труд в стране обязателен, все они работают по восемь часов в день, пять дней в неделю, а на шестой отдыхают. И получают установленную профсоюзами зарплату – в среднем от тридцати до сорока рублей в месяц. Лучшие же работники получают от шестидесяти до семидесяти. Две трети они тратят на папиросы, сладости и т. д., а одна треть остаётся в тюрьме и выдаётся им, когда их срок истекает и они собираются уходить. За хорошую работу и хорошее поведение им выдают специальные разрешения, с которыми они могут выезжать в город. А ещё каждому мужчине, даже убийце, ежегодно предоставляется двухнедельный отпуск и разрешается вернуться домой, чтоб помогать своей семье и, если он крестьянин, работать в поле. Очень немногие нарушают своё слово и не возвращаются, когда приходит время.

Большое внимание уделяется культурной жизни осуждённых, и у нас есть для них школы: образовательные, политические и технические. Кроме того, у них есть клубы и различные формы развлечений, такие как игры, театрализованные представления и музыка. У них даже есть свой оркестр, который мы считаем очень хорошим, и если они проявляют какой-то особый талант, мы стараемся его развивать.

Наказания? Что ж, если заключённый нарушает правила, то его сначала осуждают его собственные товарищи, запрещая ходить в клуб и кино. Позже, если он не реагирует на их мнение, то дело берут на контроль тюремные власти, если же он продолжает упорствовать, доставляя неприятности, то его переводят в более суровую тюрьму, где жизнь во всех отношениях гораздо тяжелее.

Здесь никогда не выносят смертных приговоров. Наша тюрьма не такая. Когда осуждённый покидает нас и возвращается на свободу, в его документах не упоминается тот факт, что он сидел в тюрьме. Он не заклеймён навеки, никто ничего об этом не знает, и ему даётся шанс начать жизнь заново. Его провинность как бы стёрта, и он начинает с чистого листа. Тюрьмы такого типа в Советском Союзе – это действительно не места наказания, а скорее по-настоящему исправительные учреждения, где мы изучаем менталитет заключённых, помогая им вновь встать на ноги. После окончания отбывания своего срока они, бывает, заходят к нам в гости как старые друзья и делятся всеми своими проблемами".

Всё это звучало уж слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я грустно подумала о старой Шпалерной тюрьме в Ленинграде и о грязных ледяных камерах, где многие из нас сидели в одиночестве. Но это, конечно же, было в первые годы после революции, во времена разрухи и красного террора. И потом, хотя слова этого начальника звучали как очередная утопическая выдумка, я всё-таки убедилась, что сказанное им – безусловная правда в отношении по крайней мере одной тюрьмы, ибо мы провели в ней порядочно часов, посещая камеры, столовую, амбулаторию, клуб, фабрику, где шьют прекрасные шёлковые шали, и беседуя с осуждёнными. И я всем сердцем пожелала, чтобы все тюрьмы в России были такими, как эта, – гуманными и современными.

"Большевики и сами так долго сидели в тюрьмах, что для них абсолютно естественно быть лидерами тюремной реформы, – резюмировал Вик. – И это правда, что я чувствую себя в большей безопасности поздней ночью на улицах Москвы или Ленинграда, чем многих американских и европейских городов. Но, возможно, верно и то, что здесь меньше склонности к грабежу и насилию, так как меньше материальных ценностей, которые можно заполучить".

Позиция советского государства состоит в том, что "антиобщественные элементы" могут быть перевоспитаны гуманным обращением. Принцип же "убийца – всегда убийца" не поддерживается. Но если после максимального срока наказания в десять лет преступник вновь впадает в грех, он становится особым случаем и лишается тех преимуществ, которыми пользовался в течение своего первого заключения.

Контрреволюционеры же могут получить смертный приговор, но и тут большевики, похоже, исходят из личного опыта. Один иностранный наблюдатель как-то в 1917-ом году посоветовал Керенскому, бывшему тогда главой Временного правительства: "Убейте этих товарищей Ленина и Троцкого, и вы решите свою проблему". Однако Керенский так не сделал, и большевики, судя по всему, научились на его ошибке.

3

Антирелигиозная пропаганда в Москве, подобно Ленинграду, сосредоточена в музее, обустроенном в бывшем Страстном монастыре. В составе группы американцев с англоговорящим экскурсоводом из "Интуриста" мы вошли туда, и стоило нам попасть в длинный, увешанный иконами и картинами средневековый коридор, как наш сопровождающий начал свою лекцию. В приемлемых выражениях, которые ни в малейшей степени не были богохульными или оскорбительными для ушей верующих, он говорил об атеизме в его взаимосвязи с историей всех религий. Через пять минут я уже не слушала его, так как моё внимание привлёк ряд прекрасных старинных икон, а ещё необычайно красивый хрустальный солнечный луч с белым голубем в центре него. Американцы, казалось, были удовлетворены разъяснениями гида, и всё шло спокойно, как вдруг к нам подбежала довольно-таки неприятная и неопрятная маленькая женщина, визжа: "Что вы тут устроили? Я официальный экскурсовод этого музея, и никто из посторонних не имеет права ничего в нём вещать. Так что посторонитесь-ка, товарищ" (сие было обращено к гиду из "Интуриста"), "и дайте мне делать свою работу".

"Но, товарищ, – учтиво возразил юноша, – эти люди иностранцы, американцы, ничего не понимающие по-русски, вы же не говорите по-английски. Так как же вы сможете им что-то объяснить?"

"О, никаких проблем, – воскликнула женщина, – я буду говорить, а вы – переводить каждое моё слово".

И, видя, что тот до сих пор немного сомневается, она оттолкнула его в сторону и быстро затараторила пронзительным голосом. Лишь только она открыла рот, стало ясно, что она зазубрила каждое слово, как попугай. В неприемлемых выражениях она высказывалась и о Боге, и о Христе, и о Пресвятой Деве, и о святых, а интуристовский юноша переводил её слова экскурсантам. Но я заметила, что, переводя, он значительно изменял то, что говорила женщина, и даже умудрился сделать её историю приемлемой. Ораторша была самого сварливого склада, карликового роста, худющая, болезненная, с жидкими волосами, землистой кожей, носом, похожим на клюв, и сломанными чёрными зубами. Но хуже всего в ней была её оскорбительная манера говорить. Было понятно, что она люто ненавидит все религии, потому что, когда она говорила, голос её был полон яда, она прямо-таки тряслась от ярости, и брызги слюны вылетали, орошая слушателей, из её бледных тонких губ.

"Интересно, что же заставило её быть такой, —думала я. – Должно быть, нечто, связанное с религией, когда-то ужасно её ранило". С болью в сердце я отошла подальше и стала в одиночестве разглядывать экспонаты. Вдруг я заметила, что ко мне приблизился интуристовский гид.

"Мне очень жаль, – тихо сказал он, – невыразимо жаль, что вам пришлось подвергнуться столь неприятному испытанию. Я вижу, что вы верующая и поняли каждое её слово. Мне бы искренне хотелось, чтоб такого не стало. Мы, молодые коммунисты, больше не придерживаемся подобных методов антирелигиозной пропаганды. Но что мне было делать в данном конкретном случае? Она стара, больна и фанатична в продвижении атеизма. Вы поступили мудро, что ушли в сторону".

Я посмотрела на него с благодарностью. Юноша показал себя понимающим и обладающим широким кругозором. Когда же он вернулся к группе, у меня возникла мысль: какую всё-таки разницу порождает образование, ведь та женщина, без сомнения, была невежественной и полной безудержной враждебности ко всем формам религии, тогда как молодой человек лишь недавно окончил университет и, пусть и являясь убеждённым атеистом, был вежлив и терпим к вере других.

Я пошла дальше по длинному коридору и через три комнаты с экспозицией. Одно из помещений – самое большое – когда-то являлось часовней, и на полу до сих пор были видны следы, указывавшие на то, где ранее стояли алтарь и иконостас. В третьей, крайней комнате я обнаружила мощи преподобного Серафима Саровского, канонизированного при последнем императоре. Императрица особенно почитала этого святого и всегда твёрдо верила, что по её горячим, обращённым к нему молитвам и свершилось чудо – она наконец-то родила сына вместо ещё одной дочери. Мощи были помещены в стоявшую в нише стеклянную витрину[44], а рядом находились два трона – Николая II и его жены Александры.

4

В один из вечеров мы отправились на V Всемирный слёт пролетарских детей. Большинство представителей съехалось со всего Союза, и их возраст, насколько я могла судить, колебался в диапазоне от десяти до шестнадцати лет. Первый оратор, мальчуган лет четырнадцати, рассказал о положении детей рабочих в капиталистических странах. Он довольно подробно остановился на тамошней проблеме детского труда, а затем описал сравнительно благоприятные условия жизни юных в Советском Союзе.

"Только подумайте, сколько всего было сделано для нас за последние пятнадцать лет, – воскликнул он, – и наша жизнь становится всё лучше и лучше. Ведь мы, товарищи, ведём за собой молодёжь всего мира, и она должна последовать нашему примеру".

Затем он заговорил о детском труде в Индии и Китае.

"Их заставляют работать с пяти лет, – вскричал он, стукнув кулаком по трибуне. – Они трудятся по двенадцать часов в день, им приходится всё время стоять, даже когда они могли бы сидеть. Им разрешается только один раз в день ходить в туалет. Они страдают, болеют, подвергаются издевательствам … А теперь, товарищи, задумайтесь о детской работорговле! Да ведь стоимость одной маленькой девочки, такой, как ты, или ты, или ты," (и он театрально указал пальцем на трёх девчушек, смотревших на него круглыми от ужаса глазами) "составляет всего лишь десять рублей. А в Америке … капиталисты также эксплуатируют детей, и хотя существует закон против этого, они умудряются его обходить. Таким образом, наших малолетних товарищей мучают и там. Вы только послушайте текст этих писем". И он зачитал пару посланий от американских детей, которые описывали свой труд в потогонных цехах.

В дальнейшей речи оратор один раз ошибся в цитате. Тут же тоненький голосок прервал его, и мальчик лет десяти, встав, серьёзно сказал: "Ты не прав, товарищ. Это слова не Ворошилова, а Сталина", – и присовокупил точную дату его выступления.

Но что нас буквально поразило в юных пионерах, так это серьёзное и сознательное поведение. Сидя у стены в углу большого зала, мы могли смотреть на плотные ряды детей, видеть их лица, наблюдать за всеми их выражениями и движениями. Даже самые маленькие не вертелись, не щипали друг друга, не корчили рожи и не хихикали, а все как один сидели очень тихо, внимательно слушая оратора. И их реакция на упомянутые им различные моменты тоже определённо была весьма зрелой. Они непринуждённо смеялись над его шутками и выражали возмущение, когда он говорил о жестокости капиталистов по отношению к трудящимся детям. И они не действовали, будто маленькие подражатели, и не повторяли эмоций своих лидеров, совсем нет. Они задавали вопросы, сами произносили небольшие речи и вели себя абсолютно независимо. Потом я слушала их дискуссии и была поражена тем, как хорошо они понимали то, о чём спорили. Но один французский коммунист, приехавший на празднование в Москву, позже с некоторым жаром выдал мне: "Я не уверен, что нужно воспитывать детей такими серьёзными. Хотя я преданный коммунист, мне больше нравится смотреть, как детишки играют, а не как обсуждают политику".

Когда первый оратор закончил, на трибуне один за другим появились юные делегаты, представлявшие разные страны. За французскими, немецкими, английскими и американскими пареньками следовали польские, австрийские и итальянские девочки. Все они говорили на своих родных языках, тогда как несколько молодых переводчиков, русских юношей и девушек лет пятнадцати, добросовестно преобразовывали сказанное ими в русские слова для понимания большинством присутствовавших. И как же внимательно слушали участники слёта! Даже когда произносились речи на иностранных языках, которые, должно быть, могли показаться им забавными, никто не улыбался и тем более не смеялся. После выступлений делегатов (ох, какие же грустные истории поведали они о своих странах!) все пионеры вставали, исполняли разные песни и махали красными галстуками по определённым сигналам человека на сцене, дирижировавшего пением. Затем несколько взрослых зарубежных коммунистов поприветствовали пионеров, и каждый из них заканчивал свою речь словами: "Рот Фронт"[45], – а весь зал повторял: "Рот Фронт", – и пел "Интернационал".

Вслед за этим прозвучал гимн Комсомола, за которым последовало выступление молодого представителя этой организации, парня лет двадцати. Тот также говорил о детском труде в других странах и завершил свою на редкость блестящую речь таким образом: "И помните: хотя мы боремся с жестокой эксплуатацией рабочих по всей Земле, народы Америки, Германии, Франции, Англии и других государств – нам не враги, а члены одной великой семьи – семьи мирового пролетариата".

Его выступление было встречено оглушительной овацией, и вставший зал аж трижды спел "Интернационал". И я так привыкла слушать "Интернационал", стоя под него по многу раз в день, что, когда уехала из России и где-то услышала, что его исполняют, тут же вскочила с места и стояла по стойке смирно, пока не заметила, что все вокруг смотрят на меня с удивлением и, видимо, думают, что я большевичка.

Уходя с этого слёта, мы увидели шествие группы глухонемых пионеров, выглядевших на удивление здоровыми и действительно не преминувших сказать собравшимся несколько приветственных слов странновато гортанными, но вполне понятными голосами. И они тоже спели песню, маршируя взад-вперёд по сцене.

"Мы очень гордимся нашей школой для глухонемых, – сказала мне их учительница. – А вы бы не желали к нам зайти?" И я пообещала, что мы непременно постараемся это сделать.

"О, не покидайте нас именно сейчас, – воскликнул юный пионер, весь вечер исполнявший обязанности капельдинера. – Ведь уходить ещё слишком рано. Веселье только начинается. Серьёзная часть закончена и теперь мы будем петь и танцевать". И, словно добрый и вежливый хозяин, выглядел слегка обеспокоенным, если не разочарованным, когда мы сообщили, что нам просто необходимо идти. Итак, он проводил нас до уже ожидавшего автобуса, пожал нам руки и попрощался наилучшим образом. Но мы не сразу тронулись с места, поскольку что-то случилось с мотором, и водителю пришлось с ним чуточку повозиться, что он и проделал необычайно умело и быстро привёл его в порядок. Вик светил ему фонариком и позже одобрительно заявил: "Этот парень определённо знает своё дело. Хотя я много лет водил авто, я не смог бы исправить то, с чем сдюжил он. Но, по словам Уильяма Джонса (американского инженера), все российские водители обязаны проходить очень сложное испытание и знать, как разобрать мотор на части и собрать его обратно. Но и им придётся несладко, когда у них появится такое же разнообразие автомобилей, как у нас в Америке".

5

Мы были в Москве, когда умерла жена Сталина, и, как ни странно, газеты не раструбили об этом событии крупными заголовками и даже не упомянули о нём на первых полосах.

"Можете ли вы представить какую-либо другую страну, где напечатают известие о смерти жены короля или президента на третьих страницах газет? – воскликнул наш друг доктор К. – Да ведь подобная скромность просто невероятна!"

Но когда мы выразили своё удивление коммунистам, они, похоже, сами удивились нашей реакции и ответили, что хотя товарищ Аллилуева (такова девичья фамилия жены Сталина) и была весьма замечательной женщиной, но всё же она являлась такой же гражданкой Советского Союза, как и все остальные. "Её уход, разумеется, станет большой потерей для партии, – говорили они, – но это же не катастрофа в масштабах всей страны, так зачем публиковать информацию о ней на первых полосах?"

Итак, "Московские ежедневные новости" от 10 ноября печатают в нижней части второй страницы лаконичную статью под заголовком "Смерть жены Сталина".

О её кончине сообщает ТАСС в краткой заметке с чёрной каймой: "ЦК ВКП(б) с прискорбием извещает, что в ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии товарищ Надежда Сергеевна Аллилуева".

За данной заметкой следует другая, столь же скупая, но уже от лица семьи и близких друзей.

И, наконец, важные члены правительства публикуют некролог, восхваляющий качества покойной.

"Не стало дорогого, близкого нам товарища, человека прекрасной души, – начинается он. – От нас ушла ещё молодая, полная сил и бесконечно преданная партии и революции большевичка.

Выросшая в семье рабочего-революционера, она с ранней молодости связала свою жизнь с революционной работой. Как в годы Гражданской войны на фронте, так и в годы развёрнутой социалистической стройки, Надежда Сергеевна самоотверженно служила делу партии, всегда скромная и активная на своём революционном посту. Требовательная к себе, она в последние годы упорно работала над собой, идя в рядах наиболее активных в учёбе товарищей в Промакадемии.

Память о Надежде Сергеевне как о преданнейшей большевичке, жене, близком друге и верной помощнице товарища Сталина будет нам всегда дорога".

Текст подписан Екатериной Ворошиловой, Полиной Жемчугиной, Зинаидой Орджоникидзе, Дорой Хазан, Марией Каганович, Татьяной Постышевой, Ашхен Микоян, К. Ворошиловым, В. Молотовым, С. Орджоникидзе, В. Куйбышевым, М. Калининым, Л. Кагановичем, П. Постышевым, А. Андреевым, С. Кировым, А. Микояном и А. Енукидзе —то есть всеми видными большевиками и их жёнами.

По официальной версии, причиной её кончины стал острый аппендицит. В ней, казалось бы, не прослеживалось никакой подоплёки, и только когда мы покинули Россию, до нас дошли разные необычайные слухи. Но так как оные прямо противоречили друг другу и были столь сенсационны и мелодраматичны, принимать их всерьёз было слегка затруднительно. Я помню беседы о смерти супруги Сталина с несколькими московскими врачами, и все они говорили, что к ней привели острый аппендицит и перитонит. По их словам, она давно уже нуждалась в операции и они постоянно уговаривали её таковую, не откладывая, сделать, но она всегда наотрез отказывалась, мотивируя тем, что сначала должна закончить курс в академии, до чего уже осталось недолго, и не может пока терять времени, лёжа в больнице. В результате внезапно случился приступ, и спустя несколько часов она умерла.

Её тело перевезли из Кремля (где она жила вместе со Сталиным, чтобы быть в центре всех событий во время революционных торжеств) в зал торгового пассажа на другой стороне Красной площади[46]. День и ночь многие тысячи людей стояли в длинной веренице, чтобы увидеть её, и американский рабочий из Чикаго поведал нам, что ему удалось с помощью чистой хитрости пробраться без очереди.

"Вы же знаете, что я говорю по-русски, – доверительно сообщил нам он, – но я сделал вид, что не могу произнести или даже понять ни единого слова. Так вот, я подошёл к красноармейцу, дежурившему у двери, и по-английски сказал ему, что хочу войти и засвидетельствовать своё почтение супруге Сталина. Конечно, хотя он и не понимал по-английски, он догадался, чего я хочу, и сказал, что нет, я должен встать в очередь в самом её конце. Но я покачал головой, делая вид, что тоже не понимаю его, и повторил свою просьбу. Тогда он повторил свой ответ, и так продолжалось некоторое время. Внезапно я ему надоел, и он, повернувшись к другому солдату, стоявшему позади него, крикнул: 'Дай этому иностранному дураку пройти. Я не могу его больше терпеть'. Вот так я опередил пятьдесят тысяч человек! И поверьте мне, я везунчик, потому что, как только я вошёл в зал, где стоял гроб, там вдруг поднялась суматоха, двери закрылись, никого больше не впускали, но и не выгоняли. Несколько человек, которые уже попали внутрь, были оттеснены солдатами к стене, и кто же мог после этого войти, как не сам Сталин в сопровождении Калинина и Ворошилова?"

"И как он выглядел? – спросила я с волнением, потому что это была реально интересная история.

"Как любой другой муж, только что потерявший свою любимую жену, – ответил американец. – Он постоял несколько минут, глядя на неё очень тихо и весьма печально, а потом низко над ней склонился, но так как был ко мне спиной, я не мог увидеть, поцеловал он её или нет. Затем он быстро покинул зал, опять-таки вместе с Ворошиловым и Калининым, и двери вновь были распахнуты для публики".

"Да, – скорбно пробормотала я, – везёт же некоторым". И потом весь вечер ворчала на Вика за то, что он не дал мне постоять в очереди. "Под номером пятьдесят тысяч один?" – сыронизировал он.

Похороны состоялись 12 ноября, и толпы людей шли за гробом, перед которым двигались оркестр Красной армии и сорок человек с венками. Сразу за красно-чёрным катафалком шагали Сталин и члены Политбюро Коммунистической партии. И Надежда Аллилуева была похоронена на Новодевичьем кладбище недалеко от могилы моего деда, князя Лобанова-Ростовского.

6

Почти каждый вечер мы ходили в театр. В Московском художественном театре мы посмотрели довольно интересную современную пьесу "Хлеб", ярко повествующую об острой проблеме, существующей между правительством и крестьянством, которое не желает делиться своим зерном, то есть "хлебом", с городским населением. В то же время в пьесе показан и другой конфликт – знакомый "амурный треугольник": муж, жена и любовник, – хотя в данном случае внимание сосредоточено на том факте, что и муж, и любовник занимаются хлебозаготовками, забирая зерно у крестьян, и что муж дипломатичен и успешен, тогда как любовник оказывается бестактным грубияном. Однако молодая женщина остаётся с любовником, несмотря на то, что тот терпит неудачу там, где её муж преуспевает.

В театре Мейерхольда, где нам достались места в первом ряду, мы смотрели другую пьесу под названием "Последний решительный" (имеется в виду бой, но это слово в названии опущено). В ней рассказывается история двух весёлых матросов в увольнительной. Те наведываются к проститутке Кармен (а действие происходит в годы Гражданской войны), являющейся, несмотря на свою профессию, идеалисткой, постоянно мечтающей об истинной любви и обо всём, что украшает жизнь. Они заставляют её и другую женщину выпить, происходит драка, в которой некто третий убит, матросы арестованы своими же товарищами, которые судят их и находят недостойными оставаться в рядах краснофлотцев.

"Прошли те времена, когда матрос мог так себя вести", – говорят они, и хотя осуждённые просят, чтобы им позволили присоединиться к остальным в "последнем решительном" сухопутном бою против контрреволюционной армии, ведущей атаку на Советский Союз, их просьбу отклоняют и под конвоем выводят их самих из дальнейшего действия.

Затем наступает та самая решающая битва, где на одинокой пограничной заставе все бойцы погибают как герои за правое дело, спасая страну.

В заключительном акте на сцену было вынесено несколько пулемётов, и два из них установили так, что их дула были направлены прямо на нас с Виком, сидевших в первом ряду. На самом деле это был супер-первый ряд, ибо наши места, добавленные в последний момент, находились столь близко к сцене, что мы легко могли бы положить на неё свои подбородки.

"Вот где может произойти небольшая ошибка, и поминай как нас звали", – драматично прошептал Вик, и я слегка хихикнула, а затем величаво промолвила: "Кого это волнует. Ты же знаешь: двум смертям не бывать, а одной не миновать".

Ослепительный свет, оглушительный грохот, пулемёты палили что есть мочи, а я заткнула пальцами уши и крепко зажмурилась. Потом всё закончилось, и мы всё ещё были там, не разорванные в клочья из-за какой-нибудь "небольшой ошибки", а сидящие на своих неудобных маленьких стульях, чуточку взволнованно и крепко вцепившись в край подмостков.

"Ух, – присвистнул Вик, – надеюсь, это было достаточно реалистично, чтоб тебя удовлетворить".

И я поспешила заверить его, что определённо.

Пока мы были в Москве, в Большом театре шли известные оперы: "Сказка о царе Салтане" Римского-Корсакова; "Борис Годунов" Мусоргского; "Пиковая дама" и "Евгений Онегин" Чайковского; "Русалка" Даргомыжского; и "Кармен", и "Лакме", и "Турандот", и "Севильский цирюльник", и "Риголетто", и "Трильби".

А также следующие балеты: "Лебединое озеро", "Саламбо" и абсолютно новый "Красный мак".

В театре оперетты давали: "Дочь мадам Анго", "Бокаччо", "Жирофле-Жирофля", "День и ночь".

В разных театрах – Малом, Московском художественном, Мейерхольда, Сафонова и других – поставили пьесы Островского, Чехова, Достоевского, Толстого и Горького, а также новые произведения современных советских и выдающихся зарубежных драматургов. Я нарочно перечислила старые оперы, балеты и другие спектакли, поскольку до поездки в Россию часто слышала, что их там теперь не дают, а показывают только новые – "красные".

Разумеется, современные российские пьесы вызвали у нас наибольший интерес, ведь они так ярко отражают различные острые проблемы, существующие нынче в Советском Союзе.

7

Наше заключительное утро в столице мы провели в Кремле, который после того, как был закрыт на непродолжительный срок, пока Сталин жил там во время празднований, именно в тот день вновь отворил свои двери для публики. Построенное в виде треугольника "сердце Москвы" окружено высокой стеной с девятнадцатью башнями. Мы проникли через Троицкие ворота, охраняемые двойным рядом солдат, остановились на несколько минут у Театра царя Алексея и подошли к знаменитой Оружейной палате. Внутри, в первом зале наверху, мы увидели знаменитую историческую корону Владимира Мономаха и кресло Ивана Грозного из слоновой кости, а также большое число великолепных нарядов, принадлежавших царям и боярам, пошитых из золотой и серебряной ткани, украшенных жемчугом и отороченных восхитительным мехом.

Во втором зале находится богатейшая коллекция кольчуг, ружей и кинжалов. Кроме того, здесь есть замечательный щит "Круговорот жизни", байдана Бориса Годунова с надписью на кольцах "С нами Бог ни ктоже на ны"[47] и колыбель, где спал Александр I.

В третьем зале выставлены предметы культа, такие как чаши, Библии, кресты и церковные изделия из золота и серебра, украшенные эмалью и драгоценными камнями.

Четвёртый зал экспонирует серебряные и золотые кружки и кубки, большого орла из слоновой кости и коллекцию чу́дных пасхальных яиц с миниатюрами и драгоценными камнями, некогда принадлежавшую последней императрице. В стеклянном шкафу стоит огромный серебряный обеденный сервиз, подаренный Екатериной II князю Голицыну. У окна помещён совместный трон Петра Великого и его сводного брата Ивана, на котором те сидели, будучи детьми.

В первом зале внизу снова стеклянные витрины, полные одежд из серебряной и золотой парчи, великолепных коронационных мантий и украшенных драгоценными камнями корон, которые носили разные цари. И там же стоят троны Михаила Романова и его сына Алексея, а также Елизаветы, Екатерины и Павла. Во втором же представлены изысканные, в перьях и драгоценных камнях, конские сбруи, а в третьем – тяжёлые позолоченные кареты, принадлежавшие царям, царицам и придворной знати.

К моему разочарованию, мы не смогли посетить ни Большой Кремлёвский дворец, ни знаменитую древнюю Грановитую палату, так как оба они были временно закрыты на ремонт. Не пустили нас и в прекрасный Сенатский дворец в северо-восточной части Кремля, который теперь называется Дворцом советского правительства и занят Центральным исполнительным комитетом и Советом народных комиссаров. Но нам удалось полюбоваться Царь-пушкой и Царь-колоколом, башней Ивана Великого, колокола которой прежде столь гордо звенели на всю Москву в пасхальную полночь, и тремя старыми соборами XV–XVI веков, где крестили, венчали, короновали и хоронили царей: Благовещенским, Успенским и Архангельским. В последнем погребён Иван Грозный с сыновьями, а также родич моих предков князь Василий Шуйский. С давних времён здесь хоронили всех московских царей и только начиная с Петра стали делать это в Петропавловском соборе Ленинграда.

Кремлёвские соборы находятся в прекрасном состоянии, а их настенные росписи восстанавливают до первоначального вида.

В тот день было очень холодно, ветер ледяными порывами дул вокруг дворцов и церквей, и у меня замёрзли пальцы, пока я деловито записывала свои новые впечатления от Кремля в маленькую красную записную книжку, которую повсюду носила с собой. Неожиданно Вик, заметив, что я делаю, налетел на меня, словно разъярённый ястреб.

"Ты с ума сошла, – процедил он. – Да ведь мне только что сказали, что вон там окна Сталина. Прекрасное же место ты выбрала для своего дневника".

"И что с того? – запротестовала я. – Я не делаю ничего запретного. Просто пишу о парочке впечатлений, вот и всё".

Но он выхватил у меня книжку и, сунув её в карман пальто, не отдавал, пока мы не покинули стены Кремля.

В тот же день мы собрали два чемодана и поехали на Курский вокзал, где в половине четвёртого сели на скорый поезд до Ростова-на-Дону. На сей раз мы ехали первым классом в одном из старых, ещё дореволюционных международных спальных вагонов, и Вик, познавший до сих пор только русские второклассные "мягкие" и третьеклассные "жёсткие" места, пришёл в полный восторг от привлекательности и удобства нашего купе с его синими кожаными стенками, толстым ковром, отменными кроватями, комфортными лампами для чтения, передвижными столом и стулом и примыкающей к купе гардеробной.

"Признаюсь, это шикарный вагон, – воскликнул он, тщательно осмотрев купе, – ничем не хуже любого американского пульмана, и мы тут прекрасно отдохнём после всей этой долгой ходьбы". И, вытянув ноги, с довольным видом стал смотреть в окно на Россию.

Часть Третья. По Советскому Союзу

Украина и Северный Кавказ

1

Уезжая из Москвы, я не испытывала особенной жалости, поскольку никогда не жила там подолгу и, следовательно, не имела глубокой привязанности к этому городу. Мы провели в нём очень интересные дни, и я была рада, что нам удалось увидеть всё, что возможно, однако меня не охватывало столь острое страдание, как при отъезде из Ленинграда. Ибо Ленинград (Петроград, Петербург) – мои горячо любимые родные палестины, где я появилась на свет и прожила бо́льшую часть жизни до октября 1922-го года, а Москва – просто ещё один большой и красивый город, не властный над моим сердцем.

В первый раз я увидела Москву, лишь когда мне было лет двенадцать и мы следовали через неё с Генералом, Докой, Наной и Шелли по пути из нашего старинного загородного поместья в Троицком в Петербург к моей матери. Так как между прибытием и отправлением поездов выдалось часа два или три, Генерал отвёз нас в центр города и, заехав к Иверской Божьей Матери, доставил в знаменитый трактир Тестова – первый ресторан в моей жизни. И, пока я с любопытством и трепетом оглядывалась по сторонам, он заказал мне все типично московские блюда, сытные и тяжёлые, с огромными порциями всего и вся, и я набивала и набивала рот, наедаясь до отвала и слушая при этом механический орган, который он велел половому завести специально для меня. Потом он покатал нас по округе, завезя в Скарятинский переулок, названный так, по его словам, в честь моего прадеда, некогда жившего в показанном мне доме.

Как только поезд отошёл от вокзала и медленно двинулся сквозь отдалённые районы и пригороды, я, сидя у окна напротив Вика, стала смотреть на прекрасные виды Москвы, купавшейся в мягком и золотистом солнечном свете уже угасавшего зимнего дня. Мы проезжали знакомые мелкие полустанки и места, которых я не видела с осени 1916-го, когда в последний раз возвращалась в Петроград из Троицкого Орловской губернии. С тех пор как я была ребёнком, я совершила кучу поездок по этой линии, являющейся самым прямым маршрутом между Севастополем, Орлом, Москвой и Ленинградом. Ведь, проводя каждое лето в Троицком и каждую зиму в Петербурге, мы, естественно, многократно перемещались туда-сюда по железной дороге.

Мы проехали Царицыно, любимое летнее место отдыха москвичей, где на заднем плане мрачно маячили развалины одного из екатерининских дворцов, потом Подольск, потом Серпухов. Сидя у окна, я глядела, как мелькают знакомые равнины, поля и леса с серебристыми берёзами, и горло моё сжималось, а глаза подёргивались пеленой, когда воспоминания о прошлом вдруг окутывали меня, словно туман. И снова, как в Ленинграде, меня охватило странное, жуткое ощущение, что я всего лишь призрак, коему после многих лет скитаний наконец-то позволено побывать в разных местах, где он жил во время своего земного бытия.

Яркая полная луна взошла на сине-розовом фоне того, что в детстве я называла "китайской стороной неба", тогда как на западе алое сияние заходящего солнца постепенно угасало, превращаясь из багряного в розовый, из розового в бледно-золотисто-зелёный и из золотисто-зелёного в серебристо-голубой, который с каждым мигом становился всё темнее и наконец слился с тёмно-синим безоблачным куполом. Потом наступила светлая русская лунная ночь, тихая и прозрачная, и вся местность в таком свете выглядела иначе, будто была омыта серебром. Мне на ум пришли слова старой цыганской песни, и я замурлыкала мелодию, которую не вспоминала уже много лет и которая внезапно и живо всколыхнула в памяти картины романтической поры моего девичества, когда я пела эту песню вместе с братом.

Мы проехали над Окой, похожей в лунном свете на огромную сияющую ленту, и увидели вдали мерцающие огоньки Тулы, известной своими заводами огнестрельного оружия, столовых приборов и самоваров. В ней поезд постоял с пяток минут, и у меня было время выбежать и посмотреть на старый вокзал, который ничуть не изменился с тех пор, как я видела его шестнадцать лет назад. На месте был и маленький киоск с типичными товарами Тулы: миниатюрными карманными ножиками, крошечными ножницами, игрушечными пистолетами да кукольными самоварами. Как же много раз я, выскочив из поезда, покупала такие вещицы в качестве подарков своим детям, обожавшим их сильнее любых других игрушек. Но вот станционный колокол прозвонил последнее предупреждение, и я бросилась обратно в вагон.

Мы катили и катили сквозь лунную ночь в Орёл – столицу губернии, находившуюся всего в восьмидесяти верстах от Троицкого, моего дома. И мне, прижавшейся лицом к холодному оконному стеклу, казалось, что я узнаю каждый пролесок, каждую речушку и каждое сельцо, мимо которых мы мчались.

"Наверное, воображение", – подумала я, потому что в прежние времена не так уж часто смотрела в окно и бо́льшую часть пути читала. И тем не менее всё выглядело таким знакомым, таким реальным.

Но тут дорога сделала крутой поворот и совсем рядом засверкали огни Орла. Я отчаянно пыталась поднять окно, но руки у меня так дрожали, что я ничего не могла с ними поделать, и Вик, молчаливый и понимающий, взял открытие окна на себя и помог мне надеть пальто и калоши. Максимально высунувшись, я смотрела, как мы приближались к старому вокзалу, и заметила, что из совсем белого он теперь превратился в бело-зелёный, что большой колокол, пусть и висевший на прежнем месте, был отполирован и сиял в свете лампы самым необычайным образом и что крестьяне, стоявшие на платформе, выглядели точно так же, как всегда, – толстые овчинные шубы, меховые шапки-ушанки и самодельные снегоступы.

"Возможно, кто-то из них приехал из Троицкого, – взволнованно воскликнула я. – Вдруг они знают меня", – и Вик ласково промолвил: "Возможно".

Стоит составу остановиться, как мы, ссыпавшись по ступенькам, несёмся через платформу в зал ожидания, раньше называвшийся залом первого класса. Я проталкиваюсь сквозь толпу, поскольку наш поезд стоит в Орле всего семнадцать минут и мы должны спешить, ох, как спешить. Ведь нам так много нужно увидеть и на это дано так мало времени!

"О, пожалуйста, пожалуйста, пропустите нас", – кричу я, и люди смотрят на меня с удивлением, потому что в своей американской одежде я выгляжу иначе, чем они, и им понятно, что я иностранка, но в то же время они слышат, что я прекрасно говорю по-русски, а также замечают самую странную деталь – слёзы, текущие по моим щекам.

Я обнаруживаю, что в зале первого класса всё изменилось. Вместо двух длиннющих столов с белыми скатертями, лампами и всякими растениями теперь несколько маленьких столиков, покрытых коричневой клеёнкой, и на них ничего нет. Огромный прилавок в глубине зала, где раньше стояли блестящие пузатые самовары и множество соблазнительных на вид блюд, теперь грязен и пуст. За ним уже не суетятся толстые повара в белых фартуках и высоких накрахмаленных колпаках и не пахнет аппетитным жарким. Про этот буфет в Орле ходил вечный анекдот, что официанты перед приходом поездов неизменно облизывали размазанную по кусочкам хлеба икру, дабы она, увлажнившись, аппетитно блестела и привлекала внимание голодных пассажиров. А потому существовало известное изречение: "Никогда не ешьте бутерброд с икрой на орловском вокзале".

"Пойдём, – кричу я, перекрывая гомон, – посмотрим императорские комнаты, где я всю жизнь ждала поезда", – и, взяв Вика за руку, увлекаю его сквозь сутолоку вокзала к ведущему туда короткому коридору.

"Куда это вы, гражданочка, собрались? – спрашивает караульный, преграждая винтовкой путь. – Вам в комнаты Совета нельзя".

"Ах, вот как они нынче называются, – отвечаю я, стараясь говорить спокойно, но без особого успеха. – Я всё понимаю, но, пожалуйста, пожалуйста, разрешите хотя бы заглянуть внутрь. Я когда-то жила в Орле и не была здесь шестнадцать лет, а наш поезд простоит ещё только пять минут, и, быть может, я больше никогда сюда не вернусь. Просто позвольте разок взглянуть, хоть одним глазком", – молю я. И солдат, окинув взором моё заплаканное лицо и, очевидно, войдя в положение, отступает в сторону, чтоб дать мне возможность посмотреть туда сквозь дверное стекло.

Большая средняя комната – это теперь местный Совет. Мебель осталась на прежних местах. Точно по центру комнаты стоит круглый стол, а на нём – всё та же уродливая старинная фарфоровая лампа, покрытая бронзовыми цветами. Уже став взрослой, я каждый раз, следуя через Орёл, тушила в лепестках этих цветов свои окурки и, увы, поскольку лампу никогда не чистили, из года в год находила их там в постепенно возрастающем количестве. Интересно, убрали ли их оттуда с тех пор? Однако с того места, где я стою у охраняемой красногвардейцем двери, этого не видно.

На стене вместо портрета увешанного орденами и лентами императора, который всегда напоминал мне крышку конфетной коробки, теперь красуется огромный портрет Ленина в его типичной позе при обращении к аудитории с вытянутой вперёд рукой.

Старую спальню с розовыми фарфоровыми умывальными раковинами, похоже, от других комнат отделили – ведущий туда внутренний проход загородили шкафом, а в том месте, где раньше было второе окно, прорубили новую входную дверь. Но и там мебель стоит так же, как раньше: я вижу старый зелёный кожаный диван, на котором много раз спала, и беломраморный умывальник с розовой раковиной и кувшином. "А маленькой раковины нет!" – с тревогой восклицаю я. Караульный взирает на меня с любопытством, и Вик твёрдо произносит: "Пошли – мы должны вернуться к поезду, иначе опоздаем".

Я неохотно следую за ним, заглядывая по пути в окно третьей комнаты, однако там задёрнуты шторы и ничего нельзя рассмотреть.

Когда мы уже на полпути, звонит большой колокол (ни один другой колокол в мире не звучит для меня так, как этот), и мы бежим к вагону. Стоит нам в него заскочить, как паровоз трогается, и мы медленно проплываем мимо здания орловского вокзала и толп крестьян, стоящих совершенно неподвижно и наблюдающих за отбывающим составом. Ещё минута – и освещённая платформа остаётся позади. Теперь мы подъезжаем к небольшому старому юго-восточному железнодорожному узлу, где прежде садились на местный поезд до Троицкого. Откуда бы мы ни держали путь – из Петербурга, Севастополя или любого другого пункта, – нам всегда приходилось делать пересадку в Орле, где, попрощавшись с главной магистралью с её красивыми экспрессами, мы загружались в старомодный тихоход, который за четыре часа покрывал восемьдесят вёрст от Орла до нашей станции. Поезд шёл так медленно, что о нём ходили разнообразные анекдоты, самый известный из которых – о старушке, ехавшей в город на своей молочной тележке. "Эй, матушка, садись в вагон, – окликнул её приветливый кондуктор. – Мы катим туда же и подвезём тебя бесплатно". На что та лишь крикнула: "Благодарю покорно, но я спешу", – и, щёлкнув кнутом, растаяла вдали.

Другая байка заключалась в том, что можно было сойти с идущего поезда, без особой спешки нарвать чудный букет полевых цветов и снова сесть обратно.

"Однажды под поезд занырнула собака, – совершенно серьёзно рассказывал один мужчина, – поэтому я слез, ткнул в неё тростью и заставил уйти с рельсов, а то, знаете ли, её могло поранить".

Поскольку вдоль этой юго-восточной ветки жило много местных помещиков, в поезде всегда можно было наткнуться на кучу знакомых, и старомодный салон вагона был очень популярным местом встреч. Пожилые господа обсуждали политику и стоимость сельскохозяйственных продуктов, их дамы сплетничали, а молодёжь болтала, смеялась и играла в игры.

И сейчас, когда мы проезжали железнодорожную развязку, я увидела то, что выглядело как тот же самый старый поезд. И паровоз, стоявший там, сопел и пыхтел, ожидая своих пассажиров. Он всегда ждал их. Я помню, как машинист, знавший всех на своей линии, кричал из кабины: "А Генерал" (имея в виду моего отца) "уже сел? Нам ведь через какое-то время отправляться!" – или информировал: "Те-то и те-то уже в поезде, и они о вас спрашивали".

Разница была только в том, что я не заметила ни одного вагона первого либо второго класса, то есть весь поезд был составлен из третьеклассных. Кучки крестьян стояли на платформе, ожидая посадки.

Через несколько мгновений мы оставили позади полустанок, и были видны лишь пути юго-восточной линии, отходившие вправо в сторону Троицкого. И мне так захотелось спрыгнуть с поезда и побежать по этим путям, которые в конце концов привели бы меня на нашу станцию Верховье. Никогда в жизни я не тосковала по Троицкому так, как в эти минуты. Всю ночь я не могла заснуть и думала о маленьком старом поезде, о людях, которых я в нём встречала, о прибытии на нашу станцию, о двадцативёрстной поездке до Троицкого и о доме. Я мысленно видела каждый уголок старой усадьбы, слышала соловьёв и вдыхала аромат цветущей сирени, так как мы всегда приезжали в Троицкое ранней весной. Но лучшим в моих видениях было то, что рядом находились все те старики, которых я так нежно любила. Это казалось столь реальным, будто я действительно вернулась в Троицкое и нашла там всех живыми и всё как прежде. Тем тяжелее было осознание, что всё это в прошлом, что мои близкие мертвы и что Троицкое больше не мой дом. К тому же сейчас мы никак не смогли бы поехать туда, поскольку грязь на просёлках была непролазной, не вселяя уверенности, что нас успешно доставят из Верховья до цели.

"Ведь мы поедем туда в будущем году, правда?" – с тревогой воскликнула я, и Вик вновь ласково ответил: "Возможно".

2

На следующий день в восемь часов утра мы прибыли на большой харьковский вокзал, который славился своей отменной кухней, особенно борщом, и севастопольские экспрессы всегда останавливались там достаточно надолго, чтоб пассажиры смогли хорошо поесть. Но мы не вышли, так как планировали позже провести в Харькове денёк-другой.

Мы завтракали в своём купе чаем, булочками и прихваченным с собой сыром и смотрели, как появляются украинские хутора, чистые и красивые, с их белёными хатами, цветниками, фруктовыми садами и здоровыми, опрятно одетыми селянами. Контраст между населёнными пунктами Украины и Великороссии всегда был поразителен, потому что деревни на севере были и остаются грязными, ветхими, полными нищеты и убожества. Но что меня особенно в этот раз удивило, так это очевидная индустриализация Украины. По мере того как наш поезд пересекал страну, взору представали новые заводы, новые рабочие посёлки, новые элеваторы, и куда ни глянь шли очень интенсивные земляные работы и строилось множество новых зданий.

В Харькове в вагон вошёл элегантно одетый мужчина и разместился в соседнем купе.

"Предположу, что вы американцы, – сказал он, остановившись в дверном проёме и глядя на нас. – Я был в Америке несколько лет назад, а сейчас еду на Кавказ в отпуск".

"О, мы тоже туда поедем, но не сразу. Не хотите ли войти?" – предложила я.

Так мы познакомились с товарищем Х., который оказался очаровательным большевиком.

"Забавные вы люди, американцы", – улыбаясь, заявил он, и Вик посмотрел на него вопросительно, как бы говоря: "Докажите", – что товарищ Х. и стал незамедлительно делать.

"Как-то летним днём я ехал в Америке на поезде, – повёл он свой рассказ, – и все окна были нараспашку. Вдруг при проезде моста один из ваших кондукторов крикнул: 'Лук а́ут!'[48] Поэтому я послушно выставил голову из окна, и мне её чуть не оторвало. Оказывается, на мосту шли строительные работы, и на самом деле он предупреждал пассажиров, чтобы те как раз-таки не высовывались. Итак, зачем же в таком случае ему понадобилось предлагать 'выглянуть наружу'?"

Вик расхохотался и признал, что, наверное, иностранцам бывает трудно в Америке, особенно если они говорят по-английски столь же правильно, как товарищ Х.

"А вот ещё был случай. Как-то я познакомился с одним весьма известным и богатым американцем, и тот пригласил меня на выходные в свой загородный дом. 'Обязательно приезжайте, – сказал он и затем добавил, – Айл нок ёра́й а́ут!'[49] Будучи большевиком, я понял его слова превратно, подумав, что тот на самом деле хочет причинить мне телесные повреждения. Поэтому я тут же отклонил его приглашение. На следующей неделе он опять позвал меня приехать, и я снова отказался. Он не мог понять почему, и тогда я сказал, что странно соглашаться на визит к кому-то, кто собирается 'выбить тебе глаз'. Когда он объяснил, что это всего лишь американизм, означающий, что он обеспечит мне возможность замечательно провести время, я поехал к нему, и мы стали очень хорошими друзьями".

Вскоре мы разговорились о России, и так состоялось моё первое светское общение с большевистским дипломатом. По моей оценке, ему было около сорока и он выглядел очень ухоженным и милым.

"Вам нравится ваше путешествие? – спросил он меня. – Должно быть, вы заметили в России много перемен".

По обоим пунктам я заверила его, что да, однако Вик, являясь человеком практичным, увидел в нём возможность получить ответы на свои излюбленные вопросы. "ГПУ, похоже, крупная организация", – бестактно заметил он. На что наш новый знакомый лишь улыбнулся и выдал очередную историю.

"По Москве ходит байка, которой вы, вероятно, не слышали, – начал он. – Прознали, что в роду Ивановых должно было состояться воссоединение. Иванов, как вы знаете, популярная фамилия в России, вроде ваших Джонс и Смит. Один из молодых сотрудников ГПУ доложил своему начальству, что Ивановы собираются закатить большой семейный праздник, и он считает, что за ними следует проследить. 'Как много их там будет?' – спросил начальник. 'Возможно, пятьдесят', – было ответом парня. 'Тогда нет смысла следить за ними, – принял решение начальник. – Несомненно, в такой большой семье найдётся и двое-трое нужных ребят'".

Вик рассмеялся, но я не вникла в суть, поскольку славилась своей слабостью в понимании некоторых шуток. "Имеется в виду, что в каждой семье есть сотрудники ГПУ", – весьма любезно объяснил Вик.

"Но я подозреваю, что этот анекдот придумали в американских колониях, – добавил товарищ Х. – Ведь он звучит типично по-американски".

Вскоре мы прибыли на главный южный железнодорожный узел – Лозовую. Когда едешь из Петербурга в Севастополь, именно в Лозовой всегда впервые замечаешь сильную разницу температур между севером страны и югом, и, пока меняют паровозы, пассажиры прогуливаются взад-вперёд по перрону, нюхают ароматный воздух, демонстративно расстёгивают верхнюю одежду и поздравляют друг друга с радостной новостью, что здесь уже гораздо теплее.

Насколько я помню, именно в Лозовой я некогда поистине "вернулась к жизни". Мне было около десяти лет, я была очень больна, фактически находясь на пороге смерти, и врачи сказали моей матери, что меня следует отвезти для выздоровления в Крым. Я была ещё крайне слаба и, к отчаянию матери, почти ничего в поезде не ела, когда в Лозовой она предложила позавтракать на вокзале. И я так ясно помню, как восхитителен был мягкий тёплый ветерок, когда мы шли по платформе, и как приятна была столовая с длинным белым столом, блестящим самоваром и букетами цветов в высоких вазах. Мама заказала мне яйцо всмятку, и мне никогда не забыть, как притягательно это яйцо выглядело и сколь чудесно было на вкус. Я съела его и попросила ещё, и с того часа ко мне вернулся аппетит, и скоро я вновь стала здоровой и сильной. В последующие же годы, когда случалось проезжать через Лозовую, я всегда вспоминала это бесподобное яйцо и удивлялась, почему больше ни одно яйцо в мире не было для меня столь вкусным.

В Лозовой наш поезд ушёл на ответвление в Ростов-на-Дону и стал местным со всеми остановками.

Товарищ Х. остался с нами и вскоре выскользнул из купе, чтобы вернуться позже с бутылкой кавказского вина, которую он открыл и разлил по бумажным стаканчикам, бывшим у нас с собой.

"Это поможет развязать мне язык и ответить на все вопросы вашего мужа", – сказал он мне. Затем, повернувшись к Вику, продолжил: "Вы говорили о бедности людей и о том, как плохо они одеты. Но вы должны помнить, что мы начинали с нуля, что, когда мы наконец пришли к власти, все материальные богатства России, не скрытые в недрах, были уничтожены. После многих лет войны, революции и гражданской распри, которые обрушивались на нас одна за другой, подобно тому как это происходило в Америке в течение ста пятидесяти лет, наши средства восстановления почти полностью иссякли. Рухнули и наша транспортная система, и наша промышленность, и наше сельское хозяйство. Потом был пятилетний план. Для достижения его целей люди принесли большие жертвы. Они должны были на них пойти. Чтоб индустриализировать Советский Союз, пришлось закупать технику за границей. Поскольку мы обязаны платить другим странам за эти крупные изделия в их собственных валютах, это вынуждает нас продавать им то, что имеется у нас, в особенности пшеницу и масло, хотя, конечно, не только их. Так что можно сказать, что индустриализация в некоем смысле 'грабит' народ. На самом деле мы уже производим больше потребительских товаров для внутренних нужд, чем когда-либо прежде, но наши пробуждающиеся массы ещё и наполовину не обеспечены всем необходимым. Во второй же пятилетке мы уже не будем уделять внимание только тяжёлой промышленности и направим наши усилия на удовлетворение этих растущих потребностей людей".

"Но это не повлекло за собой конца страданий", – настаивал Вик.

"Да, для тех старорежимных пережитков, что отказались сотрудничать с государством. Но для большинства людей, поддерживающих нашу программу и воплощающих её вместе с нами, жизнь стала не такой уж и трудной".

"Многие вещи прекрасны и даже потрясают, – согласился Вик, – но как быть с гонениями, о которых мы так много слышим, гонениями на представителей бывшего высшего сословия, на восставших крестьян, на кулаков?"

"Что ж, – задумчиво сказал коммунист, – постараюсь объяснить как можно яснее. Гонения, как вы их называете, несомненно существуют, но только в случаях подтверждённой государственной измены. В конце концов, это же вопрос выживания сильнейших. Ведь как, по-вашему, большевизм мог бы продержаться пятнадцать лет, если бы мы не боролись с контрреволюцией всякий раз, когда та поднимала голову? Это что касается враждебных представителей старого режима. А если говорить о крестьянах, то этот вопрос, разумеется, чрезвычайно серьёзен и требует глубоких раздумий, кропотливой работы и реорганизации. Но чтобы понять его суть, нужно заглянуть в русскую историю. Не забывайте, что в течение почти тысячи лет большинство крестьянства жило неимоверно жалкой жизнью, в тесных и грязных хижинах, где вся семья и домашний скот теснились в одной комнате, чтобы согреться в течение долгих зим. Безграмотные, суеверные, часто становившиеся жертвами страшных эпидемий, которые стремительно распространялись в их антисанитарной среде, они были наконец освобождены от фактического рабства лишь в 1861-ом году. Но даже тогда условия улучшились несильно, так как сельчане владели очень небольшими наделами земли и жили в основном общинами, обрабатывая пашню теми же устаревшими сельскохозяйственными орудиями и придерживаясь тех же дедовских методов. Позже, после революции, они вдруг поняли, что свободны, что земля принадлежит им и что у них нет хозяина, на которого они должны работать. А потому, когда им сказали, что нужно поставлять государству зерно для городов, они запротестовали, и так как ситуация не всегда тактично разрешалась теми, кто это зерно у них забирал, возникла острая и сложная проблема, решение которой займёт определённое время. Что бы сделало ваше правительство, если бы по какой-то причине ваши города не могли получить хлеб и ваши фермеры отказывались им делиться? Для вас это тоже было бы не такой уж лёгкой задачей, не так ли?"

"Думаю, да, – ответил Вик, – хотя не сомневаюсь, что наш старый добрый американский здравый смысл в конце концов нашёл бы выход".

"Хочу проиллюстрировать, как кулаки иногда сопротивлялись властям: в одной маленькой деревне местный доктор заметил, что ненормально возросло число похорон. Эпидемий не случалось, деревенька была настолько здоровой, насколько наш доктор мог это обеспечить, и тяжёлые болезни были редки; тем не менее чуть ли не каждый день проходили похороны и длинные вереницы скорбящих следовали за катафалком. В итоге местный Совет решил расследовать все эти трагедии. Несколько недавно устроенных могил на непрестанно разраставшемся кладбище были вскрыты. И как вы думаете, что они там нашли? Зерно. Земледельцы избрали именно такой крайний способ укрывательства хлеба от властей и его накопления".

Удивительно, что, вернувшись в Америку, мы обнаружили, как подобное скрытное накопительство стало чем-то вроде мании и среди тамошних людей. С той лишь разницей, что на кладбищах прятали золото, а не зерно.

Мы приближались к Славянску – курорту, знаменитому своими грязевыми и солевыми ваннами, а также минеральной водой, которая издавна считалась необычайно целебной. Кроме большого санаторного центра, в окрестностях есть несколько соляных заводов, ведь этот район чрезвычайно богат большими соляными залежами, и однажды, когда я ещё была ребёнком, кто-то прислал мне в подарок очаровательную коллекцию игрушек из соли, которую я никогда не забуду.

Позже мы проехали Крамастрой, где располагаются железные рудники и огромные сталелитейные фабрики. Местность там пересечённая, и у подножия холмов земля кажется чёрной и плодородной, хотя выше можно ясно различить присутствие мела.

Константиновка – наша следующая остановка – выглядит как необъятная деревня с заводами. Одну сторону города занимает целый новый район жилых домов для рабочих, выстроенный аккуратными линиями и квадратами из серого камня.

Эта часть страны, несомненно, является гораздо более густонаселённой, чем Великороссия. Хутора с их белёными хатами и большими фруктовыми садами выглядят процветающими, жители смотрятся сытыми и добротно одетыми, и, по всей видимости, за домашним скотом осуществляется должный уход, так что всё производит впечатление благополучия и крепкой крестьянской культуры.

Мы едем через просторные бугристые равнины, зелёные летом, белые зимой, но безнадёжно неприглядные и бурые в это время года. Мы видим множество речушек, разбросанные тут и там по округе белые домики с красными крышами, широченные капустные грядки и мирно пасущиеся стада. А над всем этим простирается чистое голубое небо.

Состав то взбирается на холмы, то скатывается с них вниз. Мы останавливаемся в Дылеевке и Никитовке, где видим ещё больше новых фабрик и серокаменных жилых зданий. Большинство населённых пунктов соединено телефонными проводами. И постоянно навстречу идут поезда, гружённые углём из Донбасса. Вот тянется эшелон с двумя паровозами, составленный из пятидесяти цистерн с бакинских нефтепромыслов. А у ещё одного товарняка новенький локомотив с большой золотой звездой на груди.

"Вероятно, его построили ударники в свободное от работы время, – говорит товарищ Х., – и преподнесли партии в качестве подарка от трудящихся к нашему пятнадцатилетию".

"Вы хотите сказать, что они по доброй воле работали сверхурочно и безвозмездно, чтоб его построить?" – спрашиваю я.

"Вполне возможно. В этом году таких примеров было много".

Мы движемся всё дальше и дальше, то ползём, то мчимся, и непрерывно видим новые предприятия, новые поселения, огромные сталелитейные заводы, бескрайние склады древесины и товарные составы, везущие уголь.

Наконец мы въезжаем в Донбасс, который занимает площадь более двухсот тысяч квадратных километров и особенно богат углём, каменной солью, известняком, марганцем, ртутью и графитом. Как раз тут и находится крупнейший металлургический центр СССР, и даже мимолётный взгляд из окна поезда живо свидетельствует об этом.

"Мы реорганизовываем все старые отрасли промышленности и создаём новые потрясающими темпами, – говорит русский инженер, когда мы, глядя в окно, стоим рядом с ним в коридоре. – Повсюду возникают новые фабрики и шахты, новая социальная инфраструктура. В это вкладываются огромные средства, и притом успешно, потому что объём производства растёт с каждым годом".

Незадолго до нашей поездки через этот регион Спенсер Уильямс – секретарь Американо-русской торговой палаты – отправился в Донбасс для изучения условий труда в угольных шахтах. Его сопровождал Джеймс Э. Аббе – бывший фотограф "Нью-Йорк Таймс", сделавший фотографии, проиллюстрировавшие статью Уильямса. И вот что писал Уильямс в "Московских ежедневных новостях" от 10 – 11 ноября 1932-го года.

"После того как наша команда побеседовала с донбасскими антрацитовыми шахтёрами об условиях их труда, нам стало интересно узнать, как устроен их быт. Поначалу мы обратили своё внимание на жилищный вопрос, и именно тем, что касалось жилья, мы были удивлены сильнее, чем всем остальным, что увидели на Донбассе.

Никто не ждёт, что шахтёрские посёлки могут быть привлекательны. Эти слова вызывают в памяти картину унылых рядов грязных лачуг с неприбранными комнатами, не слишком изысканно покрытыми угольной пылью. Таких населённых пунктов на Донбассе всего несколько, и все они относятся к старой эпохе. Посёлки, созданные в последние годы, никак не соответствуют подобному представлению, и некоторые из них определённо симпатичны.

Одно из лучших мест, где можно наблюдать различие между старым и новым, – это шахты Должанки. Здесь на одной вершине холма стоит старая дореволюционная деревня – беспорядочное скопище одноэтажных хижин, не дающих рабочим в буквальном смысле ничего, кроме крыши над головой, в то время как на гребне следующего подъёма в степи стоит современный посёлок примерно из двух сотен зданий, то каменных, то кирпичных, расположенных вдоль распланированных улиц, на которых были предприняты реальные усилия, чтобы разбавить унылость степи, посадив деревья, кустарники и цветы. Отдельные дома по своему внешнему виду не уступили бы коттеджам любого типичного американского пригородного сообщества.

Выдающимися сооружениями в данном новом поселении являются большой рабочий клуб и техникум. Эти рудники когда-то были собственностью князя Юсупова, и старая деревня, постепенно пустеющая по мере возведения новых кварталов, была построена ещё в период его правления.

Дома здесь типичны для современных посёлков. Стандартная архитектура – каменное двухэтажное строение с четырьмя трёхкомнатными квартирами, оснащёнными кухней, электрическим освещением и центральным отоплением. Дома для неженатых рабочих вместо квартир разделены на отдельные комнаты, но в остальном они похожи на семейные. Квартиры, которые я видел, были хорошо обставлены, и в большинстве из них имелись радиоприёмники и швейные машинки.

В этих домах нет ванных комнат, однако руководство шахт сделало доступными для всех горячие душевые в головных зданиях каждой шахты. Я видел, как эти душевые находили самое активное применение, и появление шахтёров вдали от шахт после рабочего дня также свидетельствовало о всеобщем использовании помывочных комнат. Я не заметил ни одного рабочего на улицах посёлков, который бы не был чистым и опрятным.

Та степень, до которой были доведены усилия по обеспечению работников адекватной современной жилплощадью, была проиллюстрирована на примере ряда новых шахт, которые сейчас готовятся к открытию. Эти шахты, разумеется, пока не работают и не будут запущены ещё в течение нескольких месяцев, однако дома для первоначальной рабочей силы уже построены и целиком готовы к заселению.

Хотя жилищное строительство, пожалуй, и является выдающимся достижением, влияющим на жизнь антрацитовых шахтёров Донбасса, однако там завершены и другие проекты и сооружения, являющиеся признаками прогресса. Заметен акцент на школьном образовании. Каждое крупное поселение теперь может похвастаться школой, и некоторые из них представляют собой амбициозные строения, обычно каменные двухэтажные с несколькими десятками классных комнат. Курс обучения в начальных школах был недавно увеличен с семи до десяти лет.

В ряде городов Донбасса действуют высшие технические училища, курсы которых в первую очередь предназначены для подготовки инженеров на ответственные шахтные должности. Эти училища, похоже, хорошо посещаемы усердными группами студентов. Учебные заведения данных городов обычно являются выдающимися зданиями, затмевая даже дворцы культуры или рабочие клубы. На каждой шахте есть свой клуб, предлагающий рабочим читальные залы, концерты, любительские спектакли и кинопоказы.

Что на Донбассе видится крайне важным, так это недавно разбитые общественные парки, ведь они часто вносят единственную нотку разнообразия в серый ландшафт. Эти парки красиво оформлены и засажены деревьями и кустами. И пройдёт несколько лет, прежде чем их ценность будет полностью осознана. Однако расположенные в них кафе уже сейчас привлекают большое число людей, предлагая им достойную еду по номинальным ценам.

На Донбассе построено множество больниц и поликлиник. Наша группа посетила большую поликлинику в Красном Луче, расположенную в новом двухэтажном здании и оснащённую большим количеством современного оборудования для обслуживания таких отделений, как дородовое, детское, физиотерапевтическое, стоматологическое, туберкулёзное и венерическое. Все услуги данных учреждений предоставляются шахтёрам бесплатно.

Посетив в ряде мест магазины, мы обнаружили, что те имеют тот же ассортимент товаров и продуктов питания, что и магазины в Москве. Продовольственные запасы в Донбасском угольном регионе поддерживаются в надлежащем состоянии, и паёк хлеба на одного рабочего выше, чем в целом по Советскому Союзу. Рабочий подземного забоя получает в день 1250 граммов хлеба, а остальные шахтёры – один килограмм".

В Харцызске мы все выходим, чтобы размять затёкшие ноги, пройдясь по перрону. Потом обедаем в простеньком, кустарно сработанном вагоне-ресторане с тошнотворно-зелёными стенами и панелями из некоего светлого дерева. Коричневые рулонные шторы на окнах опущены, чтобы не пропускать золотисто-пыльные лучи заходящего солнца, которые тем не менее просачиваются, танцуя, сквозь бесчисленные щели и дыры. Скатерти и одежда официантов сомнительной чистоты, и густой запах стряпни наполняет помещение. Наше меню состоит из превосходных щей, кошмарного мяса и странного компота – "весёленького", как изящно замечает Вик. Полный обед стоит четыре рубля, но многие пассажиры заказывают за меньшую цену только щи или мясо.

Вагон-ресторан полон людей. Напротив нас сидит подтянутый красноармеец, а рядом с ним хорошенькая молодая женщина в тёмно-синем платье с короткими рукавами и повязанным вокруг белокурой головы красным шёлковым платком. Она много говорит, и я понимаю, что она ответственная работница завода и ударница, следующая в Минеральные Воды в надежде хорошо отдохнуть, так как тяжело работала и изрядно утомилась. Красноармеец, судя по всему, очень ею заинтересован и поскольку тоже едет в Минеральные Воды, то не составляет труда предсказать, что это случайное знакомство в вагоне-ресторане позже перерастёт в игривый флирт.

Около восьми часов вдали появляются огни Таганрога и наш поезд проезжает мимо широких водных просторов, покрытых серебристой рябью, мерцающей и сверкающей в ярком лунном свете. "Это, должно быть, один из заливов Азовского моря", – говорю я, обращаясь к товарищу Х., и, пока мы зачарованно смотрим на прелестную картину, он подтверждает, что так оно и есть. Но вот вода отступает, и перед нашим взором предстают многочисленные белые домишки, которые кажутся бесплотными и нереальными в этой прозрачной серебряной ночи, тогда как золотые огни Таганрога мигают всё ближе и ближе. Время от времени дым паровоза, опускаясь низким клубящимся облаком, на пару минут заволакивает окно, закрывая волшебный пейзаж. Но затем его опять уносит ввысь, и вновь ночь ясна и можно видеть далеко-далеко.

3

Менее чем через час мы прибываем в Ростов-на-Дону и, попрощавшись с товарищем Х., едем в гостиницу, где нам предоставляют чистый, но довольно пустой на вид номер с превосходными кроватями – даже лучше тех, что были у нас в Москве. Но холод во всей гостинице стоит страшный – что-то случилось на теплоцентрали. И, наскоро поужинав в ресторане, где играет замечательный оркестр, мы бежим в постель и спим полуодетые, под всеми одеялами, какие только можем отыскать, и кинув поверх них наши тёплые пальто.

На следующее утро, умывшись в ледяном номере ледяной водой (ведь если нет горячей в батареях, то нет её и в кранах), мы второпях позавтракали и отправились смотреть Ростов. Это довольно крупный город с населением около пятисот тысяч человек, несколькими институтами, музеями и театрами, являющийся административным, да и вообще важнейшим центром Северного Кавказа.

Мы побывали во многих частях города и отдали дань уважения великой реке Дон. Потом же часами бродили по большому заводу сельскохозяйственных машин, а точнее, комбайнов – Сельмашу. Выйдя из автомобиля и получив разрешение посетить завод, мы должны были прежде всего предъявить пропуск молодой женщине в огромном овечьем тулупе, дежурившей у входа в длинный подземный переход, ведущий на предприятие. Вдоль прохода выстроились прилавки с книгами и журналами – все образовательного характера, – и там мы приобрели несколько номеров ежемесячника "СССР на стройке". В конце перехода открывается огромный двор, где через равные промежутки стоят различные огромные цеха, все одного типа и размера, построенные из кирпича, цемента и стекла. Каждый цех производит одну определённую часть комбайна, который, будучи окончательно собранным, представляет собой комбинацию режущего, молотильного и погрузочного агрегатов в едином корпусе.

В деревообделочной мастерской мы встретили в основном девушек, занятых изготовлением колёс и спиц и обстукиванием ободьев. Многие из девушек были совсем юными, а некоторые – и очень красивыми. Их работа – это поэтапный процесс массового производства, и каждая получает за неё сдельную оплату.

Мы перешли в литейный цех, где непрерывный поток расплавленного железа поступает в формы с шаблонами инструментов и деталей агрегатов. Это ящики со смесью смолы и серого песка, где сделаны полости, заполняемые текущим по трубам жидким металлом. После этого они проходят через процесс охлаждения, а затем свежеотлитые детали вынимаются и полируются во вращающихся барабанах. В полировальном отделении трудятся только глухие, поскольку шум там настолько ужасен, что он может повредить любой нормальный слух.

Далее следует ряд цехов, где различные детали компонуются и объединяются в одно замечательное изделие – комбайн.

"Это один из самых передовых и современных в мире заводов уборочных машин, – пояснил встретившийся нам русский инженер. – Здесь присутствует всё новейшее немецкое, английское и американское оборудование, включая ленточные конвейеры и станки. Всё предприятие прекрасно освещено, проветривается и имеет паровое отопление. Стоит температуре подняться выше девяноста градусов, как противопожарная подпотолочная система начинает разбрызгивать воду".

Двести американских инженеров устанавливали оборудование и курировали строительство этого гигантского предприятия. Они остались, чтоб научить местных рабочих, как всем пользоваться, но теперь, за исключением пары-тройки инспекторов, все вернулись в Америку. Сегодня россияне сами производят всю требуемую сельскохозяйственную технику, которая раньше закупалась за границей.

"Сейчас наша производительность – пятьдесят комбайнов в день. И мы отправляем их полностью собранными, – сказал инженер, отвечая на вопрос Вика. – Нам приходится это делать, потому что некоторые крестьяне никогда раньше комбайна не видели и не знают, как им управлять и уж тем более как его собрать. И в большинстве случаев мы посылаем кого-то вместе с машиной, чтобы научить их ею пользоваться и за ней ухаживать. Так что вы видите, как велики наши проблемы, но мы постепенно преодолеваем их и с каждым годом становимся всё более опытными. Когда мы открыли этот завод, изготавливалось лишь одно изделие в день, и на это у нас уходило двадцать четыре часа, причём все рабочие трудились сверхурочно. Однако благодаря решимости, энтузиазму и практике наши до той поры неквалифицированные работники теперь действительно достойно справляются, и даже американцы признают, что мы быстро учимся".

"А как много людей теперь здесь работает?" – спросила я.

"Четырнадцать тысяч, однако сейчас сезон спада. В весенние месяцы будет семнадцать тысяч рабочих в три смены по семь часов каждая. И у нас есть большое здание училища для подготовки новых кадров, поскольку, как и повсюду в Советском Союзе, они должны быть достойно обучены".

"Сколько им дают времени на обед?" – спросил Вик, с голодным блеском в глазах глядя на часы, так как мы уже прошли по заводу много миль и чувствовали себя уставшими и готовыми к трапезе.

"Один час. Вы уже видели заводскую столовую?"

"Нет. А где она?" – спросил Вик с готовностью.

"Прямо за углом. Вы должны посетить её и амбулаторию тоже. Там всегда есть дежурный врач, следящий за здоровьем рабочих. Он также инструктирует их по использованию защитных приспособлений, таких как маски, очки и перчатки, в результате чего мы непрестанно сокращаем число несчастных случаев".

"А сколько люди зарабатывают?" – было следующим его вопросом.

"Некоторые из них получают в месяц рублей по триста-четыреста. Я имею в виду квалифицированных специалистов. Поскольку работа сдельная, зарплата варьируется в зависимости от того, какова их выработка".

А потом он указал на молодую женщину, которая добилась для нас разрешения пройтись по заводу и в этот момент была занята разговором с кем-то из своих знакомых. "Вам повезло, что именно она вам всё показала. Она знает о предприятии столько же, сколько и все здесь работающие. Однако окончила Ленинградский университет и специализировалась на иностранных языках. Она хорошо говорит по-английски, не так ли?"

"Идеально", – подтвердила я.

"Её муж трудится здесь инженером, и эта пара – прекрасный пример того, что советское правительство пытается сделать для народа. Ведь в нашем собственном училище также есть занятия по иностранным языкам, а не только по оборудованию и цеховой практике. Другими словами, мы пытаемся научить их быть чем-то бо́льшим, чем просто живыми машинами".

Затем мы посетили рабочую столовую, где, к удовольствию Вика, нам предложили попробовать несколько блюд … и амбулаторию, где я долго беседовала с врачом, и огромный новый посёлок с красивыми домами, детскими садами, школами, клубами, кухнями и прочим. Наконец, измученные и замёрзшие, потому что с каждой минутой становилось всё более зябко, мы покинули Сельмаш и вернулись в гостиницу к ужину.

Ресторан был по-прежнему холодным как лёд, и мы сидели в пальто и калошах, дрожа и пытаясь согреться горячим супом, тогда как наши занемевшие пальцы стискивали дымящиеся стаканы с чаем. После ужина мы послушали действительно великолепный оркестр и поговорили с директором одного из государственных сельских хозяйств.

"Ура! Тепло на подходе!" – радостно воскликнул Вик, когда многозначительно зашипела батарея.

В ресторане и правда потеплело, все повеселели, сидевшие вокруг нас высокие и красивые кавказцы начали снимать бурки, оркестр перешёл с навязчивых русских мелодий на американский джаз, а белая кошка, до этого лежавшая, свернувшись калачиком, в углу, стала бродить между столиков и мурлыкать. И по мере того, как мы оттаивали, русский становился всё более разговорчивым и много рассказывал нам о государственных сельских хозяйствах, или совхозах, – "Гигант", "Верблюд", коммуне "Сеятель"[50] – и о коллективных сельских хозяйствах, или колхозах, которые на текущий момент включали в себя восемьдесят процентов из всех крестьянских хозяйств на Северном Кавказе.

"Гигант", или совхоз № 1, был создан в 1928-ом году и занимает порядка двухсот пятидесяти тысяч гектаров. Раньше в этой местности возделывалось всего двадцать тысяч гектаров. Теперь же великие степи превратились в поля, а "Гигант" полностью механизирован. Рядом с ним в большом количестве расположились колхозы.

Совхоз № 2 был основан в 1929-ом году и получил своё название "Верблюд" из-за того, что много лет назад один путешественник, ехавший через эти места, с удивлением увидел отдыхавших в бескрайней степи верблюдов. Он решил там остаться и построил себе дом, окрестив его "Верблюдом". Позже совхоз получил своё название от этого дома. Однако сейчас местный посёлок переименован в Зерноград и состоит из трёх частей – образовательной, экспериментальной и производственной.

Образовательная часть – это институт на триста студентов. Он выпускает инженеров-механиков по сельхозмашинам, которых затем посылают по всему Союзу в различные сельские хозяйства, где те учат крестьян пользоваться таким оборудованием.

"Во многих случаях крестьяне крайне враждебно относятся к 'новомодным штуковинам', как они их называют, – сказал директор совхоза, – и настаивают на использовании своих старых сельскохозяйственных орудий. 'То, что было хорошо для наших отцов и дедов, хорошо и для нас', – говорят они, и упорно отказываются иметь дело с машинами либо же обращаются с ними таким образом, что те быстро выходят из строя. В некоторых случаях нашим молодым преподавателям даже приходилось собирать весь этот старый деревянный аграрный инвентарь, хранившийся у тех со времён Авраама, и сжигать. Лишь тогда крестьяне соглашались работать на новой технике, так как им больше нечем было пользоваться. Однако подобную оппозицию составляют в основном пожилые, тогда как молодёжь стремится научиться работать по-новому, к чему и относится с огромным энтузиазмом. Эта поистине плодородная земля раньше принадлежала донским казакам, и те использовали бо́льшую её часть в качестве пастбищ для своих лошадей. Но значительное число казаков ушло с белой армией".

"Расскажите нам что-нибудь о росте производительности в 'Верблюде'", – попросил Вик.

"Что ж, в первый год совхоз обработал пять тысяч гектаров, во второй – четырнадцать, в третий – шестьдесят пять, а в этом 1932-ом – сто десять. Он включает девять отделений, управляемых с центральной усадьбы. Летом работники, занятые в различных отделениях, живут в новых многоквартирных домах с центральным отоплением, электрическим освещением и кухнями (одна кухня на две семьи). Душевые помещения удобно расположены в центральной части дома, где ими могут воспользоваться все желающие.

Девяносто пять процентов хлеборобов – бывшие крестьяне. Их дети, разумеется, живут с ними, но для них есть ясли, где те пребывают, пока их матери в поле. Кроме того, там есть начальная школа, больница и несколько амбулаторий. Возник даже городок с главной улицей, на которой есть театр и кинотеатр. Билет в кино стоит тридцать пять копеек. Все улицы вымощены, тротуары выложены кирпичом, посажены деревья, которые, как все надеются, скоро дадут тень. Сегодня там зимуют семь тысяч человек. Они не платят за аренду, тепло, свет и мебель, но их заработная плата зависит от мастерства их работы. Тракторист, например, получает сто восемьдесят пять рублей в месяц, и это чистыми, не считая еды. Обед обходится ему от тридцати пяти до сорока копеек. Рабочую одежду же выдают бесплатно".

"Что за организация управляет таким огромным хозяйством?"

"Народный комиссариат сельского хозяйства в Москве контролирует Зернотрест[51], который непосредственно отвечает за развитие совхозов. В каждом совхозе есть директор с тремя помощниками: агрономом, экономистом и начальником МТС[52]. Эти четыре человека решают все важные вопросы, связанные с управлением. В каждом отделении совхоза есть управляющий и главный механик, подчиняющиеся директору и его помощникам.

Работники имеют свои комитеты в каждом отделении и центральный рабочий комитет совхоза, которые заботятся об их интересах, координируя свои действия с руководством.

Средняя заработная плата хлеборобов составляет около ста пятидесяти рублей. Решение об увольнении любого из них полностью находится в ведении рабочего комитета. Студенты совхозного института тоже получают пособие: холостой – семьдесят пять рублей, женатый – сто семьдесят пять. Я был бы только рад отвезти вас в "Верблюд" или "Гигант" и всё там показать, однако в это время года они вряд ли стоят того, чтобы их увидеть, так как на полях не ведётся никаких работ. Всё, что вы сможете посмотреть, – это здания, дома рабочих и их зимние занятия, состоящие в основном в ремонте и смазке механизмов для подготовки к весеннему севу. Впрочем, если хотите, мы могли бы поехать туда завтра утром и переночевать в местной гостинице".

Хотя его предложение было весьма заманчивым, мы в итоге решили, что погода уж очень холодна, что наш кашель слишком силён и что нам лучше как можно скорее отправиться к югу, прежде чем очутимся в больнице.

На следующее утро мы в последний раз объехали город перед отбытием во Владикавказ, или, как его теперь называют, Орджоникидзе. Мы вернулись на низкие берега Дона и прогулялись мимо причалов и складов, заполненных мешками с зерном, ожидавшим отправки на баржах вниз по реке. Со всех сторон проезжали воловьи повозки, телеги, запряжённые лошадьми, несколько лёгких грузовиков и даже маленькие ослики, тащившие тяжёлые грузы в доки и из них. Улицы были заполнены людьми, трамваи битком забиты, и везде наблюдалась напряжённая и лихорадочная деятельность, особенно в новой части города, явно отличавшейся этим от старой, где ранее обитали донские казаки, многие из которых теперь были заняты работой в колхозах и на заводах. В одном месте крупная церковь была снесена под строительство дворца культуры, в то время как другая неподалёку, самая большая и старая в городе, до сих пор стояла и использовалась для богослужений.

В конце концов мы сказали Ростову до свидания и в автомобиле поехали на вокзал. Шофёр-кавказец оказался самым диким водителем из тех, с кем я когда-либо ездила. Пребывая в ужасе, мы были совершенно уверены, что он непременно задавит кого-то из людей, выходивших с переполненных тротуаров на проезжую часть. Но, как ни странно, он этого не сделал, хотя никогда даже не притормаживал, мчась со скоростью пятьдесят пять миль[53] в час и петляя по всей дороге зигзагами вправо-влево в своих успешных попытках разминуться с пешеходами и встречными транспортными средствами.

"Осторожно, там старушка … там мужчина … там собака!" – постоянно вскрикивал Вик, хотя шофёр, конечно, не понимал ни слова, а я, забившись в угол, крепко зажмурилась, ожидая в любой миг, что либо мы разобьёмся, либо я услышу дикие вопли покалеченных жертв. "Ух! Ей едва удалось спастись, просто чудом! – время от времени выдыхал Вик, а затем, – Осторожно! … Осторожно!" – вскрикивал он снова и снова.

Наконец после, как мне показалось, часов мучений мы добрались до вокзала и погрузились в поезд, следовавший до Владикавказа, а вернее, до Орджоникидзе.

4

Нам посчастливилось оказаться только вдвоём в нашем купе, и, устроившись поудобнее, мы обнаружили, что мужчина в соседнем купе был известным советским генералом, лётчиком Красной армии. Он посмеялся надо мной, когда увидел, как я, оставаясь верной своей недавно приобретённой привычке готовиться к железнодорожному путешествию по России, дезинфицировала наши полки "Флитом".

"Какого чёрта вы делаете?" – удивлённо поинтересовался он.

"Ну, это нужно, чтобы отгонять блох и клопов", – объяснила я и вежливо предложила опрыскать и его спальное место. Но он только хмыкнул и сказал, что я чертовски забавна и, очевидно, быстро успела научиться всяким странным американским трюкам.

Вернувшись к себе, я нашла Вика кипевшим от злости.

"Верхняя полка сломана, – резко объявил он. – Она не выдержит веса никого из нас. И как мы оба будем спать на нижней? Она слишком узкая".

Итак, я позвала проводника, а он привёл другого, который, исчезнув на некоторое время, вскоре вернулся с третьим. Они все втроём попытались закрепить полку, но та ни в какую не поддавалась.

"А что если вам удастся забраться туда, пока мы её держим, и не двигаться всю ночь? Тогда она, возможно, не упадёт", – предложил мне один из них и, судя по всему, был удивлён и огорчён, когда я решительно отказалась от подобного эксперимента.

Итак, три проводника спорили, снова и снова пытаясь справиться со злополучной полкой, и подняли такой шум, что в конце концов из своего отсека по другую сторону от нас выглянул начальник поезда и спросил, в чём дело. Узнав о сути, он очень любезно предложил поменяться с нами купе, так как был совершенно один и всё равно занимал только нижнее место. Мы же с благодарностью приняли его предложение и, расстелив постель, устроились на ночь.

На каждой станции толпы людей, заходя в коридор, громко звали проводника и требовали, чтоб им предоставили места для ночлега.

"Если нет, то мы проведём ночь, сидя на нашем багаже прямо тут", – заявляли они, и измученный проводник с трудом убеждал их, что все купе заняты и никого больше не получится разместить.

Один раз в вагон вошёл красивый молодой кавказец со следовавшей за ним женой лет четырнадцати на вид и черноглазым ребёнком на руках, завёрнутым в шаль.

"Вы не могли бы нас впустить? – взмолился он. – В третьем классе нет мест, а мы так долго стояли и очень устали. Я даже могу немножко заплатить". И он стал развязывать узел на носовом платке, в котором, очевидно, хранились деньги.

Но проводник был непреклонен. "Нет, вы не можете ехать в вагоне второго класса с билетами в третий", – строго отрезал он.

"Но мой ребёнок – я должен о нём заботиться. Ему требуются подходящие условия".

"Тогда покупайте билеты второго класса или уходите". И проводник вытолкал маленькое семейство в соседний вагон, причём отец сильно протестовал, крича, что все классы должны быть упразднены.

"Именно так, – проворчала старуха, стоявшая в коридоре и наблюдавшая за этой сценой. – Иначе я не вижу, чем это лучше старого режима".

"Не волнуйтесь, мы ещё к этому придём, – сказал другой пассажир, мужчина. – Дайте нам время. Мы не можем сделать всё и сразу".

"Но до тех пор, пока их не упразднят, я обязан защищать свой второй класс", – парировал проводник, принявшись выгонять очередную семью, которая только что вломилась.

Ему всегда удавалось дать отпор пришельцам и заставить их исчезнуть, но поскольку шум возобновлялся каждый раз при остановке поезда на станции, то спали мы рвано и были рады, когда настало время вставать.

Наш состав шёл медленно, в среднем около восемнадцати[54] миль в час, и так как нам сказали, что мы прибудем в Орджоникидзе не раньше семи часов вечера, то мы устроились так удобно, как только смогли, чтобы провести долгий-предолгий день.

"По крайней мере, здесь тепло, – заметил Вик, – и после дьявольского холода Ростова нам, может быть, удастся избежать пневмонии. Неизвестно, что нас ждёт в этом Орджоникидзе, так что давай наслаждаться теплом, пока оно у нас есть".

Мы позавтракали козьим сыром, чёрным хлебом и минеральной водой, которые привезли с собой из Ростова, не желая рисковать возможностью попасть в сомнительный вагон-ресторан, а затем уговорили красного генерала выпить немного нашего растворимого кофе, который, по его признанию, оказался несравненно более ценным изобретением, чем американское средство от насекомых.

В течение всего утра мы не видим ничего, кроме бесконечных равнин, и, следовательно, вряд ли что-то пропустили, пока спали. Но вскоре появляются небольшие холмы, которые постепенно становятся выше по мере нашего продвижения на юг. Вдруг за станцией Грознефть вдалеке по правой стороне мы замечаем первую высокую заснеженную гору. Кавказец, которого я принимаю за зажиточного кулака и который стоит у окна рядом с нашим купе, говорит мне, что это знаменитый Машук, так часто воспеваемый нашими писателями и поэтами.

Мы стоим в коридоре и наблюдаем за пассажирами. Все они, за исключением генерала авиации, кавказцы и заполняют узкий проход своими широкими развевающимися бурками и высокими папахами. Тот человек, с которым я перекинулась парой слов, подходит к нам и начинает говорить тихим голосом.

"Вы иностранцы, поэтому я могу общаться с вами свободно, – таинственно произносит он. – Я хочу вас кое о чём предупредить: не верьте тому, что вам показывают и говорят. Условия в этом году плохие, очень плохие, и я знаю это, потому что я старый человек и всю свою жизнь прожил в этой части Кавказа. Меня прозвали кулаком лишь за то, что я хороший земледелец и у меня много зерна. И они хотят заставить меня отдать часть этого зерна, чтобы, как они говорят, накормить рабочих в городах. Но какое мне дело до этих рабочих? Я забочусь о своей семье, и почему я должен отнимать у них то, что по праву принадлежит им, а потом отдавать это другим – совершенно незнакомым людям? Вот уж точно кулак!" И, громко сплюнув, чтобы показать своё недовольство, он продолжает: "Но мы будем отстаивать свои права, мы не безоружны, знаете ли, и многое может до весны случиться". (И действительно случилось, и многие кулаки были высланы из своих поселений на Северном Кавказе за неповиновение властям[55]).

В этот момент к нам подходит другой кавказец и принимается задавать вопросы о жизни в Америке, так что первый решает ретироваться.

Мы останавливаемся на станции Курсавка, находящейся посреди большой и живописной станицы. Жители носятся взад-вперёд по перрону, продавая жареных цыплят, потроха, колбасу и сыр. Вик выходит, чтобы на них посмотреть, а за ним обеспокоенным взглядом наблюдает генерал авиации.

"По-моему, он нас слегка подозревает, – шепчу я Вику, когда тот возвращается, – наверное, удивляется, что мы здесь делаем – единственные американские туристы в это время года".

Мимо нас пролетают буквально десятки жареных цыплят, и крестьяне делают чудесный бизнес, ведь почти все в поезде их покупают. Когда мы уезжаем, всё съестное уже продано и торговцы спешат домой с пустыми тарелками и блюдами, которые они, без сомнения, наполнят к приходу следующего состава.

По дороге мы проезжаем расположенное справа от нас очень длинное и узкое поселение, которое тянется вёрст на восемь-десять и живописно выделяется на фоне покатых белых холмов. Земля покрыта снегом, так же как и крыши домиков, сверкающие в ярком солнечном свете. Здесь уже гораздо теплее, хотя лучи солнца ещё не способны его растопить.

Миновав станцию Крым-Гиреево, мы видим ещё множество сёл и хуторков, чередующихся с правой стороны у самого подножия неуклонно набирающих высоту предгорий.

Теперь, приближаясь к Машуку, который стоит, как повёрнутый лицом к северу часовой, мы замечаем, что за ним появляется длинная цепь высоких гор, уходящая далеко на юг.

Остановившись на станции Суворовская, мы читаем на табличке, что находимся в четырёхстах сорока шести верстах от Ростова. Температура продолжает расти, и здесь уже тает снег. Отсюда видна двойная горная цепь с Машуком на заднем плане и странной формы более низкой горой на переднем, выглядящей удивительно тёмной, будто на ней и вовсе снега нет[56].

"Но почему это так, – удивляюсь я, – когда все другие горы, выше и ниже этой, и даже равнины абсолютно белы?"

"Возможно, это действующий вулкан и снег тает на его тёплой вершине", – предполагает Вик, но я не слышала ни о каких активных вулканах в этом регионе.

Внезапно посреди равнины слева от нас вырастает одинокая зубчатая скала.

"Она называется Кинжал, потому что остра и на него похожа", – говорит кавказец, стоящий бок о бок с нами в коридоре.

Наш поезд медленно огибает эту причудливого вида скалу и вскоре оставляет её сиротливо стоять позади посреди холмистой равнины.

В два тридцать мы достигаем Минеральных Вод и смотрим, как из поезда выходят красноармеец и хорошенькая молодая ударница. Они всё так же, не умолкая, щебечут, весело смеясь и уже крепко держась за руки.

Минеральные Воды – замечательное место, расположенное посреди гор вулканического происхождения и обладающее многочисленными целебными источниками. Ранее их называли омолаживающими водами, поскольку они не только содержат ценные соли и газы, но и богаты радиоактивной энергией, так что их уникальные свойства прославили их на долгие годы. И существует множество санаториев и лечебных учреждений, куда рабочие со всего Союза нынче направляются на лечение и отдых Наркоматом социального обеспечения и другими трудовыми организациями.

Поблизости от Минеральных Вод лежат и другие известные здравницы: Ессентуки, Кисловодск, Пятигорск и Железноводск. И над всеми ними возвышается высочайшая вершина Кавказского хребта – гора Эльбрус, достигающая высоты более пяти с половиной тысяч метров.

Следующая наша остановка – Виноградная, где внезапно и таинственно высокие горы исчезают из виду и сменяются справа от нас пологими холмами, а слева – равнинами, простирающимися до самого горизонта.

На станции Георгиевск мы видим оживлённый открытый рынок с кучей прилавков, где крестьяне продают колхозные продукты: кур, хлеб, булочки и арбузы.

"А разве крестьянам разрешается так продавать свою продукцию на открытых рынках?" – спрашиваю я второго подошедшего к нам старика.

"Да, – отвечает тот. – После того как они выполнили все обязательства перед государством, они могут продавать свои излишки. Однако государство ухитряется забирать почти всё", – скорбно ворчит он, и я догадываюсь, что он, должно быть, тоже раскулаченный. "За зерно нам платят рублями, – продолжает он, – а что на них купишь? Слова властей полны обещаний, однако кооперативные магазины не получают достаточно товаров, а открытые рынки нас просто грабят. Хорошенькое же дело! Ведь, поверите ли, я за эти штаны двести рублей заплатил!" И он сердито смотрит на недостойную, по его мнению, одежду. Но когда к нам подходит лётчик, он замолкает и быстро исчезает, как и первый старик.

После Георгиевска вновь появляются горы и так же внезапно, как прежде исчезли. Отсюда открывается чудный вид на Эльбрус. С этой минуты хребет с сотнями высоких, острых, зазубренных пиков, составляющих диковинный и восхитительный контур, виден непрерывно. Мы проезжаем мимо большого колхоза с группой длинных и низких зданий. Лишь два из них завершены, а остальные пока ещё находятся в стадии строительства.

Солнце уже садится, его свет смягчается золотой дымкой. Горы приобретают тёмно-синий оттенок и превращаются в массивные силуэты, пронизанные яркими лучами там, где заходящее светило ударяет в заснеженные вершины или скользит сквозь исполинские разломы. И уже через полчаса на станции Солдатская хребет выглядит как длинная гряда тёмных туч на горизонте. Солнце село, больше нет сияющих шапок и сверкающих расщелин, небо над горами тёмно-золотое и плавно тускнеет с наступлением ночи. В сгущающейся темноте мы проезжаем Прохладную – огромную казачью станицу. Курени там белые, и во дворах растут фруктовые деревья. Звёздная ночь сейчас черна, потому что луна ещё не взошла, но на западе остаётся светящаяся полоса, на фоне которой выделяются горные зубцы, а у их подножия мерцают огни далёких станиц.

Затем над равниной появляется слабое свечение. Оно становится всё ярче и ярче, и вскоре поднимается большущая и багровая полная луна. Весь ландшафт купается в её мягком свете, и мы снова можем чётко видеть горы, которые теперь выглядят точно гряда пушистых серебристых облаков, увенчанных макушками, которые заставляют меня вспомнить о блестящих сахарных куличах.

Миновав станции Дарг-Кох и Разъезд, мы наконец оказываемся в Беслане, где нам нужно пересаживаться на местный поезд, так как тот, на котором мы ехали, идёт прямо до Баку. Нам сообщают, что "кукушку" до Орджоникидзе придётся подождать, может, час, а может, и больше.

"Кто знает? – говорит носильщик-осетин. – Та может прийти вовремя, а может опоздать – трудно предсказывать. Так что располагайтесь поудобнее и закажите в зале ожидания горячего чаю".

Мы следуем его совету и садимся за маленький столик в окружении аборигенов, которые с интересом смотрят на нас и завораживают Вика.

"Ты только глянь на их кинжалы, – восхищённо шепчет он. – Разве они не прекрасны? Какое мастерство изготовления! Я бы хотел такой иметь".

Два маленьких чернооких мальчугана с оливковой кожей в миниатюрных бурках и папахах подходят к нам и с удивлением щупают наши пальто.

"А почему вы так смешно одеты?" – застенчиво спрашивает один из них и после таращится озадаченно и растерянно, когда я отвечаю: "Потому что мы американцы".

"А кто такие американцы?" – интересуется он, и я рассказываю ему историю об Америке, которая лежит за горами да морями, далеко-далеко, и о маленьких американских мальчиках, которые не носят бурки и папахи.

"Расскажи ещё что-нибудь", – серьёзно просит он, но мы уже допили чай и, так как в зале ожидания довольно жарко и запах тяжёл, выходим и гуляем по платформе.

Ночь холодна, хотя и потеплее, чем в Ростове, и время от времени лёгкий ветерок шелестит сухими листьями тополей, окружающих вокзал. Аборигены выглядят необычайно высокими и зловещими, а их зубы, глаза и кинжалы угрожающе сверкают в лунном свете.

Но вот наконец прибывает наш поезд, и начинается дикая давка и борьба за места. Толкаемые локтями, пихаемые в спину, с оттоптанными ногами и, наверняка, кучей синяков, мы, судорожно хватаясь за свои чемоданы, в конце концов умудряемся вскарабкаться по лесенке в непроглядную темень вагона третьего класса – так называемого "жёсткого". Вик чиркает спичкой и чудом находит на лавке свободное место у окна. Мы с трудом втискиваемся туда и, всё ещё задыхаясь, смотрим, как другие пассажиры пробиваются внутрь.

"Что не так с этим поездом, почему нет света?" – сердито кричит какой-то мужчина, и голос в темноте степенно отвечает: "Вы, видно, товарищ, тут не местный и не знаете, что свет в этом поезде всегда гаснет, когда во время стоянки меняют локомотивы. Как только новый паровоз прицепят и мы будем готовы тронуться в путь, свет снова загорится".

"Ну и поезд!" – ворчит первый и чуть не падает, споткнувшись о пару вытянутых ног.

"Эй, вы не могли бы убрать с прохода свои чёртовы ходули, чтобы никто не сломал себе шею?" – орёт он, но толпа сзади толкает его в дальний конец вагона, и вскоре мы его уже не слышим.

Мы с Виком сидим рядом у открытого окна, запихнув чемоданы в уголок под нами. Все места уже заняты, мужчины и женщины теснятся в проходах. Пожилая кавказская пара внезапно делает попытку приткнуться между нами, однако другие пассажиры на нашей лавке протестуют.

"Дедушка, бабушка, здесь больше ни для кого нет места. Пожалуйста, уходите", – кричат они, но старики не слушают и в итоге садятся к нам на колени. Молодой человек рядом с нами вскакивает.

"Вы не можете так поступать! Это наши гости из-за океана, иностранцы, американцы, – кричит он, – вы должны быть гостеприимными, а не грубыми. Послушайте, вы же сейчас раздавите наших друзей. Ведь вы уже достаточно мудрые, чтобы это понять!" С этими словами и парой энергичных рывков ему удаётся снять их с наших колен.

"В соседнем вагоне полно мест", – громко заявляет другой пассажир, после чего старики начинают пробиваться наружу в надежде их там найти.

Целый час мы проводим в темноте и, забившись в угол, довольные тем, что сидим, слушаем споры, ссоры и смех толпы. Но наконец поезд трогается, и сразу же зажигается свет. Окно заклинило, и мы не можем его поднять, но, если честно, это, пожалуй, даже к лучшему, поскольку запах потных человеческих тел, плотно упакованных в едином маленьком пространстве, был бы слишком невыносим при закрытой фрамуге.

На верхней полке напротив нас лежит человек, который, деловито собирая со своей одежды вшей, давит их ногтем большого пальца. Однажды он даже бросает свой улов вниз, но все так громко и возмущённо протестуют, что он решает больше этого не делать. Я осторожно достаю из чемодана "Флит" и по-тихому делаю лёгкое и ненавязчивое опрыскивание, дабы никого не обидеть.

На другой полке за спиной мужчины лежит что-то вроде вороха ветоши, но позже тот шевелится и оказывается спящим мальчонкой. Вскоре он просыпается и вытягивает пару трогательно тонких голых ног, покрытых жуткими язвами, которые он временами лихорадочно почёсывает. Но когда кондуктор приходит проверить билеты, он быстро прячет ноги и снова превращается в неподвижную кучку тряпья. Кондуктор, зыркнув в ту сторону, решает оставить её без внимания и начинает скандалить с женщиной из-за отсутствия у той билета.

"Сколько раз тебе повторять, что ты не можешь ездить бесплатно? – гневно кричит он. – Но нет, ты меня не слушаешь, ты прячешься под лавку, как воровка, и думаешь, что я тебя там не найду. Зачем ты это делаешь? Почему ты катаешься туда-сюда по этому маршруту? Почему ты не такая, как все, и что мне с тобой делать?"

"Ссадите её с поезда", – советует кто-то, однако он отказывается, ссылаясь на то, что состав вообще не делает остановок, пока не доберётся до Орджоникидзе.

"А кроме того, – прибавляет он вполголоса, – я не могу бросить её в холодных полях, ведь она, знаете ли, малость 'не того'. Она дурочка, полоумная, и проводит всю свою жизнь, ездя взад-вперёд в этой 'кукушке'. Каждый день одно и то же".

Я жадно слушаю все эти разговоры, переводя их Вику настолько точно, насколько возможно.

И вот в одиннадцать сорок пять мы наконец вползаем в Орджоникидзе и нас встречают двое мужчин из гостиницы, которые, не подозревая, что я понимаю по-русски, бурчат друг другу: "Скажи-ка, что за блажь приехать сюда в такое время года? Разве они не знают, что через денёк-другой перевал закроют, ведь проезжать по нему на автомобилях становится слишком опасно? Я даже не знаю, смогут ли они выехать завтра. Мне бы не хотелось рисковать! Со дня на день начнутся туманы и метели, и если они попадут в снежный буран на полпути через перевал, то здорово влипнут. Они могут вообще не выбраться оттуда живыми! И я собираюсь телеграфировать в Москву, чтобы до весны к нам больше не присылали сумасшедших туристов. Я напрочь отказываюсь отвечать за их дурьи башки".

Мужчины страшно смущаются, когда я смеюсь и на отменном русском языке заверяю их, что мы не боимся и готовы рисковать своими чокнутыми головами.

"Это напомнило мне 'Эксельсиор' Лонгфелло: '«Ты не пройдёшь», – сказал старик'[57]", – делюсь я с Виком и перевожу ему взволнованные замечания, которые только что услышала.

В этот миг авто начинает шипеть и не хочет ехать дальше иначе, кроме как на самой низкой передаче.

"Что случилось?" – спрашивает служащий гостиницы, и шофёр печально отвечает: "Ну, это лучшее, на что способен этот драндулет. Я же говорил тебе, что мы не можем его использовать, пока он не будет починен".

"Но, Иван Иваныч, имей совесть! Подумай о туристах из Америки … не позорь – пожалуйста!"

Но шофёр только пожимает плечами и печально повторяет: "Это лучшее, что я могу сделать".

И так мы, шипя и пыхтя, ползём по улицам Орджоникидзе, а иногда и вовсе останавливаемся, вызывая большой интерес у редких прохожих.

"Это тот самый автомобиль, на котором мы собираемся пересечь наиопаснейшие горы на свете? – тревожно спрашивает Вик. – Если это так, то я сдаюсь прямо сейчас".

Безучастно усмехнувшись, я перевожу его слова служащему гостиницы, который тут же восклицает: "О, Боже, нет! Вы поедете в прекраснейшем 'Линкольне' … конечно, – добавляет он доверительным тоном, – если готовы заплатить по десять долларов с каждого. Если нет, то вам, к сожалению, придётся довольствоваться автобусом".

"Спроси его, что это за автобус, – требует Вик. – Зачем нам доплачивать двадцать долларов, если автобус достаточно хорош? Кроме того, на автобусе может быть безопаснее".

"Ну, что ж, – отвечает мужчина, – завтра утром вы сами его увидите. Всё, что я могу сказать, это то, что все автобусы очень ветхие и неудобные, и останавливаются, когда вы этого не желаете, и не останавливаются, когда вам это действительно нужно. К тому же они не защищены от дождя, частенько ломаются, и их приходится ремонтировать по дороге. В остальном с ними всё в порядке. Видите ли, в это время года, когда нет приезжих, хорошие автобусы убирают на зиму, а вместо них используют старые".

"Вон как раз катит один", – кричит шофёр, указывая на странного вида допотопную колымагу, которая тащится к нам, грохоча, как фургон, полный молочных бидонов, а его огромный брезентовый чехол уныло хлопает на ветру. Автобус до отказа набит пассажирами в бурках и папахах.

"Эй, товарищ! Как поездка?" – орёт наш шофёр, высовываясь из окна. Ему не нужно сбрасывать скорость, чтоб задать этот вопрос, так как наш автомобиль движется не быстрее, чем пару миль в час.

"Отлично. Сломались только дважды", – весело отвечает водитель автобуса, тарахтя мимо нас.

"Вопрос с транспортом на завтра решён. Мы выбираем 'Линкольн'", – объявляет Вик, и гостиничный служащий горячо заверяет нас, что мы о своём решении не пожалеем.

Наконец мы добираемся до цели и после настоящего кавказского ужина с шашлыком и красным вином ложимся спать в компактном, чистом, голом и ледяном номере. Наш кашель усиливается, и мы гадаем, не окажемся ли в итоге в тифлисской лечебнице, преодолев перевал в открытом лимузине.

"Но, – изрекает Вик, – отступать бесполезно. Подумай о холоде в Ростове и о том, что мы не можем оставаться в этом притоне. В Тифлисе, знаешь ли, может быть тепло". И мы решаем ехать дальше, даже если проснёмся совершенно больными.

Встреча Запада с Востоком

1

Утром мы поднимаемся в шесть (как ни странно, наш кашель слегка поутих), худо-бедно умываемся, поскольку горячей воды нет, а холодной очень мало, надеваем всё имеющееся у нас тёплое бельё и после завтрака, состоящего из чая с лимоном, омлета, кавказского козьего сыра и отменного ржаного хлеба, направляемся к "Линкольну", стоящему перед гостиницей и окружённому большой оравой восхищённых владикавказцев. Вид Вика в его обычных американских пальто и шляпе вызывает настоящий переполох.

"А где же его бурка? Где его папаха?" – голосит незнакомый юноша, и: "Вы не можете ехать в такой одежде, вы замёрзнете на перевале", – в смятении восклицает наш дружелюбный гостиничный служащий, в то время как толпа вторит на манер оперного хора: "Он не может так ехать, он замёрзнет".

"Что же случилось на этот раз? Что они все говорят?" – нетерпеливо интересуется Вик, видя, как местные жители, тревожно таращась, тычут в него пальцами.

"Утверждают, что ты в этом пальто обратишься в ледышку" – мягко объясняю я.

"Ну, и что с того? Какое им всем до этого дело? – бурчит он. – Хотя, конечно, это очень любезно с их стороны – обо мне беспокоиться. Скажи им, что у меня под пальто есть куча всяких тёплых вещей".

Но даже несмотря на то, что я подробно описала заинтересованной публике его нижнее бельё, ту это не удовлетворило.

"Они говорят, что тебя нужно завернуть хотя бы в несколько одеял", – поясняю я, и наконец после долгого ворчания Вик соглашается накинуть три ярких кавказских одеяла на плечи и одно на голову.

"Ну, теперь-то я выгляжу достаточно по-дурацки, чтобы всех устроить?" – раздражённо спрашивает он, и хотя я не в силах, глядя на него, удержаться от смеха, окружающие остаются крайне серьёзными и одобрительно восклицают: "Да, вот теперь всё в порядке, теперь он не окоченеет на перевале".

Итак, мы отправляемся в путь вместе с ещё одной пассажиркой – молодой русской девушкой по имени Аида, хозяином гостиницы в Орджоникидзе, главным механиком гаража и шофёром.

"Это опасное путешествие, – объясняет он, – и вы должны иметь с собой несколько компетентных специалистов на случай разных возможных происшествий".

Мы начинаем нашу поездку при хороших обстоятельствах: у нас впереди несколько часов дневного света, погода ясная и мягкая, лимузин, по всей видимости, в хорошем состоянии, и все сопровождающие – кавказские горцы, много раз в своей жизни ездившие через перевал, причём во все сезоны и в любую погоду.

Нам не требуется много времени, чтоб вырулить из небольшого городка Орджоникидзе, и, попав на открытую местность, мы созерцаем недалеко впереди гряду высоких гор, увенчанную могучим Казбеком – одной из самых высоких вершин Кавказа. Мы постоянно встречаем группы живописных аборигенов, двигающихся либо верхом, либо пешком, либо в своих типично библейских повозках, запряжённых терпеливыми волами. Наш автомобиль – единственный на дороге, и мы мчимся на хорошей скорости, как вдруг, примерно через полчаса после выезда из Орджоникидзе, раздаётся громкий хлопок, потом ритмичный стук, и наша задняя правая шина сплющивается, словно блин.

"Я так и думал! – восклицает Вик из-под одеял. – Разве я не говорил тебе, что эти шины никуда не годятся? И на них нет цепей! Мы никогда в Тифлис не доберёмся".

Однако шофёр оказывается необычайно умелым. Он быстро меняет колесо, и мы снова едем.

Следуя от Орджоникидзе вдоль реки Терек, мы вскоре достигаем первого узкого перевала, походящего на естественные ворота с высокими коричневато-серыми утёсами по обе их стороны и ведущего прямиком к главному хребту. Поток здесь сильный и бурный, так как течёт по большим валунам.

Мы пересекаем ряд небольших кряжей, прежде чем выйти к главному хребту с его знаменитейшим Дарьяльским ущельем, что прорезает его насквозь. Высоко на горе мы зрим силуэт легендарной башни царицы Тамары и голову старика, нарисованную на плоской стороне огромной скалы.

"Никто не знает, кем он нарисован. Быть может, это сделали тысячу лет назад, – мечтательно говорит один из наших кавказцев. – Вы только посмотрите на него! Он как живой, и всё же никто никогда к нему не прикасался. Некоторые местные жители даже верят, что это дело не человеческих рук".

Мы проезжаем под гигантской нависающей скалой, названной "Пронеси, Господи", поскольку она выглядит необычайно опасной и путники всегда её боялись. Дорога петляет по высоким горам, время от времени ужасно близко от обрывающейся более чем на тысячу метров пропасти, на дне которой пенится Терек. В ущелье присутствуют два воздушных потока: один ледяной, а другой, идущий с юга, чрезвычайно тёплый. И они периодически сменяют друг друга, а потому Вик то сбрасывает свои одеяла, то вновь, ворча, натягивает.

Несомненно, эти странные ветры, продувающие теснину в обе стороны, то холодные, то горячие, перемешивают воздух Севера, который приходит из Арктики, с воздухом Востока. В конце Дарьяльского ущелья мы делаем остановку на обзорной площадке Казбека – террасе высоко на главном хребте, —выходим из нашего лимузина и любуемся на открывающийся вид. Это чу́дное зрелище, так как Казбек несколько отделён от других гор и стоит особняком. Когда-то это был действующий вулкан с двумя кратерами, но теперь его жерла мертвы, а склоны покрыты нетающим снегом, искрящимся на солнце на фоне насыщенно сапфирового неба.

"На Казбеке восемь ледников, – говорит один из сопровождающих нас мужчин, – и в прошлом году я поднялся так высоко, что достиг ледника Гергети. Там я попал в снежную бурю и думал, что уже не вернусь живым, но теперь я опять готов совершить восхождение. Многие люди каждый год стремятся подняться на Казбек, но это нелегко. Видите тех парней там наверху? Они как раз пытаются это сделать". И он указал на несколько мелких чёрных точек, которые медленно ползли вверх по склону.

Вскоре мы въезжаем на Гудаурский перевал на высоте около двух тысяч четырёхсот метров и оказываемся посреди обширных заснеженных горных лугов, а вокруг нас широким кругом возвышаются фантастические ледяные вершины, утыкающиеся в ярко-синее небо. Наш автомобиль похож на маленького чёрного жука, ползущего по гладкой белой поверхности, и мы, сидящие в нём, выглядим ужасно беспомощными созданиями перед лицом могучей стихии, которая, пусть сейчас добра и спокойна, может легко в любой момент нас уничтожить. Снег так ослепителен, что у нас начинают болеть глаза, и кавказцы советуют нам щуриться и не смотреть на него слишком пристально.

"Делайте так", – говорит один из них и сужает веки до тончайших щёлочек.

Иногда дорога вплотную подступает к отвесному обрыву, и тогда я зажмуриваю глаза так крепко, как только способна, и вцепляюсь в одеяла Вика. Здесь страшно холодно, и наши лица начинают мёрзнуть.

"Это ещё ничего, – говорит начальник гаража, когда я жалуюсь, что не чувствую носа. – Довольно комфортно. Вам повезло, что сегодня такой приятный тёплый день. Вам бы в мороз сюда попасть".

Но вдруг автомобиль заносит на повороте у края пропасти. Задние колёса слетают с дороги, но, хвала Господу, застревают в глубоком снегу на дальней от бездны обочине. Шофёр решает поддать газу, но колёса лишь глубже увязают в сугробе.

"Подожди! Подожди!" – кричат остальные мужчины и, выскочив, начинают тянуть, толкать и поднимать заднюю часть лимузина.

"Не лучше ли нам тоже выйти и помочь вам?" – спрашиваю я тоненьким слабым голосом, но они отрезают: "Нет, вы должны оставаться внутри для балласта".

Итак, мы служим балластом, и притом передние колёса отвратительно близки к краю бездны. В этот момент с грохотом подъезжает старый автобус, которым мы ранее побрезговали, и несколько горцев, выскочив, помогают нашим мужчинам с вытаскиванием. В итоге после долгих криков и стонов у них это получается. С рёвом мощного мотора авто начинает двигаться и после одного головокружительного рывка в неверном направлении, от которого у меня перехватывает дыхание, поскольку на одно краткое мгновение я встречаюсь глазами с дном пропасти, выравнивается, и мы едем дальше, махая руками в знак благодарности нашим спасителям.

Я ощущаю себя обмякшей, как тряпка, а бедную маленькую Аиду мучает тошнота от укачивания.

"Что с вами, товарищ? – строго спрашивает шофёр. – Верной коммунистке-ударнице не пристало так себя чувствовать". И бедняжке ничего не остаётся, как улыбаться, уверяя его, что с ней всё в порядке.

Вскоре мы достигаем самой верхней точки перевала и снова останавливаемся, чтобы полюбоваться волшебным видом. Позади нас остались самые высокие горы Кавказа, а впереди лежат более низкие кряжи, по которым дорога, окрещённая Млетским спуском, дико петляет над пропастью Койшаурской долины.

"Как тебе сидится на вершине мира?" – спрашивает Вик, и я, оправившись от недавнего страха, с энтузиазмом отвечаю: "Мне это нравится, и я хотела бы жить в одной из здешних пещер, оставшись навсегда".

На Гудаурском перевале было холодно, но здесь температура явственно выше и снег действительно тает. Мы совершаем прекрасный, хотя и захватывающий дух, умопомрачительный спуск в нашем лимузине вниз по склону от скованных льдом вершин к зелёному дну долины. На полпути мы останавливаемся у гейзерного фонтана, пьём холодную минеральную воду и ходим взад-вперёд по узенькой площадке, дабы избавиться от головокружения. Ниже видна наводящая на мысль о библейских временах примитивная мельница. Рядом с ней возится древний старик в живописном рубище.

"Я его знаю. Он живёт вон там", – говорит наш шофёр, указывая на дыру высоко над нами в крутом склоне.

Дальше мы видим и большие отары горных коз, и стаи индеек, и многочисленные селения с архаичными сторожевыми башнями, которые местные жители строили, чтоб издалека заметить приближение неприятеля.

Мы уже в Грузии, на родине Сталина, в ласковой зелёной долине реки Арагва. Тут начинаются леса, возделанные поля и виноградники. Мы останавливаемся на обед в одном из аульчиков в примитивной маленькой харчевне, едим шашлык и пьём грузинское вино Москатель. И снова едем дальше, пока не добираемся до древней столицы Грузии – Мцхеты.

"Вот где зародилась наша культура, – замечает один из наших новых друзей, грузин по национальности. – Когда-нибудь вам стоит тут остановиться и посетить все местные достопримечательности. К примеру, Самтаврийский монастырь с гробницами наших царей и древним могильником, где погребения устроены друг над другом длинными рядами и где было найдено множество замечательных артефактов, некоторым из которых под две тысячи лет. Вы можете увидеть их в музее в Тифлисе. А ещё неподалёку расположен пещерный город Зедазени, вероятно, один из древнейших на свете".

"Однако, – перебивает его другой наш спутник, – не забывай рассказывать и о новых достижениях. Вот хотя бы о первой в Грузии гидроэлектростанции, которая питает Тифлис электричеством".

И когда мы подъезжаем к тому месту, где встречаются две горные реки – Кура и Арагва, – он не без гордости указывает на большую бетонную плотину и здание энергоблока.

"Всё это замечательно, – комментирует Вик мне на ухо, – однако она, честно говоря, выглядит абсолютно нелепо именно здесь, в этой доисторической обстановке со всеми старинными пещерами и башнями".

С этого момента и по мере приближения к Тифлису движение становится всё более и более затруднённым. Длинные вереницы скрипучих повозок, запряжённых огромными волами, преграждают дорогу, и приходится много раз останавливаться и терпеливо ждать, пока медленно движущихся тяжеловозов не убедят сдать в сторону. Арбы наполнены виноградом, навозом, шкурами и тушами животных. По их краям сидят женщины и дети в ярких цветных нарядах, а отцы семейств идут рядом, подгоняя свой тягловый скот. Мы проезжаем мимо отар коз и овец, которых хозяева гонят в город, и мимо тяжело нагруженных ослов, а мимо нас галопом проносятся всадники в развевающихся за их спинами бурках.

"Вот это сильнее, чем что-либо другое, по-настоящему заставляет меня думать о днях Авраама", – радостно восклицает Вик, когда мы попадаем в гигантскую пробку из повозок, волов, ослов, коз, овец, индюшек и их владельцев. Гвалт стоит невообразимый и с каждой минутой становится громче, животные, птицы и люди возбуждаются, блеют, чавкают и кричат во всё горло. И в довершение картины идёт, покачиваясь, верблюд, ревя и проталкиваясь сквозь эту толчею странных существ. Наш автомобильный клаксон гудит, не переставая, но никто не обращает на него ни малейшего внимания, и на деле рёв верблюда оказывается гораздо более эффективным, так как чудно́е животное умудряется нас обогнать, пока мы безнадёжно стоим, сигналим и ждём.

Но вот мы всё-таки трогаемся и вскоре вдали уже можем разглядеть сердце Кавказа – Тифлис.

2

Окраины и бедные кварталы Тифлиса являются типично восточными, и люди там выглядят чрезвычайно живописно, однако центральная часть города современна и для неё характерны большие широкие улицы, привычные магазины, автомобили и пешеходы в европейской одежде.

Наша гостиница "Ориант"[58] оказалась превосходной. Там нам выделили огромный номер с невероятно высоким потолком, необычайно длинными окнами и великолепным видом на гору Давида[59], которая, казалось, находилась всего в двух шагах, сразу за пустырём, где ранее стоял православный собор[60]. Сейчас он снесён, и на этом месте будет возведено гигантское советское здание – Дворец культуры[61]. Выглянув из окна, мы могли слева увидеть бывший дворец наместника Кавказа графа Воронцова-Дашкова. Он был родным братом моей крёстной матери, по совместительству двоюродной бабушки по мужу, княгини Ирины Паскевич, и, хотя я не являлась его кровной родственницей, всегда называла его дядей Ларри[62], поскольку очень подружилась с ним, когда была маленькой девочкой и мы оба гостили у наших общих родственников в Гомеле во дворце Паскевичей. В последний раз я видела его там в день своего пятнадцатилетия, когда он и двое других моих дядьёв, Балашов и Куракин, не имея возможности купить никаких подходящих подарков в простеньких гомельских магазинах, вручили мне жемчужную булавку для шарфа, жемчужные шпильки, пару золотых запонок, несколько большущих шёлковых носовых платков и трость с серебряным набалдашником – всё типично мужские вещи, которые у них оказались с собой. И я помню, как забавно выглядел мой праздничный стол со всеми этими разложенными на нём предметами, однако сам факт того, что мои подарки были столь нестандартными, чрезвычайно меня обрадовал, и я тут же приняла мужскую позу и стала расхаживать с шёлковым шарфом на шее и воткнутой в него жемчужной булавкой, с золотыми запонками в рукавах моей поистине девичьей блузки и с лихо раскачиваемой в правой руке тростью – к полному ужасу моей матери, хотя та никак не могла помешать мне носить и пользоваться упомянутыми вещами, пока мои дядья нас не покинули. Похоже, и им шутка сильно понравилась. Но как только они уехали, мама конфисковала моё новое имущество, и я не видела его до тех пор, пока не вышла замуж.

"А для чего сейчас используется дворец наместника?" – спросила я зашедшую в нашу комнату горничную, и та ответила, что это здание занято Советом Закавказской Федерации и Грузинской Республики[63].

"Мы обязаны посетить этот дворец – твёрдо заявила я Вику. – Там, наверное, полно фамильных портретов и вещей, потому что до Воронцова-Дашкова наместником Кавказа являлся также мой прадед Паскевич, а его сын, мой двоюродный дедушка Фёдор, женился на сестре Воронцова Ирине".

"О, Боже! – вздохнул Вик, – Ну почему у вас, русских, повсюду родственники? И то, как вы женитесь, делает всё это ещё более запутанным. А теперь дай-ка разобраться: у твоего прадеда, князя Паскевича, был сын Фёдор, и он женился на сестре графа Воронцова Ирине, а она стала твоей крёстной матерью, и поэтому тебя назвали Ириной, верно?"

"Да, верно, однако не только это. Вот тебе нечто ещё более запутанное: прадед Паскевич женился на Елизавете Грибоедовой, а она была сестрой нашего знаменитого поэта, написавшего пьесу 'Горе от ума'. Эта пьеса – классика, и её по сей день можно увидеть на сцене МХАТа. А поэт Грибоедов, выходит, – мой двоюродный прадед по женитьбе и вообще-то похоронен тут, в Тифлисе, на горе Давида. Вероятно, мы можем прямо из этого окна увидеть его могилу".

"Всё, хватит, прекрати, – устало попросил Вик. – Я уже безнадёжно запутался в твоих нескончаемых родственниках, и если ты добавишь к имеющемуся списку ещё хоть одно имя, то я никогда больше не смогу разобраться во всех этих взаимосвязях".

На следующее утро, после хорошего грузинского завтрака, мы предприняли вылазку в компании двух туристов армянского происхождения, одного из которых, американского гражданина из Нью-Джерси, мы уже встречали на лайнере "Бремен", другой же, французский гражданин, оказался известным писателем Герда́ном. Оба они только что вернулись из Эчмиадзина под Эриванью, где принимали участие в выборах армянского верховного священника, или католико́са.

"Это было крайне интересное событие, – сказал Гердан. – В выборах приняли участие как все высшие сановники Армянской григорианской церкви, так и представители прихожан из всех армянских зарубежных диаспор. Эчмиадзинский собор, хотя и перестраивавшийся в последующие годы, на самом деле был основан ещё в третьем веке святым Григорием Просветителем. Этот святой, принадлежавший к царскому роду Армении, обратил в христианство царя Тиридата, который, в свою очередь, затем крестил и весь свой народ. Однако первыми апостолами христианства в Армении были святые Фаддей и Варфоломей. Имя новоизбранного католикоса – монсеньор Хорен. Ему пятьдесят девять лет. Его избрание проходило при большом энтузиазме со стороны окружавших храм бесчисленных верующих, и это не слухи, потому что я сам там присутствовал".

"Как интересно! И вы рассказываете красивым книжным языком", – восхищённо воскликнула я. Вот тогда-то он и признался, кем является.

"Но разве не странно, что сюда, в атеистическую страну, вы проделали весь путь из Америки и Франции, чтобы избрать армянского папу?" – удивился Вик.

"Вовсе нет, – ответил приятный человечек из Нью-Джерси. – Советское правительство постановило, что каждый волен верить и поклоняться так, как он хочет, или не верить и не поклоняться, что, разумеется, больше подходит им самим, поскольку они атеисты".

Затем он печально сообщил нам, что приходит в себя после острого приступа несварения желудка, вызванного тем, что он уже несколько недель не ел ничего, кроме блюд армянской кухни, и поэтому с нетерпением ждёт приятного длительного пребывания в Берлине, где надеется вкусить привычной американской пищи.

"Видите ли, несмотря на то, что я по происхождению армянин, я так долго жил в Америке, что мой желудок уже не выдерживает нашей национальной стряпни", – пожаловался он и, похоже, сильно удивился, когда я сообщила ему, что, напротив, просто расцветаю на своей родной снеди и уже прибавила пару-тройку кило с тех пор, как вернулась в Россию.

Мы начали своё утро на восточном базаре и бродили по узким улочкам, переходя из одной мелкой лавчонки в другую и любуясь их витринами с кавказскими кинжалами, серебряными поясами и бирюзовыми украшениями, а также наблюдали за работой часовщиков и пекарей, замешивавших большие плоские грузинские лепёшки и пришлёпывавших их на бока старинных круглых глиняных печей (очень похожих на те, что были в Помпеях), где лепёшки держатся до тех пор, пока полностью не будут готовы.

Сделав остановку в знаменитой церкви святой Нины, покровительницы Грузии, мы созерцали её прекрасную икону и за ней простой крест из виноградной лозы, который она получила от Богородицы и несла с собой, когда бежала из Армении в Грузию. В этой церкви похоронены многие грузинские князья, и, к отчаянию Вика, я обнаружила там могилу ещё одного своего родственника, но на сей раз дальнего – князя Эристова. И хотя мне ещё предстояло осмотреть много мощей святых и прекрасных икон, он поспешил меня из церкви вывести.

Сидя снаружи на тротуаре, мы глядели на группу бродяжек, в большинстве своём слепых и покрытых язвами, которые играли на струнных панду́ри и отбивали ровный ритм на барабанчиках до́ли, распевая бесконечные песни высокими гнусавыми голосами.

И везде, куда бы мы ни пошли, мы видели толпы людей многих национальностей: грузин, армян и прочих кавказцев, евреев, персов, турок и русских, и все они жили, как я обнаружила, в разных частях города, никогда меж собою не смешиваясь.

Дважды пройдя по мостам над бурлящей мутной рекой Кура и по пути миновав мусульманскую мечеть, мы подошли к знаменитым в Тифлисе серным баням. В сущности название города происходит от древнегрузинского слова, означающего "тёплый источник".

"Я должен рассказать вам печальную историю об этих банях, – начал Гердан. – Будучи в городе в последний раз несколько лет назад, я надумал их посетить и однажды утром отправился на поиски прекрасного заведения, о котором столь много слышал. Однако я заблудился и решил спросить дорогу. Какой-то человек вызвался быть моим проводником и после долгой прогулки привёл меня, как он уверил, к тем самым баням. Итак, я вошёл туда, разделся и, прежде чем успел понять, что со мной случилось, так как там было довольно темно, оказался в огромном, заполненном десятками людей бассейне. К моему ужасу, некоторые из них прямо в него сморкались, другие полоскали горло водой, в которой купались, а третьи вообще промывали самые ужасные на вид язвы. Так вот, когда я увидел, где нахожусь и что происходит, я выскочил оттуда как ошпаренный и, памятуя о страшных ранах, которые узрел, потребовал, чтобы на меня вылили несколько вёдер горячей воды. Только тогда я немного успокоился, хотя ещё несколько дней после этого чувствовал, как моё тело зудело, и ожидал, что в любой миг меня сразит какая-нибудь жуткая болезнь. Но это, конечно же, было просто мнительностью, и ничего подобного не произошло. 'Куда вы меня привели?' – с негодованием спросил я своего проводника, терпеливо ожидавшего снаружи. 'Ну, очевидно, в бани', – невозмутимо ответил тот. 'Какие бани?' – взвизгнул я. 'Ох, в те, что для бедных людей! Вы же не сказали, что хотите в дорогие, где нужно щедро платить за вход'".

"Дорогое" заведение, "где нужно щедро платить за вход", оказалось очень разумным по цене и чрезвычайно привлекательным – с маленькими индивидуальными ванными комнатами, облицованными весёленькой цветной плиткой. Мы с Виком даже на минуту заколебались, не сесть ли и нам самим в парочку этих прославленных серных ванн, но время поджимало, у нас было множество других планов, и мы, немытые, покинули это место. К сожалению, в тот вечер мы обнаружили, что в гостинице не было горячей воды, и осудили себя за отказ насладиться удобным комплексом с тёплой турецкой парной, когда нам выдалась столь уникальная возможность.

После посещения бань мы простились с дружелюбными армянами, которые уже через час должны были уезжать в Москву, а сами направились в Ботанический сад, расположенный на полпути к холму, на вершине которого стоят развалины крепости IV века, принадлежавшей некогда грузинскому князю. В красиво разбитом парке растут бамбук, папирус, шелковица и другие субтропические растения. Мы поднялись на самый верх, к древнему замку, и там присели отдохнуть. Оттуда Тифлис и все его пригороды видны как на ладони, и такое зрелище сто́ит того, чтобы одолеть крутой подъём. Позади нас красовался замок, слева – гора Давида с её фуникулёром, под нашими ногами, прямо у подножия холма, уходя правее и простираясь до Куры, лежал старый Тифлис с его узенькими улочками и крошечными двориками, красными крышами, куполами, минаретами, серебряными шпилями и луковицами православных церквей, а ещё дальше, в центре, виднелся и новый Тифлис с широкими проспектами, современными зданиями, трамваями и автомобилями. На заднем же плане, на горизонте, огромным полукругом возвышалась длинная цепь коричневато-серых гор. И мы долго сидели там, а потом спустились по крутой тропинке, ведущей прямо в город.

Осторожно спускаясь по предательскому склону, мы вдруг наткнулись на группу загорелых оборванцев с книгами и листами бумаги в руках. Один из них, абсолютно не смущаясь и не обращая на нас ни малейшего внимания, громко что-то декламировал и продолжил делать это, когда мы остановились рядом с ним. Крайне заинтересованная, я в конце концов спросила одного из этих юношей, кто они и чем занимаются, и тот поведал мне, что они студенты и готовятся к экзаменам в университете и иных учебных заведениях.

"Ведь в Грузинском государственном университете учатся более семи тысяч человек, – пояснил он. – А помимо него, у нас есть коммунистический университет и политехнический, педагогический и историко-археологический институты. Последний – мой". Сказав всё, что счёл нужным, он вежливо поклонился и, отвернувшись, продолжил читать.

Благополучно спустившись вниз и, что касалось меня, сломав лишь один каблук, который мне снова приклеил морщинистый старый сапожник в своей крошечной мастерской у тротуара, мы отправились исследовать другой конец города и увидели новые рабочие кварталы, большие общежития для студентов и санаторий для туберкулёзных больных. К вечеру погода изменилась, стало холодно и ветрено, и когда мы вернулись в гостиницу, нам сказали, что в горах страшная метель и перевал закрыт для любого движения.

"Вам повезло, что вы проехали вчера. Если бы вы подождали ещё один день, то попали бы в буран, и тогда с вами могло бы случиться всё, что угодно", – сказал портье, и Вик согласился, что на этом перевале всякое возможно и остаётся лишь удивляться, что с нами ничего не стряслось.

"Почему бы вам не посетить Грузинский музей? – предложил портье. – Он совсем рядом, и у вас ещё есть время до его закрытия".

Музей оказался просторным зданием высотой в три этажа, которое было недавно достроено и в конечном счёте должно было стать одним из инструментов культуры в борьбе с интеллектуальной бедностью, существующей на Кавказе. Со взрослых посетителей за вход взимается тридцать пять копеек, и попечители менее чем за год смогли подготовить вполне интересную экспозицию.

На первом этаже стояли длинные ряды ящиков с найденными в Грузии различными рудами и соответствующими картами, указывавшими их местонахождение. Здесь были представлены образцы серы, железа и медного купороса исключительной насыщенности, а также вулканические породы, соляной камень, квасцы (вещество более твёрдое, чем соляной камень, и практически белоснежное) и горные кристаллы в различных формах, которые добывают на Казбеке. Ещё одну коллекцию составляли прекрасные грузинские разноцветные мраморы, кварцевые образования, гипс, пемза (используемая для стирания чернил), цеолиты и розовый, серый, чёрный, зелёный и синий пегматиты. Тут же были выставлены различные виды угля в коксе и брикетах, сырая и рафинированная нефть в банках, нефтепродукты и бензин. По центру одной из стен зала стоял мраморный бюст Сталина.

"Интересно, думал ли он, будучи тифлисским семинаристом, что когда-нибудь станет управлять ста шестьюдесятью миллионами человек?" – спросил Вик.

Но я была слишком занята рассматриванием окаменевших деревьев, улиток и рыб, чтоб отвечать на столь нелепый вопрос.

На втором этаже мы нашли выставку культуры древнего племени горцев, называемых хевсурами, которые живут к югу от Тифлиса почти так же, как и сотни лет назад. Их около шестидесяти тысяч, и они – одна из немногих сохранившихся первобытных рас. Нам показали их инструменты, кувшины, ступки и пестики, а также каменный молитвенный дом. На всех их орудиях и одежде видны кресты, и предполагается, что они являются потомками первых искателей Святого Грааля. Боевые кольца (носимые на больших пальцах воинов), ножи, кинжалы и металлические кольчуги, которые якобы не может пробить ни один меч, – вот боевые принадлежности каждого из их мужчин, заменяющие сабли и ружья. Племенной дом с красивой резной мебелью и кроватями, хотя ещё зачем-то и с плугом в одном из углов помещения, демонстрировал, как живут эти люди.

"Будучи беременной, хозяйка дома спит в сарае с коровами, – объяснила нам работница музея. – И только когда ребёнок рождается, муж разрешает ей вернуться в их жилище. Однако мы изменим всё это, научив женщин понимать, что они равны мужчинам, даже если им приходится рожать детей".

"Вы думаете, они от этого станут счастливее?" – поинтересовался Вик, однако в виде реакции получил лишь презрительный взгляд.

Свод правил этого горного народа содержит перечень наказаний, которые выражаются в плате коровами за определённые проступки, а знахарь и его орудия пытки считаются следующей по силе вещью после кинжала.

Резные рога для питья, пояса филигранной работы, расшитые перчатки, рубахи, штаны и сумочки свидетельствуют о мастерстве этих странных, забытых людей.

Посетив ещё выставку животноводства, где были представлены описания всех болезней крупного рогатого скота и способы их лечения, а также стенд с закатками, содержавшими испортившиеся овощи и фрукты, дабы научить хозяек консервировать их, не отравляя позже своих супругов, мы с чувством полного удовлетворения покинули музей.

3

Вскоре мы обнаружили, что ресторан "Орианта" являлся одним из самых приятных мест в Тифлисе, так как еда была превосходной, а музыка – даже в высшей степени таковой. Первый скрипач был замечательным исполнителем, и мы часами сидели и слушали его. Будучи худощавым юношей с непринуждённой улыбкой, постоянно озарявшей его лик, он выходил на эстраду в старом синем сюртуке, поношенных серых брюках и коричневых башмаках и осторожно разворачивал свою скрипку, которую раз от раза приносил завёрнутой в рваную газету. При всём том скрипка была от Страдивари, а её хозяин – великим музыкантом. Посетители, почти все – грузины, которые много ели, обильно пили, поднимали друг за друга тосты и непрестанно веселились, вмиг затихали, как только он начинал играть, да так, что можно было услышать падение булавки, а когда затихал он, бурно аплодировали, прося: "Ещё, ещё". Регулярно оркестр исполнял кавказскую музыку, и тогда грузины, вскочив с мест, танцевали лезгинку. Однажды некий старик сплясал посреди зала в полном одиночестве, "дабы показать молодёжи, как это делается по-настоящему", как он выразился, когда утихла буря оваций.

Наша маленькая русская подружка Аида, будучи очень молодой и хорошенькой, повсюду привлекала повышенное внимание и получала больше приглашений на танец, чем могла принять. Она обожала "джаз-бэнд", как она называла всю американскую танцевальную музыку, и всякий раз, когда её играл оркестр, умоляюще смотрела на Вика. И тогда тот приглашал её и деликатно кружил в фокстроте по залу под звуки мелодий "Бамбалина" и "Калифорния, я иду", а молодые кавказцы смотрели с большим интересом и даже сами переставали отплясывать, чтоб проследить за каждым движением ног Вика и выяснить, как же в Америке умудряются выделывать подобные па. Несколько раз к нашему столику подходили грузины, которые сначала вежливо кланялись Вику, как бы спрашивая его разрешения, а потом приглашали меня танцевать, на что я, к сожалению, не была способна, поскольку мои ноги всегда слишком уставали к вечеру после долгого дня знакомства с достопримечательностями.

4

Наше паломничество к захоронению Грибоедова заняло почти целый день. Однажды рано утром мы отправились туда пешком и, пройдя мимо бывшего Воронцовского дворца, стали восходить на гору Давида. Представлявшись поначалу довольно лёгким, подъём по неровной крутой дороге оказался трудоёмкой задачей, и мы прибыли к небольшому некрополю на середине горы, чуточку запыхавшись. Мы нашли ворота запертыми и после нескольких минут звона в колокольчик, стука и отчаянных криков уже собирались сдаться и вернуться в город, как вдруг с балкона маленького белого домика прямо над нами, которого мы даже не заметили, послышался голос, и, подняв глаза, мы узрели там молодого человека, перегнувшегося через перила и делавшего нам явные знаки подойти поближе.

"Что вам нужно? Вы хотели бы посетить музей?" – спросил он.

"Какой музей?" – не поняла я.

"Ну, Грибоедова, разумеется. Тут собрана богатая коллекция его рукописей, портретов и различных вещей. Но сейчас их увидеть не получится, поскольку музей официально закрыт на ремонт. Приходите опять через три недели".

"О, но мы не сможем, – простонала я, трагически разводя руками и стараясь выглядеть как можно более жалкой. – Мы американцы, приехали из Филадельфии и уже на днях покидаем Тифлис".

"Так вы действительно интересуетесь Грибоедовым?" – строго спросил молодой человек.

"Интересуюсь ли?! Да ведь я же его …" – и уже собиралась открыть, что являюсь правнучатой племянницей поэта, когда Вик, похоже, постоянно угадывающий, что именно я намереваюсь сказать, дёрнул меня за рукав и прошептал: "Пожалуйста, не говори ему, кто ты. Ты же знаешь, что этого лучше не делать".

Поэтому я проглотила конец фразы, но, судя по всему, успела показать, как мне не терпится попасть внутрь, поскольку молодой человек внезапно улыбнулся и, сказав: "Подождите минуточку, я спущусь", – исчез на несколько секунд, а потом снова возник в воротах, гостеприимно распахнув их настежь.

"Входите, – радушно промолвил он. – Видите ли, мы закрыты, поскольку в музее ведутся работы, но так как вы приезжие из-за рубежа и собираетесь уезжать из Тифлиса, я сделаю для вас исключение, ведь было бы просто преступлением отпустить вас, не показав грибоедовских рукописей".

Страшно взволнованная, я взбежала по нескольким ступенькам, ведущим на небольшую площадку перед скромным двухэтажным белым музейным домиком, и горячо пожала руку пригласившему.

"Я хранитель музея, моя фамилия Ениколопов, и я внук близкого друга Грибоедова, – представился он. – А вы кто?"

"Наша фамилия Блейксли".

"Блейксли звучит как американская или английская, но как же вам удаётся так свободно говорить по-русски?"

"Я русская по рождению".

"А как ваша девичья фамилия?"

"Ирина Скарятина", – ответила я.

На мгновение он растерялся, в его глазах появилось озадаченное выражение, однако он промолчал, и мы вступили в музей.

"Официально он называется музеем писателей и был основан в 1930-ом году, – начал свой рассказ Ениколопов. – Он состоит из двух частей. Наверху у нас хранятся рукописи, портреты, одежда и вещи наших собственных кавказских поэтов и писателей. А на первом этаже размещается музей Грибоедова. Видите ли, он когда-то жил в этом доме. Как вы, вероятно, знаете, он приехал сюда в 1818-ом после печально известной любовной связи и дуэли. Посмотрите, что писал о нём Пушкин в своём 'Путешествии в Арзрум'". И он открыл старый томик на специально заложенной странице, где я прочитала следующие слова: "Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда со своею молодостию и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностию, уехал в Грузию, где пробыл осемь лет в уединённых, неусыпных занятиях".

"Перед отъездом он изучал арабский и персидский языки, – продолжил Ениколопов, – а также литературу Востока. В сентябре 1818-го года он покинул Петербург, но в те времена путешествовать было непросто, добираться куда-либо приходилось долго, и лишь к середине октября он достиг Кавказского хребта. Переваливая через него по Военно-Грузинской дороге, он написал вот что" (и я перевела это Вику): "Округ меня неплодные скалы, над головою царь-птица и ястреба́, потомки Прометеева терзателя; впереди светлелись снежные верхи гор, куда я вскоре потом взобрался и нашёл сугробы, стужу, все признаки глубокой зимы; но на расстоянии нескольких вёрст суровость её миновалась: крутой спуск с Кашаура ведёт прямо к весенним берегам Арагвы; оттуда один шаг до Тифлиса".

"Звучит знакомо, хотя и несколько высокопарно, – одобрил Вик. – Он всё описывает очень хорошо, действительно очень хорошо".

"Ещё бы! – вскричала я в негодовании. – Разве тебе не ведомо, что он один из наших величайших поэтов?"

"Ведомо, но мне здесь холодно. Пальцы на ногах уже онемели. Думаю, они отвалятся, когда я сниму свою обувь. Так что, пожалуйста, давай-ка поторопимся".

Но я вовсе не собиралась торопиться, особенно когда в кои-то веки мне представилась возможность увидеть подлинники рукописей и личные предметы Грибоедова, и, к недовольству Вика, бродила и бродила там, пока не осмотрела всё без исключения.

В 1821-ом году, находясь в Персии с дипломатическим поручением в качестве секретаря русской миссии, Грибоедов задумал свою знаменитую комедию "Горе от ума", которой суждено было стать русской классикой, поставив его в один ряд с нашими наиболее прославленными поэтами. По словам его современника Булгарина: "Будучи в Персии, Грибоедов мечтал о Петербурге, о Москве, о своих друзьях, родных, знакомых, о театре, который он любил страстно и об артистах. Он лёг спать в киоске, в саду, и видел сон, представивший ему любезное отечество, со всем, что осталось в нём милого для сердца. Ему снилось, что он в кругу друзей рассказывает о плане комедии, будто им написанной, и даже читает некоторые места из оной. Пробудившись, Грибоедов берёт карандаш, бежит в сад, и в ту же ночь начёртывает план 'Горя от ума' и сочиняет несколько сцен первого акта".

"И с тех пор, – добавил Ениколопов, – Грибоедов не переставал работать, пока не закончил свою комедию. К сожалению, цензоры, сочтя её клеветническим пасквилем, к постановке не допустили, и Грибоедов видел её на сцене лишь единожды, и то в 1827-ом году в Эривани, где какие-то его друзья, желая удивить его, поставили это творение. То был первый и последний раз, когда он посмотрел пьесу, впоследствии написав одному из актёров, что те подарили ему в его жизни самые счастливые минуты.

Когда он жил в Тифлисе, его любимым местом прогулок была гора Давида, откуда, как вы сами убедились, открывается столь дивный вид на город".

"А почему она называется горой Давида?" – захотел узнать Вик.

"Согласно старой легенде, она получила это имя в честь монаха, которого звали Давидом и который, подвизавшись на ней, славился своей тихой молитвенной жизнью вдали от шумного города. Но однажды другая юная монахиня забеременела, и враги Давида подговорили ту обвинить его в соблазнении. Она так и сделала, и Давида вызвали на публичный суд. Придя туда, он коснулся живота девицы, и она тут же разрешилась камнем, и с того дня это место стало называться 'Кашвети', что означает 'рождение камня'. В память об этом событии Давид стал небесным покровителем бесплодных женщин и после его смерти к его святилищу совершались бесконечные паломничества".

"Я не понимаю, а какое отношение эта история имеет к 'Грибадерову'? – ворчливо заметил Вик. – И ещё, как Давид мог прилюдно трогать живот девушки? И почему она потом родила камень? А если это так, то зачем бесплодные женщины избрали его своим святым покровителем? Я мог бы понять это, если б юная монахиня родила ребёнка, но уж точно никак не булыжник".

"Всё это неважно, – раздражённо ответила я. – Суть в том, что гора была любимым местом Грибоедова (а не 'Грибадерова', как ты его назвал), и мне кажется, что было весьма интересно узнать, почему она получила такое название".

"Хорошо, хорошо, – пробубнил Вик, – но, будь добра, не забывай, что я замёрз, и чуточку ускорься. Хлопнуть водки сейчас бы не помешало".

Я бессердечно пропустила мимо ушей этот молящий комментарий, а Аида, которая была с нами, захихикала, бормоча: "Грибадеров … хлопнуть … американцы смешные", – тогда как Ениколопов продолжил нам всё подробно показывать.

Большую стеклянную витрину занимали оригинальные рукописи, находясь, как я отметила, в идеальном состоянии. Рядом с витриной стоял шкаф со всевозможными изданиями сочинений поэта. А помимо того, было много редких изображений, к примеру: "Встреча Пушкина с гробом Грибоедова"; пикник на горном лугу с несколькими дамами, сидящими вокруг чайного столика, на котором стоит самовар; портрет мингрельской княжны, жившей в Париже, в которую был влюблён Наполеон III; и, наконец, великолепный портрет прадеда Паскевича в фельдмаршальских регалиях. Рассматривая все эти картины маслом, акварели, эскизы и оттиски, я вскоре наткнулась на самый прекрасный портрет – моей прабабушки в белом муслиновом платье с высокой талией. Как же удивительно было найти все эти фамильные вещи в горном домике!

"Она была сестрой Грибоедова, её звали Елизаветой, и она вышла замуж за князя Паскевича", – сказала я Ениколопову, который посмотрел на меня с удивлением.

"Откуда вы это знаете? – полюбопытствовал он. – Да, это так, Паскевич женился на Елизавете Грибоедовой, но мне кажется, что вы чуть ошибаетесь, и она была кузиной поэта, а не его сестрой".

"О, я не знала, что двоюродной – призналась я. – Всегда считала, что родной".

"Но откуда вы так много знаете об этих семьях?" – настаивал он.

"О, я всегда интересовалась ими, – ответила я, а потом, желая слегка покрасоваться и удивить его, продолжила. – А у Елизаветы Паскевич была дочь, княжна Анастасия, вышедшая замуж за князя Лобанова-Ростовского, и у тех также была дочь, княжна Мария, которая, выйдя замуж, родила дочь Ирину". И я произнесла "Ирину" очень медленно, гадая, заметит ли он взаимосвязь. Но тот выглядел только ещё более озадаченным и, качая головой, повторил: "Вы действительно многое о них знаете, – а после продолжил. – Грибоедов оказал на своего зятя достаточно сильное влияние, ведь именно благодаря ему Паскевич открыл в Тифлисе работный дом для женщин, отбывавших тюремное заключение, и коммерческий банк, а также ввёл ряд мер по развитию шёлковой, винодельческой и других отраслей промышленности. Его карьера была короткой, но бурной. В 1826-ом он был арестован за дружбу с декабристами, затем освобождён и впоследствии принимал активнейшее участие в подписании Туркманчайского трактата[64]. Хотя бо́льшая часть заслуг и досталась Паскевичу, всю работу проделал Грибоедов. Однако он был принят в Петербурге с большими почестями и назначен посланником в Персию. Он успел обвенчаться с грузинской красавицей княжной Ниной Чавчавадзе, уехал в Персию и там был убит в 1829-ом во время бунта. Его тело было перевезено обратно в Тифлис, и вот что пишет его друг Пушкин в своём 'Путешествии в Арзрум': "Я переехал через реку. Два вола, впряжённые в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. 'Откуда вы?' – спросил я их. 'Из Тегерана'. – 'Что вы везёте?' – 'Грибоеда'. Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия".

И действительно, странная история, а ещё более странным является совпадение, что все трое наших великих поэтов: Пушкин, Лермонтов и Грибоедов – умерли молодыми и насильственной смертью.

Покинув музей, мы отправились к захоронению в небольшом пантеоне неподалёку. Оно находится в гроте, и над входом в него есть надпись на грузинском: "Здесь похоронено тело Грибоедова". Надгробие является работой знаменитого скульптора Кампиони и выполнено из чёрного мрамора с бронзовым крестом, основание которого обнимает стоящая на коленях бронзовая плачущая женщина. Надпись на могильном камне гласит: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?"

Когда мы уже собирались уходить из некрополя, Ениколопов вдруг сказал: "Послушайте, вы, судя по всему, весьма сильно интересуетесь Грибоедовым, а также свободно говорите как по-английски, так и по-русски. Так почему бы вам не перевести 'Горе от ума' на английский? Это же никогда не делалось ранее должным образом, кроме как в прозе сначала в 1857-ом и ещё раз намного позже. Отчего-то мне хотелось бы, чтоб это сделали именно вы. Разве это не странно, учитывая, что мы всего несколько часов назад познакомились?"

"Действительно странно, – ответила я. – И это паломничество в музей и к могиле Грибоедова мне кажется сном. Я бы с удовольствием перевела 'Горе от ума', но как же я смогу это сделать, ведь я не поэтесса? Я подумаю об этом и позже дам вам знать, когда вернусь в Америку. Но большое спасибо за то, что предложили мне это сделать! Вы даже не представляете, какое удовольствие мне этим доставили".

"Пожалуйста, отнеситесь к моему предложению серьёзно", – повторил Ениколопов перед тем, как мы, пожав ему руку, оставили того стоять там, где впервые увидели перегнувшимся через перила балкона, а сами начали спуск в Тифлис с горы Давида[65].

По пути мы остановились у бывшего Воронцовского дворца, и нам посчастливилось получить разрешение его посетить. Он оказался шедевром дурновкусия с псевдоперсидским залом, в котором теперь были представлены многочисленные чертежи проектируемых домов для рабочих, большим белым бальным залом, ставшим местом заседаний Совета, и несколькими гостиными, превращёнными в канцелярии. Кабинет графа Воронцова сделался приёмной председателя Совета.

Хотя дворец и был несуразным, его сад оказался красивым с несколькими внутренними двориками в восточном стиле, широкими прямыми аллеями, чудесными деревьями, кустарниками и цветами и рядом фонтанов и бассейнов. В центре сада, на пересечении аллей, стояла статуя Ленина.

Вечером мы пошли в театр и посмотрели пьесу "На дне" Горького. Она была замечательно поставлена, и мы заметили, что публика выглядела гораздо добротнее и наряднее одетой, чем та, что мы видели в Москве и Ленинграде, и когда я поделилась этим с сидевшим рядом со мной человеком, тот воскликнул: "Ну разумеется! Запомните, Грузия – не Россия, и мы здесь живём по-другому, во всех отношениях".

Крым и гиганты индустрии

1

Когда пришло время отправляться из Тифлиса в Батум, где мы намеревались попасть на пароход до Ялты, управляющий "Орианта" серьёзно посоветовал нам отказаться от нашего плана круиза по Чёрному морю, поскольку там уже несколько дней бушевал ужасный шторм, который не только задерживал прибытие и отправление всех кораблей, но и не давал некоторым судам даже войти в порт, и те были вынуждены болтаться на рейде, безжалостно укачивая своих пассажиров, пока волны не утихали и не появлялась возможность причалить.

"Один из наших новых гостей только что прибыл из Ялты и сказал, что на перевале[66] метель, так что он сомневается в способности пущенных туда позже поездов его преодолеть. Там вас может на три-четыре дня занести снегом. Лучше доехать на поезде до Баку и посетить нефтяные месторождения, а потом двинуться напрямую в Ростов-на-Дону и уже оттуда отправиться в Днепрострой, Харьков и Киев".

Однако мы заупрямились и, горя желанием увидеть Батум и пересечь Чёрное море, отказались менять первоначально продуманный маршрут, решив рискнуть тем, что нас будет швырять ноябрьскими штормами или, того хуже, заметёт снегом в вагоне.

Итак, тёмным холодным ветреным вечером мы покинули гостиницу "Ориант" и, поскольку с автомобилем случилось нечто непоправимое, двинулись на вокзал в допотопных дрожках, которыми правил старый извозчик, казавшийся нереально огромным в своём традиционном тулупе.

"Это самый подходящий и неторопливый способ осмотреть город. Конечно, при условии, что мы не опоздаем на поезд", – заметил Вик, пока лошадки стучали копытами, тарантас дребезжал, а возничий, услужливо указывая на каждое здание, пространно объяснял, что это такое. На вокзале мы прошли по бывшим императорским комнатам, где было тепло и уютно и где мы на несколько минут задержались, чтоб оттаять, тогда как многочисленные пассажиры, сидя там, явно наслаждались. Мы обнаружили, что состав прибыл вовремя и уже стоял на своём пути. Крыши вагонов были покрыты снегом, и с их краёв густой бахромой свисали сосульки. Ветер завывал и метался взад-вперёд по перрону, снег, почти ослепляя нас, хлестал по лицам, и, дрожа, мы поспешили запрыгнуть в вагон. Увы, тот не отапливался; но не только это – в нашем маленьком купе было разбито оконное стекло, и снег сквозь дыру задувало внутрь.

"Проводник, – драматично вскричала я, – поглядите!"

Но тот лишь буркнул: "Ничего, дорогуша, я это мигом исправлю", – и, выудив из кармана кителя старую тряпку, быстро заткнул ею прореху. "Ну вот, теперь всё в порядке", – заметил он довольным голосом и, казалось, был весьма огорчён, когда другие пассажиры стали требовать включить обогрев, да и Вик вмешался: "Посмотрите на термометр – здесь всего тридцать градусов по Фаренгейту[67]".

Почти все пассажиры были грузинами, нетерпеливыми, шумными и до зубов вооружёнными, а потому, бросив короткий взгляд на их сердитые лица, проводник крикнул: "Ладно, товарищи, ладно, через минуту вам станет жарко", – и испарился с великой поспешностью. В итоге некоторое тепло появилось, но далеко не такое, чтоб мы действительно согрелись, и нам пришлось ложиться спать полностью одетыми – даже в пальто, шапках и калошах.

На следующее утро мы, всё так же дрожа, пробудились и обнаружили, что очутились в самом сердце глубокой зимы. Наши сдвоенные паровозы, пыхтя, неспешно продвигались по засыпавшей дорогу пороше. Справа от нас почти отвесно вздымались высокие утёсы, а слева бурлил поток, на заднем плане которого виднелась другая гряда. В ущелье лежал глубокий снег, и каждое дерево под его тяжестью сгибалось. Акации, засохнув, склонились к земле, а виноградные лозы под своей толстой, искрившейся на солнце ледяной коркой выглядели фантастично. Мы часто и подолгу стояли, пока паровозы, шипя и фырча, изо всех сил старались пробиться сквозь новые заносы.

В соседнем с нашим купе сидели двое одетых в форму ГПУ офицеров.

"Хм! – с подозрением глядя на них, пробурчал Вик. – Наверное, они тут, чтоб за нами присматривать".

"Ну, в любом случае, если они и следят за нами, то делают это не так, как один филёр, ходивший за мной после революции, – сказала я. – Он повсюду следовал за мной после моего первого тюремного заключения, неизменно нося один и тот же кричащий костюм в чёрно-белую клетку. Я могла узреть его даже издалека. В итоге он мне так надоел, что однажды я повернулась, подошла к нему вплотную и посоветовала переодеться во что-нибудь более незаметное, если он хочет стать настоящим сыщиком. Он ничего не ответил, но, должно быть, сменил костюм, поскольку больше я его не замечала".

После станции Рио́ни мы неожиданно оказались в долине, где снег совсем исчез. Всё было зелёным, за исключением одной горы, заросшей покрытыми льдом деревьями и потому чётко выделявшейся на фоне ярко-синего неба.

"Забавно думать, что мы находимся недалеко от того места, где застрял Ноев ковчег, – заметил пассажир в коридоре. – Один человек только что сказал мне, что из Ленинакана Арарат виден отлично".

С каждой минутой становилось всё теплее. Мы мёрзли и в Тифлисе, и всю ночь, пока ехали через перевал, но сейчас стало так жарко, что я сбросила своё меховое пальто.

В соседнем купе громко молился мусульманин. "Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк Его", – долетали до нас певучие слова. Он был совершенно невозмутим и напомнил мне татар, которые некогда гостили в Крыму у моего дяди, князя Голицына[68]. Стоило наступить сроку молитвы, как они, даже сидя за общим столом, вставали, расстилали свои коврики и принимались на коленях кланяться на восток. Закончив же, как ни в чём не бывало возвращались к столу, продолжая есть и разговаривать.

На одной из станций мальчик продавал нанизанные на палочки сливы. Ему даже не пришлось никого зазывать, так как голодные пассажиры, выскакивая из вагонов, покупали одну шпажку за другой. Всё, что от него требовалось, – это, собирая деньги, доставать из корзины всё новый и новый товар. На каждой следующей станции было уже много торговцев фруктами и хлебом, а в Су́псе посреди перрона дремал огромный боров, и людям, чтобы попасть в поезд, приходилось через него перешагивать.

По мере приближения к Батуму местность становилась всё более плодородной. Листья на деревьях имели насыщенно-изумрудный цвет, вовсе не похожий на увядающую осеннюю зелень, а, напротив, полный энергии и сока. Дома в селениях, как ни странно, были построены на сваях, располагаясь высоко над землёй, что, по словам одного кавказца, делалось для защиты от наводнений в прибрежной долине. В большинстве своём те являлись деревянными, обладали красными черепичными крышами и были окружены виноградниками, пальмами и акациями.

Ближе к полудню мы впервые увидели Чёрное море. Оно было зеленовато-голубого оттенка и выглядело как продолжение благодатных лугов, простиравшихся до самого горизонта.

Мы прибыли в Батум всего с трёхчасовым опозданием. Вход в маленький черноморский порт посреди роскошных садов, полных пальм, банановых деревьев, чайных плантаций и мимозы, был прекрасен, и Вик с удовлетворением признал, что это действительно похоже на тропики. Однако, как моряка, его в особенности интересовало состояние моря после шторма, о котором нам так много рассказывали. Внутри волнореза было спокойно, но снаружи – не очень, и линия горизонта казалась волнистой и ломаной, чего, по его утверждению, он никогда нигде раньше не видел.

"Должно быть, это какая-то особенность вашего Чёрного моря, – заключил он, – но мне оно не кажется плохим и опасным. Оно похоже на большое озеро", – и насмешливо ухмыльнулся, когда я сказала, что это море считается одним из самых коварных и в моих глазах, конечно, выглядит довольно-таки диким.

Мы прогулялись по иностранному порту, заполненному торговыми судами со всего мира, прибывшими за бакинской нефтью. Та поступает по огромному трубопроводу, который проходит через Кавказ от Баку на Каспийском море до Батума на Чёрном, и танкеры заливаются ею прямо в доках. Их оказалось там так много, что восемь последних стояли на якоре за пределами гавани, ожидая своей очереди. На четырёх итальянских судах, британце и танкере компании "Стандард ойл"[69] развевались флаги соответствующих стран, в то время как советское торговое судно, стоявшее посреди них, было гордо увенчано алым стягом. Группы моряков всех национальностей бродили по улицам и толпились у магазина Торгси́на[70], удобно расположенного рядом с доками, дабы там они могли купить консервы, табак и всевозможные сувениры.

Войдя в это заведение, мы увидели там пожилого немецкого капитана дальнего плавания, собиравшегося закурить сигарету, вынутую им из пачки, в которой Вик с восторженным возгласом сразу же опознал свою любимую американскую марку.

"Слушай, я уже сто лет не видел этого красного значка и умираю от желания такой затянуться. Надо немедленно представиться этому парню", – выдал он и резво двинулся в нужном направлении. В следующую же минуту он уже болтал без умолку и даже с радостью взял одну из предложенных вожделенных сигарет. В конце концов старик отдал ему всю пачку, которую Вик бесстыдно прикарманил. Когда я к ним подошла, капитан говорил на безупречном английском: "Да, сэр, Баку – самое богатое нефтяное месторождение на свете", – и я ту же с гордостью толкнула Вика локтем.

Внезапно, находясь в магазине, я вспомнила, что наступил мой день рождения, и, тактично сообщив новость Вику, предложила тому осмотреться и проявить щедрость. Пробормотав: "День рождения? А у тебя в последний месяц не многовато ли уже случилось этих дней?" – он огляделся по сторонам и, что-то таинственно прошептав клерку в зале и старому морскому волку, в конце концов подарил мне упаковку русских сигарет, конфеты и открытки, которые, по его словам, мы могли бы с удовольствием всем разослать. Но, увидев, как у меня вытянулось лицо, он достал из-за спины кавказскую шаль, которую, как он объяснил, помог ему выбрать его новый приятель, капитан дальнего плавания: "Старик сказал, что уже привык покупать что-то для подружек, ждущих его с гостинцами в каждом порту".

Мы пригласили того пойти с нами в кино, но он заявил, что ему нужно навестить его батумскую девушку, и тогда я помогла и для неё выбрать подарок.

2

Ранним утром мы обнаружили, что наш теплоход "Крым" уже прибыл, и тут же поспешили с чемоданами к причалу.

На судно всё ещё загружали топливо, воду и провизию, и пассажирам пока не дали разрешения подняться на борт, так что причал был буквально усеян людьми, стоявшими, сидевшими и лежавшими посреди груды странного на вид багажа, состоявшего в основном из примитивных узлов и самодельных коробок. Все эти люди провели там целую ночь, поскольку, как и поступает большинство русских крестьян, предусмотрительно прибыли заранее, чтобы не опоздать на корабль. Одни из них разговаривали или пели, другие ели или спали, но все терпеливо ожидали времени отправления. Одна молодая простушка громко стонала и жаловалась, что её уже мучает морская болезнь, в то время как женщина постарше строго уговаривала её не быть такой дурочкой и не показывать всем, что она никогда в жизни не путешествовала.

"Можно подумать, что ты до сих пор живёшь при старом режиме – вот как глупо и необразованно ты себя ведёшь", – пожурила она.

Огромные куски говядины и крупные корзины с кудахчущими, машущими своими крыльями курами поднимались посредством шлюпбалок и затем спускались в трюм; визжащие свиньи загонялись по специально сделанным для них сходням; а груз, состоявший в основном из фруктов, подавался с большой скоростью ленточным конвейером. Всё это теперь делалось механизированно, и я вспомнила прежние времена, когда такую работу выполняли люди, которых называли грузчиками. Некоторые из них были настолько сильны, что даже в одиночку таскали на спине пианино, и их лица, казавшиеся от неимоверных усилий нечеловеческими, приобретали фиолетовый оттенок, а вены вздувались, как канаты. При каждом шаге они издавали странный звук – нечто среднее между ворчанием и стоном, и чудилось, что их конечности скрипели. Эти силачи, прозванные "босяками", рождались на берегах морей либо Волги в тени утлых рыбацких лодчонок, где находили временный приют их бездомные матери. И там они вырастали и работали всю свою жизнь в доках, таская – только и делая, что таская – грузы, бывшие им не по силам, и там же в конце концов под этой ношей они падали, умирая в тени тех же лодчонок, у которых появились на свет. Много историй про них поведал мне старый, давший мне образование Профессор, ведь и сам он был родом из маленького городка на Волге близ Казани, а также жил на берегах Каспийского моря, где играл с босоногими огольцами и видел, как те росли и как позже трудились.

Однажды он отправился со мной вниз по Волге, и на каждом причале я могла своими глазами видеть этих огромных детин с вечно согнутыми спинами и кривыми дрожавшими ножищами, слыша странные звуки, которые они издавали, пока поднимались, пошатываясь, вверх по сходням.

"Гляди, – говорил Профессор, – они мало чем отличаются от бурлаков, что раньше тянули баржи вверх по Волге. Хотя, конечно, этим нынче платят – несколько копеек". И он сардонически смеялся, потом же с притворным беспокойством восклицал, что, наверное, мне не следует стоять под палящим солнцем, наблюдая за вкалывающими бедолагами и рискуя обгореть и расхвораться. Я же искренне возмущалась: "Не смейте выглядеть таким гадким!" – и слёзы наворачивались у меня на глаза, и я убегала от него и слышала, как он снова хохочет, крича мне вслед: "Так тебе это не по нраву, малышка? Но ты должна это видеть, поскольку это жизнь – та сторона русской жизни, которую ты не знаешь. Ведь не всё так прекрасно, как тебе может казаться".

И сейчас, стоя и глядя, как новые механизмы заполняли трюм "Крыма", я непрестанно думала о тех грузчиках и, казалось, слышала их ровные и ритмичные стоны.

"Слава Богу, что эту форму труда отменили!" – промолвила я вслух и, когда Вик вопросительно посмотрел на меня, рассказала ему про босяков.

Наконец погрузка была закончена, и нам разрешили подняться на борт. Корабль водоизмещением в пять тысяч тонн, чистый, аккуратный и ультрасовременный, выглядел точь-в-точь как уменьшенная копия "Бремена" или "Европы". И когда я сказала об этом одному из матросов, тот объяснил, что теплоход был построен в Германии компанией "Крупп" и недавно куплен советским правительством[71].

"Сейчас у нас шесть судов этого типа курсируют между Батумом и Одессой, – сказал он. – Последние построены на наших собственных верфях в Ленинграде. И они ничем не уступают немецким, если даже не лучше", – с гордостью добавил он.

Наша каюта, вся белая и блестящая, была превосходно оборудована, и мы с полным комфортом расположились в ней для нашего трёхдневного круиза по Чёрному морю.

После отплытия из гавани мы, выйдя на палубу, стали любоваться волшебно прекрасным пейзажем: широким изогнутым заливом с глубокими синими водами, тропическими садами у подножия высоких заснеженных гор на границе с Турцией. Море было спокойным, словно итальянское озеро, и вскоре мы увидели стаи диких гусей и уток, мирно плававших по ровной глади, а также колонии медуз и группки играющих дельфинов. Шум дизельных двигателей действовал чрезвычайно успокаивающе, и вскоре я напрочь позабыла о своих страхах перед яростными шквалами и исполинскими волнами, на что Вик не преминул подшутить над "дико коварным Чёрным морем". Позже мы провели осмотр корабля, восхитившись бело-голубой гостиной, дамским будуаром, курительной комнатой и рестораном, где опрятные официанты подали нам превосходные блюда.

"Пока всё хорошо, – осторожно сказала я Вику. – Сейчас здесь чудесно, но, разумеется, никогда не предугадаешь, в какой момент всё изменится и нас накроет ужасный шторм. Теперь же для меня это и восторг, и сюрприз, ведь в прежние дни перемещение по Чёрному морю было сущим кошмаром. Суда были отвратительными, неустойчивыми, грязными и вонючими, а пища – несъедобной. Я знаю, потому что много раз путешествовала между Ялтой и Севастополем, неизменно страшась и ненавидя эти плавания".

И мы уселись в шезлонги на палубе, и согрелись, необычайно согрелись, и сбросили все свои пальто и накидки. С берега дул лёгкий бриз, и матросы сказали мне, что это хороший ветер, тогда как тот, что дует с моря в сторону суши, – вероломен.

Пассажиры первого и второго классов шикарно разместились в своих каютах, однако отсеки третьего класса и нижняя палуба были так переполнены крестьянами, что им, занявшим всё возможное пространство, даже разрешили расположиться на прогулочной палубе перед нашими каютами. Поэтому единственным местом, которым они не могли воспользоваться, являлась верхняя шлюпочная палуба, предназначенная только для пассажиров первого и второго классов. Сидя на своих узлах в очень типичных деревенских нарядах, лузгая семечки, они пели и разговаривали, и в нашей каюте с открытым иллюминатором я слышала каждое их слово и внимала их песням, некоторые из которых были старыми и знакомыми, другие же – совершенно новыми. Они делились друг с другом историями из своей жизни и описывали свои семьи, поселения и занятия столь живо, а порой и столь красиво, что мне не терпелось узнать всё больше и больше и я как наяву могла видеть и жилища, и людей, и леса, и поля. Я чувствовала, что действительно нахожусь со своим народом – не поверхностно, как это ощущается в городах, а прямо среди них – живу с ними, волнуюсь, страдаю и радуюсь. Одна пожилая селянка была особенно замечательной рассказчицей и так увлекла меня своими историями, что я забыла о собственной сомнительной роли подслушивавшей и, высунув голову из иллюминатора, встревоженно воскликнула: "А что же было потом?" И все они посмотрели на меня и расхохотались, а после мне пришлось отвечать на их вопросы и самой, так и продолжая торчать наружу, пуститься в повествование о своей доле.

Как я смогла выяснить, среди причин, по которым они много путешествовали, были и дешевизна транспорта, и желание увидеть "свой новый мир", как они говорили, а потому, навещая друг друга, они устраивались на всевозможные работы, что иногда приносило успех, однако чаще разочаровывало.

"Мы заколотили нашу избу, продали скот и снялись всей семьёй, взяв лишь бельё да пожитки, – поделился один немолодой крестьянин. – Проделали долгий путь из Твери до Северного Кавказа в надежде поселиться в станице, где, как нам сказали, земля дюже добрая. Нам написал об этом мой брат и зазывал приехать. Ну, мы и двинулись, но всё вышло неправильно. Поначалу мы ухнули кучу денег, чтоб до него добраться, потом пришлось подлатать выданную нам мазанку и купить новый скот и птицу, но с ними не задалось, потом был неурожайный год, а под конец наш сынок в сильную жару слёг и умер. Итак, мы решили вернуться домой, и никто никогда не заставит меня снова оттуда уехать. Достаточно я на мир нагляделся".

"Ох, дедуля, тебе просто не повезло, вот и всё", – воскликнул молодой крепкий паренёк. Он сидел, прислонившись спиной к перилам, и тихо наигрывал что-то на гармошке. "Что ж, – продолжил он, – я тоже родом из Твери, однако ж получил такую хорошую работу в колхозе и мне там так нравится, что вот еду домой за своими женою и матерью".

"А я однажды была паломницей в Святую землю, в Иерусалим, – сказала старушка, одетая скромно, как обычно облачаются монахини. – И вернувшись в свою деревеньку, думала, что боле никогда не тронусь в дальний путь. Ведь мои глаза уж видели Гроб Господень, значит, можно было и умирать. Но опосля революции меня захватило желание странствовать, и, уж поверьте мне, братья и сестры, я доднесь побывала повсюду. Отстояла в Москве да Ростове и вечерни, и заутрени, а ещё навестила святого человека – на Каме отшельника. Ему уж сто пять лет стукнуло, да благословит его Господь, и он дал мне вот это". И она показала всем маленький деревянный крестик. "А к тому ж я посетила много святых мест на Кавказе и сейчас держу путь в Киев. Пойду там в Лавру и помолюсь всем тамошним святым".

Никто не прерывал её, пока она говорила, а когда закончила, на несколько минут воцарилась тишина. Затем звуки гармошки, на которой её словам тихо аккомпанировал парень, стали делаться всё громче и громче, и вскоре хор из нескольких голосов затянул песню, которую я никогда раньше не слышала. Это была так называемая фабричная песня, в которой описывался шум станка и то, что этот станок говорил рабочему. Но всё закончилось богохульством, и паломница, посетившая Святую землю, прочистив горло и громко сплюнув, принялась осыпать певцов проклятиями с неуклонным нарастанием голоса.

"Вы безбожники, вы ничтожества, вы антихристы, да поразят вас гром и молния!" – кричала она, тогда как гармошка играла всё быстрее и звонче, а голоса певцов достигли запредельной высоты. В течение пары минут ругань, переборы и пение сливались воедино, а затем всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Гармошка завела старинную народную песню, и все в толпе, даже паломница, её подхватили.

"Эй, ты, – крикнул молодой солдат, когда песня закончилась, – сыграй-ка 'Интернационал', а Маша споёт его так, как вы никогда раньше не слышали!" Протолкавшись сквозь толпу, он подошёл к гармонисту в сопровождении юной девушки в голубеньком платье. Та со своими большими зелёными глазами и короткими вьющимися волосами, приобретавшими на солнце красноватый оттенок, была удивительно красива, и, когда гармошка заиграла первые такты революционного гимна, она встала в центре образовавшегося вокруг неё круга, запрокинула голову и запела. У неё был великолепный голос, и служивый оказался прав – она спела "Интернационал" так, как никто. Поначалу его подхватили сидевшие у нашей каюты, однако он стал быстро распространяться, пронесясь, словно лесной пожар, по кораблю от носа и до кормы. От этого у меня по спине пробежали мурашки, и я увидела, что Вик тоже был потрясён.

"Массовый психоз, массовая экзальтация – вот что это такое, – промолвила я, стараясь говорить разумно. – Волны сильных эмоций, заставляющих всех реагировать одинаково. Я испытала их на себе во время войны и революции и знаю, что мощь их воздействия колоссальна. Это одновременно и прекрасно, и ужасно". И Вик со мной согласился. Как обычно бывает в таких случаях, когда всё закончилось, люди тут же замолкли, громкие пересуды прекратились и стало так тихо, что мы могли слышать, как вода мягко бьётся о борт корабля.

Ближе к вечеру мы прибыли в По́ти. Там очень сложный вход за волнорез, и судно чуть не врезалось в причал.

"Сманеврировали мастерски", – похвалил Вик и направился к ведущей на капитанский мостик лесенке с намерением завести там друзей.

К моему испугу, поднялся довольно резкий ветер и стал нас неприятно раскачивать, пока мы стояли и принимали новых пассажиров. Однако один старый матрос утешил меня, сказав, что в Поти всегда ветрено из-за узенького ущелья между двумя горными хребтами, где течёт река Риони, впадающая в море вблизи этого маленького городка.

"Как только мы покинем Поти, ветер исчезнет", – ободряюще сказал он, и это оказалось правдой.

Вечер выдался идеальным. Мы любовались великолепным закатом, за коим последовала прекрасная тёплая звёздная ночь. Вода сияла и фосфоресцировала, будучи местами даже спокойнее, чем в Батуме. Сидя на палубе на длинной белой скамье, мы вскоре познакомились с нашим соседом, капитаном одного из крупнейших пассажирских судов советского торгового флота "Феликс Дзержинский", курсирующего между Лондоном и Ленинградом. Он был обычным старым морским волком и путешествовал на нашем судне в качестве пассажира вместе со своей женой, постоянно имевшей при себе огромный бинокль.

"Он в отпуске, – сообщила та. – Только представьте – проводить отпуск в круизе, когда только и делаешь, что круглый год находишься в плавании! Казалось бы, должен быть рад ненадолго остаться на берегу, но нет, его снова тянет на борт. И он совсем не отдыхает, так как следит за каждым манёвром. Я думала, что сегодня днём оставила его спать в нашей каюте, но спустя пятнадцать минут нашла его на капитанском мостике, стоявшего там с таким важным видом, будто он сам отвечает за этот корабль".

"Что ж, – сказал старик, виновато улыбаясь и похлопывая её по руке, – наверное, это привычка. Я пятьдесят лет провёл в море, и мне отчего-то становится слегка одиноко, когда я его покидаю. Видите ли, я родился в маленькой деревушке на берегу Белого моря. Мой отец умер, когда мне было два года, и ещё мальцом я начал ходить с рыбаками в Норвегию. Глубокая вода – это первое, что я помню. Когда подрос, я нанялся на грузовой пароход, а позже поступил в морскую школу. В конце концов я стал капитаном и пробыл им уже двадцать семь лет".

"Как получилось, что вы так хорошо говорите по-английски?" – спросил Вик.

"Раньше я бывал в Америке, но сейчас торговля не столь оживлённая, чтобы мне туда ходить".

В этот момент к нам подошёл матрос и пригласил капитана Гренфельда и его супругу поужинать с капитаном "Крыма".

3

В ту ночь мы плохо спали из-за шума на палубе за стеной нашей каюты. По какой-то причине крестьяне не захотели успокаиваться и вести себя тихо, а продолжали болтать, петь, орать и ссориться точно так же, как это делали днём. И хотя они всё же под утро угомонились, одна баба продолжала через равные промежутки времени отчаянно кашлять, и потому о сне для окружающих не могло быть и речи.

"Тётушка, почему бы вам не спуститься в общую каюту? Там же много места, а ночной воздух для вас вреден", – настойчиво произнёс молодой голос, но "тётушка" была в плохом настроении и не пожелала прислушаться к столь разумному совету.

"Я туда не пойду, – раздражённо крикнула она, – там душно, и ты можешь сама валить, коль я тебе мешаю. Я же останусь здесь, это моё место".

"О, Господи, почему некоторые так упрямы, – глубоко вздохнув, произнёс другой женский голос. – Ты же всем спать не даёшь, неужели трудно это понять?"

"Да мне наплевать", – завопила баба, и её вновь охватил такой приступ кашля, что я испугалась, как бы она не задохнулась насмерть. Это было похоже на коклюш, и, выглянув в иллюминатор, я увидела, что тот её буквально изматывал. Она была страшно худа, и её запавшие в глазницах глаза горели.

"Ты заразная? – с тревогой спросила ещё одна молодуха. – Ведь если это так, то я пожалуюсь. Мне нужно о своих детях подумать".

"Эй, курицы, ну-ка живо заткнулись! – прорычал какой-то мужик. – Своим кудахтаньем вы производите больше шума, чем эта бедняжка – своим перханием. Оставьте её в покое и спите".

"Дали им свободу, вот и они решили, что теперь всё можно, – заметил другой. – Нужно, чтоб, как в старые добрые времена, мужья их покрепче поколачивали". Но женщины продолжали громко жаловаться, болящая – дохать, а я так и не смогла сомкнуть глаз.

Утро выдалось тихое и прекрасное, и я поднялась на палубу раньше всех. В семь часов мы были в Сухуме, где взяли ещё пассажиров, и мне стало интересно, как они найдут себе места и что произойдёт в случае кораблекрушения с таким числом людей на борту и сравнительно небольшим количеством спасательных шлюпок.

Позже мы прошли мимо Нового Афона, который раньше был монастырём, а ныне превратился в совхоз. Расположившись на зелёном склоне горы, посреди виноградников и лимонных рощ, он выглядел чрезвычайно живописно. Выше него виднелись руины крепости и генуэзской башни, а ещё выше, несколько левее, красовалась вершина горы, в точности напоминавшая пирамиду.

Я вспомнила, как однажды к моей матери в Троицкое приехал из Нового Афона монах. Он был уроженцем нашего села, и его семья крайне гордилась тем, что подарила миру инока. Я была тогда совсем маленькой девочкой, и на меня произвела большое впечатление внешность сего святого человека в его чёрном одеянии и ермолке. Однако особенно меня заинтересовали его длинные и густые, рассыпавшиеся по плечам волосы. Моя мама была с ним весьма вежлива и приветлива, угостив того чаем с пирожными, которые, похоже, ему очень понравились. Он рассказывал нам о своей жизни в монастыре, и всё шло прекрасно, пока он вдруг не стал усиленно чесать свой затылок.

"Тебе не стоит так на него таращиться, – пробормотала по-английски мама, – это невежливо".

Но в следующий миг монах радостно воскликнул: "Вот она, наконец-то я её поймал", – и торжествующе показал моей матери нечто, что он держал меж указательным и большим пальцами.

"Что это?" – едва слышно спросила она.

"Ну так вошь, Ваше Сиятельство, да к тому же прежирная! Она уж довольно давно мне досаждала".

Я бросилась через комнату, желая посмотреть, на что это похоже, но прежде чем успела к нему подбежать, моя мать вскочила и, заявив, что абсолютно забыла о ранее назначенной встрече, попросила честного отца простить её за то, что ей придётся покинуть его сей же час. "Разумеется, кучер отвезёт вас домой, и обязательно заберите с собой пирожные", – выдала она, делая это очень поспешно и, как мне показалось, странно. А бедняга, который ещё не допил свой чай, видимо, был несколько удивлён поднявшейся суматохой, низко поклонился и вышел из комнаты, неся в одной руке тарелку с лакомством, а в другой – свой мастерский улов.

"Но куда же мы пойдём?" – спросила я маму и была сильно озадачена, когда та ответила: "Никуда", – а затем, позвонив в колокольчик, велела дворецкому Якову насыпать немножко порошка от насекомых на стул, где сидел монах.

И вот, глядя с палубы на Новый Афон, я спросила одного матроса, что стало с монахами, и тот ответил, что их разбросало по всему Союзу и теперь они трудятся, как и все остальные. "Вон там стоит один", – добавил он, указывая на загорелого мужчину средних лет в обычной рабочей одежде и с очень короткой стрижкой, находившегося неподалёку от нас и пристально смотревшего на прежнее пристанище. Я хотела поговорить с ним, но он сошёл в Гудау́те – нашей следующей остановке. Там мы простояли ужасно долго, загружая и, хвала Господу, выгружая пассажиров. Я с удовольствием отметила, что кашлявшая баба тоже исчезла, а это означало, что ночь для всех нас будет поспокойнее. Несколько моторных лодок курсировали от судна к берегу и обратно, но одна из них вернулась с восемью пассажирами, которых перед этим увезла, поскольку те внезапно обнаружили, что чуть не высадились не в том порту. По этому поводу было много возмущения и криков, и одна женщина погрозила кулаком в лицо офицеру у трапа, вопя: "Почему ты, дурак, не сказал мне, что это не то место, где мне нужно сходить?" – на что тот, хохоча, крикнул в ответ: "Откуда ж мне знать, где ты хочешь сойти? Почему бы тебе было не спросить, куда мы прибыли?"

Наш корабль держался поближе к берегу, и пейзаж становился всё красивее. Горы были высокими, с изумрудными склонами и белоснежными пиками, а море между теплоходом и сушей более, чем когда-либо, походило на спокойнейшее ультрамариновое итальянское озеро. За спасательной шлюпкой, подальше от людских глаз, я обнаружила низкое плетёное кресло и часами сидела в нём, положив ноги на поручни, греясь на солнышке, глядя на тихую синюю воду и маленькие белые городки и поселения, разбросанные тут и там на самом краю берега в тени огромного хребта, высившегося за ними. И по мере того, как день клонился к закату, краски менялись и небо, горы и море с каждым часом начинали выглядеть по-другому.

Ближе к вечеру мы приплыли в Гагры, которые некогда принадлежали принцу Ольденбургскому и были его любимым местом. Сейчас там санаторий для рабочих. В крошечном городке есть всего одна улица, которая тянется вдоль набережной и состоит из большой санаторной гостиницы и нескольких белых вилл. В маленькой бухте прозрачная вода была идеально зелёной, и в ней, как в зеркале, отражался горный полукруг.

Вскоре Вик позвал меня полюбоваться закатом с другой стороны теплохода. Сверкающая золотая дорожка пересекала серебристо-голубую воду, в которой играли чёрные дельфины. И когда солнце опустилось за море, горизонт окрасился в насыщенный золотисто-охряный цвет, а белоснежные короны за нашими спинами воссияли сначала розовым, затем зелёным, а под конец и тёмно-фиолетовым. Из крошечной деревеньки Адлер по фосфоресцирующей воде к нам приплыла наполненная новыми гостями вёсельная лодка, и можно было разглядеть каждый всплеск сверкающих лопастей. Когда же стемнело, весь мир вверху, внизу и вокруг нас начал мерцать огоньками – и звёздами на небе, и их отражениями в море, и точечками света на берегу.

Поздно ночью мы пришвартовались в Сочи, где моя мама прямо перед революцией купила небольшое поместье под названием Озерейки[72]. Она передала его мне – свой самый последний подарок – и с тоской промолвила: "Когда здесь станет слишком холодно, мы вместе поедем в Озерейки, будем там греться на солнышке и есть апельсины".

Хотя я так и не посетила это место, я примерно знала, где оно находится, и напрягала зрение, надеясь различить очертания гор и берега. Однако не смогла разглядеть ничего, кроме всё тех же мерцающих огоньков. Было странно находиться рядом с землёй, которой я когда-то владела, но никогда не видела, и странно проплывать мимо неё в темноте.

Ту ночь мы проспали спокойно, поскольку баба с коклюшем нас покинула, новые соседи близ нашей каюты вели себя очень тихо и ничто нас не потревожило. Проснувшись рано утром, мы обнаружили, что причалили в Новороссийске, последнем порту на кавказском побережье. Оттуда мы должны были выйти в открытое море, взяв курс на Феодосию и Ялту. Хотя гавань там и прекрасна, в самом Новороссийске нет ничего живописного, ведь горы, уже совсем не высокие, становятся беловато-жёлтыми, растительность – тускло-коричневой, а город представляет собой промышленный терминал, богатый благодаря огромным цементным заводам, которые работают на полную мощность и безбожно дымят, в чём мы смогли убедиться, стоя в его крупном порту. Мы двинулись в путь в полдень при благоприятном юго-западном ветре, держа курс на Крымский полуостров. Кавказское побережье стало удаляться, совсем скоро исчезнув из виду, и мы вышли в открытое море. Когда ветер стал холодным, а волны – довольно сильными, мы спустились в нашу каюту, где заварили себе по чашечке американского растворимого кофе и закурили по сигаретке. Мы мирно сидели, наслаждаясь друг другом, и Вик хвалил меня за то, что я хороший мореплаватель, когда внезапно раздался стук в дверь и к нам нагрянул матрос —представитель корабельного Совета.

"Извините за беспокойство, товарищи, но в мои обязанности входит проверка кают, – сказал он. – И я должен следить за соблюдением правил. Поймите, пассажиры данного судна должны вести себя прилично".

"Что вы имеете в виду?" – искренне удивилась я.

"Ну, во-первых, только муж и жена могут жить в одной каюте. К тому же не должно быть ни выпивки, ни азартных игр, ни курения, ни употребления собственной пищи". И он сурово взглянул на наши зажжённые сигареты и чашечки с кофе.

"Но, товарищ, – жалобно промямлила я, – откуда нам было знать это? Здесь нет ни одного знака, говорящего о том, что курение запрещено".

"Ну, непонятно, почему его нет, ведь он должен быть в каждой каюте. Кто-то, очевидно, его содрал". На сей раз он зыркнул на нас с явным подозрением. Но после пяти минут диспута мне удалось убедить его, что мы не срывали никаких знаков и надписей, и он ушёл, констатировав: "Хорошо, я верю вам, но не позволяйте мне вновь поймать вас за курением. Это строжайше запрещается, и в следующий раз администрация судна вас оштрафует".

Сей Совет оказался весьма энергичной организацией, и его члены, как мужчины, так и женщины, очень внимательно следили за пассажирским поведением. Одна необычайно красивая и пользовавшаяся популярностью девушка из соседней каюты получила от двух членов Совета строгий выговор за то, что допускала мужчин в свои покои. Позже одна из стюардесс сообщила, что у неё украли сумочку с небольшой суммой денег, и представитель Совета немедленно объявил, что все каюты будут обыскивать до тех пор, пока сумочка не обнаружится. Но как раз в тот момент, когда должны были начаться поиски, прибежала стюардесса, причитая, что она совсем забыла, что сама спрятала сумочку, и уже нашла её у себя под подушкою. "Как и все женщины", – заметил Вик, а Совет извинился перед пассажирами за проявленное недоверие.

В восемь часов вечера мы подошли к Феодосии. Было уже совсем темно, но с момента захода солнца мы наблюдали вдалеке красно-белый маяк у края её гавани, а затем и огни самого города. Чтобы причалить, нам потребовалось много времени, поскольку корабли попадают в маленькую гавань через узкий проход, а затем идут, направляясь прямо к пирсу и не имея возможности лавировать. Поскольку гавань недостаточно велика для новых больших судов, им всем при швартовке приходится сталкиваться с довольно большими трудностями. И наш капитан был вынужден дважды повторять манёвры. Поначалу он чуть не врезался в незаметную рыбацкую лодчонку, однако благодаря умелому уклонению, которое восхитило Вика, умудрился даже не задеть её; затем же у нас оборвался булинь. Поэтому во второй раз ему пришлось вновь вывести корабль в открытое море, опять зайти в узкий проход и вызвать на помощь два буксира, дабы те подтолкнули нашу корму к пирсу. В конце концов после более чем часовой битвы мы со всем успешно справились, накрепко пришвартовавшись.

Пока мы стояли на палубе и наблюдали, как наше судно заходило в гавань, к нам присоединился капитан с Балтийского моря, похвалив шкипера "Крыма" за то, как тот управлял теплоходом.

"Это его первое плавание в качестве капитана, – сказал он Вику, – и он на удивление достойно справился. Возьмём, к примеру, последний манёвр. Вы сами моряк и понимаете, как трудно войти сюда".

Затем к нам подошёл матрос и представился, сказав, что слышал, как мы общались на английском, и, будучи сам американцем, не смог устоять перед возможностью познакомиться. "Я на этом корабле уже шесть месяцев, – поделился он. – Я пока не могу по-русски разговаривать, но постоянно изучаю язык и быстро всё схватываю".

"И как вам тут нравится?" – спросил его Вик.

"Всё хорошо, когда к еде попривыкнешь. Я даже подумываю о том, чтобы стать членом партии".

Он отвёл нас в кают-компанию экипажа, где корабельный Совет проводит все свои заседания. За одним из столиков офицер и матрос играли в шахматы.

"Забавно выглядит, не правда ли? – прокомментировал наш американо-советский моряк. – Когда мы на службе, дисциплина такая же, как и на любом другом корабле. Но стоит нам спуститься сюда, как сразу пропадает различие между офицерами и матросами".

"Как вы этого добиваетесь?"

"Ну, вы же сами всё видите. Я надеюсь когда-нибудь стать офицером. И, думаю, все тут на это надеются".

"И что вы будете делать, когда все станете офицерами?" – смеясь, поинтересовался Вик.

"Думаю, нам пока не стоит об этом беспокоиться. Мы оставим это на усмотрение правительства".

Он проводил нас в библиотеку и дал почитать несколько брошюр о советских моряках и их деятельности. "Они помогут вам понять нашу точку зрения, – заключил он. – А мне лучше вернуться на палубу и взяться там за работу. Ведь всякий раз, когда эти грязные крестьяне покидают судно, нам есть чем заняться. Потребуется немало времени, чтоб научить их быть чистоплотными".

Я также оставила Вика и, найдя уединённое местечко, долго стояла, глядя и на цепочки огоньков, вившихся вдоль улиц Феодосии, и на тёмные очертания холмов с их старыми генуэзскими стенами и башнями, и на длинный волнорез, в конце которого то гас, то вспыхивал красно-белый маячок. Всё это было таким знакомым, ведь я много раз приезжала в Феодосию и девчушкой часто бегала туда-сюда по этому молу в сопровождении своей матери, Наны и Доки, а позже и мадемуазель Лины Мейер – моей швейцарской гувернантки. Глубоко под водой виднелись останки древнегреческой стены, ведь Феодосия когда-то являлась процветающим портом богатой греческой колонии.

Мы всегда останавливались отдохнуть на городской вилле Льва Голицына по пути в их знаменитое поместье "Новый Свет". Когда я была ещё маленькой, в Крыму недоставало хорошего железнодорожного сообщения и мы ехали во влекомой лошадьми ветхой повозке весь путь от Симферополя до Феодосии, а затем, придя в себя на вилле, отправлялись дальше – в Судак и Новый Свет. Эта вилла была битком набита красивыми артефактами, ведь дядя Голицын, являясь признанным собирателем, окружал себя там всяческими художественными сокровищами, хотя в Новом Свете почему-то прятал их в большущих ящиках.

А неподалёку, у подножия горы Митридат, находился музей, где хранились картины нашего знаменитого художника-мариниста Айвазовского[73], и, хотя к тому времени он уже несколько лет как умер, его маленькая старая обезьянка, облачённая в красный костюмчик и кепочку, продолжала встречать гостей и с серьёзным видом ходить за ними по комнатам.

Мне очень нравились и старый фонтан шестнадцатого века в доме Шепетая на Турецкой улице, и древний ров вокруг города, и башни Константина и Климента. Феодосия необычайно привлекала меня, возможно, потому, что тогда я только начинала изучать греческую историю и была взволнована, обнаружив настоящие руины колонии, о которой до того черпала свои знания лишь из прочитанного.

Дорога из Феодосии в Новый Свет занимала немало часов, и я всегда с нетерпением ожидала этого путешествия, поскольку оно всякий раз было наполнено приключениями. Как-то мы попали в ужасную грозу – гром гремел не переставая, и его раскаты отдавались в горах жутким эхом, кругом сверкали разряды, и моя мама сподвигла меня, встав на колени, помолиться, сказав, что молитва ребёнка всегда исполняется Господом. Услышав это, я неимоверно возгордилась, поскольку, вознося прошения, твёрдо верила, что спасаю нас всех от удара молнии. В другой раз обе лошади упали на дороге от изнеможения, так как кучер весь день заставлял их нестись галопом. А однажды моя мама собрала мне целую коллекцию прекрасных горных кристаллов, встречающихся здесь повсеместно. А ещё наша горничная Татьяна буквально упала в обморок, когда к нам подскакал дичайшего вида татарин и что-то крикнул нашему кучеру на их родном языке. Татьяна подумала, что тот был разбойником с большой дороги и что нас похищали. Издав дикий вопль, она потеряла сознание, а затем у неё случилась истерика. Она никого не хотела слушать, и именно "грабитель" помог ей прийти в себя, так что после ещё парочки криков она успокоилась и в конце концов стала флиртовать и строить ему глазки. Я до сих пор подтруниваю над ней из-за Ибрагима Хамзина Мамазина, ведь так, по её словам, звали того "похитителя". На самом деле она тоже ему столь сильно понравилась, что он внезапно нагрянул к нам в Новый Свет и заставил её трепетать и жеманиться.

"О, я так боюсь этого бандита! – застенчиво восклицала она. – Однажды он утащит меня в горы. Я знаю, что утащит", – а тот смеялся и лукаво произносил: "Почему бы и нет?"

Встретившись с ней в этот раз в Ленинграде, я спросила её: "А ты когда-нибудь получала известия от своего друга Ибрагима Хамзина Мамазина?" – и старушка, игриво рассмеявшись, воскликнула: "Ой, да брось, ты же знаешь, что этот грабитель никогда и ничего в моей жизни не значил".

Той ночью я не хотела ложиться спать и часами стояла на палубе, пока наш теплоход нёс меня в темноте мимо тех мест, которые я так хорошо помнила: Коктебеля с чудесной покрывающей его пляж полудрагоценной галькой, и Судака с мысом Меганон, и величественного гранитного утёса Сокол, над вершиной которого всегда кружили гигантские орлы, и Нового Света, расположенного в своей собственной маленькой бухте, а сразу за ней – Коба-Каи, мрачного вида горы с просторным гротом, который, как мне рассказывали, являлся местом культа первых христиан[74]. А ещё дальше, на маленьком мысе Капчик, гроты поменьше были полны сталактитов, фантастически сверкавших каждый раз, когда их касались лучи луны или солнца, проникавшие сквозь узкие проломы. И пока мы плыли дальше, я думала о любимом стихотворении моей матери – "Корабли, что проходят в ночи"[75], и мне чудилось, что наши двигатели, пульсируя, неустанно повторяли эти слова, посылая их далеко в космическое пространство.

"Все эти места здесь, и я от них столь близко, но всё же не могу их увидеть, – терзалась я. – И одному Богу известно, вернусь ли я когда-нибудь сюда снова. О, это просто сводит меня с ума!" – и, наклонившись вперёд в темноте, я всё сильнее и сильнее напрягала зрение, и мне даже показалось, что я действительно разглядела знакомые очертания. Но тут пошёл мелкий дождик, и мне пришлось вернуться в каюту.

4

Я вновь проснулась с первыми же лучами солнца, надеясь, что, может быть, мы задержались из-за дождя и тумана и что мне всё-таки удастся хоть мельком Новый Свет увидеть. Однако мы не теряли времени даром, и, поднявшись на палубу, я поняла, что мы направлялись к маяку Ай-Тодор, где нашему кораблю предстояло, развернувшись, войти в Ялтинскую бухту. Все ещё накрапывал дождик, и тяжёлые тучи заволокли окрестные горы, полностью скрыв те от нашего взора. Весь мир был окутан густым туманом, и наш гудок нескончаемо издавал своё мрачное предупреждение. Наконец в семь часов утра мы причалили. Старый капитан Гренфельд также поднялся на палубу, чтобы с нами попрощаться и сердечно пригласить нас в следующем году совершить круиз по Балтийскому морю на его "Феликсе Дзержинском". Я видела, как Вику не хотелось покидать теплоход, и пыталась подбодрить его, рассказывая о красотах Ялты. Но он был мрачен и печально ответил, что ничто не может сравниться с морем и что покидать корабль – это всё равно что расставаться с другом, которого, возможно, больше никогда не увидишь.

У пристани мы сели в авто и поехали в гостиницу "Ленинград", стоявшую на первой от моря линии. Нам предоставили восхитительный номер с балконом, выкрашенным, как и все остальные, в тёмно-синий цвет, весьма эффектно смотревшийся на белом фоне фасада. Прямо под нами шумела улица, и до серого моря можно было б докинуть камень. Вдалеке, сквозь туман, мы едва могли различить длинный волнорез и красивые очертания "Крыма". Без умолку гудели унылые сирены прибывавших и отчаливавших судов и звенели колокольчики на бакенах. Вершины гор всё так же были скрыты низкими свинцовыми облаками, и всю Ялту продолжал окутывать достаточно плотный туман.

"О Боже, о Боже, – причитала я, – какое разочарование! Это же одно из прекраснейших мест на свете, а теперь только взгляни на него. Когда я думаю, что нам удастся пробыть тут всего два-три дня, тогда как этот туман может висеть и целую неделю, мне хочется разрыдаться".

"Не унывай, – ободряюще произнёс Вик, – посмотри, какой у нас красивый номер, а позавтракав, ты почувствуешь себя вообще отлично".

Наш номер с побелёнными стенами и тёмно-синим бордюром – в точности под цвет балкона – по всему периметру под потолком, и правда, был чудесным. На полу лежал восхитительный восточный ковёр, мебель была из клёна с фигурной отделкой, и, что самое приятное, в углу стояла большая изразцовая голландская печь, от которой непрерывно исходили волны тепла. На окнах были кружевные жалюзи и тонкие жёлтые шёлковые шторы.

В ресторане мы заказали обильный завтрак, состоявший из рыбы, омлета, хлеба, сыра и кофе, а затем, почувствовав себя намного лучше, надели дождевики и вышли на улицу. Воздух был мягким и тёплым, будто летом, и благоухал всевозможными вкусными ароматами юга. Встав у воды, мы услышали, как наш корабль дал три прощальных гудка, а затем увидели, как он медленно сдал назад, развернулся и направился в открытое море. Уже через пару минут он стал растворяться в тумане, и Вик стоял и задумчиво смотрел ему вслед, пока тот окончательно не скрылся из виду. А мы продолжили нашу прогулку сквозь дождь и туман и вскоре дошли до старой гостиницы "Россия", нынче ставшей домом отдыха для рабочих. И я сразу увидела окна номера люкс, который мы с мамой всегда занимали. В нашей маленькой гостиной кто-то играл на пианино, и я подумала, не тот ли это инструмент, на котором и мне некогда доводилось музицировать. Ярко горели лампы, и по комнате двигались белые фигуры. В соседних апартаментах, где в дни своего пребывания в Ялте неизменно проживала знаменитая опереточная певица Тамара, несколько человек сейчас занимались гимнастикой. И я подумала о Тамаре и о том, какой она была милой, как прекрасно пела и как меня раньше интересовала её личная жизнь, за которой я краем глаза тайком наблюдала. К ней заходило множество мужчин, и все, по-видимому, были от неё без ума, и почти все приносили цветы или свёртки, но только один, всегда один и тот же, завтракал с ней утром на балконе рядом с нашим.

Чуть дальше располагался номер моих шведских друзей, Килманов. Он был молодым морским офицером, и когда мы с мамой в последний раз были в Ялте, он приехал в свадебное путешествие со своей миниатюрной невестой Алисой.

А рядом находился номер загадочного холёного поляка по имени Эразмус Хоткевич, которого мы в шутку прозвали Эразмом Роттердамским. Мы решили, что он шпион, так как у него была абсолютно сверхъестественная способность неожиданно появляться, исчезать и подкрадываться к кому-либо незамеченным. И несколько раз мы заставали его, когда он пробирался тайком по коридорам, подглядывал в замочные скважины и подслушивал у дверей. "Похоже на шпиона из музыкальной комедии, – заметил Вик, когда я поведала ему эту историю. – У него, по всей видимости, была вся необходимая атрибутика, за исключением надписи 'шпион', начертанной на спине".

"Ну, в любом случае, – продолжила я, – в нём было нечто загадочное, ведь он постоянно околачивался в порту всякий раз, когда туда заходил пароход" ("Несомненно, в поисках дамочек", – пробормотал Вик) "а ещё повсюду таскал с собой странного вида фотоаппарат. Он часто хвастался этим устройством, рассказывая нам, что в нём есть специальное приспособление, позволяющее делать очень чёткие снимки на большом расстоянии. Однажды он исчез на несколько дней, а потом вновь появился и по секрету сообщил мне, что был в Севастополе и чрезвычайно интересно провёл время, фотографируя издалека линкоры. Он сказал, что это было его хобби. В конце концов у нас возникли столь сильные подозрения, что мы уведомили о нём власти, однако когда те прислали к нему сотрудника, он уже исчез со всем своим скарбом, и никто не знал, куда он делся. Мы недоумевали, как он проведал, что мы донесли на него, ведь, разумеется, мы сделали это тайно. Но пару недель спустя он прислал мне мой снимок с большого расстояния, который, как было написано, он сделал из окна своего номера, когда я сидела на террасе у моря. Он увеличил фотографию, и я сама смогла убедиться, что его фотоаппарат был великолепен, поскольку даже маленькие пуговицы на моём пальто были видны совершенно отчётливо".

"Вероятно, он являлся представителем фотографической компании и исчез, потому что его отпуск закончился", – воскликнул Вик.

"Но я всё равно думаю, что он был опасным секретным агентом", – настаивала я.

"И немудрено, раз уж вы застукали данного типа подсматривавшим в замочные скважины накануне мирового побоища. Поистине замечательное совпадение".

И пока мы гуляли под дождём, я продолжала думать обо всей той публике, которая когда-то жила в гостинице "Россия", и наблюдала, как совсем новые люди входили в неё и выходили. Трудящиеся мужчины и женщины, отдыхавшие в такой красивой обстановке, судя по всему, наслаждались всем этим гораздо больше, чем мы, неторопливые искатели удовольствий, в прежние дни воспринимавшие данную атмосферу как нечто само собой разумевшееся.

Ни разу не побывав в Ялте с 1916-го года, я была поражена произошедшими в ней переменами. Ведь раньше это был весёлый маленький городок, наполненный публикой, стремившейся к развлечениям, и потому улицы постоянно оглашались звуками музыки и хохота. Время от времени по набережной на большой скорости проезжало императорское авто, доставлявшее императора, императрицу и детей с их яхты "Штандарт" во дворец в Ливадии. Сновали туда-сюда и прочие авто и экипажи, и в них можно было разглядеть знакомые лица. Вокруг Ялты было много пленительных вилл и усадеб, и их владельцы жили там почти так же, как в своих загородных домах в Центральной России, – тихо и приятно, нечасто выбираясь в город. Но особенно любили Ялту представительницы среднего класса, приезжавшие на отдых без мужей и жившие в небольших пансионах и гостиничках. Их главным развлечением было отчаянно флиртовать с проводниками-татарами, которые в большинстве своём являлись гадливо притягательными молодыми людьми дерзкого вида, одетыми в облегавшие костюмы, расшитые серебром и золотом и идеально подчёркивавшие их соблазнительные формы. Они катали восхищённых дам верхом по горным тропам, и об этих долгих экспедициях с проводниками рассказывали множество историй. Теперь же я не заметила ни одного проводника и гадала, что стало с этими ужасными созданиями и их неприличными нарядами и малюсенькими круглыми шапочками. В те времена они ходили по улицам, подкручивая усы, покачивая бёдрами, демонстрируя свои украшения, состоявшие в основном из крупных перстней с оправленной в серебро бирюзой, и строя глазки жеманным прелестницам.

"Где они все?" – спросила я и была рада услышать, что им тоже нынче приходится работать.

Теперь же все весёлые гостиницы превратились в дома отдыха и санатории, а улицы заполнены рабочими и крестьянами, которые необычайно серьёзно и основательно относятся к своему отпуску и развлекаются степенно и размеренно, что сильно отличается от легкомысленной чепухи, прежде творившейся в этом городе.

Под проливным дождём мы поехали в Ливадию, бывшую резиденцию последнего императора, которая также стала теперь санаторием и домом отдыха. Вооружившись для посещения этого места выданным нам на входе разрешением, мы поднялись по узким мраморным ступенькам, на несколько минут задержавшись на лестничной площадке перед большим зеркальным оконным проёмом, за которым открывался дивный и постоянно менявшийся вид на море. На самом верху лестницы нас взяла под свою опеку молоденькая медсестра, проведя затем в бывшие личные покои царской фамилии. Поначалу мы осмотрели спальни девочек, просторные и белые, с огромными окнами (те необычайно велики во всём дворце) и специальными уголками, где прежде висели иконы. Потом мы зашли в их учебную комнату.

"Они были такими же, как и все прочие маленькие девочки, – отметила сопровождающая, – любили болтать и смеяться, а поскольку во время уроков мешали друг другу, их парты были расставлены таким образом, что каждая из них не могла видеть, чем занимались её сёстры. Это был единственный способ уберечь их от шалостей. А вот и гардеробы девочек. Императрица считала, что им следует одеваться как можно проще, и поэтому, как вы видите, их гардеробы совсем небольшие". Медсестра была милой и рассказывала о погибшей семье непринуждённо и доброжелательно.

Помещения, по которым она нас водила, теперь были заставлены стульями, на которых сидели пациенты, читая или играя в игры. Когда мы проходили мимо, некоторые из них вставали и, присоединившись к нашей группе и следуя за нами по залам, с интересом слушали объяснения девушки.

Мы осмотрели спальню императрицы с её панелями из золотистого ясеня, множеством окон, камином и зеркалами. На потолке они тоже раньше имелись, однако во время землетрясения 1927-го большинство из них треснуло, и их решили не заменять, а убрать совсем. Сейчас это общая палата, и по двум её сторонам стоят рядами чистые белые больничные койки.

Следом мы посетили её будуар и покои императора, а также комнаты фрейлины и "дядьки" цесаревича Алексея, матроса Дереве́нько. И все эти помещения тоже нынче являются мужскими или женскими общими палатами. Огромный белый бальный зал теперь служит для пациентов столовой и заполнен рядами длинных столов. Вот-вот должны были подавать обед, и мы отметили, что все столы аккуратно накрыли и через равные промежутки расставили вазы с цветами.

"Батюшки святы! Вот бы порадовалась моя баба-покойница, увидь меня в эдаких хоромах, во дворце самого царя", – выдал один старик и, похоже, обиделся, когда мужичок помоложе поправил его: "Это как-то эгоистично звучит, дядюшка. Ты должен был сказать: 'Вот бы моя жёнушка порадовалась, попади вместе со мной в этот дворец'" И все рассмеялись.

Другой пациент, подбежав, поприветствовал нас на английском, крича: "Здоро́во, ребята! Хорошо ли поживают маленький старый Нью-Йорк и Кони-Айленд? Как там без меня мои хот-доги?"

"А что вы-то тут делаете?" – спросила я.

"О, я приехал в дни гражданской войны. Бросил там собственную мастерскую и захотел внести свой вклад. И вот я здесь, работаю на тракторном заводе вместо того, чтобы гладить брюки".

"Господи Иисусе! И вы не хотите вернуться?" – удивился Вик.

"Быть может, когда-нибудь, но не сейчас. Тут всё по-другому, знаете ли, – захватывает".

Мы покинули дворцовый санаторий с впечатлением, что он необычайно чист и ухожен. Сад тоже в превосходном состоянии, и, несмотря на проливной дождь, мы прогулялись по нему, и я показала Вику все самые красивые места.

Оттуда мы поехали к бывшему дворцу эмира Бухарского. Я помню, как этот дворец некогда заинтриговывал меня и как я любовалась розовым светом, горевшем по ночам в его башне. Кто-то сказал мне, что именно там эмир держал свой гарем, и я всегда хотела узнать, правда ли это, но у меня никогда не хватало смелости задать ему этот вопрос. Одного из его министров звали Диван-Беги, что для русских ушей звучало как смешной призыв к предмету мягкой мебели, и это было постоянной шуткой в Ялте, впрочем, как и прозвище самого властителя – "бухар Эмирский". Он всегда проживал там осенью и был привычной колоритной фигурой, разъезжавшей по улицам в костюме восточного монарха.

Сейчас его дворец является музеем, и всё в нём сохранилось в точности так, как было в его время. Интерьер чисто узбекский, и, хотя там много красивых вещей, он напомнил мне старую затхлую восточную антикварную лавку. Пройдя через вестибюль, столовую и приёмную, заполненные низенькими диванами, бесценными бухарскими коврами, инкрустированными кофейными столиками, ятаганами, пиалами, гобеленами и коллекциями посуды из серебра и латуни, попадаешь в огромный овальный тронный зал, застеленный необъятным восточным ковром, специально изготовленным по форме пола. На окнах там тяжёлые розовые парчовые, богато расшитые золотом портьеры, а между ними висят длинные и узкие зерцала. В соседней комнате стоит мебель из перламутра, подаренная турецким султаном Абдул-Хамидом Александру III, который, в свою очередь, передарил её эмиру.

Наверху находятся женские покои и ткацкая мастерская, где жёны из гарема проводили свои дни за работой, а также комната для новобрачных с кипами различных дорогих тканей на полках и разноцветными полотенцами, свисающими с потолка, образуя подобие шатра. Но, увы, башня, где всю ночь горел розовый свет, оказалась закрыта, и даже сейчас я не смогла удовлетворить своё давнее любопытство. Сад был также ухожен и полон цветов, а влажный воздух – тёпел и ароматен.

5

Встав на следующее утро с постели, мы обнаружили, что моя молитва была услышана и дождь полностью прекратился. К моей радости, Ялта являла собой несравненное зрелище: на ярко-голубом небе не виделось ни облачка, море совершенно успокоилось, а горы вырисовывались столь чётко, будто в воздухе не висело ни пылинки, и в особенности Ай-Петри, самая высокая вершина, которая, по словам Вика, напомнила ему купол собора. Наскоро позавтракав, вы пустились на прогулку по городу. Я, будучи гидом Вика, показала ему самое интересное и вот что тем же вечером вычитала в его дневнике:

"После пешего осмотра города мы берём мотор до Никитского сада. Нас сопровождает товарищ З., видный большевик, который, представившись, вежливо спросил, может ли он к нам присоединиться. Он объездил весь мир, возглавлял Амторг[76] на западном побережье и провёл весь прошлый год в Маньчжурии. Весьма обаятельный парень. Мы поднимаемся в горы. Окружающие нас со всех сторон пейзажи прекрасны. Море имеет бирюзовый цвет. Дорога петляет, наш шофёр постоянно сигналит, и за каждым поворотом открывается новый, ещё более восхитительный вид. Но потом, как всегда в России, когда всё вроде идёт идеально, но что-то неизбежно случается, у нас спускает колесо. Пока наш шофёр устраняет неполадку, мы с товарищем З. вылезаем размяться. Обсуждаем политику и социализм, Японию и выборы Рузвельта. Он умный малый. Читал лекции в Калифорнийском университете и Оксидентал-колледже. Мы возвращаемся к авто. Колесо поменяно, и мы едем дальше. После продолжительных обсуждений красот Крыма и восточных и тропических растений у нас вновь проблема с шиной. Мы идём пешком в Никитский сад, имеющий одну из красивейших на свете ботанических коллекций. Тут растут банановые деревья, бамбук, мимоза, всевозможные папоротники, величавые и роскошные, устремлённые в небо кипарисы, кактусы и пальмы. Мы останавливаемся у пруда с золотыми рыбками. Ирина бранит меня, что я обсуждаю с З. политику, когда вокруг нас столько красоты. Мотор поджидает нас у выхода. Взглянув ещё раз на раскинувшееся в нескольких милях под нами спокойное мерцающее море, на играющих дельфинов и на прекрасный сад, мы грузимся в авто. Оно взбирается ещё выше на гору, откуда открывается волшебный вид на Никитский. Товарищ З. предсказывает, что нас ждёт ещё один прокол, но я говорю, что нет – двух вполне достаточно. Мы прибываем в Массандру, построенную в 1894-ом году Александром III. Мы проходим мимо дворца, чтобы посетить один из крупнейших в мире винных погребов. Отличный выбор. В нём семь подземных туннелей, каждый имеет длину сто сорок метров, находясь на глубине в пятьдесят. Они заполнены бочонками, бочонками, бочонками – от одного конца до другого, и между ними проложена крошечная железная дорога, по коей мы и топаем. Есть большие бочонки и маленькие, а также столь гигантские, что вмещают тысячу вёдер, или двенадцать тысяч децилитров. И местные специалисты изготовили для розлива вина собственный ленточный конвейер, а также наклеивающие этикетки механизмы и насосное оборудование, которое перекачивает вино из огромных чанов в бочонки меньшего размера для последующей отправки. Здесь десятки таких необъятных чанов, двадцать футов в высоту и двадцать футов в диаметре[77]. И ещё есть исполинский закрытый бак, тоже полный вина, размером с бассейн для купания. Мы входим в дегустационный зал. Садимся, и нам приносят на пробу пять сортов вина: (1) Рислинг, белый и кислый, (2) Портвейн, (3) Шато-Икем, (4) Мускатель Розовый, (5) Мускатель Чёрный и (6) виноградный сок (напоследок). Мы с товарищем З. выпиваем все наши пять бокалов и бокалы наших девушек, а потом обсуждаем политику. Он становится всё более интересным и рассказывает смешные истории о своих путешествиях по Америке. Нам делается чертовски весело, и я записываю свои впечатления о Массандре в книгу для посетителей. Мы перемещаемся в 'библиотеку', но вместо книг я обнаруживаю живой каталог всех вин. Представлены бутылки с 1775-го и по сегодняшний день. Здесь есть три бутылки коронационного вина Александра III, на которых все его гербы и двуглавый орёл. И есть вина из Нового Света, вина Голицына, включая даже старые экземпляры столетней выдержки[78]. Их можно купить по пятьдесят долларов за бутылку. Мы возвращаемся к автомобилю. Снова идёт дождь, но ведь весь день погода была хорошей, да к тому же благодаря вину кому теперь до этого есть дело. Затем начинается снег, а позже – и град. Россия никогда и ни в чём не знает полумер, даже в погоде. Мы оглядываемся на хранящую подземные сокровища Массандру и, делая виражи и спускаясь под гору, мотаем обратно в Ялту. Воздух здесь такой мягкий, какой я не ощущал со времен Гонолулу. Мы возвращаемся в гостиницу (я выиграл пари насчёт проколов), прощаемся с З. и отправляемся обедать. Только что прибыла делегация норвежских рабочих (шестнадцать персон), и те следуют за нами в 'Пектопах' (так я читаю надпись 'Ресторан', написанную русскими буквами). Мы поглощаем закуски (холодная рыба, огурцы, помидоры), борщ, жареную рыбу, картофель и чай. Есть и русский десерт под названием кисель, который я не люблю, а Ирина обожает. По вкусу он напоминает касторку. Когда мы оставляем ресторан в полное распоряжение норвежцев, дождь переходит в ливень. Я покупаю много сигарет, так как завтра мы отправляемся в Севастополь и дальше на север и я хочу быть уверенным в своих запасах. Мы идём с З. в кино две мили по тёмным улицам. Дождь прекратился. Картина повествует о временах Екатерины II и показывает восстание казаков против их помещика. Весьма захватывающая, но не слишком удачная лента. Съёмка примитивна. Мы возвращаемся в гостиницу, время от времени сбиваясь с пути и спотыкаясь о грязевые ямки. Мы зовём З. поужинать с нами, но тот отказывается. Мы желаем ему сладких снов и прощаемся. В полночь мы заканчиваем трапезу".

Дневник Вика прекрасно описал тот день, пробудивший во мне множество болезненно ярких воспоминаний. В Никитском саду я поискала огромную сосну, под которой мы с мамой были сфотографированы вместе во время нашего последнего пребывания в Ялте, нашла её и встала в той же самой точке, где нас запечатлел бродячий фотограф. И куда бы мы ни пошли, эти старые видения оживали и обступали меня со всех сторон. Солнечный свет и удивительное тепло этой южной зимы, насыщенный запахами тропический воздух, величественные гранитные горы с пушистыми, наползающими на них с севера облаками, тихое серебристо-голубое море, татарские поселения с красными крышами, длинные белые дороги, цветы, раковины, блестящий кварц и горный хрусталь – всё это воскресило во мне первые впечатления детства, впечатления, полные очарования, таинственности и красоты, тесно переплетённые с легендами из греческой мифологии, которые мне рассказывали моя мама и гувернантка. И я представила себя ещё совсем маленькой девочкой, спокойно сидящей в священной новосветской можжевеловой роще и занятой рукоделием с использованием разноцветной шерсти, в то время как мадемуазель Мейер читает мне вслух о живущих на горе Олимп богах, о поисках Золотого Руна и приключениях Крылатого Сфинкса.

"Но кто такой сфинкс?" – спросила я и никогда не забуду того трепета, который испытала, когда она ответила: "О, как странно, вот же он", – указав на маленький переносной столик из чёрного дерева, на который я опиралась. Прямо в его центре было изображение сфинкса, инкрустированное из перламутра и мягко мерцавшее в зеленоватом свете священной можжевеловой рощи.

То совпадение было столь необычным, а впечатление, которое оно произвело на меня, столь сильным, что по сей день, когда я слышу слово "сфинкс", я неизменно вспоминаю инкрустацию, увиденную в центре столика из чёрного дерева.

А потом я представила себя ищущей горный хрусталь и бледно-фиолетовые аметисты, лежавшие то тут то там на всех окрестных склонах и сверкавшие на солнце, как бриллианты, а также кусочки разноцветного, прятавшегося в камнях мрамора и окаменевших цветов, листьев и мелких животных многовековой давности.

И теперь, спустя годы, в середине своей жизни, точно так же, как в те дни, когда стояла на её пороге, я ощутила волшебное очарование Крыма.

После Массандры мы хотели поехать на знаменитый водопад Учан-Су, но, увы, увы, опять пошёл дождь, и не только дождь, но и град, и снег. Я была готова расплакаться, ведь так много ещё нужно было посмотреть и показать Вику, а время летело, летело. Скоро нам предстояло уезжать в Севастополь, и невозможно было предсказать, доберёмся ли мы сюда когда-нибудь снова.

6

Скоро рассвет. Я просыпаюсь прямо перед ним – небо всё ещё тёмное, и сияют звёзды. Со своей кровати я вижу Юпитер, большой и яркий. Это моя планета; мне много раз говорили об этом астрологи по всему миру. Вскоре горизонт становится бледно-зелёным, потом розовато-жёлтым, потом тёмно-розовым, потом золотисто-красным, и огненный шар солнца поднимается из моря. Это прекрасный день, однако в Крыму наш прощальный.

Позавтракав, мы садимся в автомобиль и отправляемся в Севастополь. Бросив последний взгляд на Ялту, бесподобную в лучах раннеутреннего солнца, и миновав затем дворец эмира и Ливадию, мы проезжаем по нижней дороге мимо Ай-Тодора, Харакса и Дюльбера – имений, принадлежавших некогда великим князьям Александру, Георгию и Петру, а ныне превращённых в дома отдыха и санатории для женщин. Сделав остановку в Дюльбере, мы гуляем по саду и осматриваем белый мавританский дворец, который в настоящее время является великолепной здравницей для нервнобольных. Мы посещаем комнаты и коридоры, оформленные в восточном стиле, а также бывшую церковь. Но больше всего мне нравится высокое окно, идеально обрамляющее великолепный вид на Ай-Петри и сделанное, как нам говорят, специально для этой цели. Врач показывает нам окрестности, и я беседую и с ним, и со многими пациентами. Сад и белые террасы, ведущие к морю, столь же красивы и ухожены, как и прежде, а с нижней террасы я любуюсь на пляж Олеиз, где много лет назад любила играть и купаться.

Наша следующая остановка – Алупка, бывший дворец Воронцовых-Дашковых. Мы проходим через просторный внутренний двор и главный зал к знаменитой лестнице Альгамбры с её мраморными львами. Хотя эта лестница всегда считалась необычайно красивой, мне же казалось, что к елизаветинскому особняку она была совершенно неуместным дополнением.

"Пожалуйста, не садитесь этим львам на спину", – жалобным голосом попросил смотритель. И когда я раздражённо ответила, что у нас и в мыслях не было совершать подобную нелепость, он разъяснил, что почти все туристы настаивают на том, чтобы посидеть верхом на этих львах, сфотографировавшись именно таким образом. "Что, разумеется, – добавил он, – совсем для львов не полезно, так как это их изнашивает – я имею в виду, портит резьбу".

Сейчас дворец является одновременно и санаторием, и музеем. И мы увидели вестибюль с великолепными портретами и бело-голубую гостиную, которая, как считается, является копией соответствующего помещения во дворце Абдул-Хамида[79], с хрустальными канделябрами, изготовленными на Российском императорском фарфоровом заводе. Эта комната иногда использовалась как частный театр. Мы прогулялись по оранжерейной галерее с фонтанами, цветами и мраморными бюстами, а также по огромной столовой, где имеются и картины Юбе́ра Робе́ра[80], и старинная английская мебель, и гигантская бронзовая вставка в центре стола, и прекрасный старинный фарфор на буфетах. Далее следуют портретная галерея, кабинет графа Воронцова (моего "дяди Ларри"), библиотека в восемнадцать тысяч томов и гардеробная его супруги. "У неё было всего лишь двенадцать сотен платьев", – неодобрительно заметил смотритель.

На втором этаже находятся спальни, мебель из которых была вывезена, но на стенах висит множество полотен и гравюр с видами Крыма и, в частности, Алупки. Тут также много фотографий и императорской семьи, и Воронцовых, и их друзей и родственников. На этом музей заканчивается, и остальная часть дворца отведена под санаторий. Сад и террасы были заполнены пациентами, принимавшими солнечные ванны или игравшими в игры, и из каждого уголка до нас доносились звуки их разговоров и смеха.

Будучи в последний раз в Алупке, я оказалась на крайне официальном приёме, и старая графиня Воронцова, выглядевшая величественно и достойно в одном из своих "двенадцати сотен платьев", принимала гостей в той бело-голубой гостиной. В лунном свете я спустилась по лестнице Альгамбры со своим другом Петром Долгоруковым, и мы сидели у фонтана и вспоминали о тех днях, когда были ещё очень молоды и страшно романтичны. Я тогда немножко всплакнула, а Пётр сказал, что я нашла для этого самое подходящее место, так как каскадик назывался "Фонтаном слёз". Теперь же Пётр был мертв, как и старые Воронцовы, а я приехала в Алупку в качестве обычной туристки и услышала, как смотритель повторил для меня ту же самую фразу: "А это Фонтан слёз".

Покидая Алупку, мы проехали через Мисхор. "А там, – указывая на парк, объявил наш шофёр, – находится дворец, построенный для Александра III. Однажды тот, двигаясь по этой дороге, поделился с одним из своих министров, который находился рядом: 'Что за чу́дное место! Было бы здорово иметь тут дом'. Министр же воспринял это как приказ и втайне от царя повелел построить дворец. Три года спустя, когда строительство было завершено, они с Александром вновь проезжали мимо того же места, и министр обратил его внимание на новое здание, надеясь, что это станет приятным сюрпризом. Но монарх то ли забыл о своём желании, то ли не помнил даже, что когда-то нечто подобное тут выражал, и, едва взглянув, заметил: 'Что за дрянное место!'"

Я никогда в жизни не слышала эдакой байки, но Вик, весьма удивившись, над ней посмеялся.

Из Мисхора дорога стала подниматься в гору и вскоре соединилась с другой, находившейся выше. Вдалеке виднелась деревня Симеиз, главной достопримечательностью которой ранее были две огромные скалы, названные Монах и Дива, возвышавшиеся в море недалеко от пляжа и чем-то напоминавшие Дуэ Фаральони на Капри. Сейчас стоит только Дива, поскольку Монах упал во время последнего землетрясения, расколовшись на огромные глыбы.

Далее мы проезжаем гору Кошка, на хвосте которой стоит обсерватория. Дорога поднимается всё выше и выше, пока мы не оказываемся вплотную к гранитным стенам и горным пикам. Расстояние до моря ужасает, отвесный обрыв составляет около четырёхсот пятидесяти метров, и дважды мы видим целые утёсы, обрушившиеся во время землетрясения в сторону моря и разбросавшие по всему склону гигантские валуны и камни.

После Симеиза пейзаж становится диким, суровым и безводным. Горы больше не покрыты пышной, благоухающей растительностью, которой столь богата местность между Ялтой и Симеизом. Мы же продолжаем взбираться к небу, пока не достигаем у Байдарских ворот верхней точки, где останавливаемся, выходим из автомобиля и взбегаем по небольшой лестнице, ведущей на площадку над воротами, откуда открывается самый прекрасный вид в этой части Крыма.

Дорога от Байдар до Севастополя тянется по пологому плато, спускающемуся по склонам гор, которые кажутся здесь очень низкими по сравнению с великими скалами, вырастающими прямо из моря. Но, несмотря на некоторую скучность после красот пути из Ялты до Байдар, это всё же живописная поездка. Видны новые горные хребты, становящиеся всё ниже, долины и татарские деревни с голубовато-белыми домами, внутренними двориками в восточном стиле и красными черепичными крышами. По мере приближения к Севастополю можно заметить всевозможные мемориалы Крымской войны: британские, французские и итальянские; а вдали лежит Балаклава, где проходила знаменитая "Атака лёгкой бригады"[81]. На въезде в город находятся невысокие холмы, покрытые первобытными пещерами[82]. Некоторые из них до сих пор используют в качестве жилищ, достроив фасадные стены с дверями и окнами. Затем начинается татарский квартал: целый район, застроенный такими же типичными бело-голубыми домиками с красными крышами, какие мы видели в деревнях ранее. Потом же тянется русская часть города, серая и неприглядная.

Мы ужинаем в ресторане с видом на гавань, заполненную различными кораблями. Заведение переполнено, еда довольно вкусная, но оркестр играет отвратительно. Затем посещаем знаменитую панораму "Оборона Севастополя" и бродим по улицам, запруженным советскими моряками в увольнительной, пока нам не приходит время садиться на поезд, что довезёт нас до Днепростроя.

7

Виктор Франклин Блейксли

В нашем купе для двоих мы сидим лицом друг к другу, не в силах сказать даже слово и пытаясь отдышаться после долгого бега по перрону Севастопольского вокзала, предпринятого, дабы успеть на этот поезд. Наши чемоданы и постельные принадлежности сложены вокруг нас высокими стопками, но как только поезд начинает медленно двигаться, странный синий свет, застилавший от переутомления наше зрение, исчезает, и мы тут же принимаемся смотреть в окно на окрестности.

"Вперёд к Днепрострою и плотине Купера[83]", – произношу я со вздохом, и только непрерывное щебетание Ирины не позволяет мне впасть в дрёму.

В отдалении и ниже под нами раскинулась Севастопольская военно-морская база – историческая достопримечательность России, сыгравшая крайне важную роль в морских делах её монархов. В бухте на якоре стоит советский крейсер, и его гладкие серые борта сияют в лучах заходящего солнца. Вокруг него в доках видны старые суда, поставленные туда для ремонта. Крейсер, словно их гордый сын, охраняет подход к этим докам.

Наш поезд, с трудом преодолев длинный крутой подъём, в его конце делает остановку – прямо меж двух холмов, которые закрывают от нас прекрасный вид на Чёрное море.

"Его больше не будет", – бормочу я хрипло.

"Нет, ещё будет. Подожди, пока мы не тронемся снова. И пройдёт минут двадцать, если не больше, прежде чем последний залив скроется из виду. Я же знаю каждый дюйм этой железной дороги".

"Дивное Чёрное море! Как бы я хотел, чтобы мы опять на нём побывали".

К этому времени наш поезд уже катится дальше. Знаменитые каменные норы усеивают со всех сторон торчащие вокруг нас скалы. Это выдолбленные пещеры, в которых первобытные люди устраивали свои первые жилища. Некоторые из них представляют собой обычные проёмы, которые едва ли могут вместить одного человека, тогда как другие имеют несколько входов с дверями и окнами, являясь при этом довольно глубокими, что доказывает, что уже в то время отдельные представители человеческого рода расширяли свои познания, чтоб достичь большего, чем их собратья по разуму. Здесь сотни таких пещерных домов, находящихся высоко над землёй и тем защищённых от вторгавшихся пришельцев.

Но вот состав проезжает по туннелю, и остаётся лишь тусклый свет в купе, и мы практически не видим друг друга. Вновь выбираемся наружу, и дома в скалах всё ещё с нами, но здесь уже новое борется со старым, так как огромный карьер освобождается от груза мягкого гранита, который отправляется на север, чтобы занять в советском строительстве своё законное место. А мы наблюдаем, как день идёт на убыль, солнце вот-вот скроется за холмами, и начинаются однообразные русские степи.

"О, Боже! – восклицаю я, внезапно взглянув на наше расписание. – Мы должны достичь Днепростроя в четыре утра, ты это понимаешь?"

Но Ирина только зевает, и вскоре я замечаю, что делаю это тоже. Мы устали, и вокруг нас сгущаются сумерки. Я смотрю на часы. Ещё нет шести, но мы хотим уже спать, да так сильно, что хоть спички втыкай в наши зенки.

"Давай поедим и завалимся", – наконец предлагаю я, когда за окном ничего уж не видно.

Итак, покрыв наши спальные места простынями и одеялами, мы достаём пакет с козьим сыром, чёрным хлебом, минеральной водой и восхитительным русским печеньем, которое обещает быть вкусным.

"Вскипятить немного горячей воды для чая? – спрашиваю я. – В конце вагона есть нагреватель".

"Нет, не нужно, – говорит Ирина, – это займёт слишком много времени. Давай просто дожуём то, что у нас есть, и на боковую".

В нашем купе тепло и уютно, и после "ужина" мы заворачиваем оставшуюся еду и раскладываемся по своим полкам. В семь часов мы засыпаем. Кажется, ничто и никогда разбудить нас не сможет. Но всего через десять минут, по моим ощущениям, раздаётся грубый стук в дверь, и я, приняв сидячее положение, спрашиваю: "Что такое?" Так как никто не отвечает, я, спрыгнув со своей верхней полки, открываю задвижку. За дверью наша проводница, и я вижу по своим часам, что сейчас половина третьего.

"Мы подъезжаем к Мелитополю", – объявляет она печально.

"Но нам не нужно в Мелитополь, – удивляется Ирина, – мы сходим в Александровске".

"Я решила, что лучше сообщить вам, когда будем в Мелитополе", – мрачно заключает проводница и, шаркая ногами, уходит.

"Я же не отдавал распоряжения, чтобы меня будили на каждой станции, не так ли? – ворчливо говорю я. – Или это просто ещё одна старая русская традиция?"

"Нет, никакая это не русская традиция, девушка просто ошиблась, – защищает её Ирина. – Мелитополь – это крупный город, и ей бы не хотелось, чтобы кто-нибудь пропустил свою остановку".

"Но в наших же билетах указано …"

"Не бери в голову, возвращайся к сновидениям".

"А будут ли ещё какие-то большие города между этим местом и Александровском?" – настаиваю я, будучи всё ещё раздражённым тем, что меня разбудили раньше времени.

"Нет, нет и нет". И она поворачивается лицом к стенке.

Я опять взбираюсь наверх и вскоре засыпаю. Но не проходит и часа, как стук раздаётся снова.

"Скорее! Одевайся!" – кричит снизу Ирина.

"Тебе меня не одурачить, – уже в сотый раз пялясь в циферблат, бурчу я. – Мы должны доехать в половине пятого, а сейчас только три тридцать".

"Она сказала, что прибудем на полчаса раньше".

"Но мы же опаздывали на целых полтора, когда спать ложились".

"Я ничего не могу с этим поделать. Вставай. Мы почти на месте".

Я облачаюсь лёжа и, вроде бы, всё делаю верно, забыв лишь заправить рубашку. Мои ботинки лежат на столике, но так, что я не могу до них дотянуться, и один носок летит на пол.

"Разве это не здорово? – кричу я своей супруге. – Все поезда в России опаздывают, кроме того, который должен доставить нас в четыре утра в пункт назначения, да и тот прибывает раньше времени".

"Что ж, слегка отдохнуть мы всё-таки успели".

"Да, но только благодаря тому, что Мелитополь оказался единственной важной остановкой меж Севастополем и Александровском".

Я выхожу в коридор и напрягаю зрение, ожидая увидеть огни станции. Но те не появляются, и, минут десять потаращившись, я возвращаюсь на полку и дремлю ещё около часа, прежде чем мы наконец до места добираемся.

Когда состав с грохотом подъезжает к станции, я уже крепко сплю, однако моментально просыпаюсь, будучи нагруженным багажом и постельными принадлежностями. Мы слезаем на платформу, где толпятся люди, уже готовые занять места, освобождённые нами.

"Держу пари, что автобус нас не встретит", – ворчу я Ирине.

"Если такое случится, это будет первый раз, когда 'Интурист' потерпит неудачу", – отвечает она. И это было бы чистой правдой, ведь "Интурист", похоже, является одним из самых эффективных туристических бюро в мире, учитывая все трудности, с которыми ему приходится сталкиваться.

"Американцы?" – кричит нам голос на хорошем английском, и тут мы понимаем, что нас встречают. Ведь Днепрострой находится в четырнадцати километрах от Александровска, и топать пешком туда абсолютно не хотелось бы. Шофёр помогает мне с багажом и усаживает нас на переднее сиденье автобуса "Форд", у которого самодельный верх, отсутствуют боковые шторки, а ряды сидений быстро заполняются русскими рабочими, иностранными экспертами и лишь двумя туристами – нами.

"Извините, что подняли вас так рано", – говорю я шофёру.

"Ничего, это моя работа, – отвечает он. – Я всегда встречаю и этот поезд, и ещё один в полночь, а временами и пару в течение дня. Я сплю, когда выдаётся возможность".

"Вы, должно быть, сильно устаёте".

"Совсем нет. Это всё ради Общего Дела, и я ещё ни разу не опаздывал к поезду – за исключением одного форс-мажора, когда колесо прокололось".

Он был смышлёным молодым русским и дал нам одеяла, чтобы мы не замёрзли. В открытом автобусе было зябко, и ветер обдувал наши колени, пока мы ехали по мощёным улицам Александровска.

"Это продвинутый город, – отвечает наш новый друг на один из моих многочисленных вопросов. – Днепрострой превзошёл его по значимости, и он на год или на два отстал. Но сейчас он стремительно индустриализируется, расширяя то, чего нет в Днепрострое. И ему дали новое название – Запорожье. Вам холодно? – спросил он, подоткнув Ирине одеяло, и, когда та покачала головой, добавил. – Мы уже скоро доедем".

"Я думал, что его в Днепропетровск переименовали", – выдаю я глупо.

"Тот в ста двенадцати километрах отсюда. Тоже большой город. Это Запорожье, бывший Александровск, мы едем сейчас в Днепрострой, а Днепропетровск находится дальше на север. Теперь вам понятно?" И он смеётся.

И, конечно же, совсем скоро мы приближаемся к длинным рядам огней и въезжаем в Днепрострой – фантастическое место, которое только пять лет назад было огромным полем, а ныне превратилось в шумный город со многими тысячами жителей. Мы подгромыхиваем к гостинице и обнаруживаем, что в её холле тепло. Окна грязные – на них остались следы побелки и краски, однако пол чист, и вскоре мы уже поднимаемся с ключами в руках по ступенькам, ведущим в наш номер. Это новое современное здание, возведённое для размещения целой армии экспертов и инженеров, работавших на плотине.

"Полагаю, Купер тоже здесь останавливался", – говорю я шофёру, проводившему нас до номера.

"Нет, он жил прямо рядом со своим офисом, на другом берегу реки. И он всегда был в своем кабинете. Я не верю, что этот человек когда-либо спал. Вы бы видели, как он людьми командовал. Но он добился своего, и был таким эффективным, каким любой из нас мечтал бы стать, поэтому правительство наградило его орденом". После этих слов он желает нам спокойной ночи, добавляя: "Вы можете поспать до девяти, а потом я заеду за вами, и мы ещё много чего увидим".

В нашей "личной" ванне мы обнаруживаем банки с продуктами и предметы кухонной утвари, принадлежащие женщине из соседнего номера, но горячей воды оказывается предостаточно, и вскоре мы оттаиваем и вновь засыпаем на самых удобных кроватях в России.

"Три ночи в одной", – лениво окликаю я Ирину с другого конца комнаты.

"Одна ночь из трёх", – поправляет она.

Мы позавтракали через дорогу от нашей гостиницы, в большой новой столовой с яркими скатертями, жёлто-голубыми стенами и расставленными кругом кадками с цветами, папоротниками и пальмами. Наш ночной водитель, выполнявший теперь роль нашего гида, поел вместе с нами и купил мне в ларьке возле столовой книжечку.

"Вот, – сказал он, – это произведение Максима Горького. В нём вы найдёте выражение всех наших идеалов".

Спрятав в карман брошюру, я поблагодарил его. Взяв наши пальто и калоши, которые в России принято оставлять на входе в каждое здание, мы отправились в долгий путь к плотине, расположенной от нас где-то в миле.

Мы идём по прямым улицам мимо больших многоквартирных домов, магазинов, рабочих клубов и театров.

"Здесь всё новое, – с гордостью говорит наш сопровождающий. – Через пять лет у нас будет жить миллион человек".

"Что все они будут делать?" – спрашиваю я, думая о Коновинго и МаслШоулс[84], где проживает не так уж и много.

"Работать на заводах, которые мы сейчас строим. Я днём их вам покажу. План предусматривает, что прямо здесь и будет использоваться бо́льшая часть вырабатываемой электроэнергии".

Перед нами вырастает гигантская плотина, и мы приближаемся к ней, пробираясь сквозь лесоматериалы, стальную арматуру и рабочих, всё ещё занятых строительством дороги через реку. Сей колосс красиво изгибается против течения Днепра, образуя меж сорока семи опор сорок семь водосбросов. По всей длине над водосбросами светятся электрические буквы, которые вместе гласят: "Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны". Повсюду трудятся мужчины и женщины, причём есть женщины, возящие тачки, и женщины, носящие и укладывающие арматуру, и, в некоторых случаях, женщины, руководящие мужчинами. Строительство дороги через плотину близится к завершению, и тогда ДнепроГЭС будет полностью готова вместе с большим каналом для судов с тремя уровнями шлюзов вдоль левого берега. Мы проходим по плотине длиной семьсот пятьдесят метров до охраняемого красноармейцами здания электростанции.

"Смотри не споткнись", – постоянно говорю я Ирине. Ведь на этом недостроенном мосту нужно следить за каждым её шагом. Она преодолевает всю дистанцию, не сломав лодыжку, что удивительно, а затем падает плашмя на идеально ровном участке, разрывая чулки и разбивая коленки. Мы с гидом поднимаем её. Она смеётся.

"Она так не падала со дня московского празднования, – говорю я ему с гордостью. – Это всего лишь признак сильного волнения. Будучи возбуждённой и заинтересованной, она всегда спотыкается и, вытянув руки вперёд, со всего маху рушится, как вы только что и увидели".

"Вам стоило бы сделать в такой момент её фотографию", – замечает он.

"Это было бы к моей книге замечательной иллюстрацией", – звучит её ироничное согласие.

Мы идём до административного здания. Ирина немного прихрамывает, так что и я ковыляю рядом с ней с сочувственной ритмичностью. В кабинете 42 этого огромного строения, где работают сотни специалистов и их помощников, мы ждём приезда русского инженера, который должен показать нам плотину и электростанцию. В этой комнате представлены фотографии плотины на всех этапах возведения, макеты водосбросов, модели каждой сложной системы и множество цифр, объясняющих, сколько всякого материала было использовано. Входит наш инженер, который, как оказывается, прекрасно владеет английским и вскоре уже разъясняет нам детали по каждому из экспонатов.

"От низа до верха водосбросов сорок два метра, – начинает он, демонстрируя большой чертёж. – Фундамент плотины опирается на скальную породу, а до верхушек ворот, которые можно поднимать или опускать, пятьдесят два метра. Но этой весной вода поднялась на пять с половиной метров выше уровня водосбросов. И получилась миниатюрная Ниагара, необычайно впечатляющая, однако какое-то время она нас беспокоила".

На примере макетов он объясняет, как были построены водозащитные перемычки сначала с обоих концов, а позже и в середине. Миниатюрная модель машинного зала даёт ему возможность рассказать о турбинах, роторах и генераторах.

"Но разве мы не увидим всё это?" – с тревогой спрашивает Ирина.

"Да, но тут я показываю вам в миниатюре, чтобы вы смогли понять картину в целом. Затем мы отправимся на электростанцию и посмотрим, как в реальности это работает".

Закончив и ответив на множество наших вопросов, он надел пальто, и мы вышли из административного корпуса, направляясь к зданию машинного зала. По дороге наш инженер посвятил меня в русскую историю, рассказав, как казаки разбивали лагеря на островах у порогов, которые теперь скрыты под водой, и что это на протяжении веков было знаменитым местом переправы через Днепр. "И пока мы на левом берегу реки копали, мы нашли грубые орудия труда и пять древних мечей многовековой давности, которые позже будут храниться в построенном здесь музее. Вон на той скале, – продолжил он, указывая на ближайший остров, – мы отыскали остатки костров, каменные чашки и формы для выпечки, окаменевшие рыбьи кости и всевозможные грубые инструменты, так что, хотя мы и инженеры, мы стали ещё и археологами. Эта часть реки благодаря своим островам была с давних времён местом переправы людей, следовавших и на юг, и на север. Существуют свидетельства того, что готы, и гунны, и более ранние племена сражались за эти земли. Но позже 'быстрые казаки' завладели этими островами и жили здесь вплоть до революции".

Оказалось, что данная электростанция сочетает в себе все самые современные достижения в области электротехники: девять гидроагрегатов мощностью восемьдесят четыре тысячи лошадиных сил каждая вырабатывают полную мощность в семьсот пятьдесят шесть тысяч.

"Турбины для них изготовила фирма 'Ньюпорт-Ньюс Шипбилдинг энд Драйдок компани'", – произнёс инженер, глядя на меня и думая, что обрадует меня фактом, что они были сделаны в Америке.

"Да, я сам там когда-то работал", – сказал я ему.

"А вы инженер?"

"Нет. Это было в 1921-ом. Мы вводили в эксплуатацию наш величайший линкор 'Западная Вирджиния'. А они его построили".

Только пять гидроагрегатов были установлены и готовы к работе. Остальные четыре планировались к монтажу в кратчайшие сроки[85].

"Эта станция будет вырабатывать пятьсот шестьдесят мегаватт, или более трёх с половиной миллиардов киловатт-часов в год", – пояснил он.

"И у вас всегда воды достаточно?" – спросил я.

"Девять месяцев в году её у нас полно, но остальные три месяца мы вынуждены использовать вспомогательные паровые установки, вырабатывающие двести тысяч киловатт электроэнергии. Пять генераторов для гидроагрегатов произвела фирма 'Дженерал электрик', а остальные четыре создаются самими россиянами", – выдал он с гордостью.

"То же самое относится и к четырём оставшимся турбинам?" – поинтересовался я.

"Нет, мы не будем их строить. Их тоже привезут нам из 'Ньюпорта'".

Он посмотрел поверх нас, туда, где два мощных мостовых крана, растянувшихся во всю ширину машинного зала, ожидали дальнейшей работы.

"Грузоподъемность каждого из этих кранов составляет двести шестьдесят тонн, – пояснил он, – и они были изготовлены в Советском Союзе. Каждый гидроагрегат в сборе весит пятьсот двадцать, и данные краны устанавливают их на место, когда те готовы. Это просто ещё одно доказательство, что мы сможем построить всё, что угодно, если будем реально стараться".

"У вас тут теперь дивное озеро", – промолвила Ирина, бросив взгляд за плотину, так как большое количество цифр ей явно наскучило.

"При нормальном уровне воды его глубина составляет сорок семь метров, хотя весной достигает пятидесяти восьми. Это водохранилище тянется от плотины на расстояние в сто двадцать километров, начинаясь в двадцати пяти ниже по течению от Днепропетровска и устраняя пороги, раньше делавшие Днепр несудоходным. Теперь большие теплоходы смогут заходить со стороны Чёрного моря и проделывать по руслу весь путь до Днепропетровска. Это сэкономит миллионы рублей на транспортных расходах. Позже, когда будут созданы другие плотины ниже этой, мы, возможно, проведём вдоль правого берега канал побольше, однако сейчас достаточно и того, над которым вы проходили у левого".

"Значит, на Днепре должны появиться и другие плотины?" – был мой вопрос.

"Две, – ответил он, – мощностью в сто пятьдесят тысяч киловатт каждая будут возведены ниже по течению, а их электроэнергия будет использоваться для орошения хлопковых плантаций. Бо́льшая часть получаемой от этой плотины электроэнергии пойдёт на снабжение шести основных промышленных предприятий, строящихся сейчас в непосредственной близости. В настоящее время ведётся создание алюминиевого комбината и сталелитейных заводов, доменных печей для ферросплавов, фабрик по производству огнеупорного кирпича и крупного авторемонтного завода. Электроэнергия, которая будет здесь не нужна, станет поступать в Днепропетровск по высоковольтным линиям электропередачи. Днепрострой и две другие плотины в конечном счёте обеспечат работой пятнадцать миллионов человек в промышленности Украины[86]".

Мы узнали, что окончательный план советского правительства включает в себя строительство семи огромных плотин на Волге, самая крупная из которых должна быть в три раза мощнее Днепростроя. После этого Волга станет судоходной для морских кораблей вплоть до Нижнего Новгорода, или Горького, как его сегодня именуют. Уровень реки Дон тоже должен быть поднят, и есть надежда, что даже в Москве река с одноимённым названием станет на два с половиной метра выше в результате развития этой великой державы[87].

Мы прогулялись по машинному залу, и я заметил, что работали только два гидроагрегата, выдавая всего по двадцать пять тысяч киловатт каждый.

"Плотина построена, – разъяснил инженер, – электричество готово к подаче, и нужно лишь подождать, пока необходимые объёмы не будут затребованы промышленностью. Однако ждать осталось недолго".

Из машинного зала мы отправились в диспетчерскую, самую современную в мире и имеющую множество электролампочек, распределительных щитов, автоматических выключателей и нагрузочных приборов, контролирующих или регистрирующих работу вспомогательных насосов, турбин и генераторов, а также мощность выдачи внешним потребителям. Другой дежурный русский инженер объяснил нам, для чего предназначен каждый прибор, что показывают лампочки и как сей гигантский конь может управляться всего одним человеком. Станцией уже полностью руководят русские, и осталось лишь несколько экспертов из компании "Дженерал электрик", контролирующих незавершённые работы.

"А русские быстро учатся?" – спросил я дежурного американца.

"Они учатся на удивление хорошо, – ответил он, – но пока ещё мы должны за ними присматривать, поскольку, как вы сами понимаете, не имея опыта в подобных вещах, они успели получить знания лишь поверхностно, но со временем я не вижу причины, почему бы им не стать столь же эффективными, как и любые другие специалисты в мире".

Позже мы надумали нанести визит мистеру Робертсону – компетентному представителю полковника Купера, – но того не оказалось дома, и мы решили не ждать его. Поблагодарив нашего гида-инженера, который был так вежлив и показал нам так много интересного, мы двинулись в обратный путь по длинной плотине.

"Какой красивый мост", – сказал я, указывая на левый рукав реки ниже по течению.

"Это железнодорожный мост, его только недавно достроили", – сообщил мне наш водитель.

Перейдя на другую сторону, мы остановились и прочитали надпись на необработанном монументе в память об одном из первых героев большевизма, отдавшем свою жизнь на Днепрострое. Мы всё шли и шли по улицам этого "процветающего города новой эры", пока в конце концов не добрались до нашей гостиницы.

"Возможно, вы хотели бы отдохнуть полчасика до обеда?" – обратился водитель к Ирине.

Однако мы потратили чуточку времени только на то, чтоб умыться, и сразу же вернулись в столовую. Было четыре часа дня, и мы провели на ногах почти семь часов кряду. Мы сели на свои места и слушали оркестр, который время от времени исполнял американские мелодии, дабы привлечь внимание американских гостей. Мы энергично хлопали и каждый раз вознаграждались поклоном дирижёра оркестра. В перерывах между номерами участники ансамбля оживлённо беседовали друг с другом, и Ирина, повернувшись ко мне, сказала: "Это нечто новое в музыкальных коллективах. Они говорят вовсе не о мелодиях, а о развитии пятилетнего плана и промышленности Днепростроя. Первая скрипка только что выдал: 'Чем больше городов построят и чем крупнее они станут, тем больше потребуется оркестров, и тогда наш репертуар станет лучше'".

Наша официантка, крепко сбитая девушка, принесла нам меню, и мы решили заказать борщ, жареную утку, пресловутый чай и компот.

"Я голоден как собака", – сказал я, потянувшись за дополнительной порцией борща из стоявшей по центру стола супницы.

"Оставьте место для жареной утки", – предупредила официантка. И здорово, что я её послушал, поскольку та тоже оказалась такой вкусной, о какой только можно было мечтать.

Когда мы наелись, шофёр отвёз нас на "Форде" осмотреть заводы, некоторые из которых были завершены примерно на семьдесят процентов.

"Вон тот большой завод – это просто ремонтное предприятие для всех остальных, – объяснил наш гид, – и поэтому большие поставки извне инструментов или запасных частей к машинам нам никогда не понадобятся. После реализации всех планов Запорожье и Днепрострой будут настолько близки к самодостаточности, насколько это возможно".

Вернувшись в гостиницу, мы рухнули на кровать и уснули. У нас было три часа на отдых, так как наш поезд отправлялся в Харьков только в полночь. Как водится, мы проспали на полчаса дольше, чем положено, и наскоро поужинали, прежде чем прыгнуть в автобус до Александровска. И вновь автобус был переполнен инженерами, чиновниками и рабочими, отбывавшими на позднем поезде.

Доехав до вокзала, мы обнаруживаем, что тот до отказа забит пассажирами, ожидающими экспресс до Севастополя, который прибывает одновременно с нашим поездом. Они сидят и лежат где ни попадя, пожилые женщины дремлют, молодые кормят грудью младенцев, и все великие силы народа, переживающего свой переходный период, написаны на их лицах.

"Это новый мир, мир возрождённый, – шепчу я Ирине. – Он живой, сильный, смелый, амбициозный, стремящийся учиться и делать всё, как ребёнок. Неудивительно, что он совершает ошибки".

"Сейчас они спят от усталости, – отвечает она, – тогда как сто лет назад, или даже двадцать, они дрыхли от бездействия или отсутствия желания делать что-либо".

Очередь длиной в целый квартал выстроилась на зябкой улице у кассы. Руководитель местного "Интуриста" борется за то, чтоб раздобыть нам билеты. Он со своей женой тоже едет этим поездом в Харьков. Он возвращается торжествующим и объявляет, что для нас есть купе. Я забираю постельное бельё у шофёра автобуса и встаю, высоко подняв его в руках и поглядывая на наш багаж и носильщика. Оба поезда прибывают одновременно. Тогда эта огромная человеческая масса на вокзале приходит в движение, проталкиваясь сквозь узкие двери наружу и давя друг друга в своём стремлении выбраться. Мы проталкиваемся вместе с остальными, толпой охваченные, и Ирина цепляется за мою поднятую руку в отчаянии. Добравшись до перрона, мы обнаруживаем, что наш состав стоит на заднем пути и нужно подождать, пока экспресс до Севастополя выплюнет прежний человеческий груз и всосёт в себя новый, прежде чем мы сможем перейти через его тамбуры к нашему собственному поезду. Нас тянут, толкают и пихают, но нам удаётся на ногах удержаться, и мы устремляемся к вагонам. Наконец я нахожу возможность на одну подножку вскарабкаться и ору Ирине: "За мно-о-ой!" – яростно врываясь внутрь и высоко подняв свою ношу. Мы просачиваемся сквозь тамбур и с боем скатываемся по ступенькам напротив Харьковского экспресса, начиная искать свой вагон второго класса. После ещё одной битвы мы до него добираемся, однако путь нам преграждает мужчина с привязанным за спиной чемоданом, застрявший в дверном проёме. Одна энергичная женщина требует, чтобы он сдал в сторону, хотя и прекрасно видит, что он не в состоянии этого сделать, и в конце концов валит мужчину с его чемоданом на землю, сама оказавшись прижатой под ними. И сей её геройский поступок расчищает нашей команде дорогу вперёд на несколько ярдов, однако же мы с Ириной – всего лишь двое из сотни тех, кто стремится проникнуть в данный вагон всем скопом. Вкарабкиваясь по ступенькам, я пытаюсь защищать её своим телом, но она оказывается прижата тюком одного мужчины и не может пошевелиться. Но в итоге, вырвавшись и в моё пальто вцепившись, влезает наверх вслед за мною. Мы внутри, но какие-то люди до сих пор пытаются выйти. И это настоящая схватка. Мы, спотыкаясь и толкаясь, с рёвом пробиваемся в салон вагона. И как прикажете низкорослому носильщику с нашими чемоданами найти нас? Однако же он находит, и моя вера в чудеса возрождается. Он выглядит побитым и полумёртвым, заслуживая ордена Красной Звезды за отвагу.

Внутри становится полегче, и мы скоро находим, где поедем. Бросив постельные принадлежности на нижнюю полку, я с облегчением вздыхаю. Пытаюсь нащупать свой бумажник. Но, увы, тот испарился! Потерян или украден в той грандиозной заварушке, которая легко могла бы стоить любому из нас руки или ноги.

"Моего бумажника нету", – говорю я Ирине.

"А что в нём было?"

"Мои автомобильные права, сто двенадцать адресов и запонок пара".

"И никаких денег?"

"Ни единой крупной банкноты. Хотя, полагаю, я мог оставить в нём доллар для бедняги, который его стибрил".

Ирина смеётся, да и я радуюсь в кои-то веки, что мой пояс с деньгами все ещё в целости и сохранности и в нём лежат те несколько долларов, что остались от привезённых с собой в Россию.

Вскоре оба поезда трогаются в противоположных направлениях. Мы на пути в Харьков, Днепрострой уже стал минувшим, и пришло время для планов на завтра.

"Последние тридцать шесть часов были столь же изнурительными, как победа над целой армией, – делюсь я с Ириной. – Что за страна! Вот теперь я точно знаю, что, когда её покину, мне захочется вернуться снова, однако пока я здесь, я сомневаюсь, выберусь ли когда-нибудь отсюда. Россия и впрямь на жену похожа. Ты не можешь и жить с ней, и навсегда с ней расстаться".

И на сей раз за мной остаётся последнее слово. Чтоб отвечать, она слишком устала.

В. Ф. Б.

8

Из всех новшеств, которые я наблюдала в Советском Союзе, те, что я отметила в Харькове, произвели на меня наибольшее впечатление. Харьков, из века в век бывший передовым и интеллектуальным городом, теперь буквально кипел активностью, и за пределами старого центра уже появилось несколько совершенно новых кварталов. Стоило нам покинуть вокзал, издавна считавшийся одним из самых больших и красивых в России и оставшийся почти таким же, как прежде, за исключением потолка, который был поднят, дабы придать помещению лучшие пропорции, я поняла, что в Харькове происходило нечто чрезвычайно важное, ощутив это даже сильнее, чем когда находилась в Москве и Ленинграде.

Наша гостиница стояла в самом центре города, почти напротив того здания, где ранее размещалось Дворянское собрание, – бело-жёлтого и очень похожего на Таврический дворец[88]. За ним находился старый университет, где своим чередом шли занятия. Однако нам не терпелось увидеть новостройки, и ранним утром мы двинулись по главному бульвару к Дому Государственной промышленности[89], расположенному в начале длинного широкого асфальтированного проспекта. В этой четырнадцатиэтажной высотке нынче трудится десять тысяч госслужащих всех отраслей промышленности Харькова, что позволяет местному Совету сосредоточить всё деловое администрирование под одной крышей. Это самое внушительное новое здание, на строительство которого ушло три года.

"Дом построен целиком из российских материалов, его спроектировали российские архитекторы и возвели российские рабочие, и все они очень гордятся тем, что это их собственное достижение без какой-либо иностранной помощи", – поведал нам в холле гостиницы американский инженер, работавший на тракторном заводе. Он также упомянул, что было бы неплохо подняться на самый верх здания, откуда можно увидеть весь город и с высоты птичьего полёта оценить новые промышленные объекты. Итак, мы решили последовать его совету и поднялись на крышу на лифте, который был тоже российского производства. Пожилая женщина, управлявшая лифтом, не только помогла нам в этом, но и поговорила со всеми своими пассажирами, отругав их, если они входили и выходили недостаточно быстро, чтобы это её удовлетворило.

"А кто вы такие? Я никогда раньше ваших лиц не видела", – спросила она и очень разволновалась, когда я ей сообщила.

"Спроси её, помнит ли она все десять тысяч лиц тут побывавших", – скептически предложил Вик, и та ответила, что, да, помнит, и буквально каждое.

Она по-настоящему взяла нас под свою опеку и отчитывала других пассажиров даже сильнее, чем прежде, когда те уж слишком близко к нам прижимались или мешали подойти к дверям, чтобы выйти.

"Это американцы, и они проделали долгий путь из Америки, чтобы нас увидеть", – восклицала она и даже один раз остановила кабину между десятым и одиннадцатым этажами, дабы иметь возможность, глядя в глаза непонятливым пассажирам, говорить с ними более открыто.

И страшно сердилась, когда те над ней насмехались, дразня "красным командиром лифта". А один мальчик даже успел пощекотать её под рёбрами.

Вид с крыши был действительно великолепен, и мы могли видеть весь Харьков от центра до окраин и даже дальше – до полей за ними.

Прямо перед Домом промышленности на земле красовалась надпись, гласившая: "По-новому работать – по-новому руководить". Вокруг просторной площади возвышались прекрасные новые здания.

Оттуда мы поехали в коммуну для бездомных детей, которая находилась за чертой города. По пути нам снова попадались сплошные новостройки: дома отдыха, санатории, больницы, жильё для рабочих, театры и музеи. Всё здесь, несомненно, было ярким примером Новой России без единого следа Старой.

Когда мы добрались до коммуны, нас встретила там группка мальчиков и девочек, которая, громко поприветствовав, провела нас в кабинет директора. Мы долго сидели с ним, и он описывал нам распорядок дня в коммуне, которая Вику показалась поразительно похожей на Аннаполис[90], поскольку у детей тоже имелись вожаки, командиры и бригадиры.

"Коммуна предназначена для детей в возрасте от двенадцати до восемнадцати, – сказал директор. – Те, что помладше, прежде чем попасть сюда, проходят подготовительную колонию. У нас триста сорок один ребёнок, из которых девяносто девочек. Поначалу, когда коммуна только основывалась, наш контингент составляли беспризорники, то есть сироты тех, кто погиб во время мировой войны и революции. Теперь те ребята выросли, а дети, которые живут здесь сегодня, – обычные сироты, хотя некоторых из них доставили сюда родители, не сумевшие справиться с ними дома, а других забрали у их родителей, которых государство сочло неспособными собственных детей воспитывать.

Как и во всех коммунах, у них утром пять уроков продолжительностью по сорок пять минут каждый, а затем они по четыре часа в день работают в своей небольшой мастерской, где изготавливают электродрели. Они работают сдельно, получая от двадцати до ста рублей в месяц. Часть денег идёт в коммуну, часть – на их собственные сберегательные счета в банке, а часть остаётся на карманные расходы".

"А эти дрели, изготовленные детьми, экспортируются?" – спросил Вик.

"О, нет, – быстро ответил тот, – они используются только в Союзе. Основная идея этих маленьких фабрик не в том, чтобы, как думают некоторые иностранцы, детский труд эксплуатировать. Ничего подобного. Их цель – дать детям профессию, дабы те, завершив учёбу в коммунах и решив не поступать в высшие учебные заведения, уже умели что-то делать и могли найти работу".

"А как эта коммуна управляется?" – спросила я.

"Она разделена на группы по двадцать пять детишек, и в каждой группе есть свой юный командир, которого они сами на шесть месяцев выбирают. В мастерской они разделены на бригады. Бригадиры и командиры формируют Совет и управляют. Директор коммуны, начальник мастерской и наш доктор входят в состав Совета".

Мы посетили их спальни разных размеров, рассчитанные на двоих, четверых, шестерых или восьмерых постояльцев. Комнаты девочек были декорированы цветами, причудливыми подушками и всякими безделушками, тогда как комнаты мальчиков были оформлены в типично мальчишеском стиле и украшены изображениями кораблей, рыболовными удочками и моделями самолётов. На стенах висели яркие коммунистические плакаты и портреты Ленина, Сталина и других партийных руководителей.

Было время отдыха, и мы застали детей прихорашивавшимися, отдыхавшими, читавшими, рисовавшими, шившими и игравшими. Мы прошли через их столовую и попробовали их пищу, оказавшуюся весьма вкусной; и постояли на пороге их "Тихого клуба", где они читали, писали и занимались в полном безмолвии; и нам показали их музыкальные инструменты, которыми они очень гордились. Молодой руководитель оркестра рассказал нам, что каждое лето они все отправляются в длительный поход на природу – дети и учителя вместе, всего около четырёхсот туристов.

"В прошлом году мы были в Крыму, в этом же – на Кавказе, – поделился он. – Мы путешествуем пешком, разбиваем лагеря и превосходно проводим время, и куда бы мы ни пошли, наш оркестр шагает первым, ведя всех за собою". Он выглядел крайне воодушевлённым и с гордостью добавил, что они являются лучшим детским оркестром Украины.

В дверях мы увидели девчушку, стоявшую с ружьём на страже у сейфа. И когда я спросила, зачем всё это, учитель объяснил, что в сейфе было сорок тысяч рублей и что дети охраняли его днём и ночью посменно по два часа каждый. Когда мы уже собирались идти дальше, мимо нас прошмыгнула китаяночка, чтобы сменить на посту ту девчушку.

Затем, осмотрев классные комнаты и театр, деревянные сиденья для которых были изготовлены самими воспитанниками, мы провели какое-то время в мастерской, где ребята, возвращавшиеся к работе, только начинали использовать всевозможные токарные станки, шлифовальные машины, расточные инструменты и рубанки.

Мы вернулись на автомобиле в город и остановились у Музея гигиены труда. Здесь были представлены миниатюрные макеты всех этапов производства, на которые рабочие могут прийти посмотреть и научиться не только правильным методикам, что применяются сегодня в Советском Союзе, но и поддержанию чистоты, ношению одежды, подходящей для работы в шахтах, на металлургических заводах и прочих предприятиях, и средствам защиты, необходимым для сохранения здоровья. Подробно описывались всевозможные недуги, возникающие в результате инфекций, порезов, ушибов и вдыхания загрязнённого воздуха, а также способы их лечения.

Один из самых интересных залов был предназначен для изучения вопросов предотвращения шума, в то время как в другом демонстрировалась сложная система освещения, которая могла быть применена на любом предприятии, учитывая размеры рабочих мест и расположение. Образцовая угольная шахта с современным оборудованием контрастировала там со старыми способами добычи полезных ископаемых, где доля тяжёлого труда преобладала. На выходе из шахты были душевые, где мужчины могли помыться и переодеться перед уходом с работы.

"А рабочие на самом деле приезжают сюда и изучают экспонаты?" – спросила я.

"О, да. В вечернее время у нас проводятся занятия и присутствуют инструкторы, которые, помимо нас, помогают в обучении", – сказал экскурсовод.

Я не могла не изумляться тому, как изменилась моя Россия. Поистине, пролетарии теперь воцарились на вершине нового мира и получили всё, что только можно вообразить, для нормальной жизни. Хотя я и понимала, что большинство из этих вещей в каких-то других странах воспринималось как нечто само собой разумевшееся, мне они с доселе отсталой Россией всё ещё казались несовместимыми.

На другом конце города находятся два крупнейших промышленных предприятия Харькова: тракторный завод, где занято двадцать тысяч мужчин и женщин, и расположенный рядом электротехнический комбинат, на котором шестнадцать тысяч рабочих производят электрооборудование. Это огромное здание построено по образцу одного из новейших заводов фирмы "Дженерал электрик" и имеет в длину более трёхсот метров.

Напротив тракторного завода стоят новые симпатичные жилые дома для рабочих, общим числом тридцать два, что, по признанию местных, наполовину меньше, чем требуется, однако их строительство продолжается и проблема нехватки жилья постепенно решается. Уже в настоящее время каждой семье выделено по две комнаты, а одиноким – по комнате, кухни же в домах общие.

За ужином многие столики вокруг нас занимаются зарубежными специалистами, которые до сих пор живут в Харькове. Мы замечаем, что большинство из них – немцы, стоит им только войти в помещение, но вскоре начинаем беседовать с американским экспертом в области электрики, который подходит к нашему столику. И тот признаётся, что настолько заинтересован в своей работе, что даже подписал контракт ещё на год и за рубли вместо валюты. Он свободно говорит по-русски, обучившись нашему языку на заводе у рабочих, а также на частных уроках. "Они добьются успеха, – говорит он, подводя итог своим впечатлениям о России, – и заслуживают всяческого восхваления. Ведь трудности были почти непреодолимыми и так много требовалось сделать, но, по крайней мере, сейчас совершается гораздо меньше ошибок, а условия обязательно будут улучшаться".

Наш поезд на Киев на час сорок пять минут опаздывает, и мы сидим на чемоданах в привокзальном ресторане, наблюдая за людьми у столиков. Те пьют чай, кофе и пиво и уминают кусочки чёрного хлеба с колбасой и сыром, которые многие принесли с собой в бумажных пакетах.

Когда наконец наш состав прибывает, мы оказываемся в купе с разговорчивой русской девушкой и низеньким мужчиной, который выглядит излишне чопорно, держится особняком и сосредоточенно читает бумаги. Позже мы узнаём, что он руководитель киевского театра. Вскоре заходит его друг, актёр, и они долго обсуждают интересующие их пьесы. Этот разговор после того, как мы ложимся спать, продолжается ещё достаточно долго, и, хотя они понижают свои голоса, я могу слышать всё, что они произносят, но вместе с тем меня крайне интересует яркая картина, которую они рисуют о сегодняшней театральной киевской жизни. Идёт жаркий спор об одной из пьес Юджина О'Нила[91], и в течение нескольких минут я боюсь, что он закончится ссорой. Но затем, как это бывает со всеми русскими, когда, увлёкшись дискуссией, те кричат друг на друга (и в данном случае будят спящих в соседнем купе, которые гневно стучат по стенке), они, неожиданно успокоившись, продолжают свой разговор мирно и дружелюбно. Я засыпаю, слушая историю известной украинской актрисы, которая по какой-то необъяснимой причине, о чём они шепчутся конфиденциально, категорически отказалась играть в новом спектакле, и слова, которые я слышу, смешиваются со сном, где я вижу себя танцующей дикий гопак под звуки бренчащих балалаек.

9

Киев первых дней нашей истории; Киев поэтических летописей, фольклора и песен, лёгших в основу нашей литературы; Киев тех холмов, где святой Андрей, как говорят, установил на Руси первый крест; и Днепра, где крестился мой народ; и Лавры, где в пещерах до сих пор лежат мощи древних монахов; и дворцов князей; и больших купеческих домов; и многочисленных, наполненных верующими церквей; и лачуг, где в непрестанном страхе перед погромами ютились евреи. Киев языческий – тех дней, когда поклонялись богу грома Перуну; и Киев христианский, священный город; теперь же и Киев коммунистический, где учат людей атеизму …

Существует легенда, согласно которой город был основан Кием и его братьями в 430 году нашей эры. Затем Аскольд и Дир, воины-викинги, пришедшие с севера вместе с князем Рюриком в Великий Новгород, поплыли вниз по Днепру, увидели Киев, тот им понравился, и они подчинили его своей воле.

Позже туда последовал и князь Олег, регент при юном сыне покойного Рюрика Игоре, призвал двух правителей выйти из города, тут же убил их и сам поселился с дружиной в Киеве, чтобы властвовать. С тех самых пор город известен как "Мать городов русских".

Мне же Киев неизменно казался странным смешением: города грязного, пыльного и разочаровывавшего в смысле его посещения иль в нём проживания и уголка поэтичного и завораживавшего тем, что касалось его минувшего. Ибо обычные зверства его истории были сокрыты за небывалой красотой былинного эпоса, "Слова о полку Игореве" да житий святых, составленных монахами, бывшими в те давние времена на этой земле единственными образованными индивидами. Да к тому же лиричность и обаяние Украины-Малороссии явило миру волшебное перо Гоголя, и пусть в своих знаменитых "Вечерах на хуторе близ Диканьки" он описывал окрестности Полтавы, а не Киева, для меня самой душой Украины всегда был и остаётся Киев.

Мне не терпелось сначала показать Вику все исторические точки, и я провела его по улицам старого города. Мы осмотрели и холм святого Владимира, и Золотые ворота, и старые храмы Киево-Печерской Лавры, из которой нынче сделали Всеукраинский музейный городок. Расположенный на холмах над Днепром и окружённый высокими стенами, этот монастырь сыграл огромную роль в российской истории. Неисчислимые тайны сокрыты в его пещерах и катакомбах, а о монахах и отшельниках, некогда живших в них, сложены духовные легенды.

Во дворе к нам подошёл пожилой мужчина, своими седыми волосами и развевавшейся белой бородой похожий на почтенного патриарха. Он поприветствовал нас на превосходнейшем французском, представился директором музея и извинился за то, что не говорил по-английски. И, судя по всему, испытал серьёзное облегчение, когда я тоже ответила ему по-французски, а после, взглянув на меня пристально и с любопытством, промолвил: "Однако ваш акцент не американский, а русский. Отчего же?"

"Это потому, что я русская и только замужем за американцем", – ответила я.

"Могу ли я спросить, какой была ваша фамилия в девичестве?"

"Ирина Скарятина".

Как и Ениколопов в Тифлисе, пару минут он выглядел недоуменным, однако, если тот решил ни во что не углубляться, этот продолжил расспросы.

"Скарятина здесь? А не ваш ли отец раньше служил в Конной гвардии и был адъютантом великого князя Владимира?"

"Да".

"А ваша мать была княжной Лобановой-Ростовской, внучкой фельдмаршала князя Паскевича?"

"Да, – снова ответила я, – но откуда вам это известно?"

"Я прежде жил в Петербурге. Я по происхождению итальянец и тогда служил по дипломатической части. Меня зовут граф де-Парма[92], и я прихожусь прямым потомком герцогам Пармским, но женился на русской, а потому не могу покинуть эту страну и здесь подвизаюсь. Однако весьма странно, что вам разрешили вернуться, – ну, только если вы не коммунистка".

"Но я не коммунистка", – ответила я, смеясь над его замешательством.

"Тогда, быть может, им является месье, ваш супруг?"

"И он тоже нет. Мы оба американские граждане, и нам безумно интересно увидеть своими глазами, что происходит в современной России".

"Тогда я не могу этого понять, просто не могу", – воскликнул "патриарх", разводя руками и изумлённо на нас взирая. Затем внезапно выражение его лица изменилось, и в глазах появилась догадка.

"Похоже, я понял: вашему мужу разрешили приехать в Советский Союз, поскольку он американец, но вы, возможно, просто … э-э-э, ну, скажем, 'проникли тайком', прикрываясь его фамилией?"

"Ничего подобного, – возмущённо вскричала я. – Я въехала под своим полным русским именем, на абсолютно законных основаниях, с паспортом, разрешением из Москвы и визой".

"Но как, почему?"

"Потому что я покинула страну тоже и на законных основаниях, и с паспортом, потому что мои лекции и публикации о новой России были признаны честными, и, в конце концов, не в последнюю очередь потому, что я никогда не участвовала в какой-либо контрреволюционной деятельности. Разве сие не является достаточно вескими основаниями?"

Старик окончательно впал в подозрительность и брёл за нами по пятам, что-то бубня себе в бороду. В главном соборе он подвёл меня к алтарю и предложил войти и осмотреться. Но я сказала: "Нет, благодарствую, я не вхожу в алтари, поскольку в нашей церкви женщинам это не дозволяется". И тот торжествующе воскликнул: "Ага! Я так и думал! Это доказывает, что вы до сих пор придерживаетесь прежних понятий. Как вы это объясните?"

"Легко. Я верующая и, естественно, придерживаюсь канонов церкви, в которых была воспитана. И что в этом странного?"

Вскоре мы добрались до захоронения фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, моего предка по линии бабушки Голицыной[93]. Я ожидала, что наш "патриарх" вдруг объявит, что ему хорошо известно о моём родстве и с ним тоже, но, очевидно, он как-то упустил это, вообще данный факт не прокомментировав.

Мы прошли через пещеры, где в былые дни молились бесчисленные паломники. Ведомые вперёд монахом, они шли группами по узким проходам от святыни к святыне, неся зажжённые свечи, вознося к Богу прошения и распевая акафисты. И один за другим подходя к ковчежцам с мощами, кланялись до земли и целовали их с религиозным пылом. Они добирались туда, в основном пешком, со всей России, в том числе из Сибири, спали на мягкой траве у обочин и ели в деревнях, через которые проходили. Там к ним всегда относились с почтением как к "людям Божьим" и просили остановиться ещё раз на обратной дороге. Путники платили за оказанное им гостеприимство тем, что, возвратившись в те же дома, рассказывали удивительные истории о своих похождениях. А также приносили подарки: маленькие деревянные крестики и чётки, освящённые в тех святых местах, что они посетили. Паломников, как мужчин, так и женщин, неизменно можно было узнать потому, как скромно в тёмных тонах те были одеты и что несли за спиной небольшие холщовые котомки, где лежали одна-две рубашки, пара кусков хлеба и, возможно, огурец и бутылка кваса, которые жители деревень любезно давали им в дорогу. В руках они держали большие тяжёлые посохи, чтоб отгонять собак, ведь, как ни странно, те нередко терпеть не могли паломников, преследуя их и злобно лая, пока не убеждались, что они уже далеко за окраиной их территории. Обычно путники проходили и через Троицкое, останавливаясь в нашем доме, где их кормили и снабжали провизией, которая наполняла их холщовые котомки. Старая служанка моей матери Юлия любила их и вела к себе в комнату, поила там сладким чаем с джемом и карамельками, а те делились с ней бесконечными сказаниями, которые я слушала, затаив дыхание, пока меня наконец не уводили.

Но, очевидно, сегодня в России осталось не так уж и много паломников, поскольку пещеры пусты и только шаги нечастых туристов эхом отдаются под длинными влажными сводами.

Вика, как видно, весьма заинтересовали и слегка позабавили извилистые коридоры с их часовнями, алтарями и нишами, где хранились реликвии, я же не могла отделаться от ранних впечатлений своего детства, когда серьёзно и благоговейно следовала по этим пещерам за своей матерью, держа в руках свечечку, останавливаясь у каждых мощей и шепча знакомые молитовки.

Старый "патриарх" наблюдал за мной орлиным взором и внимательно подмечал любое моё движение. В конце концов мы выбрались на свет Божий и, осмотрев весь музейный городок, находившийся в отличном состоянии, дошли до конторы, расположенной в бывшем дворце митрополита Киевского. Там мы расписались в книге посетителей и стали прощаться с нашим сопровождающим.

"Не могли бы вы записать для меня название гостиницы, в которой остановились, и ваш номер?" – мрачно спросил он, и, сделав это, я подумала, не собирается ли тот доставить мне неприятности. Я решила, что он может донести на меня как на подозрительного человека в ГПУ или Киевский Совет, но меня это не сильно обеспокоило, поскольку я путешествовала без каких-либо надуманных предлогов и была уверена, что Москва, выдав мне ранее разрешение на въезд в Россию, защитит меня и в случае каких-либо коллизий.

Вернувшись в гостиницу, мы столкнулись с американским туристом из Орегона, с которым познакомились в Харькове. Он и сам только что явился после того, как навестил своего друга, ещё одного американского путешественника, во время поездки внезапно заболевшего острым аппендицитом и вынужденного перенести срочную операцию.

"Как ему лежится в русской больнице?" – спросила я.

"О, довольно неплохо. Конечно, ему ужасно одиноко, так как он не понимает ни слова из того, что ему говорят, да и еда не особо вкусная. Например, он получает много этой ужасной дряни, называемой киселём".

"Который моя супруга имеет несчастье любить, – перебил его Вик. – Этим русским вкусам совершенно нет объяснения, не так ли?"

"Но медицинское обслуживание превосходно, – продолжил американец. – У него был тяжелейший случай разрыва аппендикса, и они, проведя блестящую операцию, вне всяких сомнений, спасли ему жизнь. Он сказал мне, что операционная была чиста и сияла, однако в ней не хватало перевязочных материалов, и врачи должны были расходовать их экономно, поскольку каждый кусочек марли или ваты и каждый бинт должны подвергаться учёту".

И тогда я подумала, как же это печально, что мой народ пока ещё нуждается во всём на свете, что из-за войн и революций во всех отраслях промышленности ощущается прискорбная нехватка обеспечения, в то время как в других частях мира миллионы людей остаются без работы в результате перепроизводства. Мне казалось, что весь мир сошёл с ума, да и как могло быть иначе, если сто шестьдесят миллионов человек были игнорируемы, изолированы и нежеланны. А ещё я подумала о том, как странно повторяется история, ведь разве Екатерина Великая не отказывалась в течение двадцати лет признавать Америку на том основании, что та была революционной страной, распространявшей опасные идеи и подававшей дурной пример остальному миру?

В тот вечер мы пошли в оперу и послушали "Евгения Онегина" Чайковского, исполненного на украинском языке, чего я прежде никогда не слышала. Но это часть новой системы, внедряемой советским правительством, где всякой входящей в Союз национальности предложено использовать по усмотрению свой собственный язык вместо русского, который раньше был официальным языком на всей территории Российской империи. Было странно, а подчас и комично слышать, как знакомые слова нашего великого Пушкина перевели на язык, чем-то напоминавший русский и в то же время столь сильно от него отличавшийся, однако голоса певцов оказались прекрасны и оркестр играл поистине великолепно. Оперный театр был абсолютно заполнен, и даже несколько дам красовались в вечерних платьях.

В гостиницу мы вернулись пешком и, войдя в вестибюль, увидели, как молодой подтянутый офицер в форме ГПУ подошёл к стойке регистрации. Затем же я услышала, как он вполголоса спросил что-то о "двух американцах". "Ах, – подумала я, – вот где наш 'старый патриарх' напроказничал, тем самым, определённо, 'заварив кашу'", – и принялась размышлять, что же будет дальше. Возможно, в эту же ночь меня арестуют и станут держать под замком до тех пор, пока тайна моего пребывания в России не прояснится. Хотя я и рассказала Вику всё о "старом патриархе", решила при этом не упоминать о подслушанном вопросе ГПУшника про двух американцев. Однако ночь прошла спокойно и никто не потревожил наших безмятежных сновидений. Тем не менее утром нам объявили, что мы не сможем покинуть Киев через час, как планировали, а должны будем подождать до вечера, так как поезд, который должен был доставить нас к границе, на восемь часов опаздывал. И снова я задалась вопросом, не задерживали ли нас подобным образом вежливо, пока Киев связывался с Москвой, выясняя, кто мы такие.

Мы были не против того, чтоб задержаться ещё на денёк, поскольку многое можно было б тогда увидеть, однако чуточку беспокоились о наших визах, ведь после этого дня они бы оказались просрочены.

"Не обращайте на это внимания, – сказал управляющий, – я думаю, это легко можно устроить. Вам просто понадобится получить новые визы, и всё, что для этого требуется, – шесть новых фотографий".

Итак, снимки были нами сделаны в убогой маленькой студии с громким названием "Фурор", где нам пришлось некоторое время подождать, пока фотограф наслаждался своим обедом. Поскольку я русская, вся эта задержка меня не особо беспокоила, но она вывела из себя Вика, и на его фотографиях получилось типично хмурое выражение лица американца, вынужденного терять своё время.

После этого мы продолжили знакомство с городом и осмотрели всё, что попалось нам на пути: старый Киев и новый, церкви и дворцы, музеи и библиотеки, кооперативные лавки и фабрики, – пока у нас уже не подкашивались ноги. Но в конце того дня мы поняли, что Киев тоже бурлит и изобилует жизнью. Его Прошлое надёжно спрятано в музеях, а Настоящее переполнено творческой энергией.

Когда мы вернулись в гостиницу, управляющий встретил нас с сияющим лицом и обрадовал, что из Москвы только что прилетела телеграмма-молния, продлевавшая наши визы ещё на пятнадцать дней. Что ж, даже если "старый патриарх" и попытался причинить нам какие-нибудь неприятности и сумел задержать этим наш отъезд из города, всё было благополучно улажено, и Москва защитила нас, как я твёрдо и верила.

В шесть часов вечера, когда мы отдыхали в своём номере, нам внезапно сообщили, что наш поезд вот-вот ожидается к прибытию. Далее я привожу описание впечатлений Вика о том волнующем часе, который за этим последовал.

10

Виктор Франклин Блейксли

Наши друзья на родине говорили нам, что мы никогда не въедем в Россию, однако попасть в страну оказалось чертовски просто по сравнению с более сложной задачей оттуда выбраться. Наш состав, что должен был доставить нас к границе, на восемь часов опаздывал. В России никто не возражает против многочасового опоздания, но когда поезд пытается наверстать упущенное время, сесть на него становится большой проблемой. Вы скорее ожидаете, что он в конце концов прибудет позже часов на десять, а не объявится спустя уже потерянных восемь или даже раньше.

Вдруг раздаётся настойчивый стук в дверь, и, вытирая с невыбритого лица пену, я кричу из ванной: "Войдите!"

"Скорее! Скорее! Поезд слегка отыграл отставание от графика и уже совсем близко. Собирайтесь быстрее, покидайте живо ваши вещи в чемоданы и спускайтесь вниз через две минуты", – призывает, даже не успев пересечь порог номера, отвечающий за наш отъезд сотрудник гостиницы.

"Мой чемодан уже собран", – спокойно говорит ему Ирина.

"Но мой-то нет".

И я бросаюсь распихивать по местам свои обувь, калоши, нижнее бельё и сорочки. Когда работа закончена и крышка захлопнута, я обнаруживаю, что забыл надеть рубашку, поэтому мне приходится всё делать сызнова.

"Я пришлю за вашими вещами человека, – кричит из коридора сотрудник гостиницы. – Поезд будет стоять здесь всего двадцать минут, поэтому, пожалуйста, поторопитесь".

И вот мы готовы. Я оглядываю номер, чтобы посмотреть, ничего ли мы не забыли, и вижу свои тапочки, мирно стоящие под кроватью. Ирина зажимает их подмышкой, а я хватаю чемоданы. Мы уходим. Наконец-то мы отправляемся на границу, прождав всего шесть часов вместо восьми этот поезд.

"Он определённо нагнал кучу времени", – успеваю бросить я на середине длинного коридора.

"Он идёт из самого Баку", – произносит Ирина, будто это имеет хоть какое-то отношение к делу.

У подножия лестницы сумочка жены распахивается, и из неё выпадают пудреница, губная помада, ожерелье из бус и восемь монеток. Монетки разлетаются в разные стороны, улёгшись по всем четырём углам вестибюля. Когда же я наклоняюсь, чтоб поднять ожерелье, нитка рвётся, и тридцать восемь бусин присоединяются к монеткам. Двое русских, американский инженер и маленькая девочка помогают нам собрать наши ускакавшие пожитки. В дверях вестибюля появляется портье и объявляет, что автомобиль подан, чтобы отвезти нас до вокзала.

Мы добегаем до бордюра как раз вовремя, чтобы заметить, что мотор отъезжает с пятью немецкими туристами. Я ставлю чемоданы на землю, поскольку других авто поблизости не видно.

"И что мы теперь будем делать?" – спрашиваю я портье, но тот уже исчезает за входной дверью.

"Он пошёл искать другой транспорт", – говорит мне Ирина. И вскоре он возвращается, чтобы сообщить, что других свободных способов довезти нас до места нету.

"Что ж, мы можем вернуться и попытаться сесть на этот поезд завтра", – говорю я безнадёжно.

Но в этот миг, о чудо из чудес, другой мотор подкатывает к тротуару, и Ирина, сопровождающий нас сотрудник, чемоданы и я впихиваемся на заднее сиденье. Дверца захлопывается, и после того, как мотор рвёт с места, я поднимаю Ирину с пола, и та меняется с одним из чемоданов местами.

"А где же наши билеты?" – интересуюсь я.

"Мы получим их на вокзале".

Наш шофёр постоянно сигналит и, как большинство российских водителей, мчится со скоростью не менее шестидесяти миль[94] в час по не особо хорошо освещённому проспекту. Не успевает пройти и шести минут, как мы преодолеваем расстояние до вокзала.

"Подождите здесь, – говорит гостиничный служащий, – я позову носильщика".

"Чёрт с ним, с носильщиком, достаньте наши билеты", – ору я ему вслед.

Не зная, что ещё предпринять, мы стоим у входа в зал ожидания. Вскоре к нам подходит носильщик. "Пожалуйста, не нервничайте, у нас ещё много времени", – успокаивает он, даже не зная, на какой поезд мы собираемся садиться.

"Не нервничать?! – кричит Ирина. – Мы едем в Шепетовку. Как долго здесь ещё простит этот поезд?"

"О, ну ещё минутку-другую".

Возвращается наш провожающий.

"Вы раздобыли билеты?" – спрашиваю я.

"Скорее! Скорее! Он на пятом пути", – это всё, что в ответ я слышу. Просачиваясь сквозь толпу, мы устремляемся к пятому пути по переходу и скатываемся вниз по длинному лестничному пролёту. Добравшись туда, мы видим, что состава на пятом пути нету, да и наш носильщик куда-то запропастился.

"Ни поезда, ни багажа, ни билетов", – говорю я Ирине.

"Ни гостиничного парня", – завершает она цепочку.

Наконец объявляется носильщик, обливаясь потом под тяжестью своего груза.

"Восьмой путь", – выдыхает он и, переваливаясь через рельсы, идёт дальше. Мы следуем за ним, изо всех сил пробираясь сквозь нескончаемые шпалы. Но тут я теряю Ирину, которая, как мне казалось, держалась сразу за мною.

На восьмом пути стоит поезд. Ура! На нём написано "Шепетовка". Но мне, чтобы попасть на платформу с той стороны, где тамбуры открыты, приходится обежать тринадцать вагонов.

И там я нахожу Ирину.

"Куда ты подевался? – возмущается она. – Ты не мог бы хоть немного и обо мне позаботиться?"

"А ты не могла бы ходить хоть немного быстрее?"

К нам с улыбкой подходит сотрудник гостиницы.

"Где наши билеты?" – в десятый раз звучит моё требование получения информации.

"Сейчас их принесёт человек".

"А наши чемоданы?"

"Будут здесь с минуты на минуту".

Зловеще звенит станционный колокол. Это означает, что наш состав вот-вот тронется. Люди, люди, люди всё ещё пытаются попасть в вагоны, тогда как проводники с таким же упорством пытаются захлопнуть двери. Три вагона уже плотно закрыты, а дверь четвёртого лязгает прямо перед моим носом.

"Садитесь, садитесь", – советует нам наш провожающий, и мы с трудом залезаем в тамбур вагона второго класса.

"Наш багаж, наш багаж!" – ору я ему оттуда.

"Наши билеты!" – добавляет свой вопль Ирина.

К двери, тяжело дыша, подбегает мужчина. "Вот, – выдавливает он, – вот билеты".

К счастью, Ирина пристально просматривает их до того, как я прячу их в кармане.

"Но тут написано 'Прага', а мы желаем ехать до Вены", – объявляет она курьеру.

"Прага? Вена?" – беспомощно бубнит мужчина.

"Вернитесь и поменяйте", – требует Ирина, и мы видим, как он убегает по платформе.

"Слезай, – говорю я Ирине. – Мы не сделаем больше ни шагу без этих билетов. Я выложил за них добрых семьдесят с лишним долларов".

Когда мы спускаемся по ступенькам вагона, к нам с нашими чемоданами подгребает носильщик.

"Садитесь опять, – умоляет гостиничный работник, – а я обеспечу вам билеты".

"Ты залезай, – говорю я Ирине, – а я подожду внизу того парня".

"Тогда я подожду внизу тоже".

Наконец курьер возвращается с нужными билетами. Я забрасываю один чемодан внутрь тамбура, и как раз в этот миг поезд трогается.

"Давай! – ору я Ирине. – Залезай! Быстрее!"

При этом состав набирает скорость.

"Не могу, – кричит она. – Ты что, убить меня вздумал?"

"Да … то есть нет", – бормочу я, запинаясь и пытаясь подсадить её на подножку. Но та сопротивляется и чуть не падает под колёса.

"Скиньте этот чёртов чемодан", – отчаянно ору я движущемуся вагону, но никто меня не понимает. Тогда я умудряюсь-таки туда запрыгнуть и, схватив чемодан, швыряю его наружу, а затем и сам чуть не валюсь под колёса, торопясь спрыгнуть обратно на землю.

Я стою один, повернувшись ко всем спиною, чтоб они не могли понять, что я о них думаю, и наблюдаю, как поезд неспешно от меня удаляется. Мы его упустили. Я ищу билеты, но не могу найти их.

"Почему ты не села?" – спрашиваю я Ирину, когда мне удаётся успокоить дыхание.

"Почему ты с самого начала не позволил мне там остаться?" – отвечает она вопросом.

"Где наш другой чемодан?"

"Вот он".

"А где билеты?"

"У служащего гостиницы".

Вдруг бедный уставший паровоз останавливается на расстоянии от нас в пару сотен ярдов[95].

"Теперь мы сможем его поймать, – говорю я, – давай, побежали".

Мы мчимся по платформе и как только оказываемся в тридцати футах[96] от заднего вагона, тот вновь начинает от нас удаляться, оставляя стоять посреди шпал и рельсов. И у нас впереди ещё сутки, чтобы успеть в полной мере насладиться Россией.

В. Ф. Б.

11

Когда мы с Виком вернулись в гостиницу, наш друг управляющий встретил нас крайне любезно и только заметил, что дамы, испытывая волнение, могут иногда упустить возможность сесть в поезд. "Но, – продолжил он, – я предпочитаю видеть вас тут, с нами, в целости и сохранности, чем подвергающуюся смертельному риску, пытаясь прыгнуть в вагон, который движется. В конце концов, я думаю, вы поступили очень разумно. Что, если бы вы, попав под колёса, лишились конечностей?" И он проводил нас наверх в наш номер, который, к счастью, так и был свободен, и предложил прямо туда подать нам ужин.

"Вся эта задержка произошла не по вашей вине, – сказал он, – и вы можете считать себя гостями заведения и не платить ничего дополнительно до самого отъезда из Киева. Однако, думаю, завтра утром ваш поезд прибудет вовремя", – и он оставил нас наедине с нашими удобными кроватями и вкусным ужином. Но в течение всего вечера мне пришлось слушать песню, придуманную Виком под влиянием момента и начинавшуюся словами:

"Шип ми офф ту

Шип-ит-офф-ка …"[97]

На следующее утро за завтраком нам сообщили, что наш поезд идёт по расписанию, то есть прибудет около полудня, и мы вышли на последнюю прогулку по улицам Киева к древнему собору святой Софии. Богослужение только что завершилось, и, хотя церковь была пуста, в воздухе все ещё висел густой аромат ладана. В тусклом свете мягко блестели иконы.

"До свидания, до свидания", – шептала я, целуя знакомые старые образа, в то время как Вик стоял позади меня и терпеливо ждал, пока я закончу.

"А теперь нам пора идти. Ну, скорее, поторапливайся, а то мы снова его упустим", – подгонял он, когда мы вышли из собора, и наотрез запретил мне заскочить хотя бы на минутку в Крещатицкий переулок, в центре которого стояла статуя моей святой покровительницы Ирины.

"Попрощайся с ней мысленно и в своём сердце, но, Бога ради, давай не опоздаем на поезд", – воскликнул он, и мы поспешили в номер и к вокзалу.

На этот раз мы добрались благополучно, без особых недоразумений, и снова, как в тот первый день в России, я часами смотрела в окно поезда, пока мы не достигли границы. Когда русские пограничники вышли, а польские вошли, немецкий турист посмеялся надо мною, так как увидел в моих глазах слёзы.

"Не мог и представить, что кто-либо станет грустить, покидая эту Богом забытую страну", – воскликнул он.

"Но неужели вы не понимаете? – вскричала я. – Это моя страна, и я оставляю позади свой народ, свою землю".

"Да, но ты также едешь домой – в Америку, – мягко сказал Вик. – А сюда мы обязательно снова вернёмся".

И состав медленно пересёк польскую границу.

Послесловие переводчика

Раздобыв пять лет назад раритетный англоязычный бумажный экземпляр данного романа-путешествия вкупе с другими изданными в США книгами Ирины и помогавшего ей с некоторыми из них Виктора, я был буквально потрясён созвучностью описанного там с моими личными впечатлениями и переживаниями, испытанными либо в тех же самых местах, либо в необычайно схожих обстоятельствах. Ведь, будучи и сам заядлым путешественником, поездившим с родителями в детстве и отрочестве по европейской части СССР на поезде, а во взрослом возрасте по всей Европе от Волги до Атлантики и от Балтийского до Средиземного морей, за исключением лишь малого числа стран, на автомобиле, я видел многое и попадал в различные ситуации, порой забавные или комичные, порой трогательные или печальные, а иногда и чрезвычайно опасные.

Поэтому, работая над переводом этого произведения, я всё время ловил себя на мысли, что пишу и про себя тоже. Ведь все по-настоящему близкие мне люди знают, насколько трепетно я отношусь к ряду мест на этой прекрасной планете и к воспоминаниям, с ними неразрывно связанным, так что, попав туда опять, легко могу и "занырнуть в себя", купаясь долго в безбрежно счастливых или до комка в горле грустных видениях минувшего, и без умолку делиться воспоминаниями о них с родными мне по духу попутчиками. И этот факт сильнейшим образом связывает меня с Ириной. Как, впрочем, и тот, что мы оба любим, базируясь то в одной, то в другой "реперной точке", исследовать всё самое интересное в непосредственной от них близости, перемещаясь туда-сюда, словно по семянкам головки одуванчика.

Неудивительно, что во время написания отрывка про станцию Лозовая я, как наяву, ощущал ту температурную разницу между севером моей Родины и югом, которой сам наслаждался в далёком детстве, выйдя там же погулять из вагона, вёзшего меня на летний отдых. А описывая бойкую торговлю на станции Курсавка, я мысленно очутился на обожаемом мной в те же времена перроне вокзала в Скуратово, первой от Москвы остановке поезда, где очень симпатичные бабушки продавали изумительные малосольные огурчики и вкуснейшую варёную картошку с укропчиком – символ начала моего детского волшебного путешествия к зовущему издалека тёплому Чёрному морю. Ну, и как же обойтись без упоминания Владиславовки, узловой станции в Крыму, где расходились поезда на Керчь и Феодосию, ведь как раз там с моим любимым папой на моих глазах происходило нечто похожее на то, что испытал Виктор в погоне за поездом до Шепетовки, однако с тем маленьким отличием, что я наблюдал за происходившим из тамбура уезжавшего вагона, а папе удалось догнать его и подняться, держа в руках два ящика купленной на станции черешни. И, конечно же, никуда не деться от побережья Крыма, тянущегося от Феодосии до Нового Света и магическим образом являющегося для меня таким же родным, как и для Ирины, – это наше с ней "место силы". И такой же пиетет, как она, я испытываю ко Льву Сергеевичу Голицыну, стоявшему у основания не только завода шампанских вин в своём поместье, но и упоминавшейся в тексте Виктора "Массандры", и высоко ценимой мной "Архадерессе – Солнечной Долины" у Судака, а также "Абрау-Дюрсо" под Новороссийском.

Что же касается красочно и детально изображённых в книге величайших советских достижений и прискорбных потерь и просчётов, то и здесь я полностью разделяю чувства Ирины и Виктора, что и так, наверное, было абсолютно понятно из некоторых моих комментариев в сносках по ходу повествования. Ведь я люблю и ценю всю историю своей Родины, целиком, без ненужных купюр или, наоборот, выдирания из неё и последующего возвеличивания отдельных особо нравящихся периодов, как этим увлекаются многие. Я горжусь всеми свершениями и древней Руси, и царской России, и Советского Союза, и современного Российского государства. И я также переживаю по поводу совершённых в прошлом и совершаемых нынче ошибок, надеясь, что когда-нибудь мы научимся глубоко, объективно и всесторонне анализировать их, что позволит нам не повторять раз от разу одну и ту же нелепицу. Поэтому мне одинаково противны представители всех крайностей: как отъявленные "монархисты", так и не менее ярые "коммунисты", как запятнавшиеся с головы до пят "либералы", так и всех мастей "квасные патриоты", да и вообще так называемые "коричневые носы" при любой действующей власти. И даже в этом, собственно, состоит наша удивительная общность с Ириной.

В главе "Писательство" моего третьего романа из цикла "Миры Эры" уже рассказывалось, что происходило как до, так и после Ирины с Виктором путешествия, и было мной озвучено обещание привести в этом послесловии отрывки американских рецензий на вышедшую через девять месяцев книгу. Изучив их досконально, я понял, что на 99% они состоят из пересказа ключевых моментов повествования и повтора дополнительных фактов, озвученных Ириной во время её лекционного тура и уже приводившихся мной в упомянутом выше романе. Поэтому дам лишь некий коллаж из отдельных ярких моментов: "Будучи спрошенной о высказывании Уилла Дюранта (американский писатель – А.Б.-С.) в его интервью о том, что в России грязно, Ирина ответила: 'Это правда. Но когда люди говорят о грязи сегодня, то пусть не забывают, что 130 миллионов людей в России до революции веками жили в нищете и мерзости … Если едешь в Россию, чтобы найти там охлаждённый грейпфрут, вычурные закуски и изысканные манеры, то вряд ли отыщешь, но нам понравилась пища, которой нас кормили' … Как вернувшуюся аристократку, так и впервые попавшего туда морского волка очень многое восхитило. Лейтенант частенько испытывал беспокойство, а иногда его даже забавляли доктринёрство и другие аспекты советской цивилизации, но он был гораздо более благожелателен, чем можно было бы ожидать от человека, воспитанного в традициях военно-морского флота … Автор этого обзора, памятуя о трюке с Магометом, делает из книги вывод, что, хотя аристократия теперь может вернуться в Россию, Россия никогда не вернётся в руки аристократии … Для непредвзятых читателей и для тех, кто никогда не был в России, в этой книге звучит подлинная правда, полностью рассеивающая противоречивые тучи международной и классовой ненависти, которые делают советский эксперимент таким пугающим. Не вызывая ни малейшего желания проводить подобный эксперимент в других странах, книга самым убедительным образом указывает на то, что Россия находится на правильном пути для себя самой … В дополнение к красочной панораме повествование раскрывает очень человечную и очаровательную личность. Россия Ирины Скарятиной – это Россия в руках талантливого и чрезвычайно компетентного интерпретатора. Это тёплая и человечная Россия, показанная глубоко понимающей натурой … Это по-настоящему великая книга о России, а потому неудивительно, что она среди бестселлеров этой осени".

Осталось сказать, что я хочу посвятить эту работу памяти своих любимейших ПАПЫ и МАМЫ, Беловых Олега Васильевича и Маргариты Алексеевны, и БАБУШКИ по отцу, Семёновой Марии Васильевны, которые подарили мне в счастливые годы моего нежного возраста большое количество прекрасных путешествий по просторам советской Родины. И не могу в конце не поблагодарить от всей души за всеобъемлющую поддержку свою жену Галину, за неоценимую меценатскую помощь Екатерину Викторовну Черных, за очень значимый материальный вклад Андрея Марковича Успенского, Олега Григорьевича и Наталью Павловну Безниных, и, разумеется, всех своих преданных читателей за заблаговременный предзаказ каждой новой книги, рассказывающей о судьбе и путешествиях дорогих моему сердцу Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли.

Королёв, январь – апрель 2024, Алексей Белов-Скарятин

Примечания

1

От переводчика: На момент работы над романом в 1933-ем году.

2

От переводчика: Имеется в виду социалистическая система управления, как новая по отношению к капиталистической и феодальной.

3

От переводчика: Цитата из известной баллады "Кристабель" английского поэта-романтика, критика и философа Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772 – 1834).

4

От переводчика: Владимир Александрович Поссе (1864 – 1940) – журналист, деятель русского революционного движения.

5

От переводчика: Пётр Бернгардович Струве (1870 – 1944) – русский общественный и политический деятель, редактор газет и журналов, экономист, публицист, историк, социолог, философ.

6

От переводчика: Максим Максимович Литвинов (1876 – 1951) – советский революционер, дипломат и государственный деятель, народный комиссар (министр) иностранных дел СССР (1930—1939).

7

От переводчика: Чуть более 95 километров.

8

От переводчика: Жан-Батист Грёз (1725 – 1805) – французский живописец, ведущий портретист и один из крупнейших художников эпохи Просвещения.

9

От переводчика: Город в Псковской области, который в те времена находился на границе с Латвией.

10

От переводчика: То событие подробно описано в моём втором романе из цикла "Миры Эры", основанном, среди прочего, на Иринином "Дневнике Революции".

11

От переводчика: Немецкое "Wunderbar! Kolossal!" – "Превосходно! Колоссально!"

12

От переводчика: Французское "cour d'honneur" – "двор чести" – парадный двор перед зданием дворца, особняка или усадебного дома, ограниченный главным корпусом и симметричными боковыми флигелями.

13

От переводчика: Феликс-Франсуа Фор (1841 – 1899) – 7-й президент Французской республики, являвшийся сторонником сближения Франции и России, которое вылилось в посещение Парижа российской царственной четой в 1896-ом году.

14

От переводчика: Вильгельм фон Каульбах (1805 – 1874) – немецкий портретист и мастер исторической живописи.

15

От переводчика: Мария-Антуанетта Австрийская, супруга короля Франции Людовика XVI, была после Французской революции казнена на гильотине.

16

От переводчика: Немецкое "Ach, me schrecklich!" – "Ах, как ужасно!"

17

От переводчика: Имеется в виду его поэма "Медный всадник".

18

От переводчика: Огюст Рикар де Монферран (1786 – 1858) – французский архитектор, крупнейший петербургский зодчий позднего неоклассицизма, создатель не только собора, но и дворца Лобанова-Ростовского, и Александровской колонны в центре Дворцовой площади, и проекта статуи Николая I.

19

От переводчика: Этьен Морис Фальконе (1716 – 1791) – французский мастер монументальной скульптуры.

20

От переводчика: Английское "summer gardens" – "летний сад".

21

От переводчика: В случае Якова Фёдоровича Скарятина всё случилось не совсем так, как пишет Ирина, поскольку он продолжал служить в лейб-гвардии Измайловском полку вплоть до сентября 1806-го года, уйдя в отставку в чине полковника лишь после получения серьёзных ранений в битве под Аустерлицем, где он проявил себя абсолютно героически и был удостоен от Александра I высоких наград, и только тогда отбыв в своё орловское поместье, в котором затем проводил бо́льшую часть времени, хотя периодически и появлялся в столичном высшем свете. Об этом и не только я подробно написал в главе "Троицкое" своего первого романа из цикла "Миры Эры", основанного, среди прочего, на множестве найденных мной архивных документов.

22

От переводчика: Тут стоит добавить, что ко времени смерти Якова Фёдоровича Скарятина два его старших сына, Фёдор и Григорий (ведь дед Ирины Владимир родился третьим), уже лежали в могиле, не оставив после себя потомства: первый умер от чахотки, немного не дожив до своего тридцатилетия, вслед за своей женой, ушедшей по той же причине, и первенцем, названным в честь деда Яковом; второй, будучи неженатым и находясь в чине генерал-майора в составе русского пехотного корпуса, помогавшего австрийским войскам в подавлении венгерского восстания, пал на поле брани в битве с венграми при Шёсбурге, когда ему был всего 41 год.

23

От переводчика: Франческо Бартоломео Растрелли (1700 – 1771) – русский архитектор итальянского происхождения, наиболее яркий представитель так называемого елизаветинского барокко.

24

От переводчика: Так назвал его в своих мемуарах видный революционер и большевистский деятель Лев Троцкий.

25

От переводчика: "Общество по предотвращению жестокого обращения с животными". По-английски – SPCA (Society for the Prevention of Cruelty to Animals).

26

От переводчика: Имеется в виду его сказка под названием "Маленький Тук".

27

От переводчика: Знаменитый часовой автомат "Павлин" работы английского механика и ювелира Джеймса Кокса.

28

От переводчика: Первоклассный пассажирский поезд, курсировавший под управлением "Пенсильванской железной дороги" между Нью-Йорком и Чикаго с 1912-го по 1995-ый год.

29

От переводчика: Инсектицид, широко применявшийся против насекомых с 1928-го по середину 1950-х годов.

30

От переводчика: Иностранный корреспондент и представитель Американо-русской торговой палаты в Москве с 1929-го по 1940-ой год.

31

От переводчика: Военная академия США.

32

От переводчика: Лёгкие 37-мм противотанковые пушки (серии 1-К), стрелявшие снарядами весом немногим более одного фунта (или полукилограмма).

33

От переводчика: 76-мм зенитные пушки, 102-мм корабельные орудия и 152-мм гаубицы соответственно.

34

От переводчика: Чуть менее 65 километров.

35

От переводчика: По-французски "Жирный вторник" – последний день праздничного карнавала перед началом католического Великого поста, аналог славянской Масленицы.

36

От переводчика: Автомобилестроительная компания Генри Форда находится в американском городе Детройт.

37

От переводчика: Герберт Джордж Уэллс (1866 – 1946) – британский писатель и публицист, автор нескольких известнейших научно-фантастических романов.

38

От переводчика: Олдос Леонард Хаксли (1894 – 1963) – британский писатель-фантаст и философ.

39

От переводчика: Не совсем понятно, каких конкретно предков Ирина имеет здесь в виду, но, думаю, речь идёт о ком-то из княжеского рода Голицыных либо же Долгоруковых, являющемся одним из прародителей её прабабушки Натальи Григорьевны Скарятиной, в девичестве княжны Щербатовой, так или иначе породнившемся с князьями Шуйскими.

40

От переводчика: Иверская часовня и Воскресенские ворота были уничтожены незадолго до приезда Ирины (в 1929-ом и 1931-ом годах соответственно) и воссозданы вновь в 1995-ом году.

41

От переводчика: Знаменитый в народе "Дом на Трубе". До революции в этом здании располагался ресторан "Эрмитаж", работавший под руководством Люсьена Оливье, создателя популярного салата. Затем до 1923-го там размещалась миссия "Американской администрации по оказанию помощи" (АРА) – той организации, при содействии которой Ирина смогла с советским паспортом выехать в эмиграцию в 1922-ом. После Великой Отечественной войны в этом доме разместилось издательство "Высшая школа". А в 1989-ом его передали театру "Школа современной пьесы".

42

От переводчика: При шикарном ресторане "Эрмитаж" была открыта и такого рода "гостиница" для состоятельных господ.

43

От переводчика: Имеется в виду венчание в церкви, относящейся к Греческой православной архиепископии Америки.

44

От переводчика: Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР существовал в Страстном монастыре с 1928-го по 1937-ой год, в котором монастырь был снесён, и в настоящее время на этом месте находятся кинотеатр "Пушкинский" (до 1997-го года именовавшийся "Россия"), сквер с фонтанами и памятник Пушкину. После упразднения музея мощи Серафима Саровского потерялись и долгое время считались утраченными. Лишь в конце 1990-го года их случайно обнаружили в запасниках музея истории религии в здании Казанского собора в Ленинграде, а летом 1991-го вернули в Серафимо-Дивеевский монастырь Нижегородской епархии.

45

От переводчика: От немецкого "Rote Front" – "Красный фронт" – международное приветствие рабочих, возникшее в конце XIX века в Германии и сопровождавшееся жестом: поднятая в полусгибе рука с повёрнутым от себя сжатым кулаком.

46

От переводчика: Подразумевается Демонстрационный зал ГУМа, где теперь проходят модные показы и презентации.

47

От переводчика: "С нами Бог, никто не сможет нас одолеть".

48

От переводчика: Английское "Look out!" дословно переводится как "Выгляните наружу!", однако в разговорном смысле имеет и значение "Осторожнее! Берегитесь!".

49

От переводчика: Английское "I'll knock your eye out!" дословно переводится как "Я выбью вам глаз!", однако в американском сленге имеет значение "Будет весело! Оттянетесь!".

50

От переводчика: У Ирины в английском оригинале было написано "Seattle Commune", что означает "Коммуна Сиэтла" (американского города). Оказалось, что указанная сельскохозяйственная коммуна была образована в основном усилиями зарубежных эмигрантов, из которых 70% были из упомянутого города в США, поэтому и получила созвучное русское название "Сеятель".

51

От переводчика: Государственное объединение зерновых советских хозяйств.

52

От переводчика: Машинно-тракторная станция.

53

От переводчика: Чуть менее 90 километров.

54

От переводчика: Чуть менее 30 километров.

55

От переводчика: Имеются в виду репрессии в отношении крестьян, сопротивлявшихся изъятию хлеба, и арест сельских коммунистов Северного Кавказа, обвинённых в "постыдном провале плана заготовки зерновых", вылившиеся в массовую депортацию в конце 1932-го – начале 1933-го годов, то есть в период большого голода, охватившего обширные территории СССР (в основном степные), входившие в состав Российской СФСР (включая Казахскую АССР) и Украинской ССР.

56

От переводчика: Похоже, речь идёт о горе Бык с зубчатым скальным гребнем, где не задерживается снежный покров.

57

От переводчика: Знаменитое стихотворение американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло (1807 – 1882) про юношу, пытавшегося преодолеть альпийский перевал Сен-Бернар.

58

От переводчика: Здание этой одной из лучших в 1930-х годах гостиниц Тифлиса сгорело во время боёв за Парламент в конце 1991-го – начале 1992-го годов. В 2018-ом на этом месте был открыт Грузинский музей изобразительных искусств.

59

От переводчика: Официально гора называется Мтацми́нда, что по-грузински означает "Святая гора", и на её склоне находится церковь святого Давида.

60

От переводчика: Александро-Невский военный собор, который был построен в 1897-ом году в честь покорения Кавказа, и разрушен в 1930-ом по личному указанию Лаврентия Берии.

61

От переводчика: На самом деле там был построен комплекс зданий, ставший Домом правительства Грузинской ССР, где теперь располагается Парламент Грузии.

62

От переводчика: Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837 – 1916) – русский государственный и военный деятель, личный друг Александра III, в чине генерала от кавалерии занимавший должность наместника Кавказа с 1905-го по 1915-ый год.

63

От переводчика: С 1932-го года до своей кончины в 1937-ом году там, в специально выделенной отдельной квартире, жила мать Иосифа Сталина, Екатерина Геладзе. После перемещения правительства в новое здание там расположился Дворец пионеров, в 1990-х переименованный в Дворец детей и молодёжи, где с 2018-го также открыт музей и ведётся реставрация сохранившихся воронцовских интерьеров.

64

От переводчика: Мирный договор между Российской империей и Каджарской Персией, завершивший Русско-персидскую войну 1826 – 1828-го годов.

65

От переводчика: Иван Константинович Ениколопов (Энаколопашвили) прожил 101 год, став признанным советским историком, литературоведом, создателем и руководителем ряда мемориальных музеев в Грузии и профессором Тифлисского университета. Его историко-литературные исследования получили в академической среде всеобщее признание, и особенную ценность составляли труды о Пушкине и Грибоедове. А Ирина всё-таки не решилась на английское переложение бессмертной комедии, однако отметилась восхитительным переводом пьесы Чехова "Вишнёвый сад", о чём упоминается в моём третьем романе из цикла "Миры Эры", основанном, среди прочего, на выдержках из двух с половиной сотен американских журнальных и газетных статей.

66

От переводчика: Имеется в виду Сурамский перевал через одноимённый горный хребет, соединяющий Большой Кавказ с Малым. Является самым низким перевалом данного хребта (с высотой в 949 метров над уровнем моря), что дало возможность, проложив там рельсы, ещё в 1872-ом году открыть железнодорожное сообщение между Тифлисом и черноморским побережьем. В 1932-ом году железнодорожный участок через перевал был электрифицирован и на нём началась эксплуатация первых в Советском Союзе электровозов, заменив одним таким локомотивом двойную или тройную паровозную сцепку.

67

От переводчика: Чуть ниже нуля по Цельсию.

68

От переводчика: Об Иринином общении с прославленным российским виноделом Львом Сергеевичем Голицыным и об их родственных взаимосвязях подробно написано в главе "Новый Свет" моего первого романа из цикла "Миры Эры".

69

От переводчика: Американская нефтяная корпорация.

70

От переводчика: Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами) – государственная организация, занимавшаяся обслуживанием как зарубежных гостей, так и советских граждан, способных расплачиваться "валютными ценностями" (золотом, серебром, драгоценными камнями, предметами старины и иностранными денежными знаками).

71

От переводчика: В действительности проект серии теплоходов был советско-германским и осуществлялся Центральным бюро по проектированию судов при правлении "Судотреста" совместно с конструкторским бюро Балтийского завода и судоверфью "Германия" в составе концерна Фридриха Круппа. Два первых корабля – "Крым" (1928) и "Грузия" (1929) – построили в Германии. Остальные четыре – "Абхазия" и "Аджария" (1930), "Украина" и "Армения" (1931) – в СССР.

72

От переводчика: Здесь Ирина запамятовала или перепутала, так как Озерейки находятся недалеко от Новороссийска, а не Сочи, – совсем рядом с Абрау-Дюрсо.

73

От переводчика: Здесь Ирина слегка ошибается, перепутав картинную галерею Айвазовского с его отчим домом, и правда, расположенным у подножия Митридата. А на пике горы находился музей древностей в виде античного храма, построенный на его средства в 1871-ом и взорванный в 1941-ом, так как был удобным ориентиром для фашистских бомбардировщиков.

74

От переводчика: Речь идёт о знаменитом гроте Голицына, ещё называемом гротом Шаляпина, поскольку считается, что этот известнейший бас как-то пел с устроенной там каменной эстрады. В средние века там находился христианский пещерный монастырь. А в 1912-ом году к приезду императора Николая II по приказу Льва Голицына туда была проложена вырубленная в склоне Коба-Каи горная тропа, в самом же гроте была устроена энотека.

75

От переводчика: Является четвёртой, завершающей частью поэмы "Рассказ Теолога; Элизабет" уже упоминавшегося выше американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло, входящей в изданный в 1863-ем году сборник его стихотворений "Сказки придорожной гостиницы", где изображена группа собравшихся на одном постоялом дворе людей, рассказывающих друг другу различные истории.

76

От переводчика: Частное американское акционерное общество с участием советского капитала, учреждённое в 1924-ом году (то есть ещё за 9,5 лет до установления американо-советских дипломатических отношений) с целью содействия развитию взаимовыгодной торговли между странами.

77

От переводчика: Шесть на шесть метров.

78

От переводчика: Имеется в виду собранная Львом Голицыным уникальная коллекция шампанских вин, вывезенная туда на хранение из неработавшего тогда Новосветского завода.

79

От переводчика: Последний султан Османской империи.

80

От переводчика: Французский живописец, являвшийся одним из крупнейших пейзажистов неоклассицизма.

81

От переводчика: Тяжёлая по потерям атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции Русской армии в ходе Балаклавского сражения 1854-го года.

82

От переводчика: Имеются в виду пещеры в Инкермане. Там же находятся знаменитые Свято-Климентовский мужской пещерный монастырь и крепость Каламита.

83

От переводчика: Хью Линкольн Купер (1865 – 1937) – американский гидростроитель. Был приглашён советским правительством и назначен главным инженером-консультантом на возведение Днепровской плотины, по тем временам одной из крупнейших в мире. Первый иностранец, награждённый орденом Трудового Красного Знамени.

84

От переводчика: Коновинго – это плотина на реке Саскуэханна в штате Мэриленд. Масл-Шоулс – это плотина на реке Теннеси в штате Алабама.

85

От переводчика: В действительности дело затянулось аж до 1939-го года, когда был запущен последний, девятый гидроагрегат (четвёртый из второй очереди).

86

От переводчика: Как известно, Днепровский каскад состоит в итоге из шести ступеней ГЭС, пять из которых в дополнение к описываемой Днепровской были созданы советским правительством в 1950-е – 1970-е годы: Киевская, Каневская, Кременчугская, Среднеднепровская (ранее Днепродзержинская) и Каховская. Только последняя из них находится от ДнепроГЭС ниже по течению, так что с течением времени и после восстановления ДнепроГЭС, разрушенной во время Великой Отечественной войны, и значительного повышения её мощности изначальные планы советского правительства по развитию промышленности Украинской ССР кардинально поменялись в лучшую сторону.

87

От переводчика: Как известно, Волжско-Камский каскад состоит из 13 ступеней, 12 из которых имеют в своём составе ГЭС. Это крупнейшая водно-транспортно-энергетическая система в Европе, подавляющая часть сооружений которой построена в советский период. Половина из этих ГЭС в разы мощнее описанных возможностей по выдаче электроэнергии ДнепроГЭС в конце 1930-х, и самая крупная из них – Волжская (ранее Сталинградская), планировавшаяся, как и сказал инженер, в начале 1930-х, но построенная в 1950-е годы, – оказалась в итоге мощнее почти в 5 раз. Стоит добавить, что были многократно перевыполнены и другие упомянутые инженером планы, вылившиеся в результате в создание судоходных каналов Москва-Волга, Беломор-Балт, Волго-Балт, Волго-Дон и других великих советских сооружений.

88

От переводчика: Это историческое здание было разрушено во время Великой Отечественной войны в 1943-ем году, когда Харьков четырежды переходил из рук в руки. С 1922-го по 1934-ый год в нём размещался Всеукраинский центральный исполнительный комитет (ВУЦИК) – высший законодательный орган УССР. После перевода столицы в Киев и переезда туда правительства в 1935-ом году здание было передано первому в СССР Дворцу пионеров.

89

От переводчика: Один из первых советских небоскрёбов, построенный с 1925-го по 1928-ой год на самой большой площади Харькова – площади Дзержинского (с 1996-го года именуется площадью Свободы).

90

От переводчика: В 1920-ом году Виктор окончил Военно-морскую академию США, находящуюся в городе Аннаполис.

91

От переводчика: Юджин Гладстон О'Нил (1888 – 1953) – американский драматург, лауреат Нобелевской премии.

92

От переводчика: Этот человек никаким директором музейного городка не был. Вот что написано о нём в мемуарах одной из тамошних работниц, Надежды Владимировны Линки: "Это была фигура уж совсем 'из прежде'; как и почему он попал в музейный городок, было совсем не ясно … Его обязанностью было встречать и провожать иностранцев. Кто он был по образованию и профессии – этого никто не знал. Было только известно, что он в совершенстве владеет французским языком. Моргилевский (другой работник – А.Б.-С.), которого заинтересовал де-Парма, уверял, что, судя по его эрудиции, итальянский граф несомненно был первоклассным гидом по парижским притонам и злачным местам … В конце 1933 г. в музейном городке началась проверка, или, как тогда говорили, 'чистка' сотрудников … Графа де-Парма не вызывали, он исчез бесшумно, бесследно и навсегда".

93

От переводчика: Знаменитый русский полководец и военный теоретик граф Пётр Александрович Румянцев-Задунайский (1725 – 1796), будучи прадедом Марии Павловны Скарятиной, урождённой княжны Голицыной, являлся, соответственно, трижды прадедом Ирины.

94

От переводчика: Чуть более 95 километров.

95

От переводчика: Приблизительно столько же метров.

96

От переводчика: Чуть менее 10 метров.

97

От переводчика: Английское "Ship me off to Shipitoffka" – "Отправьте меня в Шепетовку".

Content

Ирина Скарятина, Виктор Блейксли
Первая на возвращение. Аристократка в Советской России

Предисловие

Часть Первая. Я возвращаюсь в Россию

Как я добиралась

Город, где я родилась

Петербург и Ленинград

Часть Вторая. Москва при большевиках

15-летие революции

Жизнь в Красной столице

Среди людей

Часть Третья. По Советскому Союзу

Украина и Северный Кавказ

Встреча Запада с Востоком

Крым и гиганты индустрии

Послесловие переводчика

Примечания