Ирина Скарятина, Виктор Блейксли

Новые миры взамен старых

Посвящается КИРЕ (Сайре Каттер Беквит) и нашей долгой дружбе.

Фотография Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли из статьи в американской газете Атланта Конститьюшн от 3 октября 1934-го года.

Карта путешествия Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли из США в Европу и СССР в 1934-ом году (составлена переводчиком).

Часть Первая. Германия

По пути в Гамбург

Ирина Скарятина

Ночь была прохладной, дул пронизывающий ветер, как это обычно бывает на Северном море, и я, сидя в низком шезлонге, укутавшись до подбородка, смотрела на усыпанный звёздами небосвод, наблюдая, как раскачивались вверх-вниз созвездия. Сначала они практически полностью исчезали, оставаясь лишь над головой на узкой чёрной полоске, протянувшейся между краем тента и перилами прогулочной палубы, затем вновь возникали до самой последней звёздочки на горизонте, по мере того как наш лайнер с монотонной регулярностью поднимал и опускал свой борт. Это было головокружительное представление, тем более что блеск смещавшихся небесных светил, похожих на множество сверкавших волшебных кристаллов, гипнотизировал меня, навевая дремоту; и я хотела, чтоб оно прекратилось.

Однако в целом мне было не на что жаловаться, поскольку переход из Балтимора в Гавр был почти идеальным, в сущности столь же идеальным, как и любой другой июньский переход, в котором я когда-либо участвовала ранее. Десять дней в море – это долгий срок, но всё-таки он оказался весьма приятной передышкой после зимы, в течение которой мы писали и читали лекции о нашем недавнем опыте посещения СССР – неизменно животрепещущей теме, вокруг которой яростно ломаются копья, – а также пытались не отставать от захватывающего дух темпа американской жизни. И когда Вик внезапно предложил: "А давай-ка поедем за тишиной и спокойствием в Европу", – я с восторгом подхватила эту идею.

После долгого круиза на одном из самых тихоходных американских лайнеров я грезила об успокаивающе плавном спуске вниз по Рейну в одном из тех очаровательных складных резиновых каноэ, которые покупают где-то в верховьях реки, надувают, а затем, таинственным образом застегнув вокруг талии, начинают грести и скользить. Мы даже горячо поспорили о том, взять ли нам два каноэ или одно, но в итоге решили, что два будут безопаснее, потому что, если одно из них перевернётся, всегда будет другое, которое придёт на помощь.

"А потом, – мечтательно продолжила я, – когда мы закончим заплыв на каноэ и продадим их в низовьях реки, что, как мне сказали, является самым мудрым поступком, мы сможем отправиться в велосипедное путешествие по всей Германии, останавливаться на ночь в живописных, увитых розами и плющом деревенских отелях и жить простой сельской немецкой жизнью".

"Конечно, отличная идея, это прекрасно! – согласился Вик. – А устав от велосипедов, мы можем немного прогуляться пешком. В конце концов, это единственный способ действительно узнать страну. Просто бродить с рюкзаками за спиной от деревни к деревне и, как говорят у нас на флоте, 'пытаться произвести впечатление на туземцев', или, скорее, дать туземцам произвести впечатление на нас".

Позже, как следует отдохнув, мы могли бы вновь посетить Советский Союз и из первых рук узнать о последних удивительных достижениях. А потом отправиться в обратный путь домой через Австрию, Швейцарию и Италию, освежаясь венскими вальсами, бодрящим альпийским воздухом и прохладными голубыми водами горных озёр, чистыми, как хрусталь. Это была бы великолепная программа, согласились мы, кивая головами в приятном предвкушении, ведь, в конце концов, что может сравниться со спокойным ленивым летом в Европе?

И до сих пор всё шло именно так, как ожидалось. Мы неожиданно и в высшей степени поэтично обнаружили наш корабль пришвартованным у цветущих лугов; мы скользили по приятно спокойным водам Чесапикского залива мимо фантастически маячивших вдали радиовышек Аннаполиса; мы побродили по Норфолку и помахали на прощание Олд-Пойнт-Комфорт и Кейп-Генри, где лоцман оставил нас и мы вышли в открытое море. Затем мы пережили череду тихих однообразных дней – все они были абсолютно одинаковыми и очень приятными.

В Гавре мы на несколько часов сошли на берег, исследовали старый город и заходили в маленькие кафешки, где пили горячий шоколад и французское вино, ели хрустящие золотистые круассаны и тёплые бриоши, которые напомнили нам о "Керхулу" – нашем любимом заведении в Квебеке. На обратном пути к кораблю мы зашли в шестисотлетний собор Нотр-Дам-де-Гавр-де-Грас и стали свидетелями оживлённых приготовлений к скромной маленькой свадьбе. Небольшая толпа, одетая в лучшие воскресные наряды и выглядевшая как весёлый оазис посреди бесплодной пустыни, стояла у алтаря и нетерпеливо наблюдала за каждым движением служителя храма, пока тот зажигал свечи и подготавливал всё к службе.

"Он такой медлительный; мон Дьё[1], почему он не торопится?" – прошептала юная девушка толстому старому джентльмену с бородой, которая выглядела точь-в-точь как маленькая серебряная лопата.

"Дитя моё, это меня не беспокоит. Вот что меня действительно беспокоит, так это где наш жених? Ведь он опаздывает, как-то странно опаздывает", – ответил старик зловеще и столь громко, что все в ужасе обратили на него свои взоры.

"Он прав, Жан опаздывает. О, мон Дьё! Жан опаздывает", – в волнении пронеслось по толпе, тогда как Вик бесчувственно пробормотал: "Держу пари, что этот парень Жан вообще не появится".

В этот момент совсем маленький мальчуган в белом атласном костюмчике, указав пальцем на Вика, пронзительно закричал от восторга, перекрывая все остальные звуки: "Тьён, Папа́ – вуаси́, Папа́!"[2] – к большому замешательству его молодой матери, поскольку все стали смотреть на неё и моего мужа с явным подозрением.

"Тише, шери́[3]! Это не папа, это совсем незнакомый господин", – отчаянно прошептала она.

Но так как тот не послушался и не собирался униматься, она в конце концов увела своего отпрыска, продолжавшего орать: "Папа́". Однако на полпути к выходу он внезапно изменил своё мнение о личности Вика и завопил ещё истошнее: "Алёр се Жезю́!"[4]

Когда с этим было покончено и храм снова стал благопристойно торжественным, из алтаря возник озабоченного вида усатый ризничий, который, остановившись на пороге, с тревогой оглядел прихожан. В следующий миг на его лице расплылась радостная улыбка облегчения, и, бросившись к Вику с распростёртыми объятьями, он громко чмокнул его в обе щеки и радостно вскричал: "Поздравляю, мой храбрый Жан, всё готово к твоей свадьбе".

И только когда Вик решительно отказался отвечать на его поцелуи, вместо этого смущённо пробормотав что-то о том, что он америкя́н депю́ лё бато́[5], ризничий осознал свою оплошность и рассыпался в извинениях, сопровождая их нескончаемыми поклонами и реверансами и объясняя, что месье выглядит в точности как его лучший друг Жан – жених.

"Давай-ка уйдём отсюда, – нервно пробормотал Вик. – И перестань смеяться. Хорошенькое дело! Сначала я отец этого воющего мальчишки, потом я Иисус, потом я храбрый жених Жан. Что же будет дальше?"

Мы стали покидать храм, стараясь держаться как можно более достойно, провожаемые удивлёнными взглядами свадебной публики. У выхода мы столкнулись с самим Жаном. Пыхтя и задыхаясь, он оттолкнул нас в сторону и помчался по проходу с фалдами своего фрака, развевающимися, подобно знамёнам, и остающимся позади него сильным запахом одеколона, а также с несущимся за ним по пятам и захлёбывающимся своей болтовнёй шафером.

"Да, пока что всё идёт весьма приятно", – подумала я и, поплотнее закутавшись в одеяло, закрыла глаза, поскольку колебания лайнера и звёзд начали меня одолевать. Вскоре я уснула.

"Слышишь? Просыпайся!" – нарушил мой мирный сон и заставил меня резко сесть голос Вика.

"Итак, что случилось?" – спросила я довольно раздражённо, так как не видела никакой причины для подобного шума.

"Что случилось? – закричал он. – Куча всего!" Схватив за руку, он вытянул меня из шезлонга. "Давай, полежишь внизу и послушаешь радио в каюте старшего механика. Оно вещает из Германии; там что-то происходит, и нам нужна твоя помощь с переводом. Гитлер вышел на тропу войны".

"Политические речи – это не так-то просто", – смущённо пробормотала я, с некоторым опасением подумав, что мой разговорный немецкий и витиеватый немецкий политиков ужасно сильно разнятся.

"Ну, что ж, как-то освежи их в памяти и пошли".

Мы поспешили вниз и обнаружили там взволнованную группу корабельных офицеров, слушавших радио. По нему передавали шокирующие вещи:

"Генерал Курт фон Шлейхер[6] и его жена застрелены при сопротивлении аресту".

"Командир 'коричневорубашечников' Рём[7] и его штаб арестованы за нелояльность".

"Семь лидеров 'штурмовиков' застрелены".

"Фон Папен[8] арестован, допрошен и освобождён".

Затем последовало официальное заявление премьер-министра Геринга[9]: "Ряд офицеров, связанных со 'штурмовиками', был арестован, некоторые покончили с собой, другие были застрелены".

И из общих сообщений:

"Берлин находится под усиленной охраной служащих рейхсвера".

"Железнодорожные вокзалы и центральные улицы закрыты для посещения".

Ух ты! Вот так новости! Я бросила взгляд на часы. Была половина десятого ночи.

"Вот и поговорили мы с тобой о мире и спокойствии в Европе! – проворчал Вик. – По-моему, это похоже на революцию".

"Но с какой стати Гитлеру убивать лидеров 'коричневорубашечников', если принять во внимание, что они привели его к власти?"

Похоже, на этот вопрос никто не мог ответить.

"И разве Рём не был его лучшим другом?"

"Он определённо им был. Что делает ситуацию ещё более загадочной", – согласились все присутствующие.

"Как вы думаете, нам разрешат сойти на берег?" – с тревогой спросила я.

Офицеры с сомнением переглянулись и пожали плечами.

"Трудно сказать, – медленно произнёс один из них. – В случае каких-либо серьёзных беспорядков американским гражданам могут запретить покидать корабль".

"Всё зависит от того, что происходит в Гамбурге, – добавил другой. – Если там спокойно, то у них не будет причин удерживать пассажиров на борту. Однако, если в Берлине введут военное положение, возможно, иностранцам вообще не разрешат въезд в страну".

"Я бы не хотела прозябать на борту в Гамбурге, когда в Берлине происходят такие исторические события", – воскликнула я, и тогда все рассмеялись, сказав, что вообще-то мне должно было хватить великой русской революции, чтоб не стремиться попасть в эпицентр ещё и немецкой.

Когда пламенные речи властей рейха внезапно стихли, последовала нервная перенастройка радиоканала. Однако, вызывая общее раздражение, ловилось только что-то абсолютно другое: французские радиоволны, Москва, игравшая "Интернационал", а затем вещавшая на испанском, британский эстрадный оркестр из "Савоя", голландская речь, вальсы из Вены – все они теснили друг друга. И только немецкие радиостанции зловеще безмолвствовали, будто умерли.

"Уже час ночи, давайте ложиться спать. Если что-нибудь снова появится, разбудите нас", – сказали мы старшему механику.

Но в ту ночь больше ничего не случилось, и весь следующий день по радио повторяли только отрывочные сведения.

Незадолго до заката мы наблюдали, как Гельголанд[10], похожий в золотом тумане на Вальгаллу[11], погружался в море. Затем мы вошли в Эльбу, и холодные стальные порывистые воды успокоились, а по правому борту показалась земля – длинная низкая песчаная коса, унылая и заброшенная. По мере того как река делалась у́же, стал виден и противоположный берег, а плавучие маяки, безыскусно названные "Эльба-1", "Эльба-2" и "Эльба-3", через определённые промежутки времени обозначали фарватер. В процессе нашего медленного продвижения вверх по течению на борт судна стали подниматься всевозможные лоцманы: речной лоцман, грязевой лоцман, песчаный лоцман и Бог знает какие ещё.

И когда каждый из них появлялся на палубе, он поднимал правую руку и громко восклицал: "Хайль Гитлер!"

"Что это? Что они говорят?" – спросил кто-то, ведь всякий раз, когда лоцман собирался подняться на борт, пассажиры бросались смотреть, как он прыгает со своей крошечной лодки на верёвочную лестницу, которую ему спускали, дабы он мог перелезть через поручни.

"Они славят Гитлера", – объяснил стоявший рядом первый помощник.

"И скоро мы все будем делать то же самое", – самодовольно заметила немецкая домохозяйка, возвращавшаяся домой.

"Только не я, – крикнул разгневанный пожилой джентльмен, – почему я должен славить человека, который только что убил своих лучших друзей?"

"Но они не были его лучшими друзьями, – возмущённо возразила хорошенькая юная немка, севшая на корабль в Гавре, – они были предателями и заслуживали расстрела".

"Это ещё нужно доказать, – воскликнул студент. – Я не верю в массовые убийства без суда и следствия".

"Кроме того, зачем американцам вообще кого-то 'славить'? Это нелепо".

"Тс-с-с, будьте осторожны, помните, что вы сейчас в Германии".

"Ну и что с того? Я свободный гражданин свободной страны".

"Вы не так уж и свободны, пока находитесь в Европе, захваченной диктаторами. Я настоятельно советую вам, юноша, проявлять осторожность и такт".

"Разумный совет. Только посмотрите, что вытворяют даже эти бедные мирные лоцманы".

"О, какой смысл спорить?"

Но дискуссия продолжалась ещё очень долго.

В одиннадцать часов мы миновали вход в Кильский канал[12], который был ярко освещён огромными зелёными, белыми и красными маяками. Облокотившись на перила, я наблюдала, как грузовое судно неспешно приближалось к нам, дабы выйти из него в реку, и вспоминала все те разговоры, что слышала об этом знаменитом канале дома, в России, будучи ещё совсем маленькой девочкой. Во время чаепития, когда в огромном камине потрескивали сосновые поленья, плотные красные шторы были задёрнуты, а толстый, блестящий старинный самовар деловито пел свою уютную песню, между Генералом, Маззи, Профессором, Наной и Шелли[13] начинались бесконечные диспуты о политике и текущих событиях. И снова и снова они обсуждали достоинства и важность Кильского канала и Гельголанда как стратегических центров.

"Именно из Гельголанда кайзер бросит всю свою военно-морскую мощь против Англии", – восклицал Генерал.

"Нет, он спрячет флот в Киле, там тот более защищён", – высказывал своё мнение Профессор.

"Но наш кайзер не хочет никакой войны", – такова была стандартная позиция Шелли.

"Не будьте смешной! Вы что, с другой планеты? Очевидно, что, как только канал будет достроен, он тут же объявит войну Англии, помяните наше слово. Желаете поспорить?" – обрушивались они на неё вдвоём.

"Я слышала, что один из наших адмиралов умолял короля Эдуарда объявить войну до того, как будет достроен немецкий канал", – в своей обычной манере тихо бормотала Нана.

"Ну, и где вы это услышали, Нануля? Я не читал ничего подобного ни в одной газете".

"Не всё есть в газетах. Я слышала об этом, когда была в Англии прошлым летом".

"Ага, Коварный Альбион" (так Генерал называл Нану, когда хотел её разозлить), "так вы знаете то, чего не знает никто другой? Вы работаете на секретную службу – шпионка. Я всегда это подозревал".

К его удовольствию, Нана неизменно выходила из себя, разражаясь возмущённой тирадой, которая всегда начиналась словами: "Так вот благодарность за то, что я вырастила ваших четырёх тупых детей?"

"Нана!" – кричали тупые дети в знак протеста, тогда как Генерал ревел: "Что она там бормочет? Я не понимаю ни слова из того, что она говорит".

"Володя, пожалуйста, не дразните её", – умоляла Маззи, а потом пыталась успокоить Нану, объясняя: "Мой муж просто шутит, дорогая, не обращайте на него внимания".

Тем временем Шелли, сидевшая ранее с плотно сжатыми губами, упрямо повторяла, что кайзер превыше всего хочет мира и никогда, ни за что на свете не объявит войну первым.

После таких бесед Нана и Шелли в течение долгих часов избегали друг друга, совершенно не общаясь до тех пор, пока их снова не объединял некий общий интерес к одному из тупых детей, выветривая всякие мысли о кайзере, короле и Киле.

Пока я обо всём этом думала, наблюдая, как огни канала уменьшались и исчезали вдали, совсем как те воспоминания из моего детства, подбежал матрос с запиской от старшего механика, в которой говорилось, что по радио наконец-то снова передают интересные новости. Мы примчались как раз вовремя, чтоб услышать, как министр пропаганды Геббельс[14] объяснял в адресованном всему миру радиопослании ту роль, которую сыграло гитлеровское правительство в убийстве Шлейхера, а также меры, которые оно было вынуждено принять для подавления заговора командиров "коричневорубашечников":

"Гитлер находился в Годесберге на Рейне, слушая вдохновляющие звуки песни Хорста Весселя[15], когда из Мюнхена внезапно пришло печальное известие о государственной измене … Фюрер должен был действовать быстро, нельзя было терять ни минуты, он не мог ждать до утра … Он вылетел в Мюнхен. Там он встретился лицом к лицу с предателями и числа 'штурмовиков' и, бросив им обвинение в лицо, сорвал нашивки с их мундиров … Гитлер в сопровождении лишь небольшой группы верных людей лично арестовал Рёма … Добросердечие уступило место суровости.

Силы, которые были в сговоре с предателями, должны понимать, что наступают серьёзные времена и тот, кто сознательно восстанет против Фюрера, ответит за это головой".

"Звучит как в 'Алисе в Стране чудес': 'Отрубите ему голову'", – воскликнул весёлый судовой врач, когда кровожадная трансляция завершилась и мы поднялись на палубу.

Было уже слишком поздно ложиться спать, так как наш корабль должен был причалить в Гамбурге на рассвете и мы хотели это увидеть. Пока я, сидя в своём укромном уголке, разглядывала местность, ко мне вновь вернулись мысли о России, поскольку всё вокруг было так похоже на Волгу: широкая спокойная река, мерцающие на берегу огоньки, многочисленные корабли и буксиры, мягкий утренний ветерок, пахнущий лугами и смолой, и наше собственное мягкое движение, странно неестественное после бесконечной мелкой зыби или качки на море. Однако на этом сходство заканчивалось, потому что вместо старых добрых русских возгласов и криков, которые неизменно сопровождали серьёзное дело швартовки, здесь всё делалось тихо. Немецкий лоцман ни единожды не повысил голоса, отдавая свои команды буксирам со стороны носа и кормы и ведя огромный лайнер через необыкновенную гавань с её сетью каналов и пирсов, заполненных судами со всего мира. Затем он мастерски, "как на монетке в десять центов", развернул его на 180º и причалил на отведённое ему место сразу за его собратом под названием "Манхэттен", сделав это столь же легко, как если бы парковал автомобиль.

На пирсе лежали тысячи старых автомобильных радиаторов американского производства – некоторые из них были дырявыми, словно пробитыми пулями, другие же искорёжены до неузнаваемости, – и всё это было свалено в огромные кучи, из-за чего пирс походил на свалку металлолома.

"Знаете, для чего они там?" – спросил строгий пожилой джентльмен, который мне сразу очень понравился.

"Нет. Для чего?"

"Помните Норфолк? Там были такие же штабеля на причале, готовые к отправке в Германию".

"Но что они с ними делают?"

"Переплавляют их на снаряды. Возможно, когда-нибудь те используют против нас, кто знает. Просто ещё одна из ужасных насмешек судьбы. Мир – забавное место".

"Не будь таким циничным, дорогой, – укоризненно сказала его жена. – Я уверена, что ты ошибаешься и эти бесполезные старые железяки будут переплавлены для изготовления предметов искусства: ваз, статуй …"

"О, да, обручей для пивных бочек и намордников для такс, – язвительно перебил пожилой джентльмен. – Хотел бы я, чтоб ты была права, но, к сожалению, это не так".

По-видимому, в Гамбурге всё было спокойно, и, подъезжая к отелю "Атлантик", мы лицезрели обычную утреннюю толпу, спешившую на работу. Купив все газеты, какие только смогли, мы прочли в них, что Рём, "ближайший друг Гитлера на протяжении пятнадцати лет, рисковавший ради него своей жизнью во время мировой войны", скончался в мюнхенской тюрьме. Нацисты обвинили его в сговоре с фон Шлейхером, "которого долгое время подозревали в желании свергнуть Гитлера"[16]. Оказалось, что после ареста Рёму дважды предлагали покончить с собой. В одной из статей утверждалось, что ему вручили пистолет, однако он заявил: "Я ни за что им не воспользуюсь. Если меня было решено убить, то это должен сделать сам Гитлер". Позже ему вновь принесли оружие, и он опять отказался. После этого его застрелили.

Что касается фон Шлейхера и его супруги, то, согласно немецким газетам, их обоих собирались подвергнуть аресту в их доме под Берлином, но моментально застрелили, когда генерал выхватил револьвер, а жена бросилась между ним и нацистами. Но одна иностранная газета рассказала эту историю по-другому: "Фон Шлейхер не был застрелен при сопротивлении аресту, а был казнён в соответствии с заранее разработанным планом … к вилле подъехал автомобиль, где сидели двое мужчин … один из них вылез оттуда и вошёл в дом … послышалось несколько выстрелов … мужчина выбежал, запрыгнул в автомобиль, и тот умчался. Вся сцена заняла всего несколько секунд. Фон Шлейхер был убит на месте, а его жена скончалась по дороге в больницу".

Из Вены пришла новость, что Дольфус[17] в своей речи, произнесённой в Зоннтагберге, кратко коснулся вчерашних событий в Германии: "Всё, что доходит до наших ушей из Третьего рейха, далеко не радует, но это нас нисколько не удивляет. В Австрии мы были свидетелями демагогической кампании и клеветы, направленной против тех, кто объединился, дабы привести Австрию к лучшему будущему. Когда же этот метод не сработал, наши оппоненты прибегли ко всем формам преступного произвола, чтобы нанести ущерб нашей стране и запугать всех тех, кто хотел бы её посетить. Неужели в Германии никогда не поймут, что никто не сможет сделать народ счастливым, применяя методы насилия?"

Тени двенадцатого февраля в Вене[18]! Очевидно, Дольфус уже забыл о своих собственных "методах насилия" при уничтожении социалистов. Его шокирующее суждение о Гитлере было похоже на примитивную картину на стене нашей старой сельской церкви в Красном, которая всегда восхищала меня, когда я была девчушкой. На ней был изображён человек из притчи с огромным бревном в глазу и добродетельным выражением лица, деловито вытаскивавший маленькую занозу из глаза своего собрата.

Ходили слухи о новых арестах и смертях, но пока ни один из них официально не подтвердился, и мы гадали, что же нас ждёт в Берлине.

Первая кровавая чистка

Поезд был переполнен, и в нашем забитом до отказа купе люди общались шёпотом и нервно поднимали глаза всякий раз, когда в дверях возникал кто-то новый. По коридорам взад-вперёд ходили, заглядывая во все купе, вооружённые солдаты, а на каждой станции на самых видных местах угрожающе стояли уже привычные "чернорубашечники"[19]. В вагоне-ресторане было необычайно тихо, и большинство его посетителей ели быстро, в молчании, не засиживаясь гемютлихь[20], как прежде, за пивом, вином или кофе. Было очевидно, что повсюду царила атмосфера напряжённости и скованности.

Ранним вечером мы прибыли в Берлин, и нас доставили по непривычно опустевшим улицам в наш обычный отель, где портье сразу же узнал нас, хотя мы не были там восемнадцать месяцев и не бронировали номер заранее. Ещё до того, как мы начали регистрироваться, он спросил нас, не хотим ли мы занять тот же самый номер 236, в котором останавливались в прошлый приезд.

"Какая феноменальная память! Ведь едва взглянув на нас, он даже не подумал искать запись в журнале. Будто знал, что мы приедем", – воскликнула я, когда мы последовали за посыльным к лифту.

"Вы увидите, что в наши дни здесь у всех замечательная память – как на хорошее, так и на плохое", – пробормотал прилично одетый мужчина, вошедший в лифт вместе с нами. Он говорил по-английски, однако его акцент определённо являлся немецким. "И, – внушительно продолжил он, – не стоит забывать, что благоразумие нынче более чем своевременно".

С этими загадочными словами и чопорным лёгким поклоном он вышел этажом ниже нашего, в то время как посыльный, кашлянув в белую перчатку, с нарочитым безразличием уставился в потолок.

Быстро распаковав вещи, мы отправились в одно из самых популярных кафе, расположенное на углу Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден. На удивление, в нём было очень мало народу, а оркестр играл громко и даже несколько агрессивно для практически пустого зала.

"Хайль Гитлер!" – сказал швейцар, когда мы вошли.

"Хайль Гитлер!" – сказал метрдотель, подойдя к нам с меню.

"Хайль Гитлер!" – сказал юноша, в чьи обязанности входило наполнять стаканы водой.

И: "Хайль Гитлер, сигареты, сигары!" – сладко пропела ярко одетая продавщица табака, останавливаясь со своим подносом у нашего столика.

"Хайль Гитлер" звучало повсюду с того момента, как мы сошли на берег в Гамбурге: носильщики на причале и вокзалах, водители такси, персонал отелей – все нас этим приветствовали. Поначалу это было удивительно, потом забавно, потом стало раздражать. Воздух был наполнен хайлями, произносимыми звонко и вызывающе, словно для того, чтобы показать всему слушавшему миру, что это шумное восславление Гитлера являлось неопровержимым доказательством искренней преданности Фюреру. Это было основной тональностью, лейтмотивом дня.

"Как бы мне хотелось, чтоб они прекратили; они так нервируют меня, что я готова завизжать, – сказала молодая немка за соседним столиком. – Хайль, хайль, хайль – они как попугаи, которые умеют повторять только одну реплику снова и снова".

"Пожалуйста, моя дорогая, будь осторожна – не так громко", – пробормотал её спутник, тревожно оглядываясь по сторонам, а затем, заметив вертевшегося неподалёку официанта, подозвал его и излишне звучным голосом выкрикнул: "Хайль Гитлер! Принесите мне, пожалуйста … о, да, винную карту". Господи, он тоже это сделал, напуганный, как и все остальные. Когда же нам пришло время оплачивать счёт, оказалось, что в нём насчитали лишнего.

"Эй, герр обер, взгляните-ка на эту ошибку", – произнёс Вик, мягко указав официанту на довольно заметное несоответствие. Однако, как ни странно, тот нисколько не смутился, а лишь разозлился и, не сказав ни слова и бросившись к метрдотелю, стал о чём-то с ним тихо совещаться. После долгих перешёптываний и пожиманий плечами он в конце концов вернулся с исправленным счётом, но без какой-либо попытки извиниться или объяснить "ошибку". Напротив, он свирепо зыркал на нас, пока мы платили, а когда мы уже собрались уходить, пробурчал: "Американское …", – и хотя последнего слова я не расслышала, оно, несомненно, было крайне нелестным.

"Почему ты отнёсся к этому столь серьёзно и не позволил парню получить его маленький навар?" – спросила я Вика, пока мы шли.

"Просто потому, что в Германии со мной такого никогда раньше не случалось. Я имею в виду, что этот парень намеренно жульничал, – возмущённо ответил он. – Конечно же, это мелочь, но, с другой стороны, здесь всё теперь столь необычно и демонстрирует, что в такое время, как это, явно наблюдается некоторое падение морали".

Он был ужасно расстроен, и я решила, что в нём протестовала кровь его немецких предков. Однако, когда произошло ещё несколько подобных инцидентов, мне пришлось согласиться, что он был прав и в Германии стряслось нечто такое, что попрало свойственную ей скрупулёзную честность и вынудило маленьких людей ловчить и красть несколько пфеннигов везде, где только можно.

Мы долго бродили по улицам, прежде столь весёлым и многолюдным, теперь же пустым и мертвенно тихим. В этот ночной час на улицах почти не было транспорта. Исчезли не только личные автомобили и такси, но и радостно позвякивавшие велосипеды. Огни в кафе и барах горели столь же ярко, как всегда, а возможно, даже ярче, поскольку их не приглушал приветливый сигаретный дым, ведь там вообще не было посетителей.

Время от времени небольшими группами торопливо проходили солдаты или люди вороватого вида, и несколько раз бедно одетые несчастные доходяги выныривали из темноты и просили у Вика сигарету или немного денег, чтобы купить что-нибудь поесть. Они шли рядом с нами, рассказывая свои жалостливые истории, но всякий раз, когда появлялся полицейский либо солдат и сурово смотрел на них, они тут же сворачивали в сторону и прятались обратно в темноту.

"Это не Берлин, это вовсе не Берлин, – повторял Вик, – это похоже на ночной кошмар. Где все? Куда подевались весёлые упитанные бюргеры? Они что, попрятались? Даже уличные девушки исчезли; за весь вечер мне никто так и не улыбнулся".

Когда же в конце концов двое мужчин, подозрительно похожих на "людей в штатском", более получаса шли за нами на некотором расстоянии, мы решили, что ночной воздух для нас перестал быть полезным и лучше вернуться в отель.

На следующее утро всё снова выглядело почти нормальным, улицы были переполнены, люди казались менее напряжёнными, и, несомненно, кризис миновал. Газеты с ликованием печатали поздравления Гитлеру и Герингу от Гинденбурга с тем, что они пресекли в зародыше все "предательские намерения" и "спасли нацию", а также было официально объявлено об окончании чистки нацистских "штурмовиков". Семнадцать важных руководителей были казнены вместе с несколькими менее важными, в то время как двести человек предстали перед военным трибуналом. Общественности было объявлено, что отныне основой гитлеровского режима становились уже не "штурмовики", а рейхсвер, и нацистский лозунг должен был впредь звучать так: "Ни вправо, ни влево, а прямо вперёд". Одновременно с этим руководство германских государственных железных дорог выпустило коммюнике о том, что правительство полностью контролировало ситуацию и что путешественникам по стране не стоило испытывать ни малейшего беспокойства при совершении поездок.

Свернув с Фридрихштрассе на Унтер-ден-Линден, мы узрели, что все как сумасшедшие бежали в направлении Бранденбургской площади, и, следуя за стремительным людским потоком, вскоре оказались возле отеля "Адло́н". Там мы были вынуждены остановиться, так как толпа, подобно отхлынувшей волне, откатилась назад и яростно прижала нас к каменной стене дома. К счастью, позади нас оказалось несколько ступенек, так что, пока нас оттесняли, мы постепенно взбирались по ним наверх, пока не достигли хорошей точки обзора, откуда могли видеть всё поверх голов. Сначала ничего не происходило, и никто из людей, похоже, не мог объяснить, из-за чего весь этот сыр-бор, хотя одна девушка рядом с нами высказала догадку, что мимо нас вот-вот должен был проследовать Гитлер. Но через пару минут появились конные полицейские, расчищавшие дорогу большому военному оркестру, который энергично исполнял песню Хорста Весселя. За оркестром важно маршировала рота служащих рейхсвера, делая это "гусиным шагом" в старой довоенной манере, которая, как я полагала, канула в Лету вместе с кайзером. Тысячи людей подняли руку, и хайли во всей своей красе восторженно пронеслись вдоль по Унтер-ден-Линден. Насколько я могла судить, мы были единственными, кто не славил Гитлера и не взмахивал рукой, и поэтому окружающие глазели на нас столь неодобрительно и негодующе, что мы чувствовали себя в высшей степени некомфортно.

"А теперь посмотри на них, – говорили мы друг другу, ещё сильнее, чем прежде, сбитые с толку. – Сначала мы думали, что они пали духом, но теперь, когда вот-вот им явится Гитлер, они буквально сходят с ума от поклонения своему герою. Вот и пойми их! И как же они взбешены тем, что мы не славим его, как они, и не вопим в экстазе".

Позже один французский журналист весьма образно высказался по этому поводу. Вот его слова:

"Если ты видел эти толпы в исступлении, это обожание, эту взаимную любовь между нацией и человеком, которого та обожествила, если ты купался в этой слегка демонической жидкости, заряженной электричеством, то тебе нет смысла удивляться или спрашивать, какой деятельностью и какими заслугами было достигнуто это взаимное согласие или благодаря какой поразительной забывчивости Германия утратила воспоминания об июньских массовых убийствах. 'Он ради меня это сделал', – сказала толпа, словно женщина, из-за которой мужчина совершил злодейство. Это сродни физическому обладанию, и Германии, выражаясь вульгарно, этот человек запал в самое сердце".

Потом толпа донесла нас до резиденции Гитлера. Однако там бурлящим людским волнам не дали прорваться, ведь их сдерживали суетливые, шумные и намеренно грубые полицейские. "Проходите, проходите, не задерживайтесь", – кричали они и даже толкали тех, кто продвигался недостаточно быстро или, того хуже, пытался приблизиться к расчищенному пространству перед входом.

Время шло. Выбравшись наконец из столпотворения, мы увидели последний официальный бюллетень, в котором говорилось, что на данный момент было казнено сорок шесть предателей, но об этом сообщали очень скупо. Издание Берлинер Тагеблатт уделило всей ситуации только двадцать пять строк. Больше внимания было посвящено всеобщей забастовке в Сан-Франциско, и высказывались множественные соболезнования "бедной Америке" по поводу ужасных условий в Соединённых Штатах, что напоминало русское выражение: "С больной головы на здоровую".

Тем же вечером наши старые немецкие друзья, доктор Б. с его женой, пришли навестить нас в сопровождении их сына-студента Оскара. Всё было в порядке, пока мы не упомянули Гитлера и текущую ситуацию.

"Только не здесь, не в гостиничном номере, – сказали они, понизив голос и беспокойно оглядываясь по сторонам, будто боялись, что где-то мог быть спрятан подслушивающий аппарат или что всё вокруг заминировано. – Приходите к нам завтра на ужин, и тогда мы сможем проболтать весь вечер".

Тем не менее даже там, в уединении своего собственного дома, они вели себя нервозно и во время трапезы старательно избегали упоминания Гитлера и всех других, связанных с чисткой. Только позже, когда мы, перейдя из столовой в кабинет доктора, комфортно устроились в огромных мягких креслах вокруг другого стола, уставленного всевозможными сытными десертами и очередными чашками с кофе, фрау Б. со вздохом облегчения заметила: "Ну что ж, мои дорогие друзья, тут гораздо лучше. Теперь мы одни – даже служанка ушла – и сможем спокойно поговорить".

"Но к чему весь этот страх? – спросил Вик. – Неужели в Германии напуган каждый дом?"

"А что бы вы сами почувствовали, если б в Америке внезапно были убиты мистер и миссис Гувер, а также несколько сенаторов и конгрессменов, высокопоставленных армейских офицеров и губернаторов штатов, и всё это случилось бы без каких-либо предупреждений за одну ночь? Вы бы тоже испугались".

"Но я не могу поверить, что американский народ спокойно бы к этому отнёсся. В конце концов, у фон Шлейхера – бывшего канцлера и генерала рейхсвера – должны быть тысячи друзей. И когда хладнокровно убивают его жену вместе со многими другими людьми, занимавшими видные посты, о которых вам даже не потрудились рассказать, мне думается, что такая высококультурная, цивилизованная нация, как ваша, должна была бы возмутиться и протестовать".

"Но ведь рейхсвер, Гинденбург, пресса – все на стороне Гитлера, говоря нам, народу, что он спас Германию".

"И подумать только, всего полтора года назад, когда мы были тут, все смеялись над Гитлером, утверждая, что у его движения нет шансов. Вы помните те дни, герр доктор?"

Это была односторонняя беседа, так как мы лишь сыпали вопросами, на которые доктор и Оскар пространно отвечали, тогда как фрау Б. безмятежно вязала длинный яркий шарф, только изредка вставляя словечко, да и то в основном как предостережение.

"Гитлер? В действительности это не Гитлер. Он был просто дан народу как общественный идол, которому тот может спокойно поклоняться. Это Тиссен[21], крупный сталелитейный магнат, занявший место старого Стиннеса[22] из Рура и профинансировавший приход Гитлера к власти. Без Тиссена Гитлер и нацизм никогда бы в Германии не восторжествовали". Доктор затянулся трубкой и продолжил. "И, друзья мои, когда вы были здесь в декабре 1932-го года, Гитлер только что потерял на последних выборах более двух миллионов голосов. Разумеется, как вы и говорите, все над ним смеялись. Но куда ушли эти голоса? В основном коммунистам, которые уже были нашей третьей по величине партией и набирали силу так стремительно, что нужно было что-то быстро предпринять, прежде чем власть перейдёт к ним естественным путём, по стандартным демократическим каналам. Нацисты всё ещё были намного сильнее коммунистов, их силы были организованы по военному принципу, они верили в Великую Германию и проповедовали перевооружение. А дела у бизнеса шли всё хуже и хуже. Сталелитейная промышленность оказалась на грани банкротства. Финансовые воротилы встали перед выбором: Гитлер или крах. И тогда Гитлер продал своё движение 'со всем имуществом', как сказали бы в Америке, банкирам, сталелитейным магнатам и прочим крупным бизнесменам".

"Ясно. Но почему начались гонения на евреев?"

"Потому что евреи обладали в Германии могуществом – и в крупном, и в малом бизнесе – точно так же, как это было в России при царе. Что происходило в вашей прежней стране, фрау Ирина, когда политикам требовалось отвлечь внимание людей от какого-то гроссэ скандаль[23]? Погромы! Искусственно провоцированные путём разжигания расовой ненависти с помощью отвратительного лозунга 'Бей жидов', путём распространения искусной антиеврейской пропаганды с использованием подложных так называемых 'Протоколов сионских мудрецов', которые, как теперь всем известно, Сергей Нилус[24] написал по приказу царского правительства.

С приходом Гитлера сюда проникли и ваши погромы, однако евреи из числа могущественных банкиров и промышленников сумели себя обезопасить. И не только это, они фактически поддерживают новое правительство против людей собственной национальности, поскольку для них, очевидно, и к сожалению, деньги стоят на первом месте. Что касается поджога рейхстага, то он был втайне совершён правительством, затем объявившим его подлым актом коммунистов. Это, разумеется, было сделано, чтобы отвлечь внимание масс от того, что происходило на самом деле: уничтожения демократической формы правления и Веймарской конституции.

Такое неоднократно случалось в истории, когда власть денег оказывалась под угрозой. Интеллектуальные меньшинства всегда подвергаются преследованиям, и в данном случае это социалисты, евреи, коммунисты, подчас и католики – все, кто активно борется с тиранической диктатурой крупного бизнеса. И, чтобы спасти Тиссенов и Круппов, антиеврейская программа Гитлера сработала идеально".

Доктор замолчал, чтобы снова раскурить трубку. Слышно было только постукивание вязальных спиц фрау Б.

"И эта гитлеровская программа Великой Германии тоже идеально подошла. Для столь огромного угольного и железорудного треста и для всевозможных немецких товаров должны быть рынки сбыта. А ещё доступ к сырью, который нам не позволяют получить иностранные тарифы. Германии нужно провести масштабное перевооружение, дабы поглотить наши исполинские излишки, которые народ больше не может позволить себе покупать, и отвоевать утраченные территории, если мы желаем когда-нибудь снова стать богатой нацией. Центральная и северная Европа, страны Балтии, даже Норвегия и Швеция, Австрия и Венгрия, Балканы – всех их требуется привести под знамёна со свастикой, при необходимости, силой оружия, для спасения существующего порядка. И не забывайте, что ваша Украина, как постоянно говорят Тиссен, Гитлер, Розенберг[25] и другие, также должна стать нашей".

"Украина? – фыркнула я. – Вам было бы невероятно трудно онемечить Украину".

"Да, но, согласно теории этих людей, поскольку Украина была оккупирована немецкими войсками во время войны, она просто обязана нам принадлежать".

"Старая добрая идея 'Дранг нах Остен'[26]?"

"Что-что?" – с тревогой спросила фрау Б.

"Стремление, марш Германии на Восток с целью колонизации России. Что ж, это уже пытались сделать раньше, но безуспешно".

"Именно так, – сказал доктор, – но план возродился. Основная идея, однако, состоит в том, чтобы передать Украину Польше в обмен на Польский коридор[27]. В этом реальная причина наложить лапу на Украину".

"Всё очень просто. Гитлер, Геринг и Геббельс – люди Тиссена, – подключился к беседе студент, – и их роли строго определены. Гитлер – это лидер нации, а Геринг как премьер-министр ведёт подготовку к новой войне так быстро, как только может. Просто внимательно взгляните вокруг, и вы везде увидите военную пропаганду".

"Да, это правда. Повсюду открылись военные музеи, и их так много по всему городу, словно грибов, – согласились мы. – И они не показывают жестокость войны, а скорее прославляют её саму".

"Роль Геббельса, в полной координации с Розенбергом, – продолжил Оскар, – заключается в распространении нацизма по всему миру".

"А нацистская пропаганда сильна, друзья мои, – воскликнул доктор. – Вы увидите, что она распространится методично, в истинно немецкой манере. Вы же знаете, что, начав какое-то дело, мы всегда доводим его до конца".

"Но, разумеется, не в Америке?"

"Почему же, вы получите её плоды и в Америке, и в Южной Америке, и почти во всех странах Европы".

И он принялся рисовать для нас схему расположения нацистских подразделений по всему миру.

"Пожалуйста, Фа́тэ[28], никаких рисунков, никаких записей, – вскричала фрау Б., помахав перед ним шарфом. – Ты же помнишь, что обещал …"

"Хорошо, хорошо, не буду. Посмотрите, как она со мной строга!" И он наклонился, чтоб поднять покатившийся по комнате клубок ниток.

"Есть и другая сторона медали, – сказал Оскар. – Пусть они изначально и планировали истребить все профсоюзы и раздавить социалистов и коммунистов. Что ж, теперь все профсоюзы уничтожены, и рабочие абсолютно беспомощны. Но анти-нацизм придёт именно от рабочих и низших слоёв среднего класса. И он уже существует, этот подпольный объединённый фронт, и по мере его роста две силы в конечном итоге столкнутся, и произойдёт революция".

"Оскар!"

Его мать в волнении вскочила, уронив всё на пол и опрокинув корзину для рукоделия, стоявшую на подлокотнике её кресла. "Ты такой же негодяй, как твой отец, даже хуже. Разве я сто раз не просила вас обоих быть осторожными? В наши дни даже у стен есть уши. Подумай о том, что случилось с Вилли, и всё из-за того, что тот распускал свой язык".

Она повернулась к нам и прошептала: "Он друг Оскара и сейчас сидит в тюрьме за то, что слишком много болтал. Его бедная мать сходит с ума".

"По́лно, по́лно, Матушка, мы больше не скажем ничего такого, что могло бы вас расстроить".

И доктор с Оскаром, поцеловав её, усадили обратно в кресло вместе корзиной пряжи, шарфом и всем прочим.

Но прошло совсем чуточку времени, прежде чем они оба снова взялись за старое, устроив с Матушкой ещё несколько перепалок.

"Чего я не могу понять, – сказала я, – так это столь внезапного краха 'коричневорубашечников', отправки их в месячный отпуск и запрета им появляться в своей униформе. В конце концов, это ведь они привели Гитлера к власти – как вы говорите, на деньги и с помощью Тиссена. Тогда почему он не продолжает ими пользоваться?"

"Видите ли, 'коричневорубашечников' насчитывается почти три миллиона, и они были набраны в основном из низших слоёв среднего класса. Но теперь, когда они сыграли свою роль, их, очевидно, следует распустить, а их место займут триста тысяч 'чернорубашечников', выросших из личной охраны Гитлера и отобранных из сливок 'коричневорубашечников', из верхушки среднего класса.

Ситуация, безусловно, не является обнадёживающей. Наша внешняя торговля разрушена, мы по-прежнему окружены Францией, Италией и Советским Союзом, настроенными враждебно по отношению к Гитлеру. Да даже Австрия против нас. Несомненно, речь пойдёт либо о внешней войне за возвращение наших территорий, либо, что ещё хуже, о гражданской войне внутри страны. Как же вышло, что ваш президент Вильсон оказался бессилен против безумцев в Версале[29]? И что он дал, этот мирный договор? Привёл к падению, к разорению Германии, одного из самых цивилизованных государств в мире".

Мы ещё долго разговаривали, пока бедная фрау Б. громко не зевнула, показывая, что с неё довольно этой гнусной беседы, которая неким таинственным образом может привести нас всех в тюрьму. Итак, мы пожелали друг другу спокойной ночи и отправились в отель.

По дороге мы заглянули в кафе "Альт-Ба́йерн". Там было многолюдно, а воздух был насыщен сигарным дымом, который висел под низким потолком и наполнял помещение густой голубоватой пеленой. Поскольку свободных столиков не нашлось, нас усадили за большой стол, где трое мужчин и трое женщин пили пиво и возбуждённо обсуждали великие дела, совершённые для Германии Гитлером. Особенно на эту тему разглагольствовал один мужчина, тогда как его товарищи кричали: "Хайль Гитлер!" – поднимая свои кружки, а затем с громким стуком опуская их на поверхность стола.

"И вот, – произнёс мужчина, очевидно, продолжая свой рассказ, – тогда я и сказал Иоганну: 'Ты что, слепой? Разве не видишь, что наш Фюрер является спасителем Отечества, что он вытащил нас из мрака, в котором мы жили после войны, что он дал нам то, на что можно надеяться, чего мы ждём с таким нетерпением? Разве он не сказал нам, что мы не побеждённая нация, а великая, и, более того, что мы ещё станем величайшей нацией в мире?'"

"И что на это ответил Иоганн?" – нетерпеливо поинтересовалась одна из женщин.

"О, он, конечно же, согласился. Но он также сказал, что его бизнес по производству игрушек идёт всё хуже и хуже и что сейчас он теряет больше денег, чем когда-либо прежде".

"Это потому, что он пытался иметь дело с евреями. Теперь, когда они изгнаны, он должен забыть о них и наладить добротное и чисто немецкое производство. Германия для немцев – вот чего хочет наш Фюрер".

"Хайль Гитлер!" – завопила компания, и кружки снова жахнули о стол.

От дыма и всего, что я услышала за этот вечер, у меня болела голова, и когда один из друзей Иоганна начал напевать песню Хорста Весселя, а его кружка пива, заскользив по столу, чуть не пролилась мне на колени, я была более чем готова отправиться спать.

Битва за марку

Виктор Блейксли

Если в Европе и есть нечто, что, на мой взгляд, хоть как-то компенсирует тоскливый континентальный завтрак, состоящий только из кофе и чёрствых булочек, подаваемых с минимальным количеством масла, так это тот факт, что каждое утро в одно и то же время выходят Париж-Нью-Йорк Геральд и Чикаго Трибьюн. Будучи всего лишь миниатюрными версиями своих более внушительных родителей, они всё же являются несомненной связью с домом: краткие новости дня, рекордная жара в Вашингтоне, кто сегодня сошёл на берег в Гавре и сел на корабельный поезд до Парижа, а также в каком отеле он или она остановились – вот, пожалуй, и вся скудная информация, но без этих небольших листочков бумаги человек чувствует себя абсолютно отрезанным от родины – экспатриантом, – несмотря на то, что он всего лишь в отпуске.

Каково же было моё смятение, когда в одно утро, спустившись вниз, я обнаружил, что Трибьюн запретили, отняв тем самым ровно пятьдесят процентов из того, что я всегда брал с собой в столовую, дабы правильно начать день. Никто не знал, почему это было сделано, – "Просто запрещено", – таков был лаконичный, но не удовлетворивший меня ответ девушки в газетном киоске, клерка за стойкой регистрации, портье и даже самого управляющего отеля. И все они смотрели на меня холодно, будто то, что я американец, было достаточным основанием, чтоб привлечь меня к ответственности за любой вред, который могла причинить моя газета.

Целую неделю мы заказывали газеты заранее. В противном случае пришлось бы вставать ни свет ни заря, дабы найти хоть что-нибудь в городе. Причина столь внезапной популярности американской газетной бумаги была вполне понятна. Немецкий народ гораздо сильнее интересовался тем, что выдавала о Чистке иностранная пресса, чем тем, что скармливали ему его собственные издания, находившиеся под неусыпным контролем Геббельса, тем более что последние не могли похвастаться большим объёмом информации. В тот месяц ежедневные берлинские газеты использовали хорошо известный трюк с ловкостью рук, выкладывая перед вами все новости, которые вы не желали знать, и тщательно скрывая то, что считалось для вас неподходящим. Очевидно, девиз "Все новости, которые годятся для печати" был слегка изменён на "Только те новости, которые годятся для печати".

Я попытался представить себе аналогичную ситуацию в Нью-Йорке, где Таймс лежала бы в газетных киосках ненужной и невостребованной, тогда как американская общественность поднималась бы с рассветом и бешено носилась в поисках последней Берлинер или Франкфуртер Цайтунг, чтоб узнать, что на самом деле происходит в Соединённых Штатах. После чего Вашингтон запретил бы обе Цайтунг, к всеобщему огорчению, и в особенности немецкого путешественника по Америке, знавшего, что Таймс была подвержена цензуре и не содержала ничего, что ему действительно хотелось бы знать.

Соответственно, запрет Трибьюн был ужасно досадным, и если его дружелюбный соперник Геральд и испытал от его участи хоть какое-то удовлетворение, то Трибьюн таки посмеялся последним, так как позже Геральд получил свою дозу того же лекарства.

После завтрака мы, дабы выяснить, что происходит, отправились гулять, но сначала нам нужно было зайти в компанию "Американ Экспресс"[30] для получения ежедневной пачки немецких банкнот, достаточной, чтобы прожить следующие двадцать четыре часа. Получение денег в Германии превратилось в своего рода проблему, да к тому же чрезвычайно запутанную из-за двух видов денежных знаков: рейхсмарки, или обычной государственной валюты, и новой райземарки.

Пламенная реклама туристических бюро призывала нас перед отъездом из Америки купить данные "райземарки" и сэкономить тридцать пять процентов на всём, что можно получить за деньги. Это, как показали дальнейшие события, дало нам бесценную возможность наблюдать за "Первой кровавой чисткой Отечества" со скидкой.

"Райзе" (что означает "туристические") марки, появившись внезапно и из ниоткуда, стали в одночасье популярными и потому единодушно прославленными гитлеровским правительством, международными банкирами и, что не менее важно, само́й сбитой с толку туристической публикой как великое изобретение того времени, просто обязанное привлечь иностранцев к посещению Германии.

Общественности, как водится, не сообщили, кто был ответственен за такой несказанный подарок, то есть за столь своевременное рождение райземарки. Однако возникло сильнейшее подозрение, что у неё имелись важные родственные связи, благодаря которым в ней потекла кровь представителей многих национальностей.

Ходили слухи, что немецкий Рейхсбанк[31] первым заложил начальную концепцию, решив, что было бы совершенно колоссаль[32], если бы гитлеровское правительство смогло заинтересовать путешественников, раз за разом приезжая в Германию, тратить там все свои деньги. Тогда пустая казна вновь бы наполнилась зарубежной валютой, оживилась бы внутренняя торговля, были бы опять запущены в обращение иностранные кредиты, и, возможно, – хотя никто не мог гарантировать это наверняка – дела закрутились бы так быстро, что одному Богу известно сколь долго бы это удерживало на плаву гитлеровский государственный корабль.

Международные банкиры, хотя и согласившись с тем, что такое желание Рейхсбанка заслуживает самой высокой оценки, имели собственные соображения по поводу своих зависших в Германии кредитов. "А как же насчёт нас? – спросили они. – В чём наш интерес?" Им казалось, что, располагая огромными суммами рейхсмарок, которые никак нельзя было вывезти за пределы Германии, они могли бы найти другие способы стимулирования торговли в Фатэланд[33], позволившие бы уменьшить свои замороженные там балансы и, что было бы гораздо более колоссаль, одновременно превращать их в доллары, фунты, франки и почти любую другую валюту.

"Но ведь у нас нет долларов, фунтов и франков, чтоб конвертировать в них ваши местные балансы, да и нашей внешней торговле капут, вот в чём вопрос", – причитал Рейхсбанк.

Международные банкиры, однако, были сделаны из очень прочного материала. Они не проглатывали подобное так просто. "Это всего лишь ответ, – заявили они. – Вопрос в том, что нужно сделать, дабы вернуть наши деньги?"

И после долгих размышлений и обсуждений на разных языках была создана райземарка. Под давлением настойчивой рекламы она росла, расширялась и приобретала замечательные характеристики. В Америке вместо сорока центов, которые стоила её предшественница – рейхсмарка, эта оценивалась в двадцать шесть или двадцать семь центов, либо же в близкое значение, определяемое международными спонсорами, которые изо дня в день устанавливали её курс. И компания стала активно развивать свой бизнес.

Американскому путешественнику объявили, что цены в Германии не выросли, хотя мы отказались от золотого стандарта и рейхсмарка за одну ночь подорожала с двадцати пяти до сорока центов. Потом я услышал, как чрезмерно эксцентричный и убедительный агент туристического бюро сказал одурманенной им доверчивой пожилой даме: "А теперь послушайте, Мадам, эта райземарка стоит ненамного дороже, чем недавно стоила старая рейхсмарка, и вам лучше купить её сегодня за двадцать семь центов, пока она всё ещё, как я это называю, молода и привлекательна. С возрастом она может стать очень популярной и будет стоить вам намного дороже. Поэтому я ещё раз предупреждаю, что вам лучше приобрести её сейчас. И помните, что вам не удастся купить её в Германии. Вы можете сделать это лишь за её пределами, а потратить в Фатэланд. И нельзя забрать её с собой, когда вы будете оттуда уезжать. Они боятся, что, позволив вам это, слишком сильно вас осчастливят, ведь, купив эту новую райземарку за двадцать семь центов, вы легко потом обменяете её на старую рейхсмарку за сорок центов. Так что, пока вы будете в Германии, они, дабы обуздать великую американскую страсть к спекуляции, разрешат вам получать на руки лишь пятьдесят юных райземарок в день. Тогда у вас не будет соблазна. Или, по крайней мере, он будет не так силён".

Несчастная старушка только моргала и нерешительно теребила в руках свою чековую книжку.

Рейхсбанк был доволен тем, что поток туристов из-за рубежа стал расти. Международные банкиры были довольны, получая фунты, франки, доллары и другие виды валюты за свои марки. Путешествующая публика покупала сорокацентовые марки всего за двадцать семь центов и тоже была довольна, главным образом из-за своей уверенности, что она кого-то дурачит. Итак, довольны были все.

Но жизнь этой быстро растущей райземарки не была безоблачной. Сбитая с толку общественность не всегда горела желанием её принять, и такие вот пересуды слышались практически на любом судне, собиравшемся высадить пассажиров в Германии.

"Да, мы плывём в Гамбург, но разве мы раньше не меняли доллары на немецкие банкноты прямо в Америке?" – с сомнением спрашивали многие.

"Когда это было? Около десяти лет назад, не так ли?"

"Да, у меня дома до сих пор их полный чемодан, но, увы, в Германии их теперь не принимают".

"А что, если мы купим эти райземарки, и они их тоже не примут после того, как мы туда доберёмся?"

"И, кроме того, вдруг Германия снова девальвирует свою валюту, пока мы всё ещё будем плыть".

"Разве мы не будем выглядеть глупо с нашими двадцатисемицентовыми райземарками, если вдруг обычная рейхсмарка станет стоить всего пятнадцать или даже десять центов – во сколько она там оценивалась в 1923-ем? Не было ли это двадцать миллионов за доллар?"

"Они бы не посмели это сделать".

"Не посмели бы? Вы не знаете Рейхсбанк".

Беседа перескакивала с одного на другое, ударяясь головой о стену и ошеломлённо падая навзничь лишь для того, чтобы снова подняться и возобновить атаку всё возрастающих сомнений.

Но на сей раз осторожные десять процентов туристов ошиблись. Германия не отказалась от золотого стандарта. И капризная райземарка приобрела популярность, достигнув при этом не столь привлекательной стоимости в тридцать центов ещё до того, как её первые покупатели прибыли в Гамбург. А потом, по мере того как лето шло к концу, по всей Германии по этому поводу не стихали дискуссии.

"Перед отъездом из Америки я купил достаточно райземарок по двадцать шесть центов, чтоб хватило на всю поездку. Я сделал это по совету своего банка и бюро путешествий".

"Неужели? А я никогда о них даже не слышал. Последние три недели я платил за свои рейхсмарки по сорок центов. Почему никто не посвятил меня в это? Ладно же, погодите, вот я вернусь домой и выскажу своим банкирам всё, что о них думаю".

"А я не купил и половины того, чего мне хватило бы на жизнь, – заявил более финансово подкованный господин. – Я побоялся. И теперь, когда они стоят тридцать центов, а не двадцать шесть, я чувствую, будто меня тоже обвели вокруг пальца".

И это правда, что в Германии нельзя было купить эти неуловимые райземарки. Однако вы могли подписать письмо банкирам в Амстердаме, подготовленное для вас клерком "Американ Экспресс", позволив тем добыть их для вас за границей по любой цене, установленной в день оформления заказа.

"Нельзя допустить, чтобы что-нибудь замедлило работу этого прибыльного бизнеса", – стало девизом тех, кто столь близко к сердцу принимал интересы туристов.

Поскольку до приезда в Германию мы с Ириной не приобрели достаточное количество райземарок, мы отправились в компанию "Американ Экспресс", чтобы попытаться раздобыть данным способом ежедневную норму в размере пятидесяти единиц этой валюты на каждого. Правда, у нас к этому моменту все наличные уже закончились – не осталось ни одной жалкой марочки, хотя в моём поясе для денег была припрятана приличная пачка дорожных чеков. Всего за день до этого мы подписали одно из тех стандартных писем с заказом райземарок, что "Американ Экспресс" направляет столь великодушным амстердамским банкирам, и надеялись, что желаемое уже будет ждать нас в офисе по указанной цене в двадцать девять с половиной центов. Я тоже поддался этому заразительно приятному чувству, что, должно быть, кого-то дурачу.

Однако, несмотря на это, я шествовал в мрачном молчании. Ибо нет ничего более удручающего, чем сталкиваться с проблемой обмена денег в стране с валютой, привязанной к золоту, когда там, откуда ты родом, это не так. Любой, кто верит, что наш доллар – это доллар, а не шестьдесят центов, должен увидеть, как американцы соперничают с посетителями "Стены плача", когда с подвыванием жалуются на цены в Германии, которая до сих пор считает, что у неё золотой стандарт, хотя у нас хранится половина золота в мире, а там его и вовсе нет.

Мы уже шли по Унтер-ден-Линден, когда я вдруг случайно заметил гигантскую модель серебристого трёхмоторного самолёта, ярко сиявшую в большой витрине. На ней красовалась надпись "Дерулюфт". А над дверью висела знакомая вывеска, выведенная красными буквами: "Интурист". Мы оба сразу остановились, дабы полюбоваться на большую птицу.

"По-моему, выглядит неплохо, – задумчиво сказал я Ирине. – Как насчёт того, чтобы куда-нибудь слетать? Давай бросим Рейн и твои застёгнутые вокруг талии надувные каноэ и полетим в Ленинград".

"Полетим в Россию? Так далеко? Нет уж, спасибо, я бы лучше поехала поездом".

Тем не менее я стал полегоньку подталкивать её к двери. И вот мы оказались внутри.

За видавшим виды письменным столом, на коем уместились стопки покрытых странными иероглифами бумаг, русская пишущая машинка и две модели одномоторных советских самолётов, сидел мистер Ницше, любезный и обходительный представитель Дойч-Ру́ссише Люфтфе́киес[34] – "Дерулюфт".

"Да, почему бы не слетать в Ленинград? – одобрительно повторил он после того, как мы представились. – Это всего лишь десятичасовой перелёт, в то время как на поезде ваш путь займёт не меньше сорока восьми часов, а то и все пятьдесят. И это не только намного быстрее, но и чище: ни пыли, ни копоти, ни дыма от паровоза – а вы прекрасно знаете, каково это летом! Абсолютно ужасно!" Он состроил брезгливую гримасу и наглядным жестом презрительно отряхнул рукава сюртука.

"Но с нами, – продолжил он, сразу оживившись, – вы получите прекрасный вид с высоты птичьего полёта на всю местность от Берлина до Ленинграда. Вы только подумайте об этом! Что за дивный способ путешествовать, что за способ!" И, склонив голову набок, он ободряюще нам улыбнулся.

Однако, увидев, что Ирина не выглядит впечатлённой, он переключил всё своё внимание на неё. "Тогда вы станете не только первой на возвращение, но и первой на полёт назад", – внушительно добавил он.

Что за продавец!

Но всё же она не была уверена, что это такая уж хорошая идея.

"Погодите минутку, – осторожно заметила она. – Я ненавижу высоту, и у меня кружится голова на верхушках колоколен и небоскрёбов. Мой первый полёт и сразу десять часов в вышине! Не слишком ли это много для начинающей?"

"Вовсе нет, вовсе нет, – успокаивающе заверил мистер Ницше. – Вы даже не заметите, как взлетите, ведь движение такое мягкое, такое приятное. Это немного похоже, ну, дайте-ка подумать … о, да, на лёгкую океанскую качку".

Это был промах. "Лёгкая океанская качка" не являлась тем, на что купилась бы Ирина.

"Или на катание на качелях, – поспешно поправился он, осознав, какую оплошность допустил. – Вверх-вниз, вверх-вниз, вот и всё". И он грациозно помахал руками, совершив ими плавные и широкие движения.

"О, и это точно всё?" – горько произнесла она.

Много шума из ничего! Можно подумать, что мы были пионерами полётов, готовыми проложить новый маршрут. Эдакая семейная пара Блерио[35], собиравшаяся впервые перелететь Ла-Манш. "Тебе уже давно следовало полетать, ведь ты, наверное, единственная женщина в мире, которая до сих пор этого не сделала", – строго сказал ей я.

"Ничего страшного, пожалуйста, не торопите её, позвольте ей спокойно всё обдумать", – вмешался со своей примирительной улыбкой мистер Ницше, а затем, ободряюще кивнув Ирине, добавил, что он даже не сомневается, что мы скоро вернёмся и закажем билеты.

Однако этого ему показалось мало, и он искренне посоветовал оставить ему наши паспорта. Ведь в том случае, если мы, решив покинуть Берлин, всё-таки будем готовы вылететь в Россию, было бы неплохо получить латвийскую, литовскую и эстонскую визы, дабы мы могли "отбыть спешно, если захотим".

Что означало последнее, я не спросил. Я никогда не думал о том, что мне может "захотеться спешно отбыть" из Берлина, который всегда был моим любимым городом. Но ведь никогда нельзя предугадать, что тебе вздумается сделать после "кровавой чистки" – тем более что, по словам фрау Б., герр доктор и Оскар довольно-таки откровенно побеседовали с нами о прихотях и капризах гитлеровского правительства, пусть даже мы сами при этом почти ничего не говорили.

И хотя вам предстоит только пролететь над Балтийскими провинциями, не приземляясь и практически достигнув Полярного круга, вам необходимо получить визу для каждой из них. Любая страна хочет поиметь свой кусок пирога, независимо от того, разглядите вы её сверху или нет. И поэтому мы на всякий случай оставили наши паспорта.

Когда мы снова оказались на улице, нам оставалось пройти всего три квартала до офиса "Американ Экспресс". Поскольку в моём кармане наличествовали всего шестьдесят пфеннигов, мне было более чем любопытно, когда же прибудут из Амстердама эти несносные райземарки. Как же нелепо, что приходится покупать их в Амстердаме. Это всё равно что обращаться в Мексику всякий раз, когда ты хочешь в Америке обналичить долларовый чек.

Я занял своё место в конце длинной очереди, образовавшейся у кассы указанной компании, и медленно продвигался вперёд, пока клиенты, стоявшие передо мной, доказывали своё право получать местную валюту на четверть дешевле всех прочих. Когда же наконец я добрался до окошка, мне сказали, что пока из Амстердама по поводу моего запроса ничего не поступало. Мой заказ мог прийти со следующей почтой в два часа дня, а мог не прийти и до завтра.

"Но у меня не осталось наличных, что же мне делать?" – запротестовал я.

Кассир был слишком занят раскладыванием небольших стопок банкнот там, где ему было легче до них дотянуться, чтоб удовлетворить нужды всех, кто стоял позади меня, а потому не проявил ко мне никакого интереса.

"Просто принесите мне чеки, и я их оплачу", – не поднимая глаз, сказал он.

Чеки! Какого рода чеки? Я же ничего не покупал. Где мне их взять? То есть просто пойти в отель, или в ресторан, или в универмаг, или к кому-либо, кто занял тебе денег, и попросить их выдать тебе чек о том, что твой счёт закрыт (хотя он не был), вернуть этот чек в "Американ Экспресс", и там его оплатят? Элементарно, не правда ли? Но какие у меня были шансы получить подобные чеки за обед, сигареты и такси, если никто не знал, кто я такой?

Люди, стоявшие за мной в очереди, стали проявлять беспокойство. Они сердито смотрели на меня, и легонько касались локтями моей спины, и переминались с ноги на ногу, и всем своим видом показывали, что им всё равно, имеются ли у меня какие-либо марки и чеки или нет, лишь бы я им не мешал. Они не понимали, почему я продолжал стоять там, когда всем было очевидно, что у нас с кассиром не осталось никаких общих дел.

"У нас найдутся марки по сорок центов", – донеслась до меня из-за окошка небрежно брошенная фраза.

"Но каждый из моих дорожных чеков выписан на сто долларов. Если я обменяю один из них на сорокацентовые марки, то потеряю целых двадцать пять. В этом случае утро стало бы уж слишком дорогим. Не могли бы вы предложить мне что-то получше?"

Кассир пожал плечами, а женщина за моей спиной нетерпеливо воскликнула: "О, ради всего святого, перестаньте же так много болтать и отойдите. Дайте хоть кому-нибудь из нас шанс".

Это всё решило.

"Следующий, пожалуйста", – бросил кассир, и я неохотно уступил своё место у окошка, потерпев поражение в этой битве за марку.

"Я скажу вам, что нужно сделать", – промолвил напыщенного вида господин, который с сочувственным интересом слушал наш возбуждённый диалог. Он прошёл вместе со мной до лавочки, где сидела и ждала Ирина. "Просто пошлите домой телеграмму с просьбой выслать вам денег, и это всё исправит".

Я возмущённо на него воззрился. Увидев, что я не выразил восторга по поводу его совета, он буркнул: "Извините", – и оставил меня стоять перед моей женой несолоно хлебавши.

Мы походили по улицам, с вожделением разглядывая витрины магазинов. Никогда ещё различные товары не казались нам такими привлекательными. Только подумать, сколько денег Рейхсбанк смог бы пустить в оборот, если бы у нас имелась тогда кучка купюр, которые не жалко было бы потратить!

В конце концов пробило два часа, и мы вернулись к кассе, усталые и голодные, но с нетерпением ждущие следующего раунда. Поскольку на сортировку почты уходило некоторое время, мне было отнюдь не весело стоять и ждать, одним глазом наблюдая, как несколько сотен других клиентов без видимых трудностей получали свои райземарки, тогда как другой мой глаз внимательно следил за каждым ловким движением проворного кассира.

Внезапно он, посмотрев на часы, кое-что вспомнил и стал закрывать окошко. "В следующую кассу, пожалуйста", – вот и всё, что он произнёс.

У меня упало сердце. Он был единственным человеком в Берлине, который мог мне помочь, и сейчас он собирался пообедать. К счастью, прежде чем он успел уйти, к нему подошла девушка с почтой, и, что было ещё более удачным, он решил её всё-таки просмотреть. Увидев одно письмо, он заколебался. Окошко открылось.

"Да, ваши деньги здесь", – улыбнулся он мне.

Я вздохнул с облегчением и улыбнулся ему в ответ. Наконец-то мы были не на мели.

"Паспорт, пожалуйста".

"Но у меня нет при себе паспорта. Он в 'Интуристе' – ну, вы знаете, в советском туристическом бюро. Я обещаю, что …"

"Тогда извините. Я не могу выдать вам деньги без паспорта".

Окошко закрылось.

"Что случилось на этот раз?" – спросила Ирина, но слов у меня не нашлось, и, жестом позвав её следовать за мной, я помчался обратно в "Интурист".

Наших паспортов там не оказалось. Увы, мистер Ницше был невероятно активен и уже отправил их в эстонское посольство для оформления виз.

"Мне он необходим, чтобы получить ежедневную порцию райземарок, – драматично вскричал я. – Нет, нет, завтра не подойдёт. Прямо сейчас. Пожалуйста!"

"Вам повезло, что вы меня застали, – сказал он в своей обычной невозмутимой и учтивой манере. – Я как раз собирался пойти на обед".

Для одних возможность пообедать есть всегда, а для кого-то её нет! Но он сразу же взялся за дело и вызвал курьера, который был отправлен в эстонское посольство за нашими документами. И, дабы повысить эффективность работы своего офиса, он также попросил того захватить паспорта ещё нескольких человек, находившиеся там с той же целью.

Мы ждали. Мы рассматривали открытки, иллюстрированные журналы, буклеты для путешественников и рекламные проспекты, не произнося при этом ни единого слова. Мы ждали больше часа. Мистер Ницше давно уже улизнул перекусить и объявился вновь с тем довольным видом, который бывает у представителей любой национальности после хорошей трапезы.

Наконец курьер вернулся. Он бросил на стол несколько паспортов разных стран и вышел. Мистер Ницше, разговаривая в этот момент на незнакомом языке по телефону и делая это всё быстрее и быстрее, принялся рассеянно их перебирать. И только повесив трубку, он уделил достойное внимание их сортировке.

Мне стало казаться, что наших там нет. Это было правдой. Мы все трое, кинувшись к двери, попытались окликнуть курьера, но этот проворный малый как раз завернул за угол на своём велосипеде.

Опечаленный мистер Ницше вернулся к своему столу и набрал номер. Дождавшись соединения, он оживился и ободряюще нам кивнул.

"Он сейчас говорит по-эстонски", – любезно сообщила мне Ирина, очевидно, не желая, чтобы я почувствовал себя забытым.

"Мне всё равно, как и что он говорит. Какой бы язык он ни использовал, не требуется полчаса, чтоб сказать: 'Верните эти паспорта'".

Наконец он завершил беседу. О, да, в эстонском посольстве сообщили курьеру, что наших паспортов там нет. Они работали не менее эффективно и уже успели отослать их литовцам, как обычно делается в таких случаях.

Итак, ещё один курьер, ещё более пространные инструкции, ещё одно долгое ожидание. Была почти половина пятого. А что, если "Американ Экспресс" закроется и у нас всё так же не будет денег?

"Я страшно голодна", – тихо произнёс рядом со мной чей-то голос. На флоте это прозвучало бы как яростный вопль: "Когда же нам дадут жрать?!"

В конце концов вернулся второй курьер. Я встал перед дверью, чтобы он не смог от нас сбежать. У него оказались наши паспорта.

"Теперь вам нужен лишь ещё один штамп – латвийский", – объяснил мистер Ницше, и я на миг испугался, что тот хочет, чтобы мы подождали и его. Я уподобился атлету, завершавшему эстафетный забег и ожидавшему эстафетную палочку от товарища по команде, выходившего на финишную прямую, и, когда тот передал её мне, я уже бежал, крепко сжимая в руке паспорта и красноречиво махая Ирине, тогда как она отчаянно пыталась от меня не отстать. "Давай, быстрее", – орал я, пока мы лавировали в потоке авто и ловко уворачивались от велосипедов.

Когда мы примчались к офису компании, наружная дверь уже медленно закрывалась. "Подождите, подождите минутку, – завопил я, просовывая ногу между дверью и порогом и придерживая её локтем. – Я обязан раздобыть хоть немного наличных, слышите!" Протиснувшись внутрь, я на полной скорости рванулся к кассе. Кассир как раз переодевался в свой собственный пиджак, собираясь идти домой.

"Вот паспорт, – выдавил я, тяжело дыша. – Сто марок, пожалуйста".

Потребовалось десять минут, чтобы найти кого-нибудь, кто смог бы снова открыть сейф, но в конце концов всё было сделано, и эти неуловимые деньги действительно оказались в моих руках – марки за двадцать девять с половиной центов, которые я мог бы купить дома за двадцать шесть, но сейчас, как ни странно, это уже не имело особого значения.

Мы начали свой день с желания отыскать прессу, которой решили надеть намордник, но теперь были годны только на ужин и постель. Какая оплошность со стороны рекламного агентства, обслуживающего туристическое бюро нашего родного города, что оно не включило в свои материалы описание захватывающей битвы за райземарку – каждое утро ровно в десять, – частенько быстрой и короткой, но иногда продолжающейся на протяжении всего дня.

Военные музеи и старые друзья

Ирина Скарятина

Оскар Б. оказался прав. Пропаганда войны была повсюду. На улицах виделось намного больше военной формы, чем мы когда-либо встречали в мирное время, и эти назойливые небольшие военные музеи по всему городу буквально мозолили нам глаза.

Обычно они были переполнены, хотя вход не являлся бесплатным, и "чернорубашечники", "коричневорубашечники", а также "зелёные", то бишь служащие рейхсвера, приходя целыми группами, внимательно изучали различные экспонаты. Учащиеся младших и старших классов, костюмы некоторых из которых делали их похожими на уменьшенную версию "коричневорубашечников", под руководством своих учителей входили и выходили, смеясь, болтая, восхищаясь всем, что они узрели, и громко зовя друг друга, когда открывали для себя каждый новый образец, представленный на выставке. А совсем молодые солдаты, никогда и не видавшие боёв, сразу бросались в глаза, поскольку выпендривались, стараясь вести себя как бывалые ветераны, на потеху старшим товарищам.

Ни одна вещь в этих музеях Геринга не изображала ужасов войны. Напротив, там присутствовали только хорошо сделанные рельефные карты с миниатюрными электрическими лампочками, включавшимися и выключавшимися, показывая либо скрывая изменявшиеся линии фронта, а также позиции армий Германии и её союзников в ходе знаменитых сражений; уютные землянки, оборудованные комфортными койками и удобно разложенными противогазами и ручными гранатами; свежевыкрашенная и сияющая тяжёлая артиллерия, каждый экземпляр которой был снабжён используемыми снарядами и порохом; миниатюрные макеты санитарных поездов с белоснежными операционными и безукоризненно чистые пункты первой помощи; планы и фотографии различных войн, в которых участвовали немцы, но в основном 1870-го года и Мировой; графически изображённая Ютландская битва[36] с названиями всех кораблей, их курсами и каждым шагом, предпринятым Джеллико, Битти и Шеером; а ещё модели дирижаблей, подводных лодок, самолётов и цеппелинов – всё было доведено до совершенства, всё находилось на своих местах.

Экспонаты, касавшиеся врагов-французов, неизменно занимали самые видные позиции, за ними в порядке убывания важности следовали относившиеся к русским, британским и итальянским недругам. Французские 75-миллиметровые пушки, французские миномёты, французские пулемёты, французские мундиры, каски и сабли были выставлены практически в каждом музее. Кроме того, там были диорамы в натуральную величину, и перед одной из них, изображавшей сцену франко-прусской войны, мы увидели маленького мальчика, который яростно плюнул в восковую фигуру французского солдата и дёрнул его за длинные усы.

В одном из музеев висел лозунг, написанный пылающими буквами и гласивший: "Каждый хороший немец рождён, чтобы с гордостью умереть за своё Отечество", – и высокий молодой "чернорубашечник" пришёл от него в такой восторг, что громогласно воскликнул: "Ах, эти выставки великолепны. Хайль Гитлер! Он понимает. Он знает, что старый немецкий героический дух не умер. Камера́ден[37], он силён как никогда, и мы ещё покажем это миру".

"Да, мы им покажем", – отозвались эхом, словно хор в опере, его товарищи, и толпа вокруг восторженно завопила: "Хайль Гитлер!"

Но среди этого скопища юных немцев мы часто встречали встревоженных мужчин средних лет, чья гражданская одежда не могла скрыть того, что они, несомненно, являлись ветеранами Великой войны. Они тихо бродили по залу, разглядывая экспонаты с характерным затравленным выражением в глазах, будто видели сквозь них прошлое, которое не имело с этими музейными вещами ничего общего.

Один из них, склонившись над рельефной картой, медленно и старательно обводил указательным пальцем в воздухе очертания траншеи, которая, вероятно, была ему слишком хорошо знакома. Другие стояли небольшими группами и перешёптывались, и лишь немногие говорили звонко, намеренно привлекая к себе внимание, рассказывая военные анекдоты, в которых они сами принимали активное участие. Седовласый господин неподвижно стоял перед "Большой Бертой"[38], как бы разглядывая её и в то же время каким-то образом всматриваясь сквозь этого исполинского носителя смерти, – его зрачки были расширены, щёки раскраснелись, губы шевелились. Изредка болезненная судорога сводила его лицо, и вся его фигура содрогалась, будто волны чудовищного взрыва безжалостно сотрясали её и терзали каждый нерв его тела.

И эти фигуры из прошлого с неожиданной ясностью напомнили и мне о полях битв с их ужасом, их страшными страданиями, их невозможными, невыразимыми, дьявольскими муками. Да, я снова была там, на залитой кровью, усеянной искорёженными телами и ошмётками людей земле, вибрировавшей от грохота далёких орудий и отвечавшей бесчисленными стонами и визгами, возносившимися к небесам. В промежутках между боями передовой отряд Красного Креста выполнял свою мрачную работу. Затем санитары, поднимая изувеченные тела, клали их на носилки и относили в пункты первой помощи, ещё сильнее пропитанные кровью, чем поле битвы, и наполненные нескончаемыми криками раненых и жутким бульканьем и удушьем умиравших. Кровь, кровь повсюду, её вид, её запах, её липкость, врачи, медсёстры и санитары, покрытые ею; ампутированные пальцы, кисти и целые руки, ступни, голени и прочие лежащие на земле куски плоти; трупы, выложенные рядами, над которыми поют священники, тихими и скорбными голосами молясь об их вечном упокоении.

Отдых – вот в чём нуждался каждый. Мёртвые уже его получили, живые же за него умирали. Ни один человек не мог долго выносить кошмар этого ада, и снова и снова отряды Красного Креста по оказанию первой помощи на линии фронта возвращались для отдыха в тыл, а их сменяли свежие силы …

"И это случится опять, скоро, очень скоро, – казалось, кричало всё в таких музеях. – Просто посмотрите вокруг на этих мальчиков, на этих детей. Для них война прекрасна – великолепное приключение с маршами в сверкающих мундирах под звуки зажигательных песен. Они не верят тем, кто всё это уже прошёл. Они не будут их слушать".

Во время нашего пребывания в Берлине я встретила двух своих старых друзей, принадлежавших к очень разным социальным слоям. Одна из них была подругой моих детских забав, вышедшей замуж за немецкого барона, другой – старым слугой, верой и правдой служившим нашей семье вплоть до самой Мировой войны, когда вследствие того, что он был немцем, ему пришлось спешно покинуть Россию и вернуться в своё Отечество. Ему очень не хотелось уезжать, и мы сделали всё возможное, дабы доказать российским властям, что он совершенно безвреден. Однако нет, после двадцати лет мирной и полезной жизни его внезапно объявили "опасным врагом" и выслали с великими и абсурдными предосторожностями, словно он был личным другом кайзера или, того хуже, шпионом.

Моя дружба с Сандрой началась, когда нам обеим было по четыре года, в Санкт-Петербурге (её отец был тогда иностранным дипломатом, аккредитованным при российском дворе). Мы вместе играли всё детство, вместе выросли, примерно в одно и то же время вышли в свет, а затем и замуж, но только она уехала жить к своему барону в Германию, а я осталась дома, в России. Временами, хотя и редко, мы встречались снова, пока в конце концов война и революция не разлучили нас на годы. И теперь, после долгой разлуки, мы опять были вместе, пусть всего лишь на несколько часов, и попытались рассказать друг другу обо всём, что случилось с нами с тех пор, как мы общались в последний раз. Вскоре, конечно же, я спросила её, по нраву ли ей новая Германия при Гитлере.

"О, я ненавижу его, эту напыщенную маленькую креветку! – воскликнула она. – Он выглядит таким нелепым, смешным, как карикатура на вашего Чарли Чаплина, и всё-таки он зловещий, он пугает меня, правда пугает. Сначала я думала, что он совершит для Германии великие дела, однако после этих убийств он будто снял улыбающуюся маску и показал нам ужасающее рыло. Я не могу понять, почему никто этого не видит. Его последователи словно живут в раю для тупиц. Какой смысл что-то делать для него, быть верным, исполнять его прихоти, если в награду он убивает своих лучших друзей? Но когда кто-то говорит такое, ответ всегда один: 'Они были предателями', – хотя доказательств этому нет.

Разумеется, из-за моих связей на меня смотрят с подозрением. Сейчас всё так же плохо, как во время войны, когда окружающие люди думали, что я шпионка. Ведь даже в Бароненштайне" (замке её мужа) "я не чувствовала себя в безопасности. Куда бы я ни пошла, местные сельские жители смотрели на меня настороженно, перешёптывались и слегка толкали друг друга локтями, когда я проходила мимо. А так называемые друзья стали крайне холодны, и даже кайзер с трудом сохранял вежливость в общении со мной на приёме во дворце. И это продолжалось на протяжении всей войны. В моих письмах копались, бумаги в моём столе постоянно просматривались. Я знаю это наверняка, потому что намеренно раскладывала их особым образом, а позже обнаруживала, что этот порядок изменился. Моя горничная всегда пристально наблюдала за мной, как и все остальные слуги. Это был кошмар!

Потом, когда кайзер отрёкся, я решила, что всем моим мучениям наступит конец. И так оно и было, пока к власти не пришёл Гитлер. Сейчас всё стало просто ужасно. Буквально на днях какой-то офицер-'коричневорубашечник', коего я никогда раньше не видела, имел наглость, заявившись ко мне, задавать всевозможные вопросы о России и русских, словно я была коммунисткой. Я пришла от этого в ярость, однако что я могла поделать? Опять та же история: после 1914-го года, из-за, как я полагаю, связей отца в Петербурге, они думали, что я могла передавать сведения российскому императору; теперь же они, вероятно, подозревают меня в том, что я информирую Сталина. Это смехотворно, но правда. А потому не удивляйтесь, если услышите, что меня посадили за шпионаж в тюрьму или даже, возможно, расстреляли".

Я видела, что она была действительно напугана. Её лицо побелело, а руки слегка дрожали, когда она передавала мне чашечку чая.

"А как ваши друзья относятся к Гитлеру?" – поинтересовалась я.

"О, по-разному. Зависит от обстоятельств. Некоторые без ума от него, считая величайшим человеком в мире, например, принцесса Д. Она уверена, что он гений, предначертанный Германии судьбой. Другие, однако, разделяют мои взгляды. Но нужно быть очень осторожной с тем, что говоришь. В эти ужасные дни никогда не знаешь, что будет дальше. Лично у меня такое чувство, что шпионы есть везде, даже в нашем самом близком кругу".

Её слова были очень похожи на то, что говорила нам фрау Б., и хотя эти дамы принадлежали к разным классам, мне стало очевидно, что обе чувствовали одно и то же.

Как и старый Ганс, наш бывший слуга. Я нашла его жившим в крошечной двухкомнатной квартирке со своим внуком (сын Ганса погиб во время войны, причём именно на русском фронте, что ещё сильнее усугубило его горе), женой внука и их ребёнком. Хотя они были довольно бедны, на самом деле практически ни в чём не нуждались, поскольку молодой Эрнст работал на фабрике, а его жена занималась стиркой и шитьём на заказ.

На стене над кроватью Ганса висели знакомые выцветшие старые фотографии Гомельского замка, парка и розария, а также самого старика среди цветочных клумб и разных членов моей семьи. Некоторое время мы болтали о тех давно минувших днях. Затем он начал свой рассказ о современной жизни в Германии. По его словам, всё очень изменилось. Он постоянно боялся за своего внука, который был молод, вспыльчив и мог понаделать и понаговорить того, чего никогда не следовало говорить и делать. Увы, вздохнул он, чего бы он только не отдал за сирень, оранжереи и розы "дома", то есть в России.

Всего пару дней назад они были безмерно напуганы. Эрнст не явился домой к ужину. Человек, работавший на той же фабрике, остановился на пять минут, чтоб рассказать, что в тот день были неприятности – группа солдат ворвалась в цех, где трудился Эрнст, нескольких рабочих обвинили в революционной пропаганде и арестовали. Однако после того, как, задержав со всеми, Эрнста допрашивали в течение нескольких часов, его, хвала Господу, отпустили, предупредив, чтобы он впредь с умом подходил к выбору "компании, с которой общается". С тех пор они не знали покоя. Ведь всякий раз, когда в коридоре раздавались шаги или кто-нибудь стучал в дверь, они думали, что это пришли за ним.

Что касается другого нашего друга, молодого еврея из семьи богатых промышленников, то он даже не стал с нами встречаться. Позже наш общий знакомый объяснил, что тот жил в постоянном страхе, никогда не появлялся в общественных местах, почти не выходил из дома и отчаянно ждал возможности покинуть Германию и присоединиться к своим матери и сестре, которые уже сбежали в Париж.

Эти нескончаемые рассказы о напастях становились всё более удручающими, и в результате я тоже, как и наш друг-еврей, ощутила, что мне не терпится уехать из Германии, хотя бы на время.

Одним вечером, сидя в "Саду Кролла"[39] и наблюдая, как пары всех возрастов степенно танцуют под мелодию из "Последней облавы"[40], самую популярную "новинку" сезона, я заявила Вику, что вполне готова двигаться дальше.

"В Ленинград? Ты имеешь в виду, лететь?" – с удивлением спросил он.

"Ну, да. Лететь. Что угодно, лишь бы покончить с этим; это слишком уныло; давай уедем. Мы сможем вернуться позже. Давай полетим тем самолётом, который рекомендовал мистер Ницше. Завтра утром, сегодня вечером, как можно скорее".

Но, разумеется, это было невозможно устроить в такой спешке, и лучшее, что мы смогли сделать, – это забронировать места на рейс Берлин – Ленинград, вылетавший с аэродрома Темпельхоф в семь утра двумя днями позже.

Первая на полёт назад

Проснувшись в пять и поспешив к окну, я вздохнула с облегчением: погода была прекрасна, тиха и безоблачна и "идеально подходила для полётов", как сказал Вик, который в это время вкушал свой обычный завтрак и подшучивал над моей скудной трапезой из хлеба и горячей воды.

"Не обращай внимания, я лишь предпочитаю перестраховаться. И пока я не заставила тебя давиться тем же самым, зачем беспокоиться?" – парировала я и осторожно положила себе в рот ещё один кусочек подсохшего мякиша.

Такси помчало нас по пустынным и сверкающе чистым улицам, его резко занесло на крутом повороте, в результате чего дверца распахнулась и мой чемодан вылетел наружу, сломав свои замки и разметав по асфальту всё содержимое. Мои вещи разлеглись по свежевымытому тротуару диким, но красочным узором, к большому интересу ранних пешеходов, которые вежливо и серьёзно, даже без тени улыбки, принялись помогать мне собирать их, вручая с поклонами и обязательными би́тэ[41]. Они отнеслись к делу крайне тактично, тщательно делая свой выбор – мужчины поднимали только платья, обувь и шляпки, тогда как женщины занимались более интимными аксессуарами. Печально было видеть, как мои зубная щётка, пудреница и салфетки для лица, лёжа в милой маленькой лужице, пропитались дёгтем и почернели. Ради сохранения порядка на столь безупречной берлинской улице я извлекла жалкие предметы, обтекающие и отвратительные, лишь для того, чтобы выбросить их при первой же возможности. Когда всё было собрано и мы с многочисленными да́нке шён[42] наконец-то опять тронулись в путь, позади нас раздался крик: "Ва́ртен зи, ва́ртен зи"[43], – и мы снова остановились, дабы нас догнал доброжелательный пожилой джентльмен, только что нашедший мой напёрсток.

На аэродроме Темпельхоф мы прошли стандартные таможенные формальности, после чего чиновник, наблюдавший за всеми нами опытным глазом, услужливо предложил пассажирам несколько белых пилюль, которые, по его словам, следовало принять ровно за полчаса до вылета. Но когда подошла моя очередь, я высокомерно отмахнулась от них, так как только что проглотила пару капсул "Ма́зерсиллс"[44], и с чувством лёгкого превосходства наблюдала, как некоторые авиапутешественники взяли и опасливо проглотили лекарство, которое он раздавал с убедительной улыбкой.

Затем у меня отобрали фотоаппарат: "На случай, если вы захотите делать снимки с воздуха, что строжайше фербо́тен[45], – заявил другой чиновник, – но не бойтесь, вы получите обратно своё чудо техники в конце путешествия".

Итак, на мой "Брауни" наклеили огромную этикетку – в два раза больше него самого – и с важным видом унесли.

Вскоре нам разрешили выйти на лётное поле, и, проходя мимо ангаров, мы увидели, что наш самолёт стоял рядом с другим, направлявшимся в Лондон. Обе машины были трёхмоторными и ярко сияли в лучах раннеутреннего солнца, а вокруг них суетились механики и мужчины в комбинезонах. Последние выносили и укладывали багаж, и я с замиранием сердца узрела наши знакомые старые чемоданы и наблюдала, как те исчезали в багажном отделении.

"Разве самолёт не станет слишком тяжёлым?" – встревоженно прошептала я Вику, но тот лишь бесчувственно ухмыльнулся и покачал головой.

И тут к борту самолёта приставили лесенку и нам сказали по ней подниматься, что мы гуськом и сделали, ступая несколько неуверенно. Всего на борту оказалось пятнадцать пассажиров, четверо из которых были женщинами. Одна из них, молодая, симпатичная, весёлая и беспечная, выглядела опытной летуньей, в то время как другая, пожилая и с серым лицом, имела испуганный вид и нервно сжимала в руках кучу плоских коричневых бумажных пакетов зловещего вида.

"Я знаю, что мне будет дурно, я уверена", – жалобно простонала она, не слушая милого пожилого джентльмена, который пытался утешить её, говоря, что всё будет хорошо, если только она забудет, где находится.

Наши кресла оказались в середине салона. Как и всё остальное, они были обиты кожей, и поэтому внутри стоял её сильный запах. Все иллюминаторы были закупорены, однако рядом с каждым креслом имелась трубка, которая, будучи поднятой, обеспечивала приток свежего воздуха. Между главным салоном и кабиной пилотов располагался небольшой отсек для курящих.

Наконец мы все расселись, и всё было готово к взлёту. Один из парней, до этого суетившихся у самолёта, раздал каждому комочки ваты, чтоб заткнуть уши, и щедрый запас этих мрачных на вид коричневых бумажных пакетов, при этом добродушно воскликнув: "Хайль Гитлер, по шесть штук в руки будет достаточно, не так ли?" И на этой радостной ноте он, пожелав нам "счастливого приземления", удалился, плотно закрыв за собою дверь. Это бесповоротное закрытие двери живо напомнило мне дни российской революции и красного террора, когда меня повторно посадили в тюрьму и надзирательница, которая привела меня в крошечную камеру, выходя, захлопнула за собой дверь, оставив меня взаперти совсем одну.

"Или это как роды, – удручённо подумала я. – Когда начинаются боли, ты понимаешь, что ничто в мире не остановит их, пока всё не закончится, и ничто не сможет остановить происходящее сейчас или избавить меня от него, пока не завершится полёт".

Вдруг я поняла, что мы вот-вот взлетим, так как машина катилась вперёд и подпрыгивала по земле быстрыми короткими толчками. Любопытно, что на лётном поле было много зайцев, и те, казалось, совсем не пугались, когда она проносилась мимо них. Один удалец даже не сдвинулся с места и умывался со столь небрежным видом, словно хотел показать: "Одним самолётом больше, одним меньше – какая разница? Они в моей жизни совершенно ничего не значат".

Вскоре подпрыгивания прекратились, и, выглянув наружу, я увидела, что мы поднимаемся легко и быстро, с каждой секундой всё выше и выше. Аэродром уже был далеко внизу, а затем остался позади нас, и мы вовсю пролетали над крышами, башнями, шпилями и заводскими трубами Берлина. Мы основательно набрали высоту, и мистер Ницше оказался прав – я едва ли заметила это. А ещё, глядя вниз, я не чувствовала головокружения, что тоже было забавно. Но ужасный шум моторов действовал угнетающе, да и в кабине стало душно, поэтому я включила вентиляционную трубу, и свежий поток воздуха ударил мне прямо в лицо. Это было так же приятно, как получать кислород на операционном столе, и, глубоко вдохнув, я вновь уставилась в иллюминатор.

За прошедшие несколько минут Берлин скрылся из виду и местность уже превратилась в рельефную карту с тёмно-зелёными пятнами лесов, светло-зелёными и жёлтыми лоскутами полей, сверкающими реками, извивавшимися, как бесконечные серебряные змеи, озерцами, похожими на осколки зеркала, а ещё животными и людьми, которые казались распластавшимися и ползавшими на животах.

Я оглядела пассажиров. Беспечная молодая женщина читала журнал и ела конфеты, другая закрыла глаза и, похоже, мирно спала, однако пожилая дама с серым лицом сильно побледнела и выглядела воплощением му́ки. Большинство мужчин находилось в курилке, и, хотя дверь была закрыта, мне показалось, что я слышу взрывы хохота, которые пробивались даже сквозь рёв моторов.

Прошёл час, и вдруг из ясного неба мы влетели в густую полосу белых облаков.

"Они называются перисто-кучевыми, – услужливо крикнул господин, сидевший через проход от меня. – Они означают хорошую погоду, и мы проходим сквозь них на высоте порядка трёх тысяч футов[46]".

"Да, но пилотам трудно, они же ничего не видят, – крикнула в ответ девушка, выглядевшая опытной летуньей. – Интересно, что произойдёт, если внезапно появится самолёт, летящий в противоположном направлении?"

Я без труда смогла представить, что произойдёт, и, памятуя об этом новом задорном предположении, стала с тревогой вглядываться в клубившуюся впереди массу. Однако ничего не было видно – только облака под нами, над нами и вокруг нас. Ни земли, ни солнца, хотя его рассеянные лучи делали день до боли ярким. Этот необычный свет резал глаза, а рёв моторов звучал странно приглушённо. И было, как выражаются немцы, фа́бельхафт[47] витать в этих облаках – и чудно́, и нереально, и пронзительно красиво. Они приобретали диковинные, постоянно менявшиеся формы, которые были полнее и округлее, чем те, которые обычно видишь, когда смотришь на них с земли. Там они казались скорее плоскими, а здесь имели объём.

Рядом с самолётом проплыла изящная фигурка, напомнившая мне русалку со струившимися под водой волосами и явно изогнутым рыбьим хвостом. А может, это был и не хвост, а развевавшиеся одежды – кто знает, ведь формы менялись ужасно быстро, неожиданно распадаясь, а затем соединяясь каким-то новым образом. За ней последовали два странных существа, точь-в-точь похожих на тех, которых русские крестьяне грубо лепили из глины и которых я, будучи маленькой, покупала на сельской ярмарке. Петушки – так их называли, хотя они, конечно же, ими не являлись, и моя старая Нана часто говорила, что они выглядели как "ничто на свете".

Итак, разные фигуры плыли и плыли. Человеческие лица, иногда удивительно красивые, иногда отвратительные, звери, обширные луга, горы, пропасти, вздымавшиеся волны и корабли – почти все необычайно неестественные или искажённые, но в то же время завораживавшие, как в упоительном сновидении, – проплывали мимо нас бесконечной белоснежной и сверкавшей вереницей.

У меня начала болеть голова, и, прикрыв глаза, я включила свежий воздух и глубоко вдохнула. Время, казалось, остановилось, пространства тоже не было – только ровный гул моторов и наш одинокий небольшой салон, который висел в воздухе Бог знает где, словно в вакууме, со всеми своими пятнадцатью пассажирами и двумя пилотами.

Когда я вновь открыла глаза, представление уже завершилось. Странные фигуры и существа больше мимо нас не проплывали, а вместо этого мы были окружены непрозрачными молочными стенами. Не чувствовалось абсолютно никакого движения. Мы, казалось, стояли на месте.

Но вдруг самолёт накренился, затем резко устремился вниз, и в следующий миг мы уже рассекали "млечный путь", направив наш нос к земле и высоко задрав хвост. Мне пришлось напрячься, дабы не соскользнуть с кресла, а на передней стенке салона вспыхнула красная электрическая табличка с предупреждением: "Пассажиры, застегните вокруг вашей талии кожаные ремни. Мы идём на посадку". Нам навстречу устремились шпили, крыши и дымоходы, и повсюду развевались нацистские флаги. Это был Данциг. Ещё несколько захватывавших дух виражей, и мы принялись кружить над аэродромом, спускаясь всё ниже и ниже. Раздался лёгкий толчок, и мы коснулись земли, продолжая поначалу мчаться на, как мне казалось, ужасающей скорости.

"Идеальное приземление", – выкрикнул кто-то, перекрывая шум, когда самолёт остановился.

Когда мы все вышли, я обнаружила, что, помимо того, что у меня заложило уши, я ещё с трудом могла идти, поскольку ноги стали слабыми и дрожащими и с трудом несли меня по полю, словно пьяную. Но, украдкой взглянув на других пассажиров, я, к своему удовлетворению, заметила, что большинство из них также брело, пошатываясь.

"Где именно мы находимся?" – робко спросила бедная дама с принявшим зеленоватый оттенок лицом, всё так же сжимая в руках свои коричневые бумажные пакеты, число которых прискорбно уменьшилось.

"Мадам, вы находитесь в Данциге, столице Польского коридора", – сурово ответил молодой немец со свастикой в петлице.

"Польского коридора?" – слабо выдохнула она. Её разум, очевидно, был так же ослаблен, как и её тело.

"Ну да, той полоски земли, которая сделала Данциг международным портом. Но очень скоро она к нам вернётся, – разъяснил он с ужасно важным видом. – Посмотрите, как реют повсюду наши флаги. Это показывает, на чём основаны народные настроения. Я здесь живу. Я знаю".

"Возможно, это и так, – пробормотал пассажир-американец, который направлялся в Россию, чтобы попытаться продавать туда вина, – но вопрос в том, начнётся ли будущая война прямо тут, или Польша присоединится к Германии в случае проблем с Советским Союзом?"

Но в ту же минуту позеленевшая дама внезапно потеряла сознание или, как сочувственно заметил кто-то, ганц капу́т[48], и на этот вопрос так никто и не ответил.

В аэропорту мы были вынуждены вновь показать наши паспорта и билеты, и нам сказали оставаться в пределах ограждения.

Неудивительно, что я частично оглохла и у меня кружилась голова. Оказалось, что мы пролетели за два часа четыреста километров, и все восхищались мастерством пилота, который так точно провёл самолёт вслепую сквозь облака и "млечный путь". Все бывалые летуны пришли к общему мнению, что тот приземлился идеально, а потому поздравили его и похлопали по спине. Этот грузный на вид немец – солидный и надёжный человек дела – очень спокойно воспринял данную суету.

Через десять минут, как раз когда дама пришла в себя, а мои ноги чуточку окрепли, нам велели вновь забираться в самолёт. Забыв наклониться в дверном проёме, я сильно ударилась головой.

"Мне жаль!" – промолвил сочувственный голос. Он принадлежал высокому юноше, студенту Принстонского университета. Билл Селден, тоже летавший впервые, только что, как и я, въехал лбом в косяк и вообще чувствовал себя примерно так же – оглохшим и неустойчивым. Отсюда и его симпатия ко мне, как он сказал мне позже, помогая ковылять взад-вперёд по следующему лётному полю.

Мы снова взмыли ввысь, и под нами раскинулся Данциг с его багровыми черепичными крышами, тёмно-синим морем и белыми кораблями в гавани. Но вскоре мы снова оказались в облаках без какой-либо видимости – на этот раз в тускло-серых дождевых, – и с двух подвесных моторов стала капать конденсировавшаяся на них влага.

"Я думаю, они смогут это выдержать, если только туман не начнёт замерзать, – прокричал продавец вина за моей спиной, а потом успокаивающе добавил. – Но не стоит волноваться, мы для этого недостаточно высоко забрались".

Конечно, этот самолёт не был местом для лёгкой и приятной беседы, и только благодаря крикам, воплям и визгам мы могли быть услышанными.

Бросок до Кёнигсберга занял сорок пять минут, и, даже не будучи опытной авиапутешественницей, я всё ж таки смогла понять, что для полётов погода была действительно плохой. Но это и вполовину не столь сильно беспокоило меня, как движение самолёта, который неожиданно резко то проваливался, то подпрыгивал. Вот он нырнул вниз, отчего у меня перехватило дыхание, затем дёрнулся вверх, опять вверх и снова вниз – чередой коротких неровных рывков, как в вышедшем из строя лифте.

Я вспомнила грациозные взмахи руками мистера Ницше и его нежное описание: "Мягко вверх-вниз, вверх-вниз, совсем как на качелях в летнем саду".

Я мрачно покачала головой. Нет, такое описание совсем не подходило. Это было гораздо больше похоже на ощущения, которые испытываешь на американских горках, когда едешь по ним впервые. И тогда я решила, что если когда-нибудь ещё всерьёз захочу полетать, то буду пользоваться открытыми аэропланами, а не закрытыми самолётами, которые так невыносимо пахнут кожей. Затем, ухватившись за поручень перед собой, я устроилась в кресле так крепко, как только могла, и, закрыв глаза, мысленно составила пару неприятных писем мистеру Ницше, одно противнее другого.

Покончив с этим, я опять выглянула в иллюминатор. Удивительно, но облака и туман полностью исчезли, и погода снова стала прекрасной. Мы теперь летели над Фри́шес-Хафф[49], между двумя мирами ослепительной синевы – глубокой синевой неба и сверкающей синевой моря, которое простиралось слева до самого горизонта, тогда как справа лежала земля с её обычными зелёными и золотыми заплатами. Вскоре показались башни Кёнигсберга, и мы спустились на лётное поле, где пересели в другой самолёт поменьше. Тот, который мы оставили, летел прямым рейсом из Берлина в Москву, а этот направлялся в Ленинград.

На этот раз нам достались самые передние места, и, как ни странно, я начала ощущать скорость. Это было похоже на полёт сквозь воздушное пространство вперёд головой, а стоило мне посмотреть вниз, как меня впервые стало мутить. Более того, в этом самолёте не оказалось вентиляционных трубок, что только усугубляло ситуацию.

Снова мы были посреди океана белых облаков, снова странные фигуры появлялись и проплывали мимо иллюминатора. Теперь они походили на карусельных лошадок-качалок с жуткими ухмылками и развевавшимися хвостами. "Ты заплатила свои несколько копеек и теперь едешь с нами, – казалось, насмешливо ржали они, – и ты не сможешь слезть, пока не смолкнет музыка, ты не сможешь слезть, ты не сможешь …"

После Тильзита[50] мы полетели над сушей, оставив позади Балтийское море и гряды облаков. Но, несмотря на то, что погода казалась идеальной, самолёт немилосердно болтало всю дорогу до Риги. Целый ряд совершенно новых ощущений заставил меня почувствовать себя несчастной, ужасный шум моторов, будто стальной обруч, давил мне на виски, а воздушные ямы, глубокие, как пропасти, и высокие, как горы, следовали одна за другой бесконечной чередой. Буду ли я когда-нибудь снова чувствовать себя нормально, тоскливо спрашивала себя я, или моя стезя – вечно нестись сквозь пространство столь чудовищным способом, шарахаясь то вверх, то вниз, хватая ртом воздух и изо всех сил пытаясь вырваться из безжалостного стального кольца, которое всё сильнее и сильнее давило мне на лоб. Я по глупости пролила несколько слезинок отчаяния, и это помогло мне снять напряжение. Потом я огляделась и увидела, что почти все пассажиры, хотя никого из них вроде бы не мутило, выглядели напряжёнными и чувствовали себя не в своей тарелке. Вид этих побелевших лиц значительно поднял мой боевой дух. Однако Вик был всё так же раздражающе здоров и бодр и неодобрительно покачал головой, увидев мои мокрые глаза и блестевший нос.

"Возможно, ты хотела бы пересесть на поезд?" – любезно спросил он на аэродроме Риги, видя моё плачевное состояние, когда я уныло брела рядом с ним. Но я не сдавалась, потому что до Ревеля было двадцать часов езды на поезде, в то время как лететь самолётом оставалось всего два.

"Было бы серьёзным регрессом начать двигаться со скоростью пятнадцать миль в час после ста пятидесяти", – задумчиво подытожил он, и я изо всех сил постаралась изобразить энтузиазм и поспешно согласилась, сказав: "О, да, конечно, конечно, давай продолжим наш путь самолётом".

Я была вознаграждена за своё благородное решение, так как погода стала абсолютно идеальной и, когда мы летели над спокойным, словно зеркало, Балтийским морем, не случилось ни единого подскока или провала. Движение было столь плавным, тихим и приятным, что вскоре мои силы стали неуклонно восстанавливаться и я даже мысленно разорвала неприятные письма, написанные мистеру Ницше.

Лишь около Пярну, где мы, покинув море, опять полетели над сушей, болтанка возникла снова и сопровождала нас до самого Ревеля. Но я уже стала к ней привыкать, она не действовала на меня так, как вначале, и, когда мы наконец спустились на лётное поле, я уже чувствовала себя старой закалённой летуньей и беззаботно расхаживала туда-сюда.

В Ревеле мы собирались заночевать, чтоб я могла навестить могилу своей матери. Но двое наших товарищей по путешествию хотели сразу же лететь в Ленинград и были чрезвычайно расстроены, когда их уведомили, что им всё-таки придётся остаться на ночь, так как самолёт не мог вылететь туда до следующего полудня.

"Но почему же, почему?" – шумели они возмущённо.

"Потому что в Ленинграде мокрое лётное поле. Там прошёл очень сильный ливень", – ответил чиновник со смущённым выражением в глазах.

Разумеется, он врал, так как мокрое после ливня лётное поле не выглядело таким уж весомым поводом для прекращения регулярных авиарейсов. Всё это звучало весьма подозрительно.

Позже мы выяснили истинную причину отмены: оказалось, что накануне российский пилот пролетел довольно низко над запретной территорией, после чего эстонские власти заявили Москве решительный протест и уведомили, что больше не позволят советским самолётам вылетать из Ревеля в Ленинград, пока обстоятельства этого последнего рейса не будут им самым подробным образом разъяснены советскими властями.

Поскольку им больше ничего не оставалось делать, двое безутешных пассажиров, одним из которых был Билл Селден, присоединились к нам, и мы вместе проследовали в отель "Рим", который был рекомендован как лучший в городе. Когда мы подъехали к нему, я сразу его узнала. Это было то же самое место, где я ненадолго останавливалась, когда уезжала из России в октябре 1922-го года. Я узнала и вестибюль, и лестницу, даже номер показался мне тем же самым. Однако сколько же всего с тех пор произошло, "сколько воды утекло", выражаясь старой русской поговоркой.

Тогда я тоже делала остановку в Ревеле, чтобы навестить могилу своей матери. К тому моменту она была мертва полтора года. Теперь, двенадцать лет спустя, я снова прибыла сюда с той же целью. Но найду ли я её могилу, с тревогой думала я. Ведь я не могла точно вспомнить, где она находилась, и никто не был способен мне подсказать, если бы только я не нашла Хвольсонов или Игнатьева, которые ухаживали за моей матерью, когда она умирала, а затем её похоронили. Я решила, что лучше всего попытаться что-то выяснить в Русском православном кафедральном соборе. Была суббота, и, несомненно, в это время должны были служить вечерню. Нацепив шляпку и пальто, я поспешила по узким старомодным улочкам к храму. Как я и ожидала, вечерня уже началась, и, постояв немного и послушав знакомые песнопения и молитвы, я подошла к прилавку, где продавались свечи и маленькие иконки, и спросила человека, стоявшего за ним, не мог ли он дать мне какую-либо информацию об одной могиле на кладбище.

"Нет, – мрачно ответил он, – я ничего об этом не знаю. И здесь никто о таком не знает. Это же не кладбищенская церковь".

У меня упало сердце. "Тогда, возможно, вы знаете адрес господина Хвольсона?"

"Нет, не знаю, никогда даже о нём не слышал".

"А как насчёт графа Алексея Игнатьева?"

"О, его здесь больше нет, он в Париже. Но прекратите уже болтать во время службы – это неприлично".

"Но вы не понимаете, – в отчаянии прошептала я, а затем, надеясь заинтересовать его, продолжила, – я живу в Америке, пересекла океан и прилетела на самолёте из Берлина, чтобы найти могилу своей матери. И я не могу оставаться здесь надолго. Итак, вы позволите мне уйти после столь долгого путешествия, даже не поделившись хоть какой-нибудь информацией?"

В конце концов, он, похоже, слегка смягчился и, выглядя уже не таким сварливым, сказал: "Ну, что ж, в таком случае вам лучше отправиться прямиком на кладбище на окраине города. Там есть лишь одно православное кладбище при храме, который так же, как этот, назван в честь Александра Невского. Там они должны знать о могиле вашей матери".

"Почему же вы сразу об этом не сказали?" – хотелось мне упрекнуть его, но потом я подумала: "Да что толку", – и поспешила уйти. Однако я обнаружила, что для посещения кладбища было уже слишком поздно, и мне пришлось отложить это до следующего утра – воскресного.

Неожиданно я вспомнила адрес Хвольсонов. Это был дом 73 по улице Пикк. Но, увы, когда я наконец нашла его, пожилой человек у двери сказал мне, что они давно переехали и теперь живут где-то на берегу Чёрного моря.

На следующий день рано утром мы отправились на кладбище, находившееся сразу же за пределами этого маленького городка в сторону моря. У ворот я спросила женщину-сторожа о захоронении, но она, похоже, не знала, где то находилось, и сообщила, что единственный человек, который мог мне хоть как-то помочь, – это псаломщик, который сейчас был занят пением в церкви, так как служба уже началась и должна была продлиться до полудня.

Итак, мы вошли в церковь, и я пробыла там половину службы, которая оказалась необычно долгой, поскольку произносилось много молитв за усопших и длинные списки имён зачитывались традиционным распевом. Без сомнения, именно здесь тринадцать лет назад состоялось отпевание моей матери. На полу ветхого товарного вагона она две недели добиралась из Ленинграда в Ревель по пути в Англию, почти не имея с собой пищи, за исключением скудного запаса сваренных вкрутую яиц, молока и чёрного хлеба, которые мне с большим трудом удалось раздобыть для неё в те дни голода и хаоса. Последние трудности, постигшие её после долгого тюремного заключения, оказались для неё непосильными, и, хрупкая и ослабевшая, похожая на призрак себя самой прежней, она заболела по дороге и умерла в Ревеле в полном одиночестве, если не считать бескорыстно помогавших ей Хвольсонов и Игнатьева[51].

Тут, в центре храма, должно быть, стоял её гроб, и в мерцающем свете свечей её миниатюрное белое лицо с классическими чертами, бесспорно, больше, чем когда-либо, походило на мраморную скульптуру спящей Венеры, поскольку именно Венерой её часто называли при жизни. Уложили ли перед этим её мягкие волосы так, как ей больше всего нравилось? Она же всегда старалась выглядеть "милой и опрятной", даже когда была тяжело больна. Но я больше не могла вынести этих мыслей. Мне нужно было немедленно что-то предпринять. Я решила сама поискать могилу. Поэтому вместе с Виком, который курил, ожидая меня, на улице, я к этому и приступила.

Я надеялась, что вспомню то место, но никак не могла его найти. Я металась туда-сюда, вверх-вниз по узким проходам с надгробиями по обе стороны. Я знала, что оно где-то на этом склоне холма, но где, где? Наконец мне показалось, что я нашла нужный участок, однако могила была в ужасном состоянии. Неужели это она? На земле лежал выцветший деревянный крест, холмик зарос высокими сорняками, а вокруг него валялись осколки битого стекла. Это не могло быть её могилой … И всё же, почему бы и нет? Я ведь не появлялась здесь двенадцать лет, и за такое долгое время всё могло развалиться на куски.

Трясущимися пальцами я стала собирать стекло и выдёргивать сорняки. После этого мы попытались поднять крест и поставить его на место.

"Послушай, дорогая, – сказал Вик, – ты же не знаешь, действительно ли это могила твоей матери. Не расстраивайся так, пока мы её не отыщем. Если это и правда она, то мы, пока находимся здесь, сразу приведём всё в порядок. Мы останемся ещё на день или на два, можно и дольше – сколько потребуется, пока всё не будет доделано. Я обещаю тебе это. Но сначала давай вернёмся в церковь и спросим".

В конце концов бесконечная служба закончилась, и я смогла поговорить с псалмопевцем. О да, он прекрасно помнил захоронение, более того, он сразу же был готов меня к нему провести. Хотела бы я, чтобы там были произнесены особые молитвы? Хотела бы? Тогда ладно, он позвонит священнику.

Через пять минут прибыл старый отец Иоанн, и мы двинулись по кладбищу – маленькая скорбная процессия под только что начавшимся моросящим дождём: впереди псаломщик, за ним батюшка, всё ещё одетый в фиолетовую рясу, затем мы с Виком. Вскоре псаломщик привёл нас на нужное место. К моему облегчению, это была не та разрушенная могила, а другая, находившаяся неподалёку на том же склоне холма, как я и запомнила, и обнесённая железной оградкой. Простой чёрный железный крест стоял прямо и прочно на своём цементном основании, и на нём ясно читалось:

МАРИЯ МИХАЙЛОВНА СКАРЯТИНА

Урождённая княжна Лобанова-Ростовская

Родилась в 1851 Умерла в 1921

"Я есмь путь, и истина, и жизнь"

Иоанн 14:6

Сам холмик был также залит цементом, а на его вершине оставили открытое пространство, предназначенное для цветов. Однако цветов там не было. Лишь в изобилии росли сорняки.

Священник начал читать заупокойную молитву, и мы с Виком опустились на колени в высокой мокрой траве. И пока батюшка и псаломщик исполняли заупокойные песнопения, яркие видения моей матери и меня самой в детстве быстро проносились в моём сознании, стирая настоящее и заставляя вновь переживать прошлое.

Как когда-то, давным-давно, я вижу себя стоящей рядом с ней на панихиде по её отцу … И, к своему удивлению, замечаю, что она в это время плачет. Её голубые глаза широко раскрыты, и слёзы медленно катятся по щекам на чёрную креповую отделку платья, где в течение нескольких секунд сверкают, как бриллианты в её броши. Её пальцы крепко сжимают спинку стоящего перед ней стула, их костяшки побелели и напряжены.

Я с недоумением смотрю на неё. Почему она плачет сейчас, когда дедушка Лобанов так давно умер? Позже я задаю ей этот вопрос, и она, в изумлении глядя на меня, отвечает дрожащим голосом: "Однажды, Вишенка, ты поймёшь. Есть некоторые вещи, некоторые чувства, которые даже время не в силах изменить".

Конечно же, тогда я её не поняла, на это потребовались годы.

Затем я снова вижу нас обеих вместе, только на этот раз в семейном склепе Скарятиных. Мы опять стоим бок о бок на очередной поминальной службе, и наш собственный церковный хор прекрасно, с хорошо натренированными профессиональными эмоциями, исполняет те же самые заупокойные песнопения. Теперь она не плачет и, повернувшись в какой-то момент ко мне, с глубоким вздохом шепчет: "Я так устала, Малышка; эти долгие службы по родственникам, коих я вообще не знала, действительно утомляют. И здесь так холодно. Бр-р-р, как же мне ненавистна мысль о том, что я когда-нибудь буду лежать вон там". И она указывает на два пустых места в углу склепа, которые предназначаются ей и моему отцу после смерти. "Как бы я желала, чтобы этого можно было избежать", – дрожа, добавляет она.

И её желание исполнилось. Она лежит не в той сырой мрачной крипте, а под открытым небом, на зелёном склоне холма у моря.

А вот она выглядит сияющей и прелестной, когда входит в мою старую детскую, одетая в серебристо-голубой бархат и украшенная бриллиантами, так как собирается на придворный бал. Эти драгоценности сверкают в мягком свете лампады, горящей перед иконой святой Ирины над моей кроваткой, и когда она низко-низко склоняется, дабы поцеловать меня на ночь, сладкий аромат фиалок окутывает меня и остаётся со мной, пока я не засыпаю.

"Подожди минутку, не уходи", – шепчу я, но она тихонько смеётся, раздаётся нежный шелест шёлка, и она исчезает.

"О, не уходи", – прошептала я и сейчас, стоя на коленях в мокрой траве и слушая, как над головой шелестели листья. Но внезапно чары рассеялись, видения испарились, и я снова услышала голос священника, произносившего над её могилой заключительные слова панихидного молебна: "Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Марии, и сотвори ей вечную память".

"Вечную память", – повторил псаломщик, а затем отозвалось эхом и кладбище вокруг нас. Поминание завершилось.

Через несколько минут мы уже обсуждали со старым отцом Иоанном вопрос о том, чтобы могила содержалась в достойном состоянии и на ней сразу же посадили цветы вместо сорняков.

В тот же день мы вылетели в Ленинград. Небольшой одномоторный самолёт с первого взгляда вызвал у меня некоторые опасения, поскольку выглядел пугающе маленьким и хрупким по сравнению с огромными трёхмоторными машинами, на которых мы до сих пор летали. "Если нас так болтало на тех здоровенных монстрах, – мрачно подумала я, – то каково же оно будет на этой плюгавенькой штучке". Но, что удивительно и невероятно, она взлетела без каких-либо хлопот и почти сразу же стрелой взмыла прямиком в тёмно-синее небо.

Салон был таким крошечным, что, даже не вытягивая шеи, мы могли смотреть по сторонам через два широких иллюминатора, которые были намного больше, чем на прошлых самолётах. Шума почти не было, и мы реально могли общаться друг с другом, не крича и не жестикулируя, и хотя движение было быстрым, не возникало захватывающего дух ощущения, словно летишь в пространстве вперёд головой. Напротив, это было скорее похоже на езду в нашем собственном автомобиле, который каким-то магическим образом покинул земные дороги и продолжал катиться по небу всё тем же спокойным аллюром.

Прямо перед собой мы могли отчётливо видеть все датчики на приборной панели пилота, показывавшие высоту в семьсот метров и скорость в районе ста девяноста километров в час. Серебристые крылья самолёта сверкали на солнце, мотор гудел, и мы неуклонно поднимались всё выше и выше.

Слева от нас блестел голубой, как яйцо дрозда, Финский залив, а под нами простирались широко и далеко в направлении восточного горизонта необъятные и тёмные леса Севера, лишь изредка прерываемые болотистой растительностью или полосками плохо обработанной земли разных цветов с иногда проглядывавшимися то здесь, то там соломенными крышами сельских домов. На этот богато украшенный ковёр отбрасывали свои двигавшиеся тени, образуя странные тёмные узоры, проплывавшие мимо нас мелкие облака. Эти бесконечные облачные вереницы тянулись сюда прямо с Северного полюса, ведь впереди простиралась плоская и низкая равнина и ничто не могло остановить или даже затруднить их продвижение, пока они, пройдя над Северным Ледовитым океаном, ползли вглубь материка.

Финский залив делался всё уже и уже, и лёгкие воздушные облака медленно сменились более тёмными и тяжёлыми, наполненными дождём. Неожиданно прямо перед нами выросла огромная чёрная гряда. В ней то и дело вспыхивали молнии, а затем до нас долетали ужасные раскаты грома. Мы летели точно в направлении грозы. Но стоило нам приблизиться к ней, как пилот резко повернул влево, и мы стали огибать грозовую тучу, фактически пролетая у самого её края. Из густой тёмной массы лил проливной дождь, в то время как над морем с безоблачного неба ярко светило солнце.

Вскоре гроза осталась позади, и, миновав средневековую эстонскую крепость Нарва, мы пересекли границу и влетели на территорию СССР, спустившись на высоту в двести метров, дабы пограничный патруль мог чётко разглядеть, кто мы такие. После чего, вновь быстро поднявшись до пятисот метров и даже выше, мы миновали первый русский город – Ямбург.

Длинные унылые леса и болота, словно драконы из сказки, охраняли въезд в Ленинград. Но тут показался Кронштадт, крошечный островок посреди моря, а затем утопающий в деревьях Ораниенбаум и Петергоф с его сверкающими каналами, сбегающими к большой воде. И там, в самом начале Финского залива, лежал город Петра.

Я могла видеть все знакомые достопримечательности: и блистающий купол Исаакиевского собора, и сияющий шпиль Адмиралтейства, и десятки других куполов и шпилей. Там же были и зелёные острова, и Нева, и огромные верфи и причалы, где стояло множество кораблей.

Ленинград с воздуха, с неба – какой же он вызвал трепет у возвращавшейся уроженки этого города, для которой тот по-прежнему оставался сердцем мира.

Часть Вторая. СССР

Приход моды в Ленинград

Когда мы вышли из самолёта в аэропорту Ленинграда, высокая, темноволосая и поразительно красивая девушка отделилась от небольшой группы чиновников, стоявших возле таможни, и направилась к партии туристов, которая прибыла одновременно с нами на другом воздушном судне, но гораздо большего размера. Все они были французами, и девушка обратилась к ним на их родном языке, говоря бегло и практически без русского акцента.

"Я пришла, чтобы помочь вам пройти таможню", – сказала она, улыбаясь и показывая свои ровные белые зубы.

Я наблюдала за ней с растущим интересом, поскольку та была не только чрезвычайно хороша собой и уверенно держалась, но и её одежда выглядела неожиданно красивой для советской девушки. Сшитый на заказ костюм из чёрной ткани с юбкой до щиколоток и коротким жакетом до бёдер выгодно подчёркивал её стройную фигуру. Ещё на ней были блузка из мягкого белого шёлка, плотно облегавшая голову и немножко надвинутая на один глаз чёрная шляпка, чёрные туфли и чулки телесного цвета, а в руке она держала чёрную кожаную сумочку с серебряной монограммой. Нитка жемчуга на шее и маленькие жемчужные серёжки, которые выглядели подозрительно настоящими, дополняли этот наряд.

"А она шармо́нт[52], эта маленькая советская мисс", – прошептал один мужчина другому, который кивнул, однако ответил несколько настороженно: "Да, но здесь уже начинается пропаганда. Нам прислали эту юную красотку, чтобы произвести хорошее впечатление".

При этих словах, произнесённых не слишком-то тихо, вся компания подозрительно уставилась на девушку. Видимо, она тоже услышала их, потому что на её лице внезапно появилось весёлое выражение, и я подумала, что она вот-вот должна была рассмеяться. Но та быстро взяла себя в руки и продолжила обращаться к группе туристов в спокойной и улыбчивой профессиональной манере хорошо подготовленного переводчика.

По дороге из аэропорта в отель, когда мы ехали через рабочие кварталы к центру города, моим первым впечатлением после почти двухлетнего отсутствия стало то, что большинство людей выглядели здоровыми и загорелыми и женщины казались гораздо лучше одетыми. Преобладал белый цвет: белые русские блузки, которые носили с тёмными юбками, белые костюмы из грубого крестьянского полотна и длинные белые толстовки с красной или синей вышивкой на рукавах и вокруг шейного выреза.

Однако женщины постарше предпочитали облачаться как обычно, то есть в основном в чёрное и с платками на головах, и только молодые, очевидно, стремились изменить свой стиль. Немногие из них носили традиционные косынки, и большинство ходило по улицам с непокрытой головой и длинными причёсками – либо очень прямыми, либо с вьющимися перманентными волнами.

В тот вечер к нам в гости зашли две наши маленькие русские подруги, Маруся и Катя, и меня снова удивило, как красиво они были одеты. На Марусе был зелёный шёлковый костюм с коротким жакетом и шёлковой блузкой цвета слоновой кости, а на Кате – тёмно-синее атласное платье с узором из розовых цветов. Марусина соломенная шляпка с широкими полями была коричневой, а Катя красовалась в нарядном белом берете, подчёркивавшем загар её здорового круглого лица. Обе девушки были в носках и белых матерчатых туфлях на низком каблуке, и у обеих имелись одинаковые большие – практически размером с портфель – коричневые кожаные сумки, которые большинство женщин в СССР считало необходимыми.

В итоге, после того как мы рассказали друг другу все новости, наша беседа сразу перешла на наряды.

"Судя по тому, что я видела, многие из вас в этом году одеты намного лучше", – заметила я.

Маруся и Катя радостно захихикали. "Ага! Значит, вы это уже заметили, – вскричали они в один голос. – Мы и не сомневались. О да, с каждым днём мы одеваемся всё лучше. Просто понаблюдайте повсюду за девушками и молодыми женщинами, и вы сами в этом убедитесь. И послушайте, вам совершенно точно, как только сможете, нужно сходить в универмаг. В этом году это нечто новенькое".

"Куда?" – спросила я озадаченно, поскольку никогда раньше не слышала этого слова.

"В универмаг, душенька, что означает универсальный магазин. Это новейшие центры торговли, где вы сможете ознакомиться со всеми модными новинками и купить любую одежду, которую пожелаете".

"Но разве вам не нужно иметь рабочую карточку, партийный билет или что-нибудь в этом роде, чтобы делать покупки в этих универмагах?" – поинтересовалась я.

"Вовсе нет. Любой может зайти и купить всё, что заблагорассудится. Этим они и отличаются от Торгсина или кооперативных магазинов. В Торгсине вы по-прежнему покупаете за иностранную валюту, а в кооперативных магазинах вы должны быть членом, в то время как здесь принимаются только российские деньги и любой универмаг открыт для всех желающих. В здании бывшего Гвардейского экономического общества есть замечательнейший магазин. Вы должны его увидеть".

На следующее же утро я туда отправилась. В дореволюционные времена это экономическое общество обслуживало гвардейских офицеров и их семьи и было любимым магазином Генерала, то есть моего отца. Он постоянно ходил туда и, хотя на самом деле ему ничего не было нужно, покупал что-либо просто ради удовольствия.

"Моё Экономическое Общество", – с гордостью называл его он, принося домой всевозможные бесполезные и самые отвратительные предметы, которые заставляли мою мать в отчаянии разводить руками.

В последний раз я была в этом магазине, когда Генерал пригласил меня помочь ему выбрать рождественские подарки для прислуги. Вместе, рука об руку, мы бродили с этажа на этаж, рассматривая вещицы, обсуждая их и покупая, и наконец, измученные, решили выпить чаю на балконе ресторана, который смотрел на главную лестницу.

Удобно откинувшись на спинку кресла и выпивая один стакан некрепкого чая за другим, он доверительно сказал: "Послушай-ка, Губернаторша[53], нам нужно с тобой почаще приходить сюда вместе. Я не знаю, почему твоей матери тут не нравится, но тебе же нравится, и ты мне сильно помогаешь, действительно очень сильно". И он, удовлетворённо вздохнув, бросил в свой стакан шестой кусочек сахара – дома это было запретной роскошью, так как слишком много сахара считалось вредным для здоровья.

Но мы туда так и не вернулись, ведь вскоре разразилась революция и Гвардейское экономическое общество пошло по пути всех торговых заведений в те дни всеобщего разрушения.

Теперь, подходя к универмагу, я узрела в его витринах яркую выставку женской одежды. Костюмы из ткани, похожие на тот, что был на хорошенькой девушке в аэропорту, простые платьица с оборками и бантами под надписью "Для дневного ношения" и вечерние платья с очень длинными юбками и короткими пышными рукавами, которые, похоже, были в большой моде, и позже я видела их повсюду.

Внутри магазина кипела активность, и люди входили и выходили из него двумя непрерывными потоками. У входа, на большом круглом возвышении, стояли восковые фигуры в человеческий рост, демонстрировавшие последние модели. Все они были несколько потрёпанными и пыльными и медленно вращались, в то время как большая толпа, стоя вокруг, наблюдала за ними с живым интересом, как за кукольным представлением, хихикая, и толкая друг друга локтями, и умиляясь: "Смотри, смотри, разве они не прекрасны?" Увы! Для любых глаз, кроме русских, они вряд ли выглядели бы таковыми.

Одна фигура была облачена в вязаный, немного выцветший спортивный костюм цвета лаванды. На другой было представлено тёмно-синее с красным дневное платье, очень походившее на то, в котором пришла накануне Катя, а третья показывала вечернее платье по последней моде, которое было сшито из блестящего синего сатина с неизбежными короткими рукавами-буфами, узкой полоской сероватого меха вокруг шеи и небольшим пыльным шлейфом, волочившимся по земле.

Дальше по проходу продавались разнообразные аксессуары: меховые шейные платки, яркие шёлковые шали, шарфы, ювелирные изделия, перчатки, духи, косметика – всё очень дешёвое, как в подвале второсортного западного торгового центра. Целый прилавок был отведён под сумочки из превосходной русской кожи, но нигде я не увидела вечерних вариантов: ни шёлковых, ни бисерных, ни парчовых. Позже мне сказали, что та же самая дневная кожаная сумка или сумочка используется и вечером.

"Даже с официальным платьем?" – удивилась я.

"Ну, да, разумеется, ведь какой смысл приобретать ещё одну необычную вечернюю сумочку, когда у вас есть красивая и удобная кожаная? Это было бы пустой тратой денег".

Я медленно шла по различным проходам и наконец добралась до специального детского отдела, где продавалась детская одежда с обычными бантиками и рюшечками, а также вязаные шерстяные изделия, и обувь, и игрушки.

Здесь снова меня ждало открытие, так как после революции на игрушки смотрели неодобрительно, считая их устаревшими и ненужными для маленьких пролетариев. Однако теперь они появились, но в основном развивающие, использовавшиеся в детских садах: кубики, цветные карандаши, животные, цветы, алфавиты и прочее подобное. Ничего фантастического вроде драконов, ведьм или страшилищ, поскольку это было категорически запрещено. Да и детские книги тоже должны были быть поучительными и вместо того, чтобы рассказывать сказки или какие-то выдуманные истории, давать полезную информацию о поездах, кораблях, фабриках, машинах, электричестве и различных природных феноменах, которые ранее могли быть истолкованы как сверхъестественные. Многие из этих книг были хорошо написаны и столь красочны, что привлекали внимание детей и интересовали их не меньше, чем любые волшебные вымыслы.

Мы провели вечер с моей пожилой прежней горничной Татьяной, которая, несмотря на свои преклонные годы, после революции быстро сделалась успешной профессиональной портнихой. И она немало мне поведала о новой моде.

"О, да, в этом году одеваются гораздо лучше, чем когда-либо за очень долгое время, – сказала она, – на самом деле впервые с 1917-го года. Разве вы не помните, как они выглядели в дни революции: юбки до колен, шерстяные чулки, кожаные пальто, кепки, ужасно короткие стрижки и, как правило, револьверы за поясом?"

Я кивнула. Как же не помнить, если я сама была одета так же, только без револьвера?

"Теперь, – продолжила она, – каждая девушка, безусловно, мечтает о том, чтоб у неё было три вида платьев – для утреннего, дневного и вечернего ношения. И, конечно же, перманентная завивка и маникюр с розовыми ногтями, а ещё помада, пудра и румяна, хотя и не слишком много. Это уже считается дурным вкусом. Ведь сначала, когда косметику опять разрешили, некоторые из девушек накрашивались, точно клоуны. Однако теперь они знают, как это правильно делать и как прилично одеваться. Поверьте, некоторые материалы действительно очень хороши".

И Татьяна удовлетворённо вздохнула, потому что всегда любила шить и ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем работа с красивыми и добротными тканями. Она была так взволнована всеми этими разговорами о моде, что её увядшие щёки порозовели ещё сильнее, а глубоко посаженные карие глаза заблестели так, как не блестели уже много лет. Удивительная старушка! После комфортной жизни на службе у моей матери, когда всё, что она делала, – это проектировала и шила для нас красивые платья в неторопливой художественной манере, так как была необычайно темпераментна и никогда никому, даже своей госпоже, не позволяла вмешиваться в её работу, теперь она придумывала и воплощала новые фасоны для энергичных молодых ударниц.

Её древний комод оказался забит всякой всячиной, включая кусочки шёлка и сатина, которые она, должно быть, копила в течение долгого времени.

"Ах ты, старая скряга! – воскликнула я. – Так ты их припрятывала!"

И я вытащила призрачные остатки наших с мамой былых платьев, которые мы стали любовно разглядывать, предаваясь воспоминаниям.

"Вот это было частью розового платья для танцев, которое я сшила для вас в Троицком в то последнее лето перед революцией, – тихо сказала она, – а эту отделку я использовала для фиолетового бархатного вечернего платья Её Сиятельства, вашей Мамаши. А это – смотрите, смотрите, вы помните? Я подготовила его на ваш шестнадцатый день рождения".

И она вытянула из комода обвисшее и жалкое белое шёлковое платьице, расшитое выцветшими голубыми цветами.

"Мне кажется, что это куча старого хлама, – заметил Вик, наблюдавший за тем, как мы разбирали бесценный антиквариат. – Всё это барахло следует выбросить в окно. Я вижу там дряхлую ворону, похожую на старьёвщика. Давайте отдадим это ей". И он сделал выразительный жест, будто собирал все эти странные пожитки и выбрасывал их наружу.

"Нет, нет, нет", – взвизгнула старушка в неподдельной тревоге, думая, вероятно, что американец и правда способен на нечто дикое и эксцентричное.

А так как он продолжал жестикулировать перед комодом, та умоляюще ко мне повернулась: "О, пожалуйста, скажите Его Высокоблагородию, чтобы он ничего из моих вещей в окно не выкидывал! Он великий шутник, благослови его Господь, я это вижу, но ведь никогда не угадаешь, что может вытворить горячий американец".

И хотя я уверяла, что он просто дразнил её и развлекался, как мог, поскольку наши разговоры о моде наскучили ему до умопомрачения, она мне не поверила и весь вечер настороженно следила за Виком, вскрикивая от неподдельного ужаса всякий раз, когда он приближался к хранилищу её запасов.

В конце концов, увидев, что он углубился в изучение старого семейного альбома, она успокоилась и показала мне несколько платьев, которые только что закончила для своих новых заказчиц.

"А теперь взгляните на это, – предложила она, – Утреннее платье для молодой женщины, которая работает в конторе. Этот материал называется шёлковый лён, и он не мнётся. И она хотела, чтобы оно было без рукавов, потому что она пользуется пишущей машинкой и рукава ей мешают. Длина всегда одинакова, мы называем её средней, и есть большой чёрный бант, который в этом году считается очень модным. Её шляпка с широкими полями будет из того же материала, что и платье".

"А какие туфли она наденет с этим нарядом?" – поинтересовалась я.

"О, наверное, льняные на плоской подошве или, может быть, бежевые кожаные. Бежевый нынче самый любимый цвет".

Затем она достала два сшитых ею вечерних платья: одно из бледно-зелёного шифона, отделанного серебром, с похожими на крылья развевавшимися драпировками, другое из оранжевого шёлка с чёрными бархатными бантами на плечах и у шеи.

"Да они же просто прелесть, а ты великая художница, моя старая курица из Кёге[54]", – восхищённо воскликнула я, и мой комплимент был встречен лучезарной улыбкой и глубоким поклоном, в то время как Вик пробормотал, что хотел бы увидеть тех красоток, для которых были сшиты данные платья, или, что ещё лучше, позвать их прийти на примерку.

"Что он сейчас сказал, мой золотой зайчик[55]?" – с тревогой спросила она, и с ней чуть не случился припадок, когда тот вдруг схватил платья и направился к окну.

Потребовалось некоторое время, чтоб успокоить её, и только когда на неё снизошло счастливое озарение приготовить полную тарелку домашних булочек и поставить её перед Виком, она вернулась к демонстрации мне своих творений, хотя изредка, качая головой, и бормотала полувосхищённо-полувозмущённо: "За какого же шутника вы вышли замуж, мой золотой зайчик! Забавного, конечно, но слегка диковатого. Дома ему тоже всегда хочется всё выбросить из окна?" – и выглядела крайне недоверчивой, когда я заверяла её, что там он совершенно безобиден.

Вскоре она достала серый костюм, над которым сейчас работала.

"Вы увидите, что девушки часто надевают свои тканевые костюмы и по вечерам, – сказала она. – С шёлковой блузкой или блузкой из маркизета они даже в театре считаются приличным нарядом. Это касается тех, кто пока не может позволить себе вечернее платье, поскольку цены всё ещё весьма высоки. Однако, как правило, все предпочитают лёгкие платья из шёлка с принтом или шифона разных цветов – это в летнее время. Зимой, разумеется, каждая девушка мечтает о чёрном атласном платье. Драпировки, похожие на крылья, очень модны, как и накидки".

Я задалась вопросом, как эти новые женские веяния повлияли на энтузиазм девушек в построении своего социалистического государства, столь непохожего ни на одно другое в мире. Ослабило ли это их революционный пыл, сделав их поведение более мягким и "девичьим"?

Вскоре на этот вопрос был дан ответ: на большом собрании комсомольцев молодая ударница – красивая светловолосая девушка, одетая в развевавшееся голубое шифоновое платье, которое могло быть творением Татьяны, – встав, произнесла пламенную революционную речь. Она рассказала о достижениях революции, и развитии коммунистических идеалов, и целях второй пятилетки, подвергла критике отсталость транспорта, объяснила причины и указала на то, что делается для его улучшения, добавив, что, конечно же, женщины по-прежнему будут занимать значительное место в этой важной сфере деятельности.

И когда та взмахивала руками, поворачиваясь то направо, то налево к своей аудитории, серебряные блёстки трепетали, а "крылья" из шифона голубым облаком кружились вокруг неё.

Снова и снова я посещала подобные собрания и слышала, как девушки произносили похожие речи. Большинство из них, как выступавших, так и их слушателей, было всё так же одето в короткие юбки и блузки первых революционных дней, но неизменно попадались и одеяния ярких цветов, скроенные по новым лекалам советской моды, явно доказывая, что можно быть одновременно и пылкой большевичкой, и хорошо одетой женщиной.

Однажды вечером в театре я сидела рядом с молодой работницей, и в антракте мы разговорились. Обсудив пьесу и исполнителей, она сказала мне, что актрисы являлись образцами следования моде для всех женщин в СССР.

"Два года назад одна из моих любимиц на сцене носила платье, похожее на то, что сейчас на мне, – и она указала на своё шёлковое платье оливкового цвета. – Я влюбилась в него и начала шить такое же для себя. Но, поскольку я партийный работник, у меня крайне мало времени на подобные занятия, и на создание этого платья у меня ушла ровно пара лет. Теперь же, будучи законченным, оно устарело и стало старомодным. Сегодня вечером я надела его в первый раз, и дома надо мной все посмеялись. Видите ли, жакеты-болеро больше не носят. Что я могу с этим поделать?"

Я предложила той обратиться за советом к моей старой Татьяне, дав ей полное имя и адрес.

"А у вас очень красивое платье, – одобрительно промолвила она, – но почему вы не носите пуфы, это же ужасно модно в этом году? И вообще, кто вы? Вы замечательно говорите по-русски, но больше похожи на иностранку".

Я объяснила ей, и она продолжила: "Знаете, нам уже не очень-то и легко отличить иностранку от хорошо одетой русской? Ведь раньше мы подражали туристкам, и они создали наш стиль, но теперь просто оглянитесь вокруг. Наши женщины облачаются для театра во всё самое лучшее, и разве они не прелестны?"

Несомненно, публика выглядела гораздо наряднее, чем пару лет назад. И это совсем не походило на первые дни после революции, когда популярной была следующая песня:

"Ах, мама, мамуся, что мы будем делать,

Когда настанут зимни холода?

У тебя нет тёплого платочка,

У меня нет зимнего пальта!"

Мы все пели эту песню, часами стоя в очередях за хлебом, завёрнутые в одеяла и с замёрзшими, обмотанными тряпками ногами.

Неудивительно, что теперь они так заботились о своих новых, пусть даже скромных нарядах. Как-то мне случилось стоять у окна нашего номера в московской гостинице "Метрополь" во время внезапного сильнейшего ливня. Внизу, на людной улице, все спешили укрыться, и только девушки остановились, чтобы быстро снять туфли и чулки и спрятать их под блузки, очевидно, предпочитая бегать босиком под дождём и рисковать простудиться, чем испортить то, что, вероятно, было их единственной парой обуви.

"Мода? Как вы можете здесь говорить о моде? – возмущённо воскликнула американка, впервые посетившая Россию. – Да я никогда в жизни не видела столь потрёпанных, убого одетых существ. Я не нашла ни одного платья, которое мне захотелось бы купить или взять напрокат и надеть хотя б на десять минут, даже на вечеринку в трудные времена. Тоже мне, мода! Что вы разглядели в этой отвратительной одежде? Что у вас за глаза?"

"Русские глаза, – твёрдо ответила я. – Настоящие русские глаза, которые видели платья крестьянок и фабричных работниц до революции, и после, и два года назад, и вновь в этом году. И теперь определённо, о, да, совершенно определённо в России есть мода. Бедная, потрёпанная и, возможно, смешная в ваших глазах, но роскошная для русской молодёжи – нечто прекрасное и желанное".

Гостиница "Астория"

Виктор Блейксли

Вестибюль гостиницы "Астория" заполнен до отказа. В это время года иностранцы, в основном американцы, приезжают сюда, дабы стать свидетелями "величайшего шоу на земле" – увидеть страну Советов. Их число по сравнению даже с годом назад выросло более чем в два раза. Для большинства это абсолютно новый опыт.

Они прибывают поодиночке и парами, группами по десять и более человек, на кораблях, по железной дороге и самолётами и остаются здесь от двух до тридцати дней или дольше, чтобы впитать атмосферу "свободнейшей страны в мире" или же самой "забытой Богом" – в зависимости от индивидуальной точки зрения. В деле отношения к России не бывает золотой середины. Вы либо за, либо против, красный или белый, леворадикал или консерватор, и если у вас до приезда сюда ещё не сложилось мнение об этом "новейшем на свете явлении", то вы можете выработать его прямо тут, потому что, когда вы вернётесь домой, вас будут допрашивать, клеймить и приговаривать ваши же соотечественники. И они поверят вам только в том случае, если ваше мнение совпадёт с их собственным.

Аудитория "Советской панорамы" съезжается в Ленинград со всех штатов нашей родины. Она заполняет "Асторию" от чердака до подвала. В ней как богатые, так и бедные. Мужчины в вечерних смокингах с бутоньерками на лацканах трутся локтями с девушками-работницами автомобильного завода в Детройте. Дамы, увешанные драгоценностями, путешествующие в сопровождении горничных и с кучей чемоданов, полных парижских украшений, смешиваются с бизнесменами, ищущими контракты с советскими деловыми кругами и жаждущими торговли. Врачи, исследующие социальную медицину, в сопровождении своих жён и детей; школьные или университетские преподаватели на каникулах, некоторые из которых уже ведут обширные записи; студенты, путешествующие "насыщенно" и получающие от этого огромное удовольствие; представители всех классов, всех возрастов, и все одинаково возбуждены, задаваясь вопросом, что же они увидят дальше.

За стойкой озабоченные русские кассиры проверяют дорожные чеки и проворными пальцами подсчитывают суммы на специфичных китайских счётных устройствах. Четвёрка юных девушек только и делает, что раздаёт ключи. Телефонный коммутатор разговаривает на пяти языках, тогда как служащие гостиницы, известные как "коридорные", кланяются только что прибывшим гостям, выполняют их поручения или извлекают их багаж с многочисленными бирками из огромной кучи у входа. Лишь недавно приплыл круизный лайнер с ещё шестьюдесятью американцами, как обрадованными, так и растерянными, а то и напуганными своим знакомством с советским Ленинградом. Некоторые из них напускают на себя браваду, будто впервые собираются выйти за бруствер. В их глазах читается выражение: "Пусть это и коммунистическая Россия, но меня вам не запугать". Они толпятся у стойки, стоя терпеливо или нетерпеливо, в зависимости от своего темперамента, одни – естественно, другие – как автоматы, ожидающие, что их заведут и отправят в указанном направлении.

"Что за отель! Я не могу в это поверить, будто мы попали в 'Уолдорф'".

"А в той книге, которую мы читали, Джоан, говорилось, что всё было ужасно".

"Не стоит выносить поспешных суждений, юные леди".

"Что ж, по крайней мере, у них есть электрическое освещение".

"Погодите, пока мы не увидим наши номера".

Сбившись в плотную толпу, они стоят, преисполненные решимости быть готовыми ко всему, через что им предстоит пройти. Их возбуждение выражается в бесконечной болтовне.

"Может быть, это и правда величайшая страна в мире. Некоторые люди так думают".

"Интересно, а вода действительно потечёт? Я бы не хотела, моя дорогая, чтобы душ сразу заработал, это было бы так неромантично".

"О, Джон, я забыла порошок против блох!"

"Ничего страшного, мы здесь всего на три дня. Думаю, мы это переживем, если только нас не отравят".

"И, Мэдж, ох уж эти таможенницы. Я думала, они никогда не закончат досматривать мой багаж. А та большевичка вообще подняла мои шёлковые панталоны прямо у всех на глазах. Я была в замешательстве. Видимо, она подумала, что я контрабандистка. Спросила, было ли это подарками или чем-то в этом роде и есть ли у меня тут родственники. Ты только представь!"

"А где тут ресторан?"

"О, там миленько – на каждом столе маленькие лампы с абажурами. Я только что туда заглянула".

"Интересно, что сейчас делают Фрида и Эрл?"

"Как! Разве они не здесь?"

"Нет, они побоялись даже сойти с корабля".

В офисе "Интуриста" даже больше народу, чем у стойки. Его сотрудников буквально разрывают. Менеджеры составляют расписание, гиды знакомятся с чужестранцами на французском, английском или немецком, иногда используя все три языка, прежде чем установить контакт, а потом спрашивают своих подопечных, что им было бы интереснее всего посмотреть, – разговоры, которые обычно заканчиваются перед длинной доской объявлений с перечислением событий завтрашнего дня и временем отъезда и возвращения.

Эрмитаж? Детское село? Либо двухдневная поездка в древний Новгород. Может быть, посещение рабочих районов? Заводов? Можно и больниц, и тюрем, и школ.

Да, вы можете составить свою собственную программу. Если в списке чего-то, что вам нужно, нет, то просто спросите об этом.

"Я подготовлю ваш маршрут и напечатаю его на машинке. Разумеется, на английском".

"А мы хотим от всех отличаться. Что мы можем увидеть такого, чего не увидит никто другой?"

"Мы с мамой хотели бы пойти в церковь, завтра воскресенье".

"А то, что через дорогу, это Исаакиевский собор? Тот, что с куполом? Как интересно!"

"У мистера Хэнфорда тут работает племянник".

"Тогда вам и гид не понадобится".

"О, да, мы так и сделаем, ну, во всяком случае, в течение дня".

"Итак, вы из той группы юристов, которые изучают советское право!"

Через сорок восемь часов вся эта сумбурная болтовня изменится. Американцы легко всё усваивают. Скоро они будут чувствовать себя в Ленинграде как дома, как в Нью-Йорке. И побольше о нём узнают. Начнутся дискуссии и разногласия, пополняя великие ряды "левых" и "правых", учитывая происхождение, классовые различия, опыт, соперничающий с симпатиями, прогресс и просвещение для достижения результатов, одновременно необыкновенных и непостижимых.

Среди такой разношёрстной толпы тихо и незаметно проходят те, кто не связан ни с каким круизным лайнером или туром и живёт в СССР неограниченное время, дабы ознакомиться с условиями в стране из первых рук. Они иронично наблюдают за этими яростно спорящими людьми с родины и, похоже, их крайне забавляет бесплатное представление, устраиваемое их соотечественниками.

"Боже мой, какие идиоты! – бормочет мужчина рядом со мной. – Но, в конце концов, я не думаю, что их стоит винить, ведь они не знают языка, никогда не бывали здесь ранее, полны невероятных историй и непонимания, что в действительности происходит. И, учитывая всё это, тот факт, что они приезжают сюда в таком количестве, говорит в пользу наших людей. Если бы только они, вернувшись домой, не писали книг и не читали лекций". И он упоминает имя человека, который, проведя лишь семь дней в Советском Союзе, написал толстенный том.

Я решаю пойти поужинать. Я ем в одиночестве, так как Ирина снова ушла навестить свою прежнюю служанку. Будучи русскими, она и старая курица из Кёге, вероятно, проболтают далеко за полночь, так что я оставлен на своё собственное попечение.

Пока я иду к своему столику, джазовый оркестр громогласно исполняет тему из мультфильма "Большой злой волк"[56]. Пары оставляют свои борщ и пирожки, чтобы немножко потрястись в центре зала, и всеобщее внимание привлекает советский морской офицер, который принимается неуклюже двигаться по танцполу, держа свою партнёршу, как мешок с картошкой. Так вот почему Москва издала приказ, согласно которому все офицеры должны научиться достойно танцевать.

В одном из углов обеденного зала Луис Фишер, московский корреспондент еженедельника Нэйшн, сидит во главе длинного стола со своей группой туристов. Оркестр перестаёт играть, и его низкий голос, объясняющий гостям, что это за птица, которую они собираются отведать, разносится по всему помещению.

"Это рябчик, или пёстрая сибирская куропатка", – уверенно говорит он, и его аудитория выглядит должным образом впечатлённой.

Эти жирные птички, у которых хватает здравого смысла переносить весь свой вес на грудках, восхитительны, и я решаю заказать одного и себе. Сидя и ожидая, пока его подадут, я с удовольствием вспоминаю колоссальные меню, которые мы видели сегодня днём в Петергофе. Одно из них написала Екатерина Великая, собственноручно заказывая парадный обед. И это был простой ассортимент блюд:

Икра

Редька

Селёдочные щёки

Лосиные губы

Медвежьи лапы

Моло́ки (что бы это ни было)

Жареная рысь

Печень палтуса (полная загадка)

Фуа-Гра

Жаркое по-царски (его рецепт: оливки с анчоусами кладут в жаворонка, жаворонка – в перепёлку (?), перепёлку – в куропатку, куропатку – в цыплёнка, а цыплёнка – в поросёнка)

А также всякая мелочь:

Спаржа

Дичь с орехами и инжиром

Устрицы

Солёные персики

Маринованные ананасы

Каша

Мороженое

Компот

Вина

Званые обеды Екатерины, без сомнения, стоили любого неприятного риска, которому можно было подвергнуться при её замечательном дворе.

А ещё лучше было меню уютного обеда Петра Великого с несколькими его близкими друзьями:

Говяжьи глаза в соусе "по утру проснувшись"

Говяжьи нёба в золе с трюфелями

Хвосты телячьи, приготовленные по-татарски

Телячьи уши крошечные (как приготовленные?)

Голуби по-Станиславски

Гусь в обуви (?)

Крем жирный, девичий (??)

А также предупреждение гостям перед уходом, подписанное самим Петром: "Нельзя на кровати в опочивальне спать в сапогах или башмаках".

Ресторан быстро заполняется. Шестьдесят вновь прибывших входят в него всем скопом. Метрдотель проводит их к столикам, в то время как постоянные посетители из России с большим интересом разглядывают их одежду. Одно платье без рукавов и с открытой спиной привлекает к себе повышенное внимание, и изумлённые взгляды провожают довольную собой даму до её места.

За неприметным столиком в дальнем углу мисс Додд, дочь нашего посла в Берлине, тихо ужинает в одиночестве. Она прилетела самолётом позавчера вечером и планирует совершить турне по стране. Бдительно и настороженно она следит за всем, что происходит вокруг.

Мне машут издали случайные знакомые. Пожилая дама из Австралии ужинает вместе с двумя девушками-англичанками. Она никогда раньше не бывала в Советском Союзе, в одиночку проехала через Японию и Сибирь, "чтоб своими глазами убедиться, правда ли всё, что я об этой стране читала". Но для девушек это уже второй визит. Одна из них говорит по-русски, и они показывают окрестности своей пожилой подруге.

Неподалёку группа советских рабочих в бело-голубых блузах шумно празднует день рождения своего друга-коммуниста. Вероятно, они могут позволить себе этот ресторан только раз в месяц, однако вовсю поднимают тосты, перерастающие в пятнадцатиминутные речи, как это всегда бывает в России, и их энтузиазм, судя по всему, продлится бо́льшую часть вечера.

Еврей-подрядчик средних лет, покинувший Ленинград двадцать три года назад и обитающий с тех пор в Нью-Йорке, сидит через один столик от моего со всеми местными родственниками и своей женой-американкой. Сколотив там небольшое состояние, он впервые вернулся, чтобы повидать свою престарелую мать, брата и сестёр. Семья воссоединилась, и он закатывает вечеринку.

"Двое из молодого поколения, мои племянник и племянница, комсомольцы, – сказал он мне вчера. – И этот мальчик отругал меня за то, что я вообще приехал и своими байками всех их порчу. Он называет меня буржуем. Да, они по-прежнему бедны, пожилым людям всё по-прежнему не очень нравится, но молодёжь – она своим азартом буквально сшибает меня с ног. Они самые безумные коммунисты, которых я когда-либо видел. Может быть, всё это и неверно – я пока не знаю, – но мне хотелось бы иметь такие же возможности, когда я был молод".

Ага! Прибыл золотистый рябчик с кашей, клюквой, огурцами и чаем. А также бутылка кавказского вина, дабы всё это уложилось. Красивая темнокожая цветочница тормозит процесс, прося купить у неё розу. Она что, не знает, что у мужчин плохое настроение, пока они не поедят? И что я могу сделать с розой, кроме как приколоть её к ней самой? Она изучает юриспруденцию в университете и точно выиграет все свои дела, если присяжные будут мужчинами. "Однако остерегайтесь женщин", – предупреждаю её я.

Сзади до меня доносится недовольный женский голос.

"Я нашла в своём супе волос, – сердито говорит он. – Наверняка, какого-то грязного большевика".

"Почему же большевика, моя дорогая, а не твой собственный?" – пробует успокоить её мужской.

Но это лишь даёт начало ссоре. А с уходом цветочницы и моё романтическое настроение улетучивается.

Такая беседа о волосах в супе не слишком аппетитна и напоминает мне о большом ржавом гвозде, который я нашёл в своём омлете в вагоне-ресторане экспресса Париж – Страсбург два года назад. "Что это?" – возмущённо спросил я гарсона, строго указывая на оскорбительный предмет.

"Ан клю, мёсьё"[57], – вежливо ответил тот.

"Я понимаю, но как он сюда попал и что бы сделала железнодорожная компания, если бы я проглотил его и умер?"

"Жё нё се па[58], – с сомнением произнёс он, а затем, просияв, добавил. – Заплатила бы за ваше погребение – наверное".

К моему столику подходит молодая, модно одетая женщина из Буффало. Теперь и я в деле.

"Кстати, о волосах в супе", – рассеянно начинаю я, предлагая ей стул.

"Волосах? Кто вообще говорил о волосах? Что с вами такое? Вы опять выпили слишком много этого ужасного вина?"

Она садится, и, зная, что сейчас произойдёт, я готовлюсь к худшему. Ужасная, мерзкая, отвратительная, безобразная; грязь, пакость, нищета. Таковы её любимые термины для описания России, и я всё это уже много раз слышал. Я продолжаю спокойно есть рябчика, надеясь, по крайней мере, на парочку свежих эпитетов, которые сделали бы эту беседу хоть малость новее.

"Завтра я уезжаю в Берлин, – радостно объявляет она, отказавшись присоединиться ко мне в тосте за Кавказ. – Я пришла, чтоб оказать любезность и предложить вам все свои припасы – сахар, кофе, чай и консервы, – дабы вы могли продолжить нормально существовать в этой дурацкой стране".

Она смотрит на меня с сочувствием, будто прямо сейчас спасает умирающего от голода мужчину с необитаемого острова.

"Большое вам спасибо, но что мне прикажете со всем этим делать?" – спрашиваю я, одновременно подзывая официанта и заказывая двойную порцию своего любимого десерта – блинчиков с джемом.

"Ну, разумеется, питаться. Терпеть не могу эту русскую пищу. Она несъедобная, грязная …"

"Но я с вами не согласен. Мне она скорее нравится. И моя жена просто расцветает на ней, прибавляя в весе всякий раз, когда сюда приезжает".

"Ох! Но она же русская! Ей даже нравится этот противный чёрный хлеб и квас. Фу!" И дама презрительно пожимает плечами, как бы вопрошая: "Чего ещё можно ожидать от русской?"

"А я думал, что вы собирались пробыть здесь какое-то время, разве нет?" – спрашиваю я, пытаясь сменить тему.

"О, Боже, нет. Я бы этого не вынесла. Эти люди, их бедность, нечистоты, вонь. Да ведь они варвары, и меня тошнит от их глупого энтузиазма. Всё, что их волнует, – это работа, работа, работа, построение нелепого социалистического государства, о котором они только и твердят. Какое мне дело до их заводов, санаториев, больниц и школ? Я вижу, что дома это всё намного лучше".

"Тогда зачем было вообще ехать?"

"Просто посмотреть дворцы, и музеи, и церкви. Кроме того, в Россию приезжать модно. Но у них нет ни красивых магазинов, ни приличной одежды, тут абсолютно ничего нет для такой женщины, как я. Я бы оставила им все свои платья, если бы испытывала к ним хоть каплю сочувствия, но, видит Бог, у меня его нет".

Выходя из ресторана, я сталкиваюсь с миссис Уортингтон-Фэйр, ещё одной землячкой, с волнением рассказывающей мне, что весь день за ней следил красноармеец – несомненно, сотрудник ГПУ.

"И куда бы я ни пошла, он всегда был прямо за моей спиной и всё время на меня пялился".

Она сильно возмущается, когда я мягко предполагаю, что, может быть, этот мужчина последовал за ней, потому что просто в неё влюбился.

"Чепуха! – сердито восклицает она. – И я полагаю, вы мне не поверите, если я скажу, что прошлым летом, когда миссис Ахенбах была здесь, она собственными глазами видела, как солдат на мотоцикле убил бедную старую крестьянку только за то, что её тяжёлая телега встала у него на пути. Он приказал ей отъехать в сторону, но она сделала это недостаточно быстро, чтоб его удовлетворить, поэтому он выхватил револьвер, и бедная, бедная женщина упала замертво".

"Но, моя дорогая, – укоризненно бормочет присоединившийся к нам мистер Уортингтон-Фэйр. – Действительно ли миссис Ахенбах поведала тебе такое? Или ты просто пытаешься нас напугать?"

"Я скажу вам, кому понравилась бы эта история, – произношу я. – В номере 756, где, кстати, полно отличных продуктов, вы отыщете даму, с коей вам действительно стоило бы познакомиться".

И, пожелав им спокойной ночи, я быстро выбегаю на улицу.

Ленинград, и Нева, и ласковое летнее небо, где солнце никогда по-настоящему не заходит. Там достаточно светло, чтобы читать, и улицы заполнены юными россиянами, прогуливающимися парами, – влюблёнными, направляющимися на поздний сеанс в кино, или в парки, или посидеть на скамейках на набережной возле статуи Петра Великого. Кто сказал, что эти девушки не хороши собой? Блондинка без шляпки, с растрёпанными кудряшками (могла бы сойти за Анну Стэн[59]), цепляется за поношенную куртку своего молодого человека, всё ещё одетого в рабочее, пока они весело вышагивают по тротуару. Пожилая женщина с мешком за спиной бредёт и останавливается, бредёт и останавливается. Лошади устало тащат домой хозяина и повозку.

Вдруг я вспоминаю, что не забронировал места на завтрашнее представление Московского художественного театра, приехавшего в Ленинград на гастроли со своим спектаклем "Дни Турбиных". Итак, я возвращаюсь в гостиницу и на цыпочках крадусь через вестибюль, поскольку миссис Ахенбах и её подруга, развалившись в двух мягких креслах, заняты доверительной беседой, сопровождаемой жестами ужаса. Без сомнения, они взялись за старое, рассказывая друг другу страшные истории.

На стойке билетов нет. Я пробую "Интурист".

"Как насчёт двух хороших мест на послезавтра?" – спрашиваю я девушку-кассира после того, как та сообщает мне, что все билеты на завтра проданы.

Она бронирует мне два, восьмой ряд, центр.

"С вас семь долларов, в валюте".

"Цены подросли, не так ли?"

Раньше они стоили два с половиной доллара каждый.

"Нам пришлось поднять цену, так как мы не можем разместить столько людей", – отвечает она.

Тени капитализма! Но та продолжает объяснять.

"Каждая фабрика в Ленинграде хочет выкупить для своих работников весь зал за несколько недель вперёд, и у них приоритет. Мы должны были что-то предпринять. Поэтому мы и стараемся оставить как можно меньше мест для туристов".

"Вам повезло, что вообще достались билеты", – замечает девушка из детройтской бригады рабочих, недавно вернувшаяся из поездки по Волге и договаривавшаяся о том, чтобы её группа отправилась на то же представление.

"Мы вернулись слишком поздно для посещения сегодняшнего шоу, – продолжает она, – поэтому наши билеты пришлось отменить".

"Где вы сегодня побывали?"

"Мы прошлись по Путиловскому заводу, а потом были гостями Совета рабочих, и они выступали часами. Под конец у нас чуть ноги не отвалились. То, что они делают, – это здорово; не так эффективно, как дома, но нет и гонки, – это здорово".

"А они научились управлять всеми этими сложными машинами?" – спрашиваю я, желая понаблюдать за её реакцией.

Она сурово смотрит на меня, будто я подвергаю сомнению и саму революцию, и все её результаты.

"Скажи-ка, братишка, как ты думаешь, зачем они потратили столько денег? Просто чтобы посмотреть на это оборудование? Просто чтобы иметь возможность кое-что нам с тобой показать?"

Я не был уверен. Возможно, она могла бы рассказать мне побольше?

"Зачем же ты сюда приехал, если сам не можешь убедиться, что всё работает? Ты слепой или просто один из тех 'люксовых', которые не видят, не слышат и не умеют самостоятельно мыслить?"

"Но разве русские не все рабы?" – настаиваю я.

Девушка приходит в ярость.

"Ты, должно быть, совсем ку-ку! – восклицает она. – Рабы? Когда они строят дома, и клубы с бесплатными кинотеатрами, и больницы, и отправляют рабочих на Кавказ и в Крым за здоровьем, и освобождают женщин от стряпни? Я бы сказала, что они кто угодно, только не рабы. Что с тобой такое?"

Желая услышать от неё ещё что-нибудь, я делаю свой последний залп: "Просто подожди, пока не выберешься за город".

"Но мы были за городом. Мы объехали всю страну. Тебе бы лучше поумнеть, уехать из этой шикарной гостиницы и осмотреться самому".

"Это хорошая идея, – отвечаю я. – Но тебе бы не хотелось здесь жить, не так ли?"

"Конечно, я бы хотела жить здесь, если бы у меня не было прекрасной работы дома. Четверо из нашей банды собираются остаться здесь прямо сейчас. Что ты об этом скажешь? И почему они не должны этого делать?" – строго спрашивает она.

"Но еда, грязь, бедность".

Я украдкой бросаю взгляд на кресла, где до сих пор сидят и перешёптываются миссис Уортингтон-Фэйр и миссис Ахенбах.

"Ох, иди-ка утопись в Неве". Девушка поворачивается на каблуках и оставляет меня стоять там одного – изгоем, мужчиной за скобками.

Пару часов спустя я возвращаюсь с прогулки. И Ирина уже ждёт меня в непривычно пустынном вестибюле. Мягкие кресла тоже, к счастью, пусты. За стойкой в полном одиночестве сидит пожилой ночной портье, курит трубку и читает газету. Все проживающие, как консерваторы, так и леворадикалы, оставшись при своём мнении, отправились спать, и среди белой ночи воцарились тишина и покой.

Церковь и государство в 1905-ом

Ирина Скарятина

Я провела целое утро на кладбище Александро-Невской Лавры и посетила могилу Генерала. Там было так тихо и безлюдно, что мне вспомнилась знаменитая картина Максимова "Всё в прошлом", вывешенная в Третьяковской галерее и изображающая совсем старую даму, сидящую недалеко от крыльца своего полуразрушенного ампирного особняка, некогда бывшего величественным и красивым. "Всё в прошлом", – эти слова идеально описывали старый некрополь с его постепенно разваливавшимися памятниками, разросшимися кустами, травами, напоминавшими джунгли, и крошившимися дорожками. В некоторых местах холмики над могилами размылись и просели, образовав глубокие ямы, в которых проглядывались ветхие гробы. Кое-где даже гробы развалились и белые кости поблёскивали на солнце.

По обе стороны от крест-накрест пересекающих кладбище дорожек, чередуясь с потрёпанными непогодой надгробиями из железа, мрамора или гранита, стоят древние деревянные мавзолеи с до сих пор сохранившимися на них фамилиями родов, которым они некогда принадлежали. Их кривые, гниющие, гротескно вздувшиеся стены изгибаются во все стороны, будто вот-вот подломятся и уныло рухнут наземь. Сквозь замызганные окошки из разноцветного стекла, в основном красного, синего или жёлтого, видны маленькие столики, похожие на алтари, на которых стоят старомодные портреты или выцветшие фотографии усопших, и вазы с потускневшими искусственными цветами, и хрустальные сосуды для давным-давно погасших "вечных огней". А также там есть кованые стулья и скамейки, которыми когда-то пользовались живые, приходя навестить своих мёртвых. На многих входных дверях до сих пор сохранились таблички "Вечный уход", означающие, что монастырю была уплачена определённая сумма денег, обязывавшая монахов ухаживать за усыпальницей – до скончания веков.

Но в отличие от этого постепенного разрушения созданных человеком вещей, растительность здесь пышная, и она превращает некрополь в дикий, неухоженный, но прекрасный сад. Это даже похоже на летний лес – высокие деревья, густой подлесок и цветы, цветы повсюду.

Великолепный огромных размеров розовый куст полностью скрывает один из этих погибающих мавзолеев, и только золотой крест, до сих пор торчащий на верхушке спрятанной от глаз крыши, выглядит так, будто он сам пробился сквозь густую массу спутавшихся кроваво-красных цветов и ярко сияет над ними. Их тяжёлый аромат смешивается со специфическим запахом тления, исходящим из открывшихся могил, и летний ветерок разносит по узким тропинкам во всех направлениях эти два дыхания – жизни и смерти.

Но, по-видимому, это состояние распада и одичания продлится недолго. Если родственники не заявят свои права на могилы, падающие усыпальницы и разрушающиеся памятники будут полностью снесены, холмики сровнены с землёй, зияющие дыры вновь засыпаны грунтом, посажены новые деревья и кусты. Таким образом гробы, тела и кости умерших не будут потревожены, а лишь предоставлены природе, дабы она могла делать с почвой над ними всё, что ей заблагорассудится.

А старейшее из всех кладбище, где похоронены такие люди, как Рубинштейн, Глинка, Чайковский, Достоевский и многие другие, навсегда сохранится как музей-некрополь[60].

Хотя Лавра больше и не является монастырём, а в её стенах живут обычные студенты, в ней всё ещё осталось несколько монахов, которые хоронят верующих и молятся над их могилами. И, как и в дореволюционные времена, там можно заказать панихиды – молебны по усопшим.

Атеисты и партийные погребены на собственном кладбище, расположенном на лужайке между главным кафедральным собором и прежним дворцом Санкт-Петербургского митрополита. Данные захоронения помечены эмблемами различных профессий лежащих в них людей. И, судя по всему, похоронено немало авиаторов, поскольку над могилами стоит небольшой лес из пропеллеров.

Именно по короткой аллее, протянувшейся прямой линией от дворца к собору, раньше обычно торжественно шествовал митрополит, направляясь на какую-нибудь религиозную церемонию, проводившуюся в храме Александра Невского – святого покровителя Петербурга. В эти моменты звонили все церковные колокола, монахи читали молитвы, большой хор исполнял громоподобное приветственное песнопение, а митрополит, чья длинная белая креповая намётка развевалась на ветру, благословлял прихожан, собравшихся снаружи, чтоб засвидетельствовать его приближение.

Митрополиты Санкт-Петербургские во времена царской России являлись важными фигурами, и их политическая роль как сторонников престола была далеко не второстепенной. На самом деле вся политическая иерархия Церкви являлась чрезвычайно могущественной монархической организацией. Со времён правления Петра Великого, упразднившего Патриархат и учредившего Святейший правительствующий синод, который в конечном итоге стал государственным департаментом по церковным делам, а также провозгласившего себя главой Русской православной церкви, каждый следующий самодержец принимал на себя эту роль.

Через обер-прокурора – мирянина, назначавшегося императором руководить Синодом, – его членам диктовалась царская политика. Оттуда митрополиты и архиепископы доносили её до епископов своих епархий, которые, в свою очередь, передавали её нижестоящим архимандритам, монахам и "белому духовенству". А значит, у Церкви определённо существовала политическая сторона, которая не имела никакого отношения к религии. И эта политическая организация, возглавляемая самим императором, естественно, была абсолютно монархической и, следовательно, не только антилиберальной во всех своих формах и проявлениях, но даже воинственно контрреволюционной, что и объясняет причину её столкновения с недавно созданным советским государством и последовавших за этим гонений. Было великой ошибкой, что на протяжении более чем двухсот лет Церкви пришлось стать главной опорой теократического абсолютизма и цезарепапизма и, что ещё хуже, своего рода религиозной тайной полицией правительства.

Обер-прокурор, как всемогущий посредник, был фактически диктатором, или, другими словами, министром по делам религии, хотя такой титул не использовался. Именно он непосредственно общался с императором; именно он приносил тому на подпись указы Синода или отменял их, если вдруг того желал; именно он составлял списки кандидатов, из которых император выбирал и назначал новых членов – всех, кроме митрополитов, которые присутствовали там по умолчанию, поскольку митрополия автоматически влекла за собой членство в Синоде.

Поистине зловещей фигурой стал Константин Петрович Победоносцев, занимавший должность обер-прокурора с 1880-го по 1905-ый год. Реакционер до мозга костей, он ненавидел более либеральную политику Александра II и приобрёл пагубное влияние при дворе Александра III, наставником которого когда-то являлся, а затем и Николая II. Имея телосложение мумии, он обладал весьма циничным складом ума, и во многих петербургских гостиных его прозвали Мефистофелем. Император же постоянно спрашивал у него совета по важным вопросам, в результате чего Победоносцев неизменно уводил его в сторону от любых либеральных, современных идей и призывал следовать по пути ультраконсерватизма и реакционизма.

Мой старый профессор Максимо́вич, что дал мне образование, преподавал русскую историю, являлся другом выдающихся либералов того времени и сам был достаточно радикальным, буквально ненавидел Победоносцева, всегда насмешливо называя его Великим инквизитором. Он не мог простить ему того, что тот выдвинул идею создания деревенских церковно-приходских школ, где единственными учителями были священники – те самые малообразованные и смиренные батюшки, что политически целиком находились в руках своего начальства, которое и само получало приказы от Святейшего правительствующего синода и его диктатора, обер-прокурора.

"Это похоже на безвыходный порочный круг, – бушевал Профессор. – У нас в стране не хватает нормальных школ, а теперь ещё и эти приходские учреждения! Как будто массы намеренно держат в невежестве и темноте. Разумеется, чем менее они образованы, тем безопаснее для реакционных сил. Ведь со светом образования приходят знания, а через знания – осознание того, что для крестьян и рабочих всё совсем не хорошо. В этих приходских школах их учат, что император – помазанник Божий, и, следовательно, его воля – это Божья воля. Что бы царь ни постановил, это правильно, говорят попы, поскольку его власть – это власть, данная Богом, и, следовательно, она священна. Но в Церкви не должно быть политики! Церковь не должна использоваться для достижения узких целей одной политической группы. Это в корне неверно! Церковь должна быть отделена от государства, имея абсолютную свободу исповедовать религию и только её".

Он восхищался мужеством митрополита Санкт-Петербургского Антония – интеллигентного, высокообразованного и либерально настроенного человека, настаивавшего на необходимости реформ и на том, что Русская православная церковь обязана быть автономной. Желанием Антония было созвать Собор – ассамблею, на которой были бы проработаны и приняты решения по проблемам будущего управления Церковью. Но Победоносцев, конечно, и слышать не хотел о подобном. Однако его преемник, князь Оболенский, поддержал митрополита, и в 1906-ом году начались серьёзные разговоры о созыве Собора. Чего так и не случилось, потому что примерно в то же время поднялась новая реакционная волна, появились зловещие черносотенцы, или "Союз русского народа", и всякая мысль о Соборе была полностью отвергнута. Только в 1917-ом году, после революции, он наконец был созван и, по крайней мере, отделил Церковь от государства, избрав нового патриарха Тихона.

Но в те мрачные дни реакции подспудно всё же шла великая борьба, и Профессор в своих лекциях о современной России рассказывал мне о деятельности прогрессивных групп, либералов, революционеров, поклявшихся вывести народ из тьмы, в которой тот блуждал на ощупь, тьмы, сравнимой лишь со Средневековьем. И он поведал мне о радикальных писателях, критиках и педагогах, о социализме и коммунизме, нигилизме и анархизме.

"В царской России всё хорошо только на поверхности, – продолжал он, расхаживая взад-вперёд по моей классной комнате, – но у неё глиняные ноги, и она рухнет с ужасающим грохотом. Она похожа на окрашенные гробы из притчи, 'которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мёртвых и всякой нечистоты'[61]! Она – как в той поговорке, 'велика Федо́ра, да дура'; орёл, у которого сил не больше, чем у цыплёнка; здание, которое рассыплется, как карточный домик".

И он объяснил мне суть различных организаций, старых и новых: "Молодая Россия", "Земля и воля", "Народная воля", партии социалистов-революционеров, и меньшевиков, и большевиков.

Я заворожённо слушала его, а потом, прогуливаясь со своей гувернанткой по Невскому проспекту, вглядывалась в лица прохожих и задавалась вопросом, что скрывается за ними, каковы их мысли, их политические взгляды, их идеалы.

Однажды утром, выйдя с мамой на променад, мы подошли к Казанскому собору как раз в тот момент, когда начались беспорядки. Сотни студентов, юношей и девушек, вышли на демонстрацию, размахивая красными флагами и распевая революционные песни, а полиция, застигнутая ими врасплох, казалась беспомощной. Но внезапно раздался грохот копыт, и отовсюду понеслись крики.

"Казаки, казаки едут!" – закричали тысячи голосов, и в следующий миг те в боевом порядке показались на улице. Ещё несколько секунд, и они уже мчались на студентов, сбивая их с ног грудью своих лошадей и нанося удары направо и налево знаменитыми нагайками, которые пронзают плоть, как ножи. Студенты отчаянно сопротивлялись, девушки царапались и кусались, как дикие кошки. Через минуту казаки, пронесясь дальше, остановили своих лошадей, дабы перестроить ряды и развернуться для новой атаки. Но в этом уже не было необходимости. Площадь усеяли упавшие студенты, некоторые из которых были ранены и не могли подняться, а другие лежали без сознания и истекали кровью. Пока жива, я никогда не забуду эту сцену. Дрожа всем телом и крича от ужаса, я почувствовала ужасную слабость, и Маззи пришлось буквально тащить меня к извозчику, на котором мы и вернулись домой.

То выдались плохие дни для студентов – я имею в виду не ту маленькую когорту принадлежавших к знатным фамилиям богатых учащихся, которые не имели никакого отношения к революционному движению, а обычную, бедную молодёжь, большинство юношей и девушек, поступивших в университеты и прочие высшие учебные заведения. Повсеместно они были под подозрением, за ними следили, им запрещалось даже собираться на улицах группами по двое или по трое и разговаривать, поскольку после всего происшедшего, как полагали в полиции, они могли снова вынашивать некие революционные замыслы. Либерально мыслящих педагогов сменили люди более консервативные, и даже лекции подвергались цензуре и контролю, дабы с профессорских кафедр не преподавался радикализм. Тюрьмы были переполнены политзаключёнными, широко открылась дорога в Сибирь. Однако, несмотря на эти преследования, студенты продолжали борьбу, оставаясь верными своему принципу "хождения в народ" и распространения в нём идеалов свободы. Они проникали повсюду, даже в усадьбы помещиков, где в летнее время служили в качестве школьных наставников для дворянских детей.

Один из таких студентов – его звали Рейнхарт – прибыл к нам обучать моего брата математике и в конце концов был уволен Генералом за свои революционные идеи. Я была тогда совсем маленькой, но прекрасно помню бледное лицо Рейнхарта и его болезненно худое тело, выглядевшее так, словно он много лет не ел досыта, что заставляло Маззи, Нану и Шелли соперничать в своих попытках его откормить. Его глубоко запавшие чёрные глаза всегда горели, длинные пряди волос падали на лоб, а губы нервно подёргивались, но у него был волевой подбородок и твёрдый характер. Поскольку Профессор порекомендовал его, то ему и пришлось принять на себя всю тяжесть разразившегося скандала, что он и сделал с предельным самообладанием, спокойно сказав: "Ну и что с того? Даже если он радикал, мир состоит из самых разных людей, и вам давно пора бы познакомиться с теми, кто думает иначе".

Стоя у заборчика, отделявшего розарий от двора перед домом, я наблюдала, как Рейнхарт уезжал на старой таратайке – новый и более приличный экипаж, вероятно, сочли слишком хорошим для вывоза революционера. Две старые дрожащие ломовые лошадки в обычной верёвочной сбруе потянули антикварное изделие на колёсах, и то с грохотом укатило прочь, унося потрёпанную согбенную фигурку с узкой грудью и круглыми плечами. "До свидания", – крикнула я, маша рукой с другой стороны оградки. Он поднял глаза, ничего не произнёс, улыбнулся и уехал. Больше я никогда его не видела и ничего о нём не слышала. Его место занял любивший теннис безобидный юноша, и, насколько это касалось нас, инцидент был навсегда исчерпан.

У Профессора и Генерала самые ужасные ссоры случались из-за их диаметрально разных политических взглядов, и время от времени, чтоб успокоить их, вбегала Маззи, крича: "Володя, Профессор, пожалуйста, ради меня!" Либо дело доходило до того, что Профессор заявлял, что боле ни минуты не готов оставаться в столь реакционном доме, и в сильном негодовании шествовал наверх в свою комнату, дабы собрать вещи. Он неизменно начинал с того, что клал в свой кофр один и тот же старый жилет, но дальше этого дело не шло, потому что Генерал всегда приходил следом и вскоре между ними всё улаживалось. Однако лишь на краткий промежуток времени, поскольку затем всё начиналось сызнова, и Профессор орал: "Вы устарели, допотопны; ваши идеи относятся к началу времён! Вы и вам подобные – это живые анахронизмы, патологический типаж, сомнамбулы, мёртвые души!" – тогда как Генерал вопил в ответ: "Революционер! Безбожник! Разрушитель порядка! Сибирь слишком хороша для вас; вас стоило бы отправить на Сахалин".

Революция 1905-го года стала для Генерала, верившего, что трон никогда не может пошатнуться, страшным ударом, но для Профессора всё происходившее не было неожиданностью, ведь он предсказывал это в течение многих лет. И оба они бушевали и нападали друг на друга после бойни, учинённой в Кровавое воскресенье, в тот роковой день 9 января 1905-го года, когда тысячи рабочих, участвовавших в шедшей к Зимнему дворцу мирной демонстрации, желавшей подать петицию царю, были расстреляны войсками. Отправившиеся в путь с огромного Путиловского завода и возглавляемые высоко державшим золотой крест попом Гапоном, рабочие несли священные хоругви, иконы и даже изображения самого царя, распевая религиозные и патриотические песни, пока двигались в совершенно миролюбивом настрое, будучи абсолютно уверенными, что император их примет, обсудит с ними их насущные проблемы и, несомненно, удовлетворит все их просьбы. Затем внезапно, как раз в тот момент, когда они пересекали Дворцовую площадь и были так близки к достижению своей цели, раздались выстрелы. Град пуль ударил в ряды рабочих, и они в большом количестве попадали на землю – раненые и мёртвые.

"Никогда, никогда, никогда пролетариат этого не простит, – кричал Профессор, задыхаясь от негодования. – И рабочие не только Петербурга, но и всей страны запомнят этот день и час! Для них это конец царской России. Отныне они будут бороться до конца – помяните моё слово. Отдавший приказ стрелять был полным идиотом. Ведь в этот раз рабочие, вместо того чтобы бастовать, были готовы пойти на компромисс и всё с императором уладить … Да что там, это был величайший комплимент, который они могли ему сделать, а встречать мирную делегацию пулями – это позор, неслыханная трусость, предательство наихудшего пошиба".

"Но, – возражал Генерал, – вы же прекрасно знаете, что в эти дни любые демонстрации запрещены, а также, что император живёт не в Зимнем дворце, а в Царском Селе. Следовательно, рабочие никак не могли с ним там встретиться, а он, вероятно, даже и не знал об их приходе".

"Как такое возможно? – побагровев от ярости, орал Профессор. – Тысячи рабочих маршируют в течение нескольких часов средь бела дня по улицам мегаполиса, и сей факт остаётся неизвестным человеку, который является императором России, который должен знать, что происходит в его стране или, по крайней мере, в его собственной столице. Даже если он был в Царском Селе, что с того? Он мог бы добраться сюда меньше чем за час. А как насчёт телефона и телеграфа – разве он ими не пользуется? Разве они существуют не для того, чтобы сообщать самые важные новости самодержавному правителю России? Как же это возможно не знать, что рабочие уже в пути, и не знать, что их покосили пули? Нет, такому обращению не может быть вообще никакого оправдания. Это мерзко! Это преступно!

Вы говорите, что все демонстрации запрещены? Замечательно! Но как ещё рабочим привлечь к себе внимание и заявить о своих требованиях? Я имею в виду, мирным путём, избегая забастовок. Очевидно, эта демонстрация была разрешена, поскольку продолжалась несколько часов под самым носом у полиции. Если же демонстрации запрещены, то почему вообще разрешили начать эту? Почему полиция не пресекла её на Путиловском заводе, когда люди собирались вместе? И зачем было стрелять в них, когда всё уже подходило к концу и они в полном порядке прибыли к Зимнему дворцу? Если император побоялся встречи с ними, не мог ли кто-нибудь другой – великий князь, министр или даже какой-то генерал – выйти к толпе и объяснить, что Его Величество находится в Царском Селе и поэтому не может принять их петицию? Даже такое глупое заявление было бы лучше пуль".

"Хорошо, – промолвил Генерал, – я согласен, что какой-то осёл безобразно всё испортил, но как насчёт Гапона? Он образованный человек, священник, он знал, что императора в Зимнем дворце не было, и всё-таки повёл рабочих вперёд. Какую роль он сыграл? На мой взгляд, он агент-провокатор и не друг рабочих, а их злейший враг".

Последующие события показали, что многие подозревали Гапона в двойной роли, и вскоре после этого он был обнаружен мёртвым – повешенным на маленькой деревянной даче в городке Терийоки недалеко от Санкт-Петербурга. Но покончил ли он с собой либо был убит монархистами или рабочими, так и осталось неразгаданной тайной.

Профессор же оказался прав. Пролетариат так и не простил бойню в Кровавое воскресенье, и с того дня его борьба с царской Россией продолжалась до победного конца.

Это был мрачный период в нашей истории, и те, кто нынче сентиментально вспоминает "счастливые дни перед революцией", судя по всему, совершенно забыли о политической ситуации. Поистине "счастливые" дни: катастрофическая японская война, забастовки, теракты, убийства министров, губернаторов, великого князя Сергея и других представителей власти, казни рабочих, восстание матросов Черноморского флота, еврейские погромы и, наконец, поджоги помещичьих усадеб по всей России, когда крестьяне своими собственными руками вызывали эти, как они их называли, "иллюминации" и "красную смерть".

В нашем родном Троицком имение охранял отряд донских казаков, поскольку повсюду вокруг пылали эти страшные пожары. Я так отчётливо помню одну тёмную августовскую ночь, когда я, перед тем как пойти спать, увидела, выглянув в окно, как небо озарялось тем особенным бившимся и пульсировавшим зловещим светом, который всегда свидетельствовал о том, что где-то неподалёку горел большой огонь.

"Смотри, смотри, – закричала я старой Юлии, горничной моей матери, – опять пожар! Где это может быть?"

"Это горит Дурной Верх, – ответила она со вздохом, а потом, обняв меня, пробормотала. – Ах ты, Ирина Владимировна, овечка моя, какие же нынче тревожные времена! Нам бы не следовало жить тут с такой юной девушкой – это небезопасно. Нам бы уехать в Орёл, Москву или Санкт-Петербург. А эти казаки! Что мы о них знаем? Неужели вы думаете, что в глубине души они на стороне помещиков? Можете мне не верить, но они все за крестьян, и когда грянет революция, они будут на их стороне".

"Когда грянет революция!" – эти слова слышала я снова и снова и часто играла в неё со своими куклами – очень странную игру для отроковицы, если только не принимать в расчёт, что революция действительно назревала.

Но то, что горел Дурной Верх, не казалось странным, ведь так назывался жутковатый небольшой лесок. Он получил такое имя потому, что, согласно легенде, в давние-предавние времена несколько крепостных крестьян были по приказу их хозяина похоронены здесь заживо и над землёй торчали только их головы. Никто и никогда даже не приближался к Дурному Верху после захода солнца, и о призраках, населявших его, ходило много леденящих кровь историй. Он стоял недалеко от главного тракта и всегда выглядел особенно мрачным, немым и угрюмым по контрасту с весёлым Синковским лесом, раскинувшимся по другую сторону дороги. Возможно, так казалось из-за того, что Дурной Верх состоял лишь из гигантских раскидистых дубов, тогда как в Синковском росли только серебристые берёзы, однако факт остаётся фактом: эти два леса отличались друг от друга, как день и ночь. Синковский был наполнен полевыми цветами и соловьями, а в Дурном Верхе не было ни того, ни другого, и только совы ухали там после заката.

И вот теперь Дурной Верх горел. Пламя взметалось ввысь, словно северное сияние, и Юляша, перекрестившись, прошептала: "Господь наконец-то освободил истерзанные души этих мучеников. Они отправились прямо на Небеса".

"Какие души?" – испуганно спросила я.

"Ну, те, что принадлежат несчастным созданиям, которые когда-то были похоронены там заживо. На них лежало проклятие, но сейчас огонь их освободил. Что ж, летите теперь, летите на огненных крыльях мимо луны и звёзд в Царствие Небесное, где святые уже ждут вас".

На следующий же день, отправившись в Дурной Верх, я обнаружила, что выгорел лишь малый кусок леса. Бо́льшая часть осталась невредимой, мрачная и молчаливая, как обычно, и Юляша горько оплакивала то, что многие души так и не нашли покоя.

Суеверия и религия

Тот самый Казанский собор, который был свидетелем многочисленных студенческих беспорядков, теперь является музеем под эгидой Академии наук СССР. В отличие от Исаакиевского собора, это не воинствующий антирелигиозный музей, поскольку в нём нет пламенных плакатов, карикатур и лозунгов, а просто представлена история всех религий и суеверий и их влияния на человечество.

Я не бывала в соборе с 1922-го года и едва смогла его узнать. Исчезли огромные иконостасы – перегородки с иконами, отделявшие основное помещение храма от альковов, где стояли алтари; исчезли массивные серебряные балюстрады, картины, чтимая святыня Казанской Божией Матери и Голгофа. Нетронутым осталось лишь захоронение Кутузова с его огромным гербом, золотыми иконами, ключами от завоёванных городов и выцветшими знамёнами. Облик собора настолько изменился, что теперь он выглядит именно так, как и должен выглядеть музей, единственной связью которого с прошлым является его форма в виде креста.

На месте свечного прилавка, где раньше каждый день продавались тысячи восковых свечей, сейчас находятся первоначальные планы здания, разработанные архитектором Воронихиным, несколько его портретов, а также портреты его богатого покровителя графа Строганова. Чуть дальше висит картина, изображающая чудесное явление иконы Пресвятой Богородицы русским верующим в татарском городе Казань в 1579-ом году.

Напротив бокового входа, в той нише, которую раньше занимала панорама Голгофы, теперь стоит огромная мраморная статуя Юпитера, окружённая богами Олимпа, и это странное зрелище мгновенно напомнило мне о романе Мережковского "Воскресшие боги"[62].

В самом дальнем конце музея, полностью скрывая ранее смотревшие на основной алтарь главные входные двери, выставлен "Рай Будды"[63], подаренный бурятами Николаю II в те времена, когда тот, будучи ещё цесаревичем, путешествовал по свету. На лазурном фоне весь "Рай" предстаёт как изысканная сказка, совершенная в мельчайших деталях. Это лейтмотив, основа, отправная точка всей экспозиции, и от него справа и слева, по всей длине центрального нефа, находятся многочисленные панно, ярко изображающие историю всех религий, а также суеверия многих стран. Россия, Сибирь, Персия, Индия, Япония, Египет, Австралия … – все они представлены там, и даже верования американских индейцев в их счастливых охотничьих угодьях тоже не обойдены вниманием. Восковые фигуры, удивительно хорошо выполненные и удачно сгруппированные, изображают всевозможные сцены: вот тут шаманы совершают странные обряды над больной женщиной, и умирающим ребёнком, и мертвецом; а там люди вокруг костра возносят странные заклинания или исполняют религиозные танцы.

Цель этих поразительных, похожих на живые инсталляций – показать, сколь тесно религия и суеверия были всегда переплетены в сознании необразованных масс по всему миру и как трудно тем было осознать, где заканчивается одно и начинается другое. К сожалению, сие было справедливо и для моего народа, и многие языческие обряды, восходившие к дохристианской эпохе и просуществовавшие тысячу лет, всё так же продолжали применяться и в двадцатом веке.

И даже я, будучи защищённой от любых близких контактов с простыми людьми, нередко становилась свидетельницей подобной практики в нашем поместье в Орловской губернии. Время от времени, гуляя по полям, я видела "сноп порчи", стоявший на каком-нибудь крестьянском наделе. Это означало, что если человек хотел наслать злые чары на своего недруга, то он шёл ночью на его поле и связывал в сноп охапку пшеницы, или кукурузы, или ржи, или любой иной росшей там культуры, оставляя его стоять и продолжать расти, неся в себе, как было принято считать, смертельное заклятье. Никто не осмеливался развязать этот сноп, потому что любой, кто прикасался к нему, тоже становился проклятым. И так тот простаивал неделями, как бельмо на глазу, – живой пример враждебности, ненависти и колдовства.

Или слуга в доме, невзлюбивший кого-нибудь из своих коллег, решал причинить тому вред, применяя всевозможные виды магии, которые в конечном итоге должны были от страха свести беднягу с ума. На его подушке оказывался некий белый порошок, под его кроватью тайно выкладывались определённым образом сухие ветки, на подоконнике или пороге рисовался мелом особый рисунок, а на двери – специфический крест.

Или мы все слышали, как какая-то крестьянка часами выла по-волчьи, а потом жители деревни очень серьёзно утверждали, что ту заколдовали.

Зловещие ведьмы, повитухи и ведуньи, мудрецы, целители, колдуны или знахари обоего пола процветали в куче деревень и, несмотря на жестокие преследования по закону, каким-то непостижимым образом умудрялись заниматься своим страшным ремеслом вопреки местным властям, священникам и слишком немногочисленным сельским врачам.

Целый могущественный мир тёмного язычества и мистицизма жил бок о бок с христианством и смешивался с учениями современной науки, просачивавшимися через школы, которых, увы, было недостаточно.

Необычные верования и культы, полуязыческие-полухристианские, сохранялись на протяжении веков. Секты самобичующих, которые истязали свои грешные тела с целью очищения и вечной жизни; хлысты, которые танцевали в магических кругах и доводили друг друга до нечестивого экстаза, заканчивавшегося сексуальными оргиями; адепты "красной смерти", жившие в основном в деревнях и посёлках, спрятанных в далёких девственных лесах за рекой Кама, намеренно сжигавшие не только себя, но и членов своих семей и односельчан, соглашавшихся присоединиться к ним в их погребальных кострах.

А ещё существовали древние языческие обряды, прославлявшие бога солнца, бога грома, бога урожая; и таинственные заклинания против чумы и холеры, а также иных бедствий, таких как засуха, голод, пожары, град, наводнения, паразиты, саранча и кузнечики; и твёрдая вера в домовых, живших в каждом доме; в леших, обитавших в лесах на деревьях; в водяных и русалок; в привидений; в сглаз; в демонов, вселявшихся в тела тех, кто съедал определённые запрещённые продукты; в сны, знаки и предзнаменования.

И имелись тысячи странных, неукоснительно соблюдавшихся обычаев: для рожениц, для малышей, отроков и молодёжи, для людей среднего возраста, стариков и усопших. Животные, птицы, насекомые тоже были частью магии, и абсолютно всё во вселенной подчинялось тёмным законам суеверия и колдовства.

"Как же вы, добрые христианки, можете верить в такую чушь?" – возмущённо спрашивала моя мать старых крестьянок, которые часто приходили к ней со своими горестными рассказами, в которых неизменно присутствовало нечто сверхъестественное.

Те же загадочно качали головами и с глубокими вздохами отвечали: "Конечно, Ваше Сиятельство, наша Матушка Мария Михайловна, мы всего лишь тёмные люди, необразованные и глупые. Но, как вы изволили заметить, добрые христианки и поэтому знаем, что существует не только Господь наш Иисус Христос, но и дьявол, и всё зло исходит от него".

"Всё это прекрасно, я с этим не спорю, – парировала моя мать. – А чего я не могу понять, так это вашей веры в зелья, порошки и заклинания. Как это сочетается с вашей религией, вашими молитвами и посещением церкви? Одно противоречит другому".

Но старухи только больше упрямились и настойчиво повторяли: "Тем не менее всё это тоже существует, и есть кое-что, о чём не знают даже учёные, а мы, простые люди, ведаем".

"Они невыносимы", – иногда устало жаловался Дока[64] после целого дня, проведённого за обходом больных и работой в сельской амбулатории. "Невыносимы, – повторял он полусмеясь-полусердито. – Я даю им лекарства, назначаю лечение, и что же я узнаю? Стоит мне уйти, как они тут же посылают за знахарем или знахаркой, и те, разумеется, делают всё, что абсолютно нельзя делать. Снимают мои повязки и накладывают на открытые раны паутину, а гноящиеся язвы залепляют комьями влажной земли или же кусочками чёрного хлеба, которые целитель долго жевал, чтобы они стали мягкими, как пастила. Рожениц кладут на слишком горячие кирпичи, и те их обжигают, или, что ещё хуже, подвешивают под мышки к потолку, и акушерки вместе с родственниками встряхивают их, чтобы ускорить процесс. Моё лекарство выливают и в бутылочку вместо него помещают Бог знает что. А всего неделю назад толпа избила двух врачей, и тем едва удалось унести ноги, а всё из-за того, что они делали прививки от оспы и крестьяне подумали, что те намеренно их заражают. Ну, что с ними прикажете делать? Они же как дети! Иногда я готов в отчаянии сдаться, но потом вновь понимаю, что предпочту работать с ними, чем с кем бы то ни было ещё в целом мире".

"Да, – соглашался отец Яков, старый деревенский батюшка, – со мной происходит то же самое. Как вы думаете, что я чувствую, когда прихожу в дом больного, приношу святое причастие и нахожу там старую знахарку с её дурным зельем? Или когда я проповедую о прощении, а затем узнаю, что некоторые из моих лучших прихожан, которые слушали меня с величайшим вниманием, отомстили какому-то врагу самым жестоким из возможных способов? Вы же знаете их проклятую манеру, когда они, поймав преступника с поличным, принуждают того бухаться на стол, или на какие-нибудь доски, или на что-нибудь твёрдое, прикладывая к нему всю свою силу, чтобы он получил смертельные травмы, а затем какое-то время мучился и умер. Это убийство, и всё же никого нельзя в нём обвинить, поскольку повреждения у жертвы внутренние и ничто не указывает на то, что его калечили. Как вы и сказали, Доктор, временами это сильно обескураживает, но потом, наряду со всем этим, я сталкиваюсь с таким милосердием, с такой добротой и терпением, с такой удивительной верой, силой и чистотой, что это действительно христоподобно".

"Разумеется, разумеется, – вступал Профессор, – кто может быть тоньше, глубже, смышлёнее русского крестьянина? Он ведь прирождённый философ. Возьмите его фольклор, его пословицы, песни, былины – в них много мудрости. Но в то же время он подобен девственной почве, которую нужно обрабатывать, неогранённому алмазу, нуждающемуся в шлифовке. Огромную серую человеческую массу следует вытащить из трясины, в коей ту намеренно держали тысячу лет, и дать ей возможность жить – действительно жить, а не просто существовать. Чего только нельзя было бы добиться с таким превосходным материалом? До сих пор Россию представляло лишь меньшинство, так называемые верхи, и, следовательно, это вообще не Россия. Но подождите и увидите, что произойдёт, когда массы получат образование. Тогда у вас будет настоящая Россия, великий народ, дремавший веками. Когда он проснётся, это будет похоже на ожившего великана Илью Муромца, только на этот раз не мускулами, а мозгами".

Им было хорошо так говорить о необразованных массах, их суевериях и тёмных верованиях, но магические чары окутывали не только крестьян. Они проникали и в наши дома и прекрасно приживались там, не только среди прислуги, но и среди нас, представительниц молодого поколения, несмотря на всё образование, "просвещение" и бдительный надзор со стороны учителей и иностранных гувернанток. Многие мои подруги, девушки моего возраста, пали жертвами этих чар, да и я не стала исключением. Я прекрасно помню один случай.

Я была очень молода – если быть точной, семнадцатилетней, – влюблена и ужасно переживала, поскольку объект моего поклонения явно не обращал на меня ни малейшего внимания, относясь ко мне с душераздирающим безразличием. Он тоже был совсем молод – всего на год старше меня, – голубоглазый, бледнолицый, светловолосый и, на мой девичий взгляд, являл собой идеальную мечту о хрупкой и изнеженной (что делало его в моих глазах ещё привлекательнее) мужской красоте. Кроме того, он был наиболее интересен по двум следующим причинам: во-первых, слыл поэтом и написал такие чарующие строки, как:

"Лютики, лютики, лютики

Отцвели, отцвели, отцвели …"

или:

"Мария, о, Мария,

Как же пленительна ты".

или даже ещё чудеснее:

"Пусть зовут тебя Гордой Красавицей,

Но Эльвира лишь ты для меня …"

а во-вторых, умудрился угодить в сети прекрасной разведённой сорокалетней княгини, обращавшейся с ним как с комнатной собачкой и повсюду таскавшей с собой. Всё это было необычайно интригующе и увлекательно. И хотя я была так молода, и свежа, и румяна, облачалась для него в свои самые изящные платья ручной выделки и часами придумывала ужасно точные и остроумные замечания, которые я сделаю, увидев его в следующий раз, он продолжал оставаться равнодушным, отчуждённым и даже несколько презрительным, когда доводилось со мной общаться.

И вот наконец, пребывая в отчаянии, не в силах больше терпеть, я однажды ворвалась в комнату старой служанки моей матери, Фроси, и, бросившись той на шею, разрыдалась.

"Господи, помилуй, что с вами случилось, Ваше Сиятельство, мой петушок? Не обидел ли вас кто-нибудь, не сглазил ли, не заболели ли вы? Порция касторки, возможно, пошла бы вам на пользу, а ещё лучше, позвольте мне плеснуть вам в лицо святой водичкой и посыпать волосы угольной пылью, чтобы снять злые чары".

"Нет, нет, нет, дело не в этом, – воскликнула я, – дело в том …" И через некоторое время, когда получилось говорить связно, я рассказала ей всё о светловолосом поэте, о своей безнадёжной любви к нему и о его жестоком ко мне безразличии. По мере того как я вела свой безутешный монолог, на лице моей старой подруги постепенно появлялось выражение облегчения, и наконец, запрокинув голову и озорно рассмеявшись, она радостно захлопала в ладоши.

"И это всё, золотце моё? – спросила она, вытирая мои слёзы большим шёлковым платком, который всегда носила приколотым к поясу. – Почему вы раньше мне об этом не сказали? Я могла бы вылечить вас давным-давно! Я могла бы избавить вас от многих, очень многих горьких слёз. А теперь слушайте меня внимательно, – продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота. – Вот как вам нужно будет поступить: вы пойдёте к Матрёне Петровне, прорицательнице, и та вам точно скажет, что нужно сделать, чтобы отвадить вашего молодого человека от этой дамы, – тут Фрося громко сплюнула, дабы показать, как она её презирает, – а потом заставить его в вас влюбиться. Так что будьте, моя душенька, через полчасика готовы, и мы к ней отправимся, не теряя больше драгоценного времени".

Испытывая сильное облегчение, я помчалась обратно в свою комнату, умыла холодной водой заплаканное лицо, надела шубу, шапку и валенки и, получив разрешение своей гувернантки пойти с Фросей на небольшой променад (Маззи в тот день была на церемонии представления императрице в Зимнем дворце), покинула наш дом, лелея новую надежду в своём часто-часто бившемся сердце.

Мы быстро дошли по Фонтанке до Невского проспекта, где взяли дрожки и доехали до самого дальнего конца Знаменской улицы. Там мы остановились перед невзрачным коричневым домом.

"Это ваш номер, – сказал извозчик, поворачиваясь на своих ко́злах и строго глядя на Фросю. – И это рубль, Ваша Честь, что вы должны мне за поездку".

"Рубль? – в ярости закричала Фрося. – Рубль? Ах ты, разбойник, бесстыдник, головорез! Двадцать копеек – вот всё, что я тебе дам. Это всё, чего ты заслуживаешь".

Но извозчик стоял на своём, а поскольку Фрося тоже не сдавалась, следующие несколько минут воздух оглашался его гневными возгласами и её протестующими воплями. Потом вдруг оба успокоились, сошлись на сорока пяти копейках, и мужик, весело насвистывая, уехал, а Фрося торжествующе поправила свою чёрную шёлковую шляпку. Затем она открыла входную дверь, и я пошла за ней по грязной узкой лестнице, где отвратительно воняло спёртым воздухом, мышами и луком.

Поднявшись на третий этаж, Фрося постучала в дверь с номером шесть и в ответ на женский голос, спросивший: "Кто там?" – тихо, но твёрдо произнесла: "Ваша подруга Ефросинья Тимофеевна Петухова". После чего дверь распахнулась, и мы вошли.

Матрёна Петровна оказалась крупной румяной дамой лет пятидесяти пяти, одетой в странного вида облегающее чёрное атласное платье, расшитое маленькими золотыми полумесяцами. А на макушке у неё красовалась серебряная звезда, необычайно похожая на те, что обычно украшают рождественские ёлки. Её голос был низким и раскатистым, манеры величественными, и при каждом движении её пухлых белых рук на тех громко позвякивали множественные браслеты. Воздух был насыщен ароматом благовоний, повсюду стояли искусственные пальмы и цветы, на стенах висели непонятные картины, и непрерывно звенела музыкальная шкатулка, снова и снова наигрывая одну и ту же заунывную мелодию популярной песни "Ох, за что же я тебя люблю?"

Несколько минут Матрёна Петровна стояла совершенно неподвижно, глядя на меня из-под опущенных век и что-то тихо бормоча себе под нос. Затем она вдруг широким жестом указала на открытую дверь и внушительно промолвила: "Иди-ка туда, голубка моя, иди помедитируй и подожди меня".

Я послушно пошла и оказалась в ужасно маленькой комнате с турецкими коврами, покрывавшими пол и стены, и огромным турецким диваном, перед которым стоял низкий кофейный столик с гигантским хрустальным шаром. Пока я, присев на диван, ждала, было слышно, как Фрося что-то быстро шепчет в соседней комнате. Затем вошла Матрёна Петровна, закрыла дверь, и сеанс начался.

Крошечную комнату наполнили облака благовоний, музыкальная шкатулка зазвенела даже громче, чем раньше, и полумесяцы стали сверкать по всему телу Матрёны Петровны, а звезда принялась покачиваться и переливаться у неё на макушке, пока та делала странные пассы своими пухлыми белыми руками и бормотала фразы, казавшиеся бессмысленными и бессвязными.

"Понедельник, вторник и среда, а пятница стоит особняком. Раба Божья Ирина будет верна во веки веков.

Тёмен лес, так же как сердце её, но река светла, и такой же стать жизни её.

Ночью плачет она, но смеётся днём, да, так и будет смеяться, кружить и от радости петь".

Неожиданно Матрёна Петровна остановила свои заклинания и, повернувшись ко мне, сказала своего рода утробным голосом: "Послушай меня, голубка моя, ты не обязана мне всё рассказывать. Я знаю то, что знаешь ты, я вижу это в кристалле, я чувствую это в воздухе," (тут я вспомнила про шёпот Фроси) "юноша не любит тебя, но полюбит, если ты будешь делать то, что я тебе говорю. Он будет пресмыкаться у твоих ног. И вот тебе секреты, великие секреты Матрёны Петровны, излечившей больше влюблённых сердец, чем осмеливается поведать. Послушай, любовь моя. Прежде всего, отрежь или выдерни несколько волосков из головы своей ненавистной соперницы и положи ему в суп, когда он этого не видит (а ты должна пригласить его на ужин, моя дорогая, – это самое главное). И он проглотит волоски в своём супе, закашляется, подавится и почувствует тошноту, а потом возненавидит ту женщину так же сильно, как возненавидел волоски в своём супе. Это тебе первый любовный отворот. Теперь второе: ты должна собрать на перекрёстке двенадцать разных трав, и поцеловать каждую из них по отдельности, и сказать: 'Люби меня, люби меня, люби меня'. Затем добавь эти травы в салат или в овощное блюдо и заставь его их есть. После этого нужно, чтобы он выпил твою кровь, и вот как это сделать. Ты возьмёшь каплю крови из среднего пальца левой руки и незаметно для всех капнешь её ему в кофе. Но не капай кровь в стакан с водой, потому что он увидит её там и не станет пить. Ну, и наконец, возьми колоду карт, вытащи пиковую даму, назови её именем той соперницы и втыкай в неё булавки, приговаривая: 'Пусть у тебя болят и зубы, и голова, и глаза, и уши, и пусть твоё лицо станет опухшим, перекошенным и отвратительным для мужчины, которого мы обе любим'. Вот и всё, голубка моя. Он будет тебя безумно любить, а ты будешь так счастлива и благодарна мне, что подаришь браслет с бриллиантами. А теперь заплати мне и уходи с радостью в сердце, потому что юноша уже твой".

Я горячо, со слезами признательности на глазах поблагодарила её, однако моя радость несколько померкла, когда она вежливо заметила, что я должна ей "всего пятьсот рублей" за те сильнодействующие любовные чары, которые стали мне известны. Всего пятьсот рублей?! Такая сумма равнялась моему содержанию в течение десяти месяцев.

Тем не менее я скрупулёзно последовала её совету, и мы пригласили парня поужинать, и я испробовала на нём все свои так дорого стоившие любовные чары (мне даже удалось вырвать несколько волосков из головы моей соперницы, притворившись, что я помогаю ей заколоть пару выбившихся прядей на приёме, где мы познакомились). Но увы! Наверное, в суп попало слишком много волосков, так как мой любимый выскочил, давясь, из-за стола и потом весь вечер выглядел больным и бледным, а под конец ужасно холодно с нами попрощался. Больше я его никогда не видела.

Одним из первых действий большевистской власти было развёртывание активной кампании против суеверий, направленной на то, чтобы показать "тёмным" массам разницу между сверхъестественными языческими верованиями и наукой. А ещё Русская православная церковь выступила с заявлением, согласно которому она обязалась держаться подальше от политики, тогда как позиция государства заключается в том, чтобы не вмешиваться в её дела, пока она воздерживается от какой-либо контрреволюционной деятельности. Однако многие православные церкви за рубежом отказались признавать эту позицию московской Матери-Церкви, что привело к новому расколу, преодолеть который будет трудно.

Чудотворная икона Казанской Божией Матери теперь находится в кафедральном храме на Сенной. А поскольку это довольно далеко от центра города, мы заказали автомобиль, чтобы нас туда отвезли, и подъехали ко входу в сверкающем "Линкольне", на радиаторе которого развевался маленький красный флажок, привязанный к эмблеме в виде прыгающей собаки. Но никто не обратил на наше прибытие на авто с красным флагом ни малейшего внимания, что меня удивило, поскольку двенадцать лет назад такое появление вызвало бы большое волнение и по толпе прихожан пробежал бы испуганный шепоток: "Святые угодники! Комиссары приехали. Красные уже тут. Будьте осторожны! Ох, что же теперь с нами будет?"

Мы вылезли из салона, отпустили шофёра и вошли внутрь, не вызвав ни единого замечания. В этот момент хор затянул "Символ Веры" под громогласный аккомпанемент многочисленной паствы. Протиснувшись сквозь певшую толпу, мы добрались до иконы, которая стоит в специальной нише на левой стороне и выглядит даже прекраснее, чем раньше, так как фигура Богородицы больше не скрыта серебряными и золотыми одеждами и драгоценными камнями, как это было в прежние времена, а демонстрирует всю красоту Одигитрии, приписываемой руке святого апостола Луки. Перед образом горели обычные восковые свечи, а вокруг него стояли стеклянные вазы, наполненные цветами. Передо мной вновь возникло видение, сыгравшее важную роль в моём детстве, и, опустившись на колени, я низко поклонилась, а затем поднялась на несколько ступенек и поцеловала знакомую узкую руку Пречистой Девы с оливковой кожей, которую я целовала сотни раз с тех пор, как была совсем маленькой.

Жизнь Зины в Выборгском районе

"Как бы я хотела, Ирина Владимировна, чтобы вы приехали и посмотрели, как я сейчас живу", – воскликнула моя давняя подруга Зина, с которой мы буквально ткнулись лбами на углу набережных Фонтанки и Невы.

Мы не виделись кучу лет, но узнали друг друга в тот самый миг, когда столкнулись, и с радостными возгласами: "Зина!", "Ирина Владимировна!" – обнялись, расцеловались и снова обнялись. Её дед был крепостным моего деда, и Зина родилась и выросла в нашем селе Троицкое, где и я провела бо́льшую часть своих ранних лет. В детстве она работала цветочницей в розарии Маззи, поливая кусты, убирая сухие листья и червяков, подметая дорожки. Много раз мы вместе играли, в основном в прятки и догонялки, когда Нана не смотрела или дремала в тени. Позже, в возрасте уже шестнадцати лет, Зину взяли в дом, поначалу в качестве кухарки, а затем, так как она была сообразительной и оказалась очень податливой в руках старой Юлии, обучавшей всех молодых слуг, её перевели на должность четвёртой горничной. А ещё позже – в тот год, когда все слуги-мужчины ушли на войну, – она фактически становилась дворецким в те дни, когда старый Пётр брал выходные, и выполняла эти обязанности до самой смерти Генерала, после которой быстро сокращавшаяся прислуга была полностью распущена. Тогда Зина исчезла, и я потеряла её из виду на многие годы только для того, чтобы теперь случайно столкнуться с ней на углу оживлённых улиц.

Конечно же, я пообещала навестить её в её массиве – рабочем жилом квартале, – и через двадцать четыре часа, в её выходной, уже ехала на встречу.

Сейчас в городах есть всевозможные массивы: для рабочих, для студентов, для инженеров и так далее, – и каждый из них походит на маленький городок, независимый и самодостаточный.

Массив Зины расположен на другом берегу Невы, в самом дальнем конце Выборгского района, являвшемся ранее одной из старых свалок города. Выйдя из трамвая, сделавшего остановку перед массивом, и пройдя сквозь деревянные ворота, я была направлена встречным мальчуганом к зданию, где живут рабочие. Там я поднялась по двум пролётам каменной лестницы и постучала в Зинину дверь.

"Итак, Ирина Владимировна, вы пришли. Замечательно! Боже, как я рада! – горячо воскликнула она, ведя меня в свою спальню-гостиную. – Знаете, я боялась, что вас что-нибудь задержит и вы не придёте. Но теперь, когда вы здесь, вы же не сбежите через пять минут, а останетесь подольше, чтобы по-настоящему пообщаться, не так ли?"

"Разумеется, Зина, я никуда не спешу и, более того, хочу провести с тобой весь день, если я тебе не помешаю, – ответила я, снимая шляпку и устраиваясь на диване, стоявшем в углу у окна. – И сначала я горю желанием всё о тебе узнать, а позже хотела бы пройтись с тобой по массиву. Это можно устроить? Достанешь для меня разрешение?"

"Конечно же, можно. И скажите, Ирина Владимировна, вы пообедаете со мной в полдень в общей столовой?"

"С превеликим удовольствием", – ответила я. И Зина побежала получать разрешение, оставив меня осматривать её комнату.

Та была весьма просторной, с довольно высоким потолком и широким окном, занимавшим практически всю внешнюю стену. Пол, частично прикрытый крестьянским ковриком ручной работы, вызвавшим во мне тоску по нашей орловской деревне, был выкрашен в светло-коричневый цвет. Стены были побелены и имели тёмно-синий бордюр, тянувшийся по всему периметру комнаты прямо под потолком. Простая деревянная мебель состояла из узкой кровати, покрытой весёленьким стёганым покрывалом, комода, буфета, стола, четырёх стульев и дивана, на котором я сидела. За ним виднелась батарея, свидетельствовавшая о наличии центрального отопления. В другом углу комнаты стоял умывальник с проточной водой, три горшка с красной геранью украшали длинный подоконник, имелась пара электрических ламп – одна у кровати, другая на столе, – и на стенах висело несколько изображений. Традиционный портрет Ленина в коричневом костюме, который с протянутой рукой обращается к толпе; Сталин в белой русской рубахе, улыбающийся в достаточно необычной манере; огромный завод в ночное время с ярко горящими окнами; весенний вид на Неву с исполинскими льдинами, плывущими от Ладожского озера до Финского залива; и, наконец, увеличенная фотография Зины в её воскресном платье, которую сделал Генерал в то последнее лето, что мы провели в Троицком. На крошечной книжной полке, висевшей на стене, были видны несколько брошюр Ленина, "Хождение по мукам" Алексея Толстого и коллекция школьных учебников по различным предметам. В этой комнате было тихо, и лишь изредка безмолвие нарушали звуки шагов, поднимавшихся или спускавшихся по каменной лестнице, голоса детей, игравших во дворе, или чьи-то неожиданные крики из открытого окна, обращённые к кому-то снаружи.

Эта приличная комната представляла собой невероятный контраст с теми убогими углами, которые я так часто видела, когда, будучи сестрой милосердия и студенткой-медиком, посещала рабочие кварталы в 1916-ом и 1917-ом годах, незадолго до революции. Тогда в полуразрушенном ветхом доме с облупившимися штукатуркой и краской, расположенном на гадком, вонючем дворе, где склизкая грязь или глубокая пыль доходили до лодыжек, семьи четырёх рабочих снимали комнату, разделяя её на четыре равные части либо парой тонких деревянных перегородок, либо двумя висевшими крест-накрест грязными занавесками, так что дневной свет проникал лишь в два, а порой и в один из этих жалких углов. Невыразимая бедность, убожество и зловоние наполняли эти ужасные углы – я никогда и нигде не видела ничего подобного. Разломанная сантехника, покорёженная мебель, разбитые и заклеенные картоном или газетами оконные стёкла, постельное бельё, годившееся, казалось, только для мусорщиков, недоедавшие и чумазые дети, брошенные на произвол судьбы, пока их родители были на работе, младенцы, лежавшие на кучах тряпья и жевавшие ту же самую ветошь или же сосавшие немытые пустые бутылки, с тельцами, покрытыми экземой, головками, полными вшей, и ползавшими по ним клопами. И в результате в этих адских дырах постоянно вспыхивали страшные эпидемии и никогда не снижалась детская смертность.

Теперь я вижу эту достойную комнату Зины, эти новые многоквартирные дома, эти новые кварталы, выросшие как грибы на месте тех отвратительных старых трущоб, которые должны были бы быть снесены много-много лет назад. Какое облегчение!

Вскоре прибежала обратно Зина, красная, запыхавшаяся, растрёпанная, но торжествовавшая, размахивая своим разрешением и восклицая: "Вот оно, у меня, и я сама вам всё покажу. Всё улажено – мне Пётр Иванович, директор, разрешил".

"Это прекрасно, – обрадовалась я, – как раз то, что я хотела. Однако сначала расскажи мне о себе и начни с самого начала". Что она и сделала, устранив пробел с того момента, когда я видела её в последний раз на похоронах Генерала, до того часа, когда мы снова встретились.

"А сколько денег ты получаешь, Зина?" – спросила я вскоре, используя для этого термин "жалование".

"Ой, Ирина Владимировна, – воскликнула она с упрёком, – не нужно говорить 'жалование' – никто больше не употребляет это слово. Оно относится к старому режиму. В наши дни советскому рабочему никто ничего не жалует – мы сами зарабатываем свои деньги, и правильное слово для этого – 'зарплата', что в полном варианте означает 'заработная плата'".

"Хорошо, хорошо, извини, я не знала, – попросила я, – так какова твоя зарплата и зарплаты других работников здесь?"

"Ну, лично моя зарплата составляет сто двадцать пять рублей, но это варьируется в зависимости от категории, к которой относится работник. У нас тут три категории: первая и низшая квалификация получает от девяноста до ста пятидесяти рублей, средняя – от ста пятидесяти до двухсот пятидесяти, а высшая – от двухсот пятидесяти до шестисот – наибольшей суммы за 'чёткую' работу экспертов и специалистов, являющихся нашими самыми высокооплачиваемыми мужчинами и женщинами".

"Тогда сколько же ты платишь за свою комнату?"

"Стандартная квартира имеет размер пятьдесят четыре квадратных метра, и мы платим в соответствии с нашей зарплатой. Рабочий, получающий сто пятьдесят рублей, платит за свою квартиру двадцать шесть. Я плачу за свою восемнадцать. За любую дополнительную площадь нужно платить по сорок четыре копейки за квадратный метр при зарплате до ста шестидесяти рублей. При превышении данной суммы платится по пятьдесят копеек за каждый дополнительный квадратный метр".

"А ты застрахована?"

"Ну, конечно. У нас существует два вида страхования: социальное, которое не вычитается из нашей зарплаты, и государственное индивидуальное, если кто-то сам пожелает такое иметь, в тысячу рублей, и оно стоит один рубль в месяц. У меня есть и то, и другое".

"Как насчёт налогов?"

"О, все работники должны платить подоходный налог, опять же в соответствии с зарплатой, от семидесяти пяти тысячных до трёх процентов от получаемого дохода. В дополнение к этому мы платим абсолютно необходимый культурный налог. Но хватит обо всём этом; давайте пообедаем, а потом я покажу вам окрестности".

Итак, мы отправились в рабочую столовую и, расположившись за уютным столиком, накрытым зелёной клеёнчатой скатертью, подкрепились сарделькой с капустой, моим любимым чёрным хлебом и киселём – сладкой клейкой смесью из клюквы и кукурузного крахмала. Я забрала меню с собой, и вот что в нём было написано:

Суп с ветчиной                   42 копейки

Кислые щи                         52 копейки

Треска со сметаной                   65 копеек

Треска (свежая) с овощами             98 копеек

Сарделька с капустой                   89 копеек

Ячменная каша                   21 копейка

Жареный цыплёнок с огурцами 1 рубль 70 копеек

Сырники со сметаной                   93 копейки

Блинчики с джемом                   37 копеек

Кисель                               26 копеек

После обеда мы несколько часов бродили по массиву, и Зина объясняла всё детально, как "эксперт".

"Этот конкретный массив, – сказала она с некоторой гордостью, – рассчитан на шесть тысяч рабочих и стоил двенадцать миллионов рублей. Однако он последний в своём роде, и в дальнейшем будут строить уже другие, ещё более усовершенствованного типа".

Многоквартирный дом, где проживают рабочие, дал приют тридцати австрийским социалистам, которым удалось бежать из Вены в кровавые февральские дни 1934-го и перебраться в Советский Союз. Каждому из мужчин была предоставлена меблированная комната, работа на фабрике, а также оплата труда и привилегии российских рабочих, такие как социальное страхование, посещение домов отдыха, санаториев и так далее. Мы переходили из одного здания в другое, осматривая необъятную фабрику-кухню, теплоцентраль, огромную прачечную со стиральными машинами, сушилками, прессами – всё это ленинградского производства; ясли (сейчас их в городе несколько сотен по сравнению с единицами, что существовали до революции) и детский сад, где, к радости Зины, поскольку она любит это место, мы пробыли больше часа, наблюдая за детишками в их разных отделениях – младенцами, ползунками, карапузами и подросшими ребятками трёх и четырёх лет. Я играла с ними, фотографировала и изучала их реакцию на различные забавы, что устраивали для них нянечки. Пока их мамы отсутствовали, те вели себя прекрасно. Но как только мама объявлялась, её любимый ползунок либо карапуз начинал шуметь, а иногда даже ревел так, будто в него втыкали иголки, и вообще вёл себя совершенно по-другому.

"Так бывает почти всегда, – сказала женщина-врач. – Пока дети с нами одни, они прекрасно приспосабливаются к жизни в детском саду и ведут себя как нормальные и здоровые 'маленькие индивиды', но стоит им увидеть своих матерей, как они тут же начинают выпендриваться. Однако мамочки с каждым днём всё лучше понимают нашу систему, благодаря лекциям, которые те посещают в профилакториях, где их обучают правильному уходу и психологии младенцев и маленьких детей".

Мы также надолго задержались в библиотеке, беседуя с библиотекарем, изучая каталоги, наблюдая, как работники забирали книги или приносили их обратно, и читая так называемую настенную литературу – сводки за день, содержавшие местные новости массива, подведение итогов достигнутого, самокритику и похвалы в адрес определённых рабочих или ударников производства.

Массивом управляет директор, назначаемый властями, но избранный комитет в некоторой степени контролирует его действия и в случае недовольства напрямую связывается с Советом. Помимо того, в каждом массиве есть санитарный комитет, финансовый комитет и товарищеский суд, в обязанности которого входит рассмотрение жалоб, вынесение приговоров и наказание виновных. Когда дело выходит за рамки его компетенции, оно передаётся в народный суд.

К тому времени, как мы во всём этом разобрались и посетили клуб, театр, универмаг, амбулаторию, больницу и всевозможные другие учреждения в этом удивительном небольшом "городе в городе", наступил вечер, и, абсолютно измученные, мы вернулись в комнату Зины, где, вытянув усталые ноги, пили чай и разговаривали до поздней ночи.

"Знаешь, мне не следует больше называть тебя Зиной, а нужно величать Зинаидой Карповной", – сказала я.

"Боже, почему?"

"Потому что ты важный член нового социалистического общества, и неправильно, что ты говоришь: 'Ирина Владимировна', – а я: 'Зина'. Должно быть или Зина и Ирина, или Зинаида Карповна и Ирина Владимировна – на твой выбор".

"Не будет ни того, ни другого, – решительно заявила она. – Всю свою жизнь я обращалась к вам: 'Ирина Владимировна', – а вы говорили: 'Зина', – и так тому и быть. Было бы глупо это теперь менять. Помните, когда мы были маленькими, вы называли меня 'Зинапухин'?"

"Что ж, Зинапухин, давай оставим всё как есть. Но скажи мне тогда, что ты на самом деле думаешь о своей нынешней жизни? Ведь сейчас ты намного счастливее, не так ли?"

"Да, именно так. Как вы только что сказали, я являюсь важным (по крайней мере, в своих собственных глазах) членом нового социалистического общества и работаю не только в одном направлении. Не только на фабрике, но и в составе ударной бригады, участвующей в различных активностях. Есть партийная работа, культурная работа и работа на политическом фронте. Ещё по вечерам я посещаю занятия в средней школе по любому предмету, который меня особенно интересует и который я хочу изучить. Я посещала занятия по гигиене, законам, элементарной медицине и действительно многому научилась. Это совсем не похоже на то, что нам преподавали в деревенской школе.

Эта жизнь так сильно отличается от прежней, что кажется другим миром, особенно когда я думаю о нашей избе у деревенского пруда, о Дедушке, который в девяносто три года всё так же рассказывал о своих крепостных временах, об Отце, который избивал Маму, когда был пьян, и пугал нас, детей, до полусмерти. И постоянно в семье появлялся новый ребёнок, а еды всегда не хватало. Каждый раз, когда рождался малыш, Мама кричала: 'О, Боже мой, ещё один рот, который нужно кормить, когда у нас и так уже прорва других'. А когда наш маленький Ванюша умер, она сказала: 'Слава Богу!' – и не потому, что не любила его, а потому, что ей было невыносимо слышать, как он просит ещё поесть, когда ей нечего было ему дать. Она называла бедного Ванюшу, у которого всегда был открыт большой рот, голодным галчонком! Да, всё это было плохо, мне неприятно об этом думать, но были и хорошие моменты. Мне нравилось работать в цветнике, там было спокойно, и даже Семён Романович (садовник) не пугал меня так сильно, как Отец. Он только ворчал и бранился, но никогда не бил нас и позволял нам есть клубнику, малину и яблоки в саду. А помните свою школу, что вы устроили в старом цветочном сарае? Что ж, мне не особо нравились ваши уроки, но мне нравилось молоко, которое мы все с вами пили, и булочки, которые к нему подавались. А помните, как вы учили нас десяти заповедям? Вы нарядились, как Моисей, – красный плед, рога на голове и борода из серого мха – и держали в руках старую поваренную книгу, потому что она была похожа на каменные скрижали. А Мизженигс" (так слуги звали Нану – мисс Дженнингс) "вас за этим поймала и наказала за святотатство. А на следующий день нас всех застукали в теплице, когда мы воровали и распихивали по карманам все персики, до которых могли дотянуться. Вы были сильно расстроены, ведь мы нарушили одну из ваших заповедей. 'Я, Моисей, – сказали вы, – вонжу в вас свои рога и брошу в тростник', – и это напугало нас гораздо больше, чем нагоняй, который мы получили от Семёна Романовича".

Да, я так ясно всё это помнила: Моисея, цветочный сарай, персики и мой праведный гнев.

"А как насчёт работы по дому, Зина, она тебе нравилась?"

"Ну, и да, и нет. Я терпеть не могла, когда Юлия Артемьевна надо мной измывалась и постоянно говорила, что я поступаю неправильно, что я дура. Но мне нравилась моя униформа, хорошая еда и моя уютная комнатка. Было чудесно иметь личную комнатку после тесной избы, где мы спали на печи все вповалку, и мне нравились в ней красивые вещи, а больше всего – вид на парк. Я лежала в кровати и наблюдала за верхушками деревьев в лунном свете, за игрой молний над ними тёмными грозовыми ночами или перед рассветом. Мне часто снилось, что я вылезала из своего окна прямо на эти верхушки, и они казались моим босым ногам упругими и мягкими, как бархат. Хорошо, что я не ходила во сне, иначе я бы точно выпала наружу.

Мне и близко не нравилась жизнь в Петербурге: там ведь не было верхушек деревьев, а лишь старые грязные крыши, много работы и Юлия Артемьевна, вечно ворчавшая и даже более суровая, чем прежде. Но когда грянула революция, мне стало очень жаль Генерала и Марию Михайловну! Каким-то образом я знала, я чувствовала, что они вскоре умрут. А похороны Генерала! Смогу ли я когда-нибудь забыть тот день, когда помогала вам нести гроб".

Некоторое время мы сидели молча, держась за руки, как бывало, когда мы прятались от Наны за кустом сирени.

"И знаете, – мечтательно продолжила Зина, – это странно, но я чувствую, что у меня больше нет ничего общего с той деревенской девушкой, самой большой мечтой которой было стать в большом доме главной горничной, чтобы избежать замужества и жизни в такой лачуге, как у моей Мамы, и тяжёлой работы в поле, какой занималась она, и рождения год за годом нежеланных детей, пока я не стала бы похожа на старую каргу с большим животом и лицом, сморщенным, будто замороженное яблоко. Всё это умерло и кануло в Лету. Тогда я была Зиной, которой мог приказывать и Семён Романович, и Юлия Артемьевна, и кто угодно другой. Меня могли брать на работу и выгонять, мной могли помыкать в соответствии с пожеланиями других людей. Я ничего не знала, я была напугана, я думала, как и Дедушка, что мы рождены, чтобы служить хозяевам.

Когда пришла революция и погибли ваши папаша и мамаша, я слегка обезумела. Мне говорили, что я свободна, что я могу делать всё, что пожелаю, что я ничем не хуже других. Я бегала кругами, как молодая собачонка за своим хвостом, намеренно задевая, когда могла, старых буржуев, глумясь над ними и показывая им и всему свету, что я, Зина, свободна, свободна, свободна. Но позже я познакомилась с работницей обувной фабрики Аллой Петровой. Она была хорошо образованной, являлась старой революционеркой и знала, что означает настоящая свобода. Не просто толкать стариков, выкрикивая оскорбления, а делать что-то совсем другое, что-то настоящее и прекрасное. Я проработала с ней несколько лет, и она многому меня научила, убедив учиться дальше. Ах, Ирина Владимировна, это очень трудно выразить словами, но вот я стою здесь и чувствую: 'Я – Зина, работница, которая вылупилась из кокона, которая делает что-то полезное, которая нужна своей фабрике, своей партии, своей стране'".

От волнения она повысила голос, чем, очевидно, разбудила своего соседа, и тот принялся энергично колотить в стену.

"Ох, батюшки, вот и он! – прошептала она, размахивая руками и на цыпочках возвращаясь ко мне на диван. – Он довольно пожилой и терпеть не может, когда его беспокоят после десяти вечера".

"Хорошо, Влас Степанович, я замолкаю, – вдруг крикнула она, а потом снова зашептала. – Тс-с-с! Нам нужно вести себя тихо, иначе он разозлится и поднимет настоящий шум. Так о чём я говорила?"

"Ты сказала, что чувствуешь свою полезность и нужность не только для фабрики и партии, но и для всей страны. Но, Зина, это же национализм, а я думала, вы все интернационалисты".

"Да, мы такие, но до определённой степени. Мы верим в братство всех трудящихся, народных масс по всему миру, и в то, что не должно быть никаких разделительных линий – ни по расовому признаку, ни по цвету кожи, ни по континенту проживания, ни по чему-либо ещё: общие идеалы, общие принципы, общие законы, общие цели, общая борьба, общие неудачи и победы! Но, с другой стороны, многие из нас твёрдо убеждены в том, что они русские, граждане Советского Союза, который, в конце концов, является нашей Родиной, а мы, если так можно выразиться, дети своей земли. Как сказал нам один командир Красной армии в своей вчерашней речи: 'Мы не хотим вмешиваться в дела других народов, но если на нас нападут капиталистические страны, то мы будем биться за наше Отечество и защищать нашу свободу до победного конца'".

И вновь её голос обрёл силу, что вызвало угрожающий стук с другой стороны стены.

"Это моя вина, – промолвила я. – Я действительно создаю все эти проблемы, сидя и болтая с тобой до глубокой ночи. Мне давно уже пора в гостиницу, но я ещё вернусь, Зина, и тогда мы сможем продолжить наш разговор".

Она проводила меня до трамвайной остановки и посадила в вагон, оказавшийся последним на линии и направлявшимся на ночь в парк. Нам повезло, что мы разбудили вспыльчивого пожилого соседа Зины, иначе мне бы пришлось идти от Выборгского района пешком много вёрст.

В царских дворцах

Независимо от того, сколь хорошо я знаю пригородные царские дворцы, я неизменно посещаю их всякий раз, когда возвращаюсь в Ленинград. Взять напрокат автомобиль, с самого раннего утра отправиться в путь и проехаться по Гатчине, Павловску, Царскому Селу и Петергофу – это всегда доставляет мне удовольствие, хотя одновременно и навевает грустные воспоминания и мысли. Старая Россия всё так же живёт в этих дворцах, как всё историческое прошлое живёт в музеях, и каждый из них несёт на себе определённую печать того периода, который он представляет, и императора или императрицы, его создавших: Петра Первого в Петергофе, Екатерины Второй в Екатерининском дворце в Царском, Павла в Павловске и Гатчине, Николая Второго и Александры Фёдоровны в другом дворце в Царском. Все они бродят по своим прежним жилищам, призраки в мире, который тоже мёртв, фантомные правители империи, что и сама стала фантомом.

Но из-за мощной ауры, созданной этими мужчинами и женщинами и сохранившейся даже после их смерти, каждый из дворцов обладает своим настроением, своим особым очарованием, что поражают любого человека в тот миг, когда тот переступает порог, отделяющий настоящее от прошлого и возвращающий его "сквозь врата истории" обратно в Россию былых времён: Гатчину, зловещую и мрачную; Павловск, яркий и прекрасный; Царское, величественное и невероятно роскошное; Петергоф, полный обаяния Старого Света, и вновь Царское в Александровском дворце, трагическое и заброшенное. Они подобны ожерелью из драгоценных камней, все эти дворцы, разбросанные вокруг "Старого Петербурга", и каждый из них, на мой взгляд, представлен конкретными и типичными для него самоцветами: лунными камнями и опалами для Гатчины, бирюзой для Павловска, рубинами и бриллиантами для Царского, изумрудами и сапфирами для Петергофа и жемчугом, огромным количеством жемчуга, будто слезами, для печального дворца Александры.

В Гатчине я всегда чувствую себя виноватой, поскольку там, в одной из комнат, стоит маленькая походная кровать, на которой некогда лежало бедное избитое тело безумного императора Павла, жестоко умерщвлённого группой заговорщиков-аристократов, среди которых был и мой собственный прадед, твёрдо веривший в то, что они, действуя на благо России, избавляли страну от безнадёжного правления тирана.

"Павел, бедный Павел!" В последние годы своей жизни он постоянно слышал голоса, шептавшие ему на ухо эти жалевшие его, хотя и зловещие слова, которые, похоже, предвещали его гибель. И всё же он, вероятно, думал, что сможет каким-то образом её избежать, и именно поэтому построил для себя замок в Санкт-Петербурге, который больше походил на крепость, но, по иронии судьбы, был убит в нём вскоре после того, как туда переехал. Именно там в течение многих лет стояла его маленькая походная кровать, пока её наконец не перевезли в Гатчину, где нынче находится его музей.

"От судьбы не убежишь", – гласит русская пословица, которая в его случае была более чем верна.

"Павел, бедный Павел!" Жертва ядовитого окружения и неправильного воспитания, подозрительный, угрюмый, раздражительный, жестокий, бешеный, но временами неожиданно мягкий, добрый и даже рыцарственный, он, возможно, стал одним из самых несчастных наших монархов, поскольку, будучи непонятым и подвергавшимся с детства жестокому обращению, взошёл на трон человеком средних лет, сломленным, деформированным и безумным. Гатчина была тем местом, где он играл в солдатики, подражая своему кумиру, Фридриху Великому, где мучил и истязал свои полки за малейшую оплошность, где в течение многих лет жил жизнью, столь непохожей на ту, что вела его мать Екатерина, и где воплощал в жизнь свои сумасшедшие планы. Трудно осознать, что Павловск тоже был его жилищем, так как там всё очень сильно отличается, начиная с воздушной прелести дворца по сравнению с тяжёлой уродливостью Гатчины и заканчивая красотой деталей в каждой комнате и павильоне. Разумеется, Гатчиной владел исключительно Павел, в то время как Павловск скорее принадлежал его жене, являвшейся весьма артистичной и обладавшей безупречным вкусом. Но как-никак уродливыми были не только его покои, но и комнаты его потомков.

Трудно найти что-то менее красивое, чем апартаменты Александра III и его супруги: маленькие, тёмные, душные, с низкими потолками, заставленные мягкой мебелью наихудшего периода, сотнями бесполезных безделушек, причудливо сочетающимися с действительно прекрасными предметами из слоновой кости, серебра и золота; плюшевыми или металлическими фоторамками, усыпанными фальшивыми камнями и увенчанными огромными императорскими коронами; плохими картинами маслом, чудовищными лампами и изделиями из бронзы – всё это довольно-таки ужасно и в то же время лично для меня необычайно знакомо и даже трогательно, ведь многие вещицы похожи на те, что были у нас дома, и это совершенно естественно, учитывая тот факт, что мои родители являлись не только современниками, но и друзьями Александра III и Марии Фёдоровны.

Крохотные комнатки великих княжон Ксении и Ольги чрезвычайно похожи на спальни моих сестёр и на мою собственную, и в них я тоже чувствовала себя как дома. Иконы, висящие над кроватями, туалетные столики, обтянутые тюлем с кружевами и крупными шёлковыми бантами с серебряной отделкой, хрустальные флакончики и шкатулки для парфюма, фарфоровые пасхальные яйца, дрезденские пастушки, копенгагенские зверята, финифть Фаберже, крошечные серебряные брелоки, семейные альбомы, типичные снимки, акварели, вышивки – всё, как в родных стенах.

"Отвратительно", – вздыхают снующие по этим помещениям иностранные туристы.

"Мило", – нежно шепчу я и поглаживаю парчовую подушку с большими золотыми кистями, лежащую в изголовье покрытого гобеленом дивана, или осторожно, когда никто не видит, дотрагиваюсь до белой фарфоровой собачки или голубого эмалированного и отделанного жемчужинами флакона для духов, точно такого же, как тот, что раньше красовался на столике в гостиной Маззи.

И, стоя здесь в наши дни, я бы вообще не удивилась, если бы вдруг раздался раскат грома и настоящее исчезло, вернув на несколько мгновений в эти помещения прошлое с его знакомой атмосферой и обитателями: величественной седовласой хозяйкой в бархатном одеянии, сидящей на софе и разливающей чай своим гостьям – пожилым дамам в бархатных или атласных одеждах, в шляпках с широкими полями, украшенных серебряными или золотыми пайетками или искусственными фиалками, с развевающимися над ними длинными перьями, – и те, поправляя надушенные меха и снимая облегающие перчатки, от которых на руках всегда остаётся немного пудры, пьют чай из бесценных, похожих на яичную скорлупу чашек, хрустят печеньем и вполголоса обсуждают княгиню такую-то или графиню такую-то, слегка посмеиваясь и тихо вздыхая, а потом, шурша, удаляются в другую гостиную, точно такую же, как эта, с такой же хозяйкой и чайным столиком, таким же печеньем, такими же тихими беседами и смехом, теми же кивками головы и трепетанием перьев на их шляпках, теми же надушенными мехами и перчатками. Призраки – теперь уже все они таковы – тревожно вглядываются в этот новый мир изумлёнными глазами и шепчут свои удивлённые комментарии, раздражённо постукивая туфельками на высоких каблуках и печально вздыхая, поскольку всё, что они оставили после себя, – это слабый аромат роз, фиалок и лаванды, который всё ещё ощущается в их флакончиках и саше.

И каждый раз, когда я посещаю эти дворцы, ко мне возвращаются воспоминания о сценках, походящих на чудесно написанные акварельные миниатюры: бал в Павловске, где в золотистом свете нескольких сотен свечей мы танцевали старомодные танцы, будучи одетыми в старинные платья пастельных тонов. Облачение, выбранное для меня Маззи, было из плотного голубого шёлка, усеянного розовыми розами, и белого шифонового фишю́, которое закрывало мои плечи и перекрещивалось на груди. Узенькая чёрная бархатная лента с маленькой бриллиантовой подвеской в форме сердца была повязана у меня на шее и закреплена позади крохотным бантиком-бабочкой. Мои волосы напудрили, а мой расписной веер, принадлежавший ещё прабабушке, по такому случаю вынули из стеклянного шкафа, к моему великому неудобству, так как весь вечер я боялась его потерять или сломать.

В мягком неясном свете свечей каждая женщина, молодая либо уже в возрасте, казалась необычайно красивой, и многие пожилые дамы вздыхали о старых добрых деньках, когда не было жестокого электричества, выявлявшего все дефекты и морщины.

В тот вечер я много танцевала со своими товарищами по детским играм, "константиновскими мальчиками", сыновьями великого князя Константина, которому тогда принадлежал Павловск, и я отчётливо помню, как, сидя в одной из небольших, тускло освещённых гостиных, мы завели разговор о мистицизме и судьбе. Сначала, как обычно, они подшучивали надо мной из-за дедушки и императора Павла[65]. Затем один из них вдруг промолвил: "Я не знаю почему, но этим вечером всё кажется таким странным, будто все мы здесь мертвецы, привидения, которые явились потанцевать в своём старом доме. Я полагаю, это из-за костюмов, но что-то вызывает во мне тревожное жутковатое чувство. В любом случае, знаете ли, я всегда был уверен, что долго не проживу, а сегодня вечером это как будто случилось, я имею в виду смерть. Просто поглядите вокруг, всё это так нереально".

Его братья посмеялись над ним, но он оказался прав: хотя в ту ночь они были ещё живы, всего через несколько лет все эти мальчики погибли – их убили вскоре после революции[66].

А ещё в памяти всплывают воспоминания о фоль журнэ́[67], когда мы катались по Павловску на санях, и играли в снежки, и танцевали; а также о летнем пикнике в парке, когда мы бегали из одного павильона в другой, так как в каждом происходило нечто особенное: музыка в Храме Дружбы, танцы в знаменитом Павильоне Роз и ужин в образцовой Молочне, которую супруга Павла, императрица Мария Фёдоровна, скопировала с Фермы Марии-Антуанетты в Трианоне близ Версаля.

И Царское Село тоже полно видений: помпезно-грандиозные приёмы в Большом дворце, представления молодой императрице, болезненно застенчивой, заносчиво-растерянной и косноязычной; дни, проведённые там с моей подругой детства, графиней Анастасией Гендриковой, которая добровольно из чистой преданности последовала за императрицей в ссылку и была убита в Екатеринбурге; и, наконец, лето 1917-го года, когда мы не смогли поехать в Троицкое из-за крестьянских беспорядков в Орловской губернии, а потому сняли дачу и жили в Царском, где и стали свидетелями падения правительства Керенского и победы большевиков.

Ну, и как же обойтись без Петергофа, старинный парк которого навевает горько-сладкие воспоминания о том, как я была отчаянно влюблена. Одним незабываемым летним вечером, когда солнце уже клонилось к закату, мы, неспешно прогулявшись мимо каскада бивших и брызгавшихся золотых фонтанов, спустились к морю, где сели в небольшую лодку и поплыли по тихим водам Финского залива. Гигантская луна как раз поднималась над горизонтом, и, оказавшись меж этих двух фантастических светил, заходящего солнца и восходящей луны, весь пейзаж превратился в сказку неописуемой красоты. Красновато-золотистая дымка над Петербургом и Кронштадтом, тёмные очертания берега, абсолютная неподвижность воды, пылавшей, словно в огне, на западе и чёрной со стально-голубой дорожкой на востоке; диковинный, неземной вид огромной луны; бледно-зелёный, нежно-розовый и сиреневый цвет неба – все эти оттенки медленно смещались, смешивались и, наконец успокоившись, растаяли в бесплотном тумане поздней летней северной ночи. То там, то тут рядом с нами выпрыгивали и плескались, на секунду сверкнув в лунном свете, рыбёшки; острый запах морской воды, водорослей, йода и смолы перемешивался с тяжёлым ароматом свежескошенного сена и спящих деревьев; где-то вдалеке цыганский оркестр играл дикую и ритмичную мелодию; и сквозь всё это бился лихорадочный пульс опьянявшей нас юной любви …

Призрак Петра Великого – поистине исполинской фигуры, прототипа революционера и большевика своего времени, – несомненно, сквозит в его владениях в Петергофе. Он, сам трудяга, плотник, не может не усмехаться, видя орды рабочих, толпящихся в его дворце, на террасах и в павильонах, – ведь наконец-то они сделали то, что задумал он сам более двух веков назад: отказались от старого, существовавшего тысячелетие восточного образа жизни, от своих унылых и неграмотных деревень и домов, от всех языческих суеверий и тёмных обычаев, сметённых новым светом прогресса и знаний. Он, титан своего времени, начал всё это давным-давно – он оторвался от восточной цивилизации и привнёс черты западной; он работал своими собственными руками; он ввёл иностранные обычаи и механизмы; он создал новую и мощную армию, не имевшую ничего общего со старой, и военно-морской флот с кораблестроением; он издавал законы, которые являлись революционными и шокирующими для его современников; он боролся с аристократическим высокомерием бояр и полностью запугал их, попутно отрезав им длинные бороды; он провозгласил себя главой Церкви и контролировал её через созданный им Святейший синод; он насмехался над религией во время своих оргий; он освободил русскую женщину от изоляции в её тереме, заставив ту общаться с мужчинами; он женился на крестьянской девушке и возвысил её до своего уровня, посадив на трон в качестве императрицы; и он приказал замучить до смерти своего родного сына, так как знал, что Алексей, будучи реакционером, не стал бы продолжать революционную работу своего отца по реорганизации страны на совершенно новых принципах, а, несомненно, вновь вернул бы старую Россию, которую Пётр так презирал.

Он должен не только усмехаться, но и реветь от призрачного одобрительного хохота, когда слушает замечания окружающих его пролетариев, их оценку прошлого и планы на настоящее и будущее. Необычайно степенно, стройными рядами, они проходят по позолоченным залам дворца, обутые в огромные войлочные тапки, понижая голос, чтобы не мешать доносящимся со всех сторон лекциям: рассказам о русской истории, архитектуре, искусстве, обычаях и традициях, экономике и политике. И пока они неспешно продвигаются вперёд, внимательно слушая, познавая всё, что можно, запоминая с детской серьёзностью, задавая вопросы, высказывая мнения, обсуждая, он наблюдает, как Новая Россия бесконечной вереницей проходит перед ним, принося плоды некоторых семян, которые он сам посеял в далёком восемнадцатом веке. Они идут всё дальше и дальше: могучие красноармейцы; нарядные, элегантные моряки, чьи предшественники некогда управляли "дедушкой русского флота" – тем ботиком, к которому Пётр тоже приложил свои руки; многие тысячи рабочих, использующие эти странные и любопытные машины, с которыми он также хотел бы поработать – возможно, он даже завидует им потому, что они могут это делать; женщины, занявшие подобающее им место рядом со своими мужчинами; и молодёжь, энергичная, фанатичная, горящая энтузиазмом, которая сплочённо шагает вперёд, высоко неся свой пылающий факел свободы, – все они пламенные строители своего нового социалистического мира.

Дворцы, парки, павильоны, фонтаны теперь принадлежат им. В них можно учиться, отдыхать, играть и наслаждаться, ибо в этом новом бесклассовом обществе все мужчины, женщины и дети совместно владеют тем, чем некогда обладали лишь единицы.

Весной, в самом конце апреля, как только лёд на Неве и Ладожском озере таял и уходил в Финский залив, вновь оживали знаменитые Острова. Ближе к вечеру те дамы, что всю зиму кочевали из одной гостиной в другую, заказывали свои открытые экипажи, в основном кале́ши или виктории, и торжественно отправлялись туда. Они медленно передвигались в своих мягко покачивавшихся сверкавших колясках, запряжённых холёными лошадьми, которые с достоинством бежали рысью, выгибая шеи и слегка гарцуя, пока ветерок игриво приподнимал их волнистые гривы и похожие на плюмаж хвосты. На ко́злах, вытянувшись во весь рост и раскинув руки, словно не в силах сдержать своих могучих лошадей, сидели толстые бородатые кучера в тёмно-синих суконных кафтанах, отделанных по бокам маленькими круглыми медными пуговицами, и в традиционных бархатных треуголках, либо бирюзовых, либо красных, либо жёлтых, либо какого угодно иного цвета, являвшегося официальным для дома их хозяев. Рядом с кучерами, прямые, будто проглотили шомпол, торчали рослые лакеи, одетые в ливреи – длинные, до самой земли, тёмно-синие суконные костюмы, – высокие шапокляки с кокардами и перчатки. В правых углах экипажей, укрыв колени либо золотисто-коричневыми медвежьими шкурами, либо пледами, как правило светлыми – из серебристо-серой или голубой ткани, – грациозно откинувшись на кожаные подушки, полулежали их госпожи в своих лучших мехах и шляпках. Позже, когда погода становилась теплее, меха снимались, а их место занимали бархатные или шёлковые накидки, а также цветные зонтики с ручками, богато украшенными драгоценными или полудрагоценными камнями, в основном работы придворного ювелира Фаберже или Денисова-Уральского, специализировавшегося на уральских самоцветах.

По Дворцовой набережной, пахнувшей дёгтем и речной водой, по Троицкому мосту и по Кронверкскому проспекту эти дамы держали путь на Острова, проезжая мимо чудесных старинных летних домиков, окружённых садами, узнавая их с негромкими восторженными возгласами, высказывая о них своё мнение, неизменно рассказывая о них одни и те же истории: "Там я играла маленькой девочкой; там я, когда впервые вышла в свет, танцевала; там император со мной беседовал целых пять минут" … но ни разу не останавливаясь, пока наконец не добирались до Стрелки, которая являлась шикарным местом встречи для всех подобных экипажей. Там они выстраивались в ряд лицом по направлению к Финскому заливу, а дамы кланялись и улыбались друг другу и протягивали кавалерам, которые подходили засвидетельствовать своё почтение, руку для поцелуя. Так они и сидели там, наслаждаясь собой, пока не наступал час захода солнца в сверкающие воды залива. Когда это явление должным образом замечалось и по его поводу высказывалось восхищение, кучера, совершенно не нуждавшиеся в дальнейших указаниях, натягивали вожжи, медленно, чинно разворачивались и ехали обратно в удивительных светящихся сумерках быстро наступавшей белой ночи.

Маленьких девочек нечасто брали с собой в столь элегантные поездки, но как только им исполнялось шестнадцать, они сразу получали дозволение сопровождать в них своих матерей. Время от времени я тоже отправлялась вместе с Маззи, надев своё лучшее пальто и шляпку, и по три-четыре часа молча сидела рядом с ней, почтительно слушая её нежные замечания о домах, мимо которых мы проезжали, и о других экипажах и их пассажирах, внешне сохраняя смиренность и примерное поведение, но внутренне испытывая раздражение от медлительности нашего величавого продвижения и втайне забавляясь подсчитыванием числа друзей и знакомых, которых мы встречали, особенно молодых офицеров гвардии, принадлежавших к различным отборным полкам: "Одиннадцать кавалергардов, девять конногвардейцев, четверо гусар и пятнадцать гражданских", – последние большей частью представляли дипломатический корпус и не выглядели для меня ни колоритными, ни интересными.

Теперь же, после многолетнего отсутствия, я поехала на Острова на трамвае, остановившись на несколько минут у буддийского храма, прежде чем добраться до нужной точки. Там, в том же волшебном свете заката, в котором в былые времена купались дамы, я обнаружила большое число рабочих, мужчин и женщин всех возрастов, отдыхавших в шезлонгах и слушавших концерт, лившийся из репродуктора, в то время как множество молодых людей каталось у берега на вёсельных лодках.

Транспорт и американцы

Одна из самых слабых сторон Советского Союза, а именно транспорт, неуклонно улучшается, хотя и не с той скоростью, которая в наши дни обычно характеризует прогресс в большинстве сфер жизни этой страны. Всегда несколько отстававший от времени, даже во времена царской России, транспорт, который тогда был надлежащим и даже роскошным на основных линиях, однако до нелепости неудобным и убогим на второстепенных, стал постепенно во время мировой войны приходить в упадок, а затем, после революции, практически полностью разрушился, вплотную приблизившись к катастрофической остановке. Из-за общего развала системы в 1918 – 1921-ом годах в Ленинград ежедневно прибывало крайне недостаточное количество грузовых поездов, что привело к острой нехватке продовольствия и массовому голоду, нанёсшему тяжёлый урон в смысле человеческих жизней.

Дано ли мне когда-нибудь забыть нашу постоянную скудную диету из картофеля, хлеба, испечённого из коры, и мха, и Бог знает каких ещё таинственных ингредиентов, воблы – мерзкой пересушенной рыбы, состоявшей в основном из хрупких костей, облепленных солью, – и конины, к которой я даже не притрагивалась, так как её тошнотворный сладковатый запах вызывал у меня дурноту ещё до появления на столе этого блюда? Деньги в те дни практически обесценились и стоимость всего взлетела до небес – поначалу с сотен до тысяч рублей, а затем и с тысяч до миллионов, – пока бутылка молока, сильно разбавленного подозрительной, заражённой канализационными стоками невской водой, не стала стоить миллион, крошечная булочка белого хлеба – два, а короткая поездка в переполненном трамвае – пять. Все мы тогда стали миллионерами, таскавшими в сумочках пачки нелепых бумажных миллионов, и тем не менее всегда были голодными, замёрзшими, одетыми в лохмотья и ходившими как правило босиком.

Путешествовать стало почти нереальным, так как если поезд планировался к отбытию, скажем, в восемь утра, то считалось большим везением отправиться в путь ближе к вечеру, и, следовательно, человек постоянно прибывал в пункт назначения в неурочное время. Было множество причин для такого почти полного коллапса железнодорожного сообщения: непрерывная перевозка войск с 1914-го года в вагонах, которые, интенсивно используясь, постепенно приходили в состояние износа; революция; послереволюционный период разрухи; годы гражданской войны, когда не было ни времени, ни денег, чтобы потратить их на любые ремонтные работы на железных дорогах, частенько переходивших из рук в руки – всё это в итоге привело к новому созидательному периоду, восставшему, подобно птице Феникс, из пепла Старой России, из мрачного наследия, включавшего более или менее ветхие вагоны и паровозы, годные лишь на свалку металлолома.

В 1932-ом году поезда ходили всё ещё довольно плохо, но уже в 1934-ом мы обнаружили значительные улучшения, которых было недостаточно, чтобы иностранцы с восхищением и завистью отзывались о железнодорожной системе СССР, однако хватало, чтоб вселить в терпеливые сердца россиян уверенность в том, что многое было сделано на благо путешествующих.

Судя по всему, проводилась и масштабная кампания по уборке: станции были вымыты и покрашены, что стало новым необычным фактором опрятности на протяжении многих километров путей; заметно улучшилось состояние дорожного полотна; составы стали гораздо менее грязными; да к тому же появилась доселе неслыханная роскошь – возможность получить завтрак из чая, хлеба и сыра (стоимостью в двадцать пять центов[68]), который услужливый проводник приносил прямо в купе. Мы намеренно не воспользовались "Красной стрелой" либо каким-то другим классным экспрессом, а сели на обычный пассажирский поезд, на котором ездит большинство советских граждан.

Люди казались более довольными, ворчания слышалось меньше, а газеты громко радовались успеху реорганизации железных дорог в соответствии с изданным всего год назад указом правительства. Согласно данным прессы, по железным дорогам перевезли на десять миллионов тонн грузов больше, чем годом ранее, а среднесуточное расстояние, преодолеваемое грузовым вагоном, увеличилось на одиннадцать с половиной процентов. В соответствии с упомянутым указом была значительно усилена персональная ответственность, улучшена трудовая дисциплина и ликвидирована система уравниловки заработной платы, а также сокращён административный персонал и переведены из контор на линии и ключевые строительные работы инженерно-технические специалисты. Было выдвинуто требование более качественного ремонта подвижного состава, и на железных дорогах создали политические отделы по примеру сельского хозяйства. В результате произошли реальные улучшения, чему мы и сами стали свидетелями.

В Москве русские глаза, как у меня, могли с первого взгляда заметить, что этот город тоже был приведён в порядок, как и Ленинград. Здесь я увидела свежевыкрашенные дома; тротуары, постоянно подметаемые мужчинами и женщинами в спецодежде, которые с вёдрами и щётками в руках собирали весь попадавшийся им мусор; заменившие старую брусчатку новые асфальтовые мостовые, которые по нескольку раз в день поливали специальные водовозы; и повсюду огромные таблички, призывавшие горожан не разбрасывать бумажки или окурки и не плевать на тротуары, помогая сохранить Москву самым чистым городом в Союзе. Каждый город теперь делает это, и между ними проводится соревнование, победитель которого получает приз.

Строящийся метрополитен стал центром внимания, и о нём повсюду велось множество разговоров. Предполагалось, что это будет "самое прекрасное метро в мире, наикрасивейшее и с наиболее богатой отделкой", поскольку вместо обычной плитки, используемой повсеместно в других странах, стены будут выложены мраморными плитами, но не из-за экстравагантности, а потому, что мрамор дешевле и его легче добывать. В этом метро работали все – не только специалисты, но и комсомольцы, ударники и даже члены правительства, включая Молотова и Ворошилова, каждый из которых посвятил целый день реальному физическому труду под землёй.

За последние полтора года произошло много изменений, в чём я вскоре убедилась сама, неторопливо странствуя по городу. Например, старый магазин "Мюр и Мерили́з" теперь превратился в универмаг[69], или, скорее, в мосторг, где, как и в универмаге Ленинграда, можно свободно делать покупки без каких-либо карточек или удостоверений и за российские деньги. Кроме того, в Новых Рядах[70] есть торговые точки, предназначенные исключительно для россиян. Появилось и несколько открытых колхозных рынков. И, разумеется, выросли новые рабочие кварталы, которые, как и везде в Союзе, расположены вокруг центра города в отдалённых заводских районах, и самое любопытное во всём этом то, что, выезжая из центра на окраину, больше не находишь привычного количества трущоб, которые практически по всему миру окружают большинство городов, а напротив, в них гораздо больше современных домов, в которых бесконечно приятнее и полезнее для здоровья жить, чем в старых районах самого центра. В целом Москва переживает стремительный процесс трансформации и через несколько лет станет ультрасовременной и почти неузнаваемой, конечно же, за исключением Кремля, который сохраняется в первозданном виде как исторический памятник древней Руси.

В одном из таких районов я встретила знакомую американку, которую знала лишь шапочно, так как сталкивалась с ней всего два или три раза в гостинице "Метрополь". Её сопровождал гид, и она, похоже, была страшно удивлена, увидев, что я бродила по городу в полном одиночестве.

"Как вы это делаете?" – спросила она, и на её лице было написано подозрение.

"Делаю что?" – с невинным видом удивилась я, хотя, разумеется, догадывалась, что должно было теперь произойти, поскольку мне уже много раз задавали этот вопрос.

"Ну, гуляете подобным образом, без проводника и всё такое".

"И всё такое", – несколько уныло согласилась я, поскольку чрезвычайно утомляет, когда тебя снова и снова спрашивают об одном и том же. Затем, как можно терпеливее, я дала стандартное объяснение: в конце концов, я ведь уроженка, русская, и мне не нужен гид, который водил бы меня по различным местам и показывал их, и мне не нужен переводчик, который за меня бы говорил. Я и сама точно знала, куда хотела пойти, что желала увидеть и с кем предполагала поговорить на своём родном языке. И нет (ибо я чётко знала, о чём она спросила бы дальше), я не давала никаких обещаний – ни письменных, ни устных, ни с помощью секретных знаков – сообщать читателям и слушателям только о хороших сторонах жизни в СССР. Я была абсолютно вольна поступать так, как мне заблагорассудится. На самом деле, по-видимому, никто даже не отслеживал и не заботился о том, что я делаю.

"Всё это замечательно, – сказала дама ещё более подозрительно. – Но тогда зачем нам нужны гиды, почему нас водят по различным местам, почему бы им не оставить и нас в покое?"

"Потому что, – ответила я со вздохом, поскольку всё было совершенно очевидно, – вы не знали бы, ни куда пойти, ни на что посмотреть, а учитывая, что большинство из вас путешествует, оставаясь в каждом городе лишь на короткое время, для вашего же блага им важно показать вам действительно самое стоящее и интересное. Если бы вы были одни, без гида и не зная языка, как бы вы нашли нужные вам районы, улицы, здания, магазины, фабрики и прочее? Вы лишь потеряли бы уйму времени и многое бы упустили. Представьте себе любого иностранца, приехавшего в Нью-Йорк на несколько дней, не говорящего по-английски, и, поскольку он не имеет ни малейшего представления, куда идти, блуждающего в самых неподходящих местах, скажем, в трущобах. Ведь он уехал бы с полным ощущением, что Нью-Йорк – это одна огромная клоака, и даже не узнал бы о существовании всех его красот".

"Может быть, и так", – с сомнением пробормотала моя собеседница.

"Ну, конечно же, это так! Ведь то же самое произошло и с нами в Инсбруке. Сойдя с поезда и не зная, куда двинуться, мы повернули налево и вскоре оказались в лабиринте совершенно обычных современных улиц. После часа или двух таких невесёлых исследований мы решили, что Инсбрук – уродливый и неинтересный город и что нам лучше переместиться в Зальцбург. Итак, мы отправились на поиски вокзала и только случайно оказались в старом центре, в который сразу же влюбились и прожили там целую неделю в отеле 'Голденер Адлер'. Если бы мы быстро нашли вокзал, а не забрели бы в старый район, то покинули бы Инсбрук, будучи абсолютно уверенными, что тот сильно переоценён и не способен вызвать ничего, кроме разочарования. Вот так! То же самое может случиться с вами здесь без сопровождения гида".

"Что ж, в этом что-то есть, – неохотно признала дама, – но всё же я думаю, что нам следует предоставлять больше свободы".

"Я в этом не уверена, поскольку во многих отношениях, о которых вы даже не подозреваете, ваши гиды вас защищают. Вы, кажется, забываете, что, в конце концов, здесь не так уж давно произошла революция и отношение пролетариата к буржуазии зарубежных капиталистических стран до сих пор не слишком-то восторженное. Ничего страшного, если иностранцы приезжают сюда дружелюбно и хотя бы пытаются понять, что происходит. Тогда они в полной безопасности. Но если они прибывают с подозрением, стремясь отыскать самое худшее, будучи настроенными критически в энной степени; посещают рабочие кварталы, хотя никогда не видели их у себя дома и не знают, как выглядят их собственные фабричные районы и трущобы; настаивают на том, чтоб их переводчик задавал местным жителям всевозможные личные вопросы; вламываются в их квартиры, заглядывают в их шкафы и везде вокруг, чтобы узнать, как те живут, и при этом смотрят на них снисходительно, как на странных существ, принадлежащих к иному, низшему миру, – что ж, уверяю вас, рабочие совсем не любят таких визитёров. Много раз я слышала, как они возмущались странным отношением к ним туристов, 'будто мы дикие звери какие-то', как они говорили, и всякий раз гид вмешивался, успокаивая их и пытаясь сгладить ситуацию.

А помните даму, которая приехала сюда в украшениях Екатерины Великой, думая, что вызовет у бедных грязных русских трепет, будучи разодетой в пух и прах и демонстрируя им эти драгоценные камни? Что ж, жаль, что она не слышала некоторых комментариев, которые отпускали 'те бедные грязные русские' – она бы испугалась до смерти. И в том случае тоже всё уладил именно гид, защитив её.

Беда в том, что люди едут сюда, никогда прежде не видев ни той, старой России, ни того, как жили народные массы, и не зная ни наших традиций, ни даже как выглядел наш народ. И тогда они думают, что всё, представшее их глазам, – это результат революции, включая и хорошее, и плохое. Если бы вы спросили какого-нибудь придирчивого критика: 'А расскажите мне, что было здесь двадцать лет назад?' – он бы не смог вам ответить. Возможно, тут было лучше или хуже, но откуда ему знать, если он никогда этого раньше не видел? Не имея точек сравнения, люди делают выводы, которые подчас оказываются абсолютно абсурдными. Возьмём, к примеру, зарубежных писателей, которые говорят, что русские стали, заметьте это 'стали', такими невыразительными, такими бесстрастными, такими неулыбчивыми. Однако они не имеют ни малейшего представления о том, как выглядели те же самые люди раньше. Или поднимем тему о пище: иностранцы с ужасом рассказывают о том, что бедным крестьянам приходится есть чёрный хлеб и капусту, как будто раньше они питались исключительно мясом. Я уверяю вас: если у крестьянина было мясо в двенадцать больших праздничных дней в году, то ему повезло.

И так во всём – всегда нужно сравнивать старое и новое. Лишь тогда вообще можно понять условия жизни и изменения".

Но, несмотря на мои доводы, даму, похоже, они не убедили, и, поскольку вокруг нас собралась целая толпа, чтобы послушать, как американки спорят на своём странном языке, я прервала лекцию и предоставила туристку заботам её гида, который получал от нашей беседы огромное удовольствие и пару раз даже одобрительно подмигнул мне из-за её спины.

Земельный отдел Моссовета уже начал свою работу по распределению земельных участков под застройку, планирующуюся в 1935-ом году. Было выбрано более трёхсот площадок на главных проспектах города, на набережной напротив Центрального парка культуры и отдыха и в прочих местах. А согласно данным из официального отчёта, начиная с 1926-го года в Москве было построено более трёх с половиной тысяч новых домов и ещё более трёхсот надстроек общей площадью в три миллиона пятьсот тысяч квадратных метров и вдобавок двадцать пять фабрик-кухонь, мясокомбинат и двенадцать хлебозаводов. Это то, что уже было сделано, но нынешние стройки и планы на будущие имеют ещё больший масштаб.

Чрезвычайно важное значение будет иметь канал Москва – Волга, который вместе с сетью более мелких каналов, пронизывающих город, обеспечит его мощной водной артерией, что, очевидно, поспособствует дальнейшему развитию этой небывалой и современной Москвы. Новые здания, новые парки и проспекты, посадка почти восьмисот тысяч деревьев и трёх миллионов кустарников – всё это делается с гигантским размахом, и скоро, очень скоро старая Матушка-Москва полностью исчезнет, уступив своё место юному мегаполису, точно так же, как царская Россия освободила путь прогрессивной.

За городом есть забавное местечко – меховая ферма. Она была основана в 1929-ом году и имеет официальное название Зверосовхоз. Там занимаются выращиванием ценных пушных зверьков. Во главе её стоит директор, назначаемый Меховым трестом Наркомата внешней торговли, и там трудятся более семисот сотрудников, в основном переведённых из других совхозов, получая зарплату от девяноста шести рублей и выше. Работнику данной фермы абсолютно необходимо любить животных, иначе его не станут там держать. Любопытно, что сотрудники делятся на три группы в зависимости от результатов, полученных в процессе их работы:

1.      Если животные, находящиеся под их опекой, благоденствуют, то они не только получают свою заработную плату в полном объёме, но и часто достигают желанной должности ударника-бригадира.

2.      Если животные под их присмотром не благоденствуют, часто болея или находясь в неприглядном виде, то на них налагается штраф.

3.      А если животные начинают погибать, то их сразу увольняют.

По крайней мере, так сказал мне один из работников. На этой ферме четыре подразделения: меховое, кроличье, птичье и агрономическое. Но первое – самое важное, и там разводят все виды ценных пушных зверьков, включая соболей, норок, песцов и большое разнообразие лис: золотистых, аляскинских, голубых, помесных и чернобурок. Сначала у них было всего сто лисиц, теперь же есть:

722 самки чернобурки

206 самцов

1500 щенков

157 самок аляскинской лисы

76 самцов

88 самок соболя

101 самец

110 щенков

199 самок норки

80 самцов

580 щенков

Это лишь несколько цифр, которые я записала, проходя по разным вольерам. Оказалось, что посетивший эту ферму иностранный торговец мехами предложил двадцать тысяч рублей за пару молодых соболей и два миллиона рублей аванса за десятилетний опцион на меха. Но так как это государственная собственность, его предложение отклонили.

Я долго пробыла в амбулатории, куда "нянечки" принесли несколько мелких созданий для осмотра и лечения. Ими занимались три ветеринара и кучка ассистентов, и я стала свидетельницей парочки незначительных операций, за которыми последовала крайне сложная – по удалению опухоли на голове норки. Она кричала и сопротивлялась, пока её привязывали ремнями к столу, осматривали, брили и готовили к операции, однако быстро отреагировала на анестезию и спокойно проспала всю процедуру.

При всех серьёзных хирургических вмешательствах вводится обезболивающее, а в безнадёжных случаях несчастных маленьких больных безболезненно усыпляют. Одному пациенту, чернобурке по кличке "Профессор" из-за его мудрого вида, регулярно назначают лечение рахита ультрафиолетом, а старый соболь проходит курс массажа и гимнастики из-за ригидности левой задней лапки. Для зверьков есть специальная кухня, где составляется ежедневное меню с точным количеством порций для каждого едока, измеряемых в килограммах.

Затем, конечно же, я осмотрела стандартный рабочий посёлок, содержавший обычные жилые дома, кухню, столовую, прачечную, клуб и детский сад.

В деревне и в Москве

На обратном пути в Москву я проехала через две ухоженные деревни, остановившись, чтобы поговорить с некоторыми из крестьян. Те оказались очень гостеприимными, и один даже любезно показал мне окрестности. Мы миновали несколько изб, а затем направились к расположенному совсем неподалёку дому отдыха, который ранее был помещичьим особняком. Луг на нашем пути был заполнен детьми, игравшими под присмотром детсадовских воспитателей и собиравшими цветы, листья и всевозможные травы для украшения своих игровых комнат.

На пастбище пасся крупный рогатый скот, находившийся в отличном состоянии.

"Теперь, даже работая в совхозе или колхозе, мы можем иметь свою корову, а то и двух, – пояснил Кузьма Ильич, крестьянин, который водил меня по округе. – Это зависит от размера семьи. Однако десять процентов молока приходится отдавать государству, чтоб прокормить городское население. Но это не так уж и плохо".

Он пригласил меня к себе в дом, где, к моей радости, его жена угостила меня окрошкой – моим любимым холодным супом, который я не ела уже очень много лет. Его готовят из самых различных ингредиентов: рыбы, яиц, лука, огурцов, кваса, сметаны, а иногда мяса или ветчины. Суп подаётся буквально ледяным и, следовательно, является популярным в летнее время. Почти все иностранцы ненавидят это блюдо, считая его крайне неудобоваримым – что, вероятно, так и есть, по крайней мере, для любого нерусского желудка; но оно вкусное, и много раз в эмиграции я искренне жалела, что не могу попробовать родной окрошки. Квас – это великолепный бодрящий напиток, приготовленный из ржи, гречневой муки, солода и воды, и его мне тоже дали. Мы сидели за столом из соснового дерева, накрытым домотканой скатертью в красно-белую клетку, ели мои любимые местные блюда и разговаривали.

Естественно, их интересовала Америка, я же задавала бесчисленные вопросы об условиях жизни в деревне, расположенной так близко к Москве. Они согласились, что теперь стало намного лучше, чем в прошлые годы, в особенности из-за богатого урожая 1933-го, последовавшего за периодом голода. Старший сын, Дмитрий Кузьмич, ударник колхоза, в котором работала вся семья, забежал домой на время обеда и, взволнованный нашей беседой, стал приводить бесчисленные цифры, которые, по его словам, лучше всего свидетельствовали о весомых успехах в сельском хозяйстве по всей стране. Он сказал, что зерновые в Сибири, на Урале и на Средней Волге взошли исключительно хорошо, и, несмотря на то, что во многих местах случилась засуха, в целом ожидалось, что урожай будет ненамного меньше, чем в прошлом году. Прибыль их собственного колхоза этим летом оказалась значительно выше, а перспектива богатого урожая фруктов делала ситуацию ещё более радужной, чем когда-либо за долгое время.

Позже пришла и дочь хозяина дома, Елена Кузьминична, в сопровождении подруги примерно того же возраста, то бишь где-то лет двадцати с небольшим. Обе девушки, крепкие и красивые, были типичными русскими крестьянками, но в то время как Елена была одета очень просто, в домотканое цельнокроеное платье в белую и красную клетку и алую косынку на голове, её подруга Тамара выглядела довольно стильно в цветастом развевавшемся платье из какого-то лёгкого материала, большой коричневой соломенной шляпке и туфлях с перчатками того же цвета. Когда же я похвалила её наряд, она пояснила, что трудится в модном журнале дизайнером и поэтому считает, что это подходящее платье для такой роли.

"Видите ли, помимо работы дизайнером, я оказываю особую услугу – консультирую женщин, как одеваться экономно и в то же самое время привлекательно, и, конечно же, если я не буду выглядеть модно, то они разочаруются, так как ожидают, что я должна выступать кем-то вроде живого манекена".

Она рассмеялась и, сбросив шляпку, продемонстрировала перманентные волны своих золотисто-каштановых волос и множество мелких завитушек, собранных на затылке. Видя же, как я заинтересовалась её внешностью, она открыла портфель, который держала под мышкой, и достала несколько эскизов, только что законченных для следующего номера своего журнала Модели, издаваемого Московским швейным трестом. И, показывая их неторопливо и тщательно, с большой долей простительной гордости, она подробно объясняла каждый. Сначала мне были представлены осенние суконные пальто различных цветов, и её любимым было шоколадно-коричневое с соболиным воротником; затем – костюмы, где преобладали синие, коричневые и красные тона; за ними – платья (не столь красивые, как те, что шила моя старая Татьяна, но тоже довольно симпатичные); и под конец – целая коллекция из набросков модного нижнего белья.

"Сначала вы должны взглянуть на это", – серьёзно сказала она, указывая на практичные вещи, которые должна была носить хорошо одетая девушка, работавшая в поле, – сорочки и панталоны из мадополама – толстого и грубого льняного материала, который, на мой взгляд, должен был быть жёстким, колющимся и весьма неприятным для кожи. Потом последовали более высокосортные изделия из батиста с кружевами и без оных. И в завершение, в качестве кульминации, появилась заветная мечта каждой девушки: нижнее бельё из крепдешина любых расцветок с кружевами и лентами.

"А под вечерние платья следует надевать только цельнокроеные комбинации, – продолжила она, – иначе фигура будет выглядеть некрасиво. И подобные комбинации шьются из шёлка или вискозы; оба вида изящны и практичны".

Тут её прервал смешок. Он вырвался у хозяйки дома, Марфы Фоминичны, которая больше не могла выносить столь изысканный разговор и для которой "комбинации" стали последней каплей.

"Ох, полно тебе, Тамара! Довольно с меня твоих срамных рисунков! Ты ж меня ими прямо в краску вгоняешь. По правде сказать, кто носит все эти глупости? Я не верю, что ты заставишь кого-нибудь так выряжаться. Просто посмотри на меня – я одеваюсь так же, как мои мама и бабушка, и это очень хорошо и удобно". И, раскинув руки, она покрутилась посреди комнаты, при этом её просторная домотканая юбка в тёмно-синюю и красную клетку, перехваченная на талии тесёмкой, раздувалась, как воздушный шар. Её белая вышитая сорочка была расстёгнута у ворота, и из-под неё виднелся маленький серебряный крестильный крестик на алом шёлковом шнурке. Её волосы были гладко зачёсаны назад и собраны в тугой узел.

"Эх, Матушка моя, – восхищённо воскликнул её муж, – даже спустя тридцать лет я всё равно честно скажу, что ты самая красивая баба, которую я когда-либо видел! Только взгляните на неё – лебёдушка, вот кто она такая, чисто лебёдушка! Никто из вас, молодых, даже не может с ней сравниться!"

Но Тамару было не так-то легко обуздать, и, критически оглядев Марфу Фоминичну, она заметила: "Да, она красива, но старомодна, вот в чём беда. Вот если бы я могла одеть её по-своему, то она стала бы неотразимой красавицей".

"Обрядить меня по-твоему? Никогда! – возмущённо воскликнула Марфа Фоминична. – Я буду выглядеть старой дурой. Нет уж, спасибо. Но, – добавила она, поразмыслив, – ты можешь принести мне один из своих журналов. Мне нравится смотреть на картинки".

"А у вас есть какие-нибудь зарубежные журналы мод?" – спросила я Тамару.

"Нет, потому что их трудно достать – мы видим их только изредка, когда привозят туристы. Но нам они и не нужны. У нас есть много собственных журналов мод, которые печатаются в Союзе. Если вы не хотите их покупать, то можете пойти в магазин и за один рубль просмотреть представленные модели и выбрать любое платье, которое пожелаете, и затем для вас вырежут выкройку. В Мосторге есть специальный отдел с выкройками, где вы можете приобрести понравившуюся за шестьдесят копеек. Кроме того, есть торговые точки, которые называют закрытыми распределителями, что связаны с заводами и конторами. В этих местах действительно распределяют товары между рабочими, и цены там дешевле, чем где бы то ни было".

"Я сшила себе платье из трёх скатертей с вышивкой, и оно прекрасно смотрится. Но хватит о моде, – заявила Елена. – Я тоже хочу поговорить и рассказать вам, что случилось сегодня в суде".

"Она помощник судьи в народном суде, – прошептал её брат. – Она изучала законы в вечерней школе".

Все они посмотрели на неё серьёзно, с большим уважением, хотя её отец потом рассмеялся и, хлопая себя по колену, воскликнул: "Когда я катал тебя на этом, то и подумать не мог, что ты когда-нибудь станешь судьёй".

"Помощником судьи, Батюшка, – поправила та. – Но не перебивайте, я хочу поведать вам кое о чём забавном, что сегодня произошло. Мы судили одну девушку за кражу, и всё шло хорошо и спокойно, как вдруг женщина лет шестидесяти пяти вскакивает и кричит (на девушку): 'Вот же ты дура! Вляпалась в это дело, потому что думаешь только о ерунде – любовниках, танцах и красивой одежде,'" (тут Тамара хихикнула) "'когда тебе следует думать о серьёзных вещах. Будь ударницей, работай в метро, води локомотив, учи – делай что-нибудь полезное и стань хорошей революционеркой, как я, например!'

Ну, и оказалось, что женщина занимала довольно ответственную должность на строительстве канала. Но, знаете ли, было забавно наблюдать, как бабушка так кричит на внучку, ругая её за то, что она плохая революционерка. Такое нечасто услышишь".

Когда я вернулась в Москву, уже порядком стемнело; на площади перед гостиницей "Метрополь" безостановочно мигали движущиеся электрические вывески; трамваи, неизменно в сцепке по три, объезжая большой газон, ежеминутно прибывали и отправлялись с дребезжанием колокольчиков и скрежетом колёс, выпуская приехавших, запуская новых пассажиров и всегда отбывая с полной загрузкой, но больше не заставляя людей стоять в очередях, как это было раньше, даже год назад. И никто теперь не висел, подобно обезьянам, снаружи вагонов – эта практика, очевидно, тоже была прекращена. В гостинице, поднявшись на свой этаж, я увидела обычный вечерний дискуссионный клуб, собравшийся в уголке литературного салона, находящегося напротив лифтов. Это был комитет гостиничных работников, который всегда собирался по окончании трудового дня, чтобы обсудить различные проблемы. На каждом этаже есть свой комитет, состоящий из горничных, коридорных, портье и прочего персонала, и каждый вечер они вполголоса обсуждают все вопросы, касающиеся их деятельности.

В своём номере я обнаружила ждавшую меня гостью – американку, мою подругу, которая живёт в Москве уже несколько лет и любит её. Она лежала на диване и читала газету Вечерняя Москва.

"Наконец-то ты пришла, – воскликнула она. – Где, чёрт возьми, ты была, и где Вик?"

"Я не имею ни малейшего понятия, где он – вероятно, где-то бродит, как и я сегодня". И потом я подробно поведала ей о том, как прошёл мой день. Она посмеялась над моим рассказом о показе мод в деревенской избе, но согласилась, что женщины тут стали одеваться гораздо лучше.

"Сейчас уже действительно есть мода, – сказала она, – и многое зависит от того, где ты покупаешь. У меня появился новый спортивный костюм бордового цвета, который был сшит из трёх метров ткани, стоившей мне всего восемь копеек за метр (я, разумеется, знала, где раздобыть нужный материал подешевле), и портниха взяла с меня за пошив лишь пятьдесят рублей. Таким образом, в пересчёте на американские деньги всё это обошлось мне гораздо дешевле, чем дома. Если бы я не знала, где купить, то заплатила бы за тот же самый материал по восемь рублей за метр. А ещё я приобрела всего за тысячу рублей совершенно потрясающую шубу".

Она владеет уютной квартиркой из двух комнат, кухоньки и ванной в кооперативном жилом доме, но на лето снимает дачу в Подмосковье, платя сто двадцать пять долларов за весь сезон. С ней там живут ещё две девушки, которые вносят свою долю, так что это обходится им совсем недорого. У них девять комнат, кухня, веранда и большой сад.

"Кстати, о комнатах, – сказала она, – о Сталине ходит одна история. Оказывается, в его апартаментах в Кремлёвском дворце всего три комнаты, и обставлены они предельно просто. Так вот, однажды его смотритель решил, что столь важному человеку не подобает жить так скромно и ему нужно больше комнат и мебель получше. Ну, и когда Сталин на несколько дней уехал, старик убедил его соседа, жившего на том же этаже, уступить три свои смежные комнаты, присоединив их к квартире Сталина. Затем была вынесена старая мебель, взамен из одного из музеев привезли очень красивую – и, о чудо, новые роскошные апартаменты были готовы к приёму самого важного человека в Советском Союзе! Однако все планы смотрителя пошли прахом. Сталин вернулся, нахмурился, резко спросил: 'Что всё это значит? Где вся моя мебель? И зачем мне так много комнат?' – и тут же приказал всё вернуть, как было. Исчезла пышная мебель, обратно занесли потёртые столы и стулья, в три соседние комнаты опять заехал услужливый сосед, тем и закончилась попытка смотрителя обеспечить Сталину жизнь 'со вкусом'".

На следующий день после обеда я пошла с другой старой подругой, женщиной-врачом, под руководством которой я когда-то училась, в профилакторий для бывших проституток. Москва, как я уже писала в прошлой книге, утверждает, что из двадцати тысяч "ночных бабочек" дореволюционных времён осталось всего четыреста или пятьсот, и большинство из них проходит перевоспитание и получает уход как раз в этом профилактории. До революции всем проституткам вместо обычных паспортов, которые в те времена были обязаны иметь все добропорядочные граждане России, в полиции выдавали так называемые "жёлтые билеты". Помимо того, что проститутки были снабжены подобными билетами, которые клеймили их как "нечистых", их фотографировали, а затем эти карточки помещали в специальные альбомы для ведома полиции. (Судя по тем снимкам, женщины были на редкость невзрачны. Я просмотрела с полдюжины таких альбомов и насчитала всего тридцать двух более-менее миловидных).

Изучая перед революцией медицину, я часто общалась с ними, особенно когда наш класс водили в Калинкинскую больницу для личного ознакомления с социальными недугами. Хотя женщины и там проходили курс лечения, это было старое и мрачное место, а в данном профилактории всё гораздо веселее, там проводятся всевозможные полезные мероприятия, чтобы заинтересовать и занять пациенток. Как только те по собственной воле поступают в учреждение, они получают там необходимую заботу, учатся и работают на прикреплённой небольшой текстильной фабрике. Каждая женщина получает зарплату в зависимости от её выработки – от девяноста шести рублей и выше, в то время как работницы ударных бригад имеют в месяц вплоть до ста восьмидесяти. Проживание и питание стоят пятьдесят, а тем, кто приходит в обносках, выдают свежую одежду, стоимость которой затем вычитается из их заработка.

Специальные медицинские кабинеты для лечения различных социальных болезней расположены прямо рядом с общежитием, так что пациенткам не нужно обращаться в общий диспансер. Помимо постоянных дежурных врачей и медсестёр, их еженедельно для консультаций проведывают профессора. Для неграмотных обязательно начальное образование, и в зависимости от степени их знаний они делятся на разные группы, где возраст учащихся варьируется от четырнадцати до сорока пяти лет. Имеются также образовательный, художественный, литературный, музыкальный и театральный кружки. Последний находится под эгидой не кого-нибудь, а такого авторитетного учреждения, как Московский художественный театр. Любому таланту уделяется повышенное внимание и поощряется его развитие. Одна молодая женщина только что получила приз за свои стихи, которые были опубликованы и одобрительно восприняты критиками, другая собиралась присоединиться к оркестру, тогда как на публичное выступление третьей в качестве танцовщицы вовсю продавались билеты. Лучшие из ударниц получают в виде поощрения разные поездки: на Чёрное море, на Кавказ, на Волгу – в зависимости от того, что им больше нравится.

Любой проступок разбирается судейской комиссией, и высшей мерой наказания является отчисление.

"Но если они хотят вернуться, обещая вести себя хорошо, мы принимаем их назад", – сказал доктор, который показывал нам окрестности.

Однако все ли они покинут профилакторий, радикально изменившись к лучшему, ещё предстоит выяснить. Пока я сидела в одном из помещений общежития, прибыла группа туристов со своим экскурсоводом, и некоторые пациентки сразу же проявили несказанный интерес к высокому красивому молодому немцу с розовыми щеками и золотистыми кудрями. Парочка девушек ободряюще подмигнула ему, когда думала, что никто этого не видит, а одна, к его нескрываемому смущению, даже сунула в его руку маленькую, торопливо нацарапанную записку.

"Это то свидание, на которое я бы не советовала ему являться, – пробормотала моя подруга-врач. – Оказывается, все пациентки могут выходить отсюда в определённые дни на какое-то количество часов, и именно тогда я не прочь бы проследить за ними и посмотреть, что они делают. В сущности, – задумчиво добавила она, – я собираюсь когда-нибудь так и поступить".

"О, вы ошибаетесь, – укоризненно сказала одна из медсестёр. – В большинстве случаев они на самом деле полностью перевоспитываются. Когда они вылечиваются и покидают нас, – повернувшись ко мне, продолжила она, – им дают работу на разных фабриках, хотя ещё долгое время они продолжают находиться под наблюдением наших врачей. За последние полгода здесь побывало несколько сотен, и все они чувствуют себя хорошо и трудятся. Сегодня же у нас сто тридцать пять обитательниц".

Уходя, мы остановились на пару минут в приёмной, чтобы послушать некоторые объяснения, даваемые туристам директором профилактория. Когда он закончил, низенькая пожилая англичанка, которая сосредоточенно ему внимала и усердно делала подробные записи, вдруг встала и робко спросила: "Извините, пожалуйста, но что такое проститутка? Права ли я, полагая, что это бедная вдова с ребёнком и без работы?"

Этот поразительный вопрос вызвал вздох изумления, за коим последовала волна еле сдерживаемого смеха. Бедная старушка, осознав, что сказала нечто ужасное, густо покраснела и села, тогда как директор, прочистив горло, повернулся к одной из медсестёр и прошептал: "Вы ей объясните". Затем, поднявшись, довольно резко заявил, что ему больше нечего сказать и встреча закончена.

"Хотела бы я взглянуть на записи этой леди. Они, вероятно, бесценны – настоящее исследование по психологии!" – с некоторой завистью заметила моя подруга, когда мы пошли по людной улице. И вдруг резко остановилась.

"Послушай, – вскричала она, – у меня идея! Я вернусь и поговорю с ней, и, возможно, она мне их покажет. Ты не возражаешь, если я тебя покину?" И, не дожидаясь моего ответа, поспешила прочь.

Было время вечерни, и, проходя мимо знакомой старой церкви – одной из старейших в Москве, —и узрев, что она открыта, я зашла внутрь. Из-за низкого сводчатого потолка и совсем узких окон с толстыми железными решётками там было уже темно, и только зелёные и красные лампады да несколько восковых свечей горели пред старинными иконами. В этом слабом свете паства, состоявшая в основном из старушек в чёрных платках, казалась похожей на призраков, и у меня вновь возникло странное ощущение, что я, внезапно покинув настоящее, вернулась в прошлое. А когда усталый старый священник принялся тихим голосом молиться за усопших, эта иллюзия стала полной.

Цель большевизма

Каждый раз, возвращаясь в СССР, я поражаюсь темпу тамошней жизни и переменам, которые происходят с такой невероятной быстротой. Это постоянное движение вперёд на каждом этапе существования является одной из главных причин, по которой рассказывается так много разных запутанных и даже противоречивых историй о том, что творится в моей родной стране, столь не похожей ни на одну другую на свете. Например, кто-нибудь, не приезжавший в Союз несколько лет, делится наблюдениями, которые были совершенно правдивы, скажем, в 1928-ом году, но сейчас уже совершенно устарели, а потому должны быть классифицированы соответственно и положены на полку как исторический антиквариат. И именно по этой причине, когда кто-либо описывает СССР, крайне важно точно определить, о каком периоде он говорит. Это первые дни революции, красного террора и послереволюционного хаоса? Или период сознательного разрушения, который был неизбежен, дабы, сметя отжившую систему и начав с "табула раса", создать нечто совершенно новое? Или годы НЭПа? Или первая и вторая пятилетки? Ибо каждый из этих исторических этапов стоит абсолютно особняком, столь отличный от других, сколь это вообще возможно, и каждый из них показывает определённую картину, лишь свою собственную, резко очерченную, индивидуальную, которую нельзя спутать ни с какой другой. И только революционный темп, словно кровяной ток, пронизывает все эти периоды, связывая их воедино и объединяя в одно строго логичное целое.

Лихорадочно и в то же время продуктивно мой народ решает наисложнейшие проблемы, ставшие для него новыми и необычными, и делает это с гигантской энергией, конечно же, совершая ошибки и преодолевая серьёзнейшие препятствия, однако в целом за семнадцать лет добившись того, на что в обычных условиях ушло бы в десять раз больше времени. И именно массовые усилия и энтузиазм нового поколения, более чем шестидесяти миллионов молодых людей, выросших после революции и не помнящих царского прошлого, оказались столь заразительными и активно влияющими на жизнь каждого мужчины, женщины и ребёнка в стране.

Вернувшись в октябре 1932-го года, ровно через десять лет после того, как уехала, я не узнала Россию. Её дух, её энергия, её движущая творческая сила представляли абсолютно другой мир. Я покинула хаос, а теперь видела явный прогресс в области образования и в индустриализации, в условиях жизни рабочих и крестьян, причём не только в Ленинграде, Москве и других крупных центрах, но и везде, где я побывала, по всей стране. Неграмотность снизилась с шестидесяти девяти процентов до девяти благодаря совершенно новой системе образования – от многочисленных детских садов до университетов, до вечерних школ для взрослых и рабфаков. Новые посёлки с современными жилыми домами, яслями, школами, профилакториями, клубами, домами отдыха и санаториями; социальное страхование и медицина, позволяющие всем гражданам свободно пользоваться преимуществами клиник, диспансеров и больниц; вновь открывающиеся рестораны, гостиницы и магазины, принадлежащие государству; хорошие товары, вновь появляющиеся в больших универмагах; упразднение хлебных карточек; мощная сеть новых заводов, индустриализировавшая преимущественно аграрную прежде страну, и совхозы с колхозами, заменившие примитивную, существовавшую со времён Авраама систему мелких крестьянских хозяйств и вобравшие в себя восемьдесят процентов тружеников села, дабы объединить их ресурсы на более высоком современном уровне.

Повсюду, во всех направлениях, можно увидеть эту потрясающую новую силу, которая создаёт новый мир. Малоразвитая старая Россия, которая на протяжении тысячи лет всегда отставала от жизни, впадая в спячку, теперь не только проснулась, но и преисполнилась решимости за невероятно короткий срок наверстать и даже превзойти то, на что западной цивилизации потребовалось целых сто лет.

В своей речи, произнесённой на выпуске академиков Красной армии, Сталин разъяснил, почему советское правительство обязано было вести коллективизацию и индустриализацию ускоренными темпами: "Задача состояла в том, чтобы эту страну перевести с рельс средневековья и темноты на рельсы современной индустрии и машинизированного сельского хозяйства. Задача, как видите, серьёзная и трудная. Вопрос стоял так: либо мы эту задачу разрешим в кратчайший срок и укрепим в нашей стране социализм, либо мы её не разрешим, и тогда наша страна – слабая технически и тёмная в культурном отношении – растеряет свою независимость и превратится в объект игры империалистических держав …

А для этого надо было пойти на жертвы и навести во всём жесточайшую экономию, надо было экономить и на питании, и на школах, и на мануфактуре, чтобы накопить необходимые средства для создания индустрии. Другого пути для изживания голода в области техники не было …

Но не у всех наших товарищей хватило нервов, терпенья и выдержки. Среди наших товарищей нашлись люди, которые после первых же затруднений стали звать к отступлению … Они говорили: 'Что нам ваша индустриализация и коллективизация, машины, чёрная металлургия, тракторы, комбайны, автомобили? Дали бы лучше побольше мануфактуры, купили бы лучше побольше сырья для производства ширпотреба и побольше бы давали населению всех тех мелочей, чем красен быт людей. Создание индустрии при нашей отсталости, да ещё первоклассной индустрии – опасная мечта' …

Конечно, мы могли бы 3 миллиарда рублей валюты, добытых путём жесточайшей экономии и истраченных на создание нашей индустрии, – мы могли бы их обратить на импорт сырья и усиление производства предметов широкого потребления. Это тоже своего рода 'план'. Но при таком 'плане' мы не имели бы ни металлургии, ни машиностроения, ни тракторов и автомобилей, ни авиации и танков. Мы оказались бы безоружными перед внешними врагами. Мы подорвали бы основы социализма в нашей стране. Мы оказались бы в плену у буржуазии внутренней и внешней.

Очевидно, надо было выбирать между двумя планами: между планом отступления, который вёл и не мог не вести к поражению социализма, и планом наступления, который вёл и, как знаете, уже привёл к победе социализма в нашей стране.

Но эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального Комитета. Более того: они угрожали кое-кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути. Эти люди, очевидно, забыли, что мы, большевики, – люди особого покроя. Они забыли, что большевиков не запугаешь ни трудностями, ни угрозами …

Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепившись на этом пути, мы ещё стремительнее пошли вперёд, сметая с дороги все и всякие препятствия …

Но изжив период голода в области техники, мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть её вперёд … Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры. Надо понять, что при наших нынешних условиях 'кадры решают всё'".

А позже Борис Сквирский, советник посольства Советского Союза в Вашингтоне, выступая в Американо-русском институте в Филадельфии, сказал:

"Говоря о событиях в Советском Союзе и пытаясь понять и оценить их современное или историческое значение, мы всегда должны иметь в виду тот фундаментальный факт, что СССР – это не страна бессистемного существования, а государство с ясной и определённой целью, на достижение которой направлены все усилия в различных сферах деятельности. 'Стремление к счастью', без сомнения, универсально, но в СССР его собираются воплощать не на основе индивидуализма, а на основе коллективизма. Были сознательно выбраны новые социальные условия, которые заключаются в государственной собственности на землю, на её природные ресурсы, на все средства производства и распределения, в превращении государства в бесклассовое производительное сообщество, высокоразвитое как в техническом, так и в культурном отношении, с максимально возможным уровнем жизни.

Такое производительное сообщество предполагает плановую экономику и плановое развитие в целом.

Такова цель, и, обсуждая последние события в СССР, мы должны задаться следующим вопросом: приблизилось ли государство к означенной цели или та ещё далека, и насколько быстро идёт продвижение? Именно в таком разрезе следует рассматривать происходящее.

Во второй половине января 1935-го года состоялось самое значимое собрание. Это был очередной съезд Советов (так называемый седьмой съезд) – наш высший законодательный орган. Значимость данного события заключается не в нём самом, а в фактах, которые оно выявило, проведённых дискуссиях и принятых решениях …

Как это обычно делается, члены правительства представили свои доклады о прогрессе, достигнутом в период между двумя съездами. В данном случае доклады касались периода последних четырёх лет. Самый важный доклад был сделан товарищем Молотовым, председателем Совета народных комиссаров. Число наших конгрессменов – делегатов, как мы их называем, – составило 2007 человек, представивших 58 различных национальностей, и в том числе 378 женщин, или 19% от всего состава собрания.

Оценивая состояние промышленности в СССР в период с 1929-го по 1934-ый год, товарищ Молотов заявил, что, если принять производство 1929-го года за 100, то индекс за 1934-ый год равен 239, то есть рост за пятилетний период составил 139%, а среднегодовой прирост – почти 28%. По сравнению с довоенным периодом наше промышленное производство увеличилось более чем в четыре раза. В дополнение к этим цифрам товарищ Орджоникидзе, нарком тяжёлой промышленности, заявил, что только тяжёлая промышленность увеличилась более чем в четыре раза с 1928-го года. В результате этого интенсивного развития СССР быстро преодолел свою былую отсталость. В настоящее время он занимает четвёртое место среди всех стран по добыче угля, второе место по производству нефти и чугуна (по чугуну СССР в 1930-ом году был лишь пятым), третье место по производству стали, первое место по производству тракторов (несколько лет назад вообще не было никакого производства; СССР импортировал 86000 тракторов в период с 1922-го по 1931-ый год) и сельскохозяйственных машин да и орудий в целом, третье место по производству грузовых автомобилей (в 1930-ом СССР занимал девятое) и третье место по производству электроэнергии, переместившись туда с девятого места в 1930-ом и с пятнадцатого в 1913-ом годах.

Учитывая, что промышленность принадлежит государству, приведённые цифры свидетельствуют о весьма впечатляющем прогрессе на пути к социализму.

В области сельского хозяйства был сделан огромный шаг вперёд в развитии коллективизма.

К началу 1935-го года четыре пятых крестьянских хозяйств были объединены в коллективные. Девять десятых всей посевной площади СССР принадлежали колхозам и совхозам. Производительность труда колхоза, который стал ведущей сельскохозяйственной единицей, постепенно растёт. Валовой сбор зерна в 1933-ем году превысил показатель 1913-го года (на той же территории), исключительно благоприятного с точки зрения урожая, более чем на 350 миллионов бушелей[71]. Урожай зерновых в 1934-ом был на том же уровне, что и в 1933-ем, но благодаря улучшенной организации уборки, которая сократила обычные потери зерна, его общее количество превысило полученное годом ранее почти на 150 миллионов бушелей. Интересно отметить, что если в 1913-ом было экспортировано более 360 миллионов бушелей зерна, то в 1934-ом – лишь около 36 миллионов. Среднее потребление зерна на душу населения в 1934-ом увеличилось более чем на треть по сравнению с 1913-ым. С этого года была отменена так называемая карточная система или система нормирования потребления хлеба …

Самым слабым звеном в СССР является транспортная система, благодаря которой за последние четыре года объём перевозок по железным дорогам увеличился на 32%, а по воде – на 27%. Этот рост ещё далёк от удовлетворительного. Стремительное развитие экономики в целом требует создания транспортной системы, способной к быстрому расширению. Отныне этой проблеме будет уделяться исключительное внимание правительства да и всей страны.

Общий уровень жизни быстро повышается по сравнению с прежним стандартом. Условия жизни в целом улучшаются из года в год, и прогресс за последние два очень заметен. Повсеместно введён семичасовой рабочий день (за исключением шахт, где он составляет шесть часов), и нет безработицы.

В области образования и здравоохранения достигнуты не менее значительные результаты. Развиваются искусство и наука. Большое внимание уделяется женщинам с целью вовлечения всё большего их числа в активную деятельность во всех сферах жизни. Всё больше и больше женщин становятся директорами заводов, председателями колхозов, членами советов, должностными лицами и так далее. Процент студенток велик и продолжает расти. Целью является абсолютное равенство на практике, а не только в виде закона.

Облик как всей страны в целом, так и Москвы и других городов в частности стремительно меняется. Отсталая аграрная царская Россия уступает место индустриальному и передовому советскому государству …

СССР далеко продвинулся на пути к бесклассовому обществу. Поэтому вполне естественно, что на съезде были сделаны надлежащие выводы из этого чрезвычайно важного факта. Съезд принял решение пересмотреть Конституцию и уравнять крестьян с рабочими в избирательных правах как физически, так и интеллектуально, а также заменить непрямые и открытые выборы членов руководящих советов прямыми выборами и тайным голосованием. Всё население, за исключением 2,4% (оставшиеся представители буржуазии и кулаки), будет иметь право голоса, что сделает избирательное право практически всеобщим. Постепенно эти 2,4% тоже получат это право. В настоящее время специальная комиссия во главе со Сталиным пересматривает Конституцию. Таким образом, советская демократия, основанная на индустриальной, продолжает расширяться.

Есть ещё один вопрос, который требует безраздельного внимания правительства и всего населения, и это вопрос мира. Усилия СССР в целом и товарища Литвинова в частности в деле сохранения мира во всём мире посредством разоружения, или договоров о ненападении, или региональных договоров о взаимопомощи хорошо известны в Соединённых Штатах".

Я подробно процитировала отрывки из этих двух речей, произнесённых на противоположных концах Земли, поскольку они вместе взятые не только ясно показывают перемены, произошедшие в моей родной стране, но и подчёркивают ту цель, к которой стремится Советская Россия.

Из Москвы в Варшаву

Виктор Блейксли

Экспресс Владивосток – Негорелое[72] замедляет ход, приближаясь к концу своего одиннадцатидневного пути сквозь Сибирь к западной границе Европейской части России. Покрытые пылью спальные вагоны и усталый вид обслуживающего персонала неопровержимо свидетельствуют о тяготах долгой и монотонной поездки.

"Про-шли – шесть ты – сяч миль[73]. Ну, и – как вам – та-кое?" – ритмично стучат колёсные пары тележек, и это напевное сообщение подхватывается в более мягких тонах кузовами вагонов, разносясь по всему поезду.

Только наш весёлый проводник выглядит абсолютно бодрым. Его карие глаза цепки, он прислоняется к двери нашего купе и говорит: "Меня ничто не может выбить из колеи", – наблюдая, как его помощник лениво счищает с подоконника последний слой сажи. Он болтает о замечательных переменах, которые произошли в его стране за последние десять лет. Заметили ли их мы? Все ли? А потом охотно задаёт нам вопросы о том, что происходит в более цивилизованной половине мира (здесь он подмигивает и легонько тычет меня в рёбра), по которой не вьётся его железная дорога. Правда ли, что в Нью-Йорке проживает аж восемь миллионов человек? И действительно ли там достаточно многоквартирных домов, чтоб вместить каждую семью? Замечательно, замечательно, соглашается он, пока, после дальнейших расспросов, мы не вынуждены признаться, что очень многие огромные здания из-за депрессии заполнены лишь частично. А что это за странные маленькие кубики, которые мы, залив кипятком, беспрестанно размешиваем в бумажных стаканчиках? Кофе! Он не может в это поверить – берёт один и долго вертит его в руках.

В конце концов мы уговариваем его взять несколько штук и провести эксперимент самому. Он говорит, что готов пробовать всё, что угодно, и кладёт пару кубиков в карман, "чтобы произвести впечатление на свою старуху", когда вернётся домой.

"Владивосток – Негорелое", – от застав Азии и Японского моря до ворот Польши – единственное связующее звено между имперским Токио и народами Северной Европы. Вчера вечером, спеша в поисках своих мест по оживлённой платформе, мы прочли такую надпись русскими буквами на каждом вагоне. Из тамбура мы помахали на прощание друзьям. Ирина сжимала в руках охапку цветов, которую Аида принесла ей в качестве прощального подарка, и в то же время пыталась послать воздушные поцелуи Гарольду Денни, пришедшему нас проводить. "Когда-нибудь я тебе её верну", – крикнул я, имея в виду двадцатипятицентовую монету, только что одолженную у Денни, чтобы дать носильщику на чай. И тут длиннющий состав тронулся.

Внезапно нас обоих охватило чувство грусти, когда мы, разложив в уютном купе свои вещи, выключили весёленькую мелкую настольную лампу, чтобы лучше видеть, как огни Москвы удалялись на фоне звёзд и яркой полной луны. Последней нас покинула гигантская электростанция, ярко освещённая и изрыгавшая клубы дыма, которые поднимались всё выше и выше в тихое летнее небо. Но впечатление от неё оставалось, подтверждая слова Ленина: "Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны". Потом всё погрузилось во тьму, и мы легли спать.

"Почему бы вам не позавтракать в вагоне-ресторане? Там очень вкусно", – предлагает наш проводник. Мы угостили его чашечкой нашего растворимого кофе, и вот результат. Когда мы решаем последовать его совету и уже идём по проходу, он бежит за нами. "Вот, не забудьте свои кофейные кубики", – кричит он, держа на расстоянии вытянутой руки маленький пакетик. И у него такой вид, будто он ожидает, что тот от всех его усилий того и гляди взорвётся. У двери он нам низко на прощание кланяется, предупреждая, что нужно поторопиться, так как скоро мы уже прибудем в Негорелое.

Так быстро, как только можем, мы пробегаем по трём спальным вагонам, чтобы обнаружить, что вагон-ресторан вот-вот закроется. У нас есть время на стаканчик чая? И на булочки тоже? "Предостаточно, если вы быстро едите", – отвечает официант, провожая нас к столику.

Повсюду вокруг нас сидят, позавтракав, и ждут, когда длинный поезд прибудет в пункт назначения, офицеры ГПУ и советской пограничной службы – сторожевые псы революции. Они сменят охрану на таможне, на караульных вышках вдоль границы, на железнодорожном узле. Они прихлёбывают чай из добавочных стаканов и молча курят. Если тишину и нарушают отдельные фразы, как это изредка происходит, то крайне сдержанно. Судя по всему, они понимают, что эта граница взрывоопасна, что будущая война между капитализмом и социализмом вполне может начаться именно здесь, дабы получить немедленный контроль над железной дорогой. А потому, сидя там и наблюдая за ними, невозможно не почувствовать, что они готовы встретить подобную атаку с той же энергией и решимостью, которые были характерны для их усилий во время российской гражданской войны.

Красноармеец выделяется на публике своим достоинством. Подчиняясь железной дисциплине, он также стремится подавать пример в поведении, выправке и простоте, которые олицетворяют дух революции. Прибыв из отдалённой деревеньки, посёлка или городка, он служит два года или дольше, проходит подготовку и знакомится с основными принципами ведения войны и идеалами большевизма, после чего, демобилизовавшись, возвращается к своему народу и может осмысленно помогать тому в его борьбе за достижение социалистических целей. Он становится национальным защитником, ударником, учителем и лидером – всё это в одном лице.

Что же такого в этих офицерах и солдатах, что так сильно отличает их от военных других стран? Ведь отличие и правда есть. Они серьёзны, даже подчас чрезмерно; демократичны, индивидуальны, но бесклассовы. И весь вид их напоминает мне недавнюю беседу, которую я вёл с одним советским комиссаром: "Здесь, в СССР, мы думаем, что у нас тоже есть демократия, – сказал он, – демократия настоящая, а не только в теории". Одеты они всегда по форме. Ни брюк-клёш, ни неуставной обуви либо обмоток, ни щегольских фуражек, которые являются показателями личности офицеров в других армиях. Лишь красные знаки различия на петлицах низких воротничков их военной формы указывают на их звания. Ни намёка на позу, ни желания как-то выделиться. Никакой демонстрации наград. Это люди, готовые к трудностям, первая в мире армия пролетариата, гордящаяся своими достижениями не меньше, чем военнослужащие любого иного государства.

Красный генерал, сидящий в дальнем от нас углу (на вид ему немного за сорок), наклоняется вперёд, чтобы задать вопрос рядовому, расположившемуся напротив него. В свободное от службы время каждый ищет компанию по своему усмотрению. "Помнишь кинохронику, которую мы увидели в Ленинграде?" – замечает Ирина, очевидно, думая о том же, о чём и я. Там показывалось, как генерал Будённый, известнейший советский офицер-кавалерист, вместе с другими высокопоставленными представителями армии и военно-морского флота проводил на борту лёгкого крейсера тщательный осмотр всех его частей. На последних кадрах вся команда собралась на квартердеке для фуршета, и среди них был Будённый, сразу бросавшийся в глаза своим исполнением русского народного танца под звуки балалайки, в то время как остальные хлопали в ладоши и веселились. И, что, пожалуй, особенно важно для психологии большевиков, он танцевал просто великолепно. Если при прежнем режиме Россия страдала от комплексов неполноценности и превосходства, то теперь этого явно не происходит.

Поезд помаленьку сбрасывает ход. Офицеры и рядовые начинают вставать. Спешно оплачиваются счета и тушатся папиросы. У меня нет рублей, а у официанта не оказывается сдачи с моих американских денег. Он говорит, что мы можем расплатиться за завтрак на таможне, и царапает сумму на клочке бумаги, который и протягивает мне, очевидно, решив, что я буду с ним честен.

Мы спешим обратно в наш спальный вагон и готовимся упаковать багаж, когда вдалеке появляется давно знакомая кирпичная станция, покрытая штукатуркой. Мы находимся в Негорелом, самом популярном месте въезда в Советский Союз.

В международном поезде, который скоро доставит нас из этого удивительного нового мира, стремящегося ввысь сквозь свои собственные "дни крытых фургонов"[74], в старый, уставший от жизни мир, хоть и богатый традициями, но сейчас охваченный депрессией и не знающий, что делать дальше, все окна закрыты и заперты на засовы. Здесь, в России, нет той роскоши, которой наслаждается человек в других странах, но надежда определённо есть. Мы возвращаемся туда, где жизнь комфортнее, где у человека всего в избытке, но где надежда в миллионах сердец достигла самого низкого уровня за всю историю.

Когда мы спускаемся из тамбура, мимо нас проходят железнодорожники, озабоченно инспектирующие тележки и короба, но есть и другие люди, которые осматривают вагоны в поисках безбилетников. ГПУ тщательно следит за тем, чтобы никто не покинул пределы СССР без паспорта, и его зоркий глаз ничего не упускает. Вскоре мы увидим, как ту же процедуру повторят поляки на своей границе, а затем и немцы на своей.

Гостей Советской России встречает в Негорелом новое здание, чистое и уютное, с пристроенной столовой. Длинные столы и стеллажи помогают таможенникам в их работе. Я бросаю наши чемоданы на стойку, напоминающую барную, и жду указаний. Верхняя, над уровнем головы, часть стен украшена сценами из жизни в первом пролетарском государстве, где преобладают тёмно-красные, коричневые и жёлтые цвета. Серп и молот, фабрики, колхозные зарисовки с непременным трактором на самом видном месте, лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь", написанный очень крупными буквами на нескольких языках и довлеющий над настенными изображениями. Это может служить для приезжих пропагандой, возбуждая их любопытство, однако же тяжёлым отпечатком ложится на память тех, кто из страны уезжает.

Везде царит вежливость: в столовой, в обменном пункте, со стороны чиновника, необычайно внимательно просматривающего всё, что у нас есть, включая уже проявленные плёнки.

"Вы никогда не провезёте это через Польшу, – смеётся он, указывая на красочные советские плакаты, купленные Ириной. – Они сожгут их все до единого на границе. Хотел бы я понаблюдать на той стороне за вашим прохождением таможни". Когда он заканчивает проверку, я запихиваю контрабандные материалы, дабы их не обнаружили, сзади под рубашку. Но он, увидев мой горб, ухмыляется и восклицает: "Это уже заезженный трюк".

Нам велят вернуться в наше купе, и вскоре мы снова трогаемся в путь – наш поезд ползёт со скоростью улитки до самой границы. Земля вокруг нас плоская и неинтересная, но за неё сотни лет бились русские и поляки. Внезапно локомотив резко останавливается, красногвардейцы, покинув коридоры, проворно спускаются из тамбуров и пропадают из поля зрения. Наверху деревянной вышки за нашим окном сидят двое советских караульных и смотрят в сторону Польши. По обе стороны от нас, насколько хватает глаз, тянутся заграждения из колючей проволоки. Интересно, а она под напряжением? Не более чем в пятидесяти ярдах[75], наверху другой вышки таких же размеров, двое польских наблюдателей в светло-серой форме смотрят в сторону российской границы, которая является разделительной линией политической истории. Наш состав медленно движется дальше, и уже польские офицеры, заполонив проходы, пристально в нас вглядываются. Люди, пожелавшие побывать в СССР, всегда будут для них загадкой.

Вновь мы покидаем Россию, страну контрастов, где люди рождаются, чтоб отрицать многое из того, что нам всегда было дорого. Благодаря сверхчеловеческим усилиям они движутся вперёд, управляя, работая, сражаясь в величайшей битве нашего времени. Они успешно встретили рассвет, и из-за горизонта медленно выползает солнце, освещая улучшенные дороги, более эффективные школы, более чистые улицы, более здоровые дома, лучше накормленных детей. Были ошибки, жестокость и несправедливость, поскольку революция никогда не взирала на личности и чины; но были и победы, причём значительные, одержанные усилиями, в десять раз превосходящими те, что требовались для достижения аналогичных успехов в более развитых в техническом отношении странах. Позади нас сто семьдесят миллионов человек напрягаются и добиваются, навёрстывая упущенное после тысячелетнего сна. Медведь, который в минувшем мог только ощупью пробираться сквозь глухие леса роскоши, бедности, интриг, темноты, триумфов и потерь, теперь встал на задние лапы, готовый встретить любого врага и пристально следящий за всем, что происходит вокруг.

В Столбцах, польском пограничном городке, наш поезд в конце концов отправляется на заслуженный отдых. Неряшливый и испачканный грязью после долгих дней постоянных усилий, он смотрит вдаль, на тот путь, где стоит другой состав, один из самых красивых во всей Европе. Это классный экспресс, выкрашенный в бирюзово-голубой оттенок, сверкающий и грациозный, как быстро летящий заяц. Роскошный во всём своём оснащении, он ждёт, чтобы отвезти нас в Варшаву. Подобно ему сияют только серп и молот на груди советского паровоза. Заяц и черепаха встретились, но по-прежнему двинутся в разных направлениях. Черепаха – существо упрямое, и она будет продолжать прокладывать свой долгий путь туда и обратно через сибирские горы, долины и потоки. Она бросила зайцу вызов, однако тот, похоже, её не услышал. Ему это неинтересно, он слишком занят, как мы скоро убедимся, зарабатыванием денег для своих хозяев.

Польский офицер высокого ранга, важно стоящий с медалями на груди, наблюдает за всеми передвижениями людей через Столбцы. Он оглядывает таможенников и с подозрением хмурится в сторону российского поезда, взирая на каждого пассажира с одинаковой суровостью, не сулящей никому из нас ничего хорошего. Я стараюсь выпрямиться, чтобы противостоять его величественной осанке, но плакаты щекочут мне спину и отказываются сдвинуться с места. Я должен пройти мимо него, выглядя для всего мира горбуном. Но таможенники едва ли обращают внимание на нас или наш багаж, поскольку все их взгляды прикованы к бедно одетой польско-американской девушке с растрёпанными рыжими волосами, приехавшей из России на поезде вместе с нами. Они роются в её потёртом чемодане из искусственной кожи и изымают различные бумаги.

"Но это не большевистские листовки, – восклицает она, – это письма от моих отца и матери, и я могу прочесть вам каждое слово". Это не имеет для них никакого значения. Маленький грустный свёрток, перевязанный грязной розовой лентой, отправляется к остальным её бумажным листочкам. Как ей объясняют, всё это будет тщательно просмотрено и, если там не обнаружат пропаганды, возвращено ей позже, когда она будет покидать Польшу. После довольно продолжительных споров её пропускают, и она идёт дальше, что-то ворча себе под нос.

Войдя в вагон второго класса, мы встречаем её в нашем купе. Она наблюдает, как я, вытащив из-под рубашки неудобную пачку плакатов, укладываю ту на дно чемодана.

"Они отняли у меня всё написанное", – с отвращением говорит она на безупречном английском.

Но времени для продолжения общения нету, так как, прежде чем я успеваю закончить упаковывать вещи, входит стюард вагона-ресторана, облачённый в светло-голубую униформу с золотым шитьём, соответствующую цветовой гамме данного поезда. Он чопорно кланяется в пояс и вручает нам небольшие чеки, которые я рассеянно принимаю. Несомненно, они гарантируют нам места на обед. Но польская девушка с презрительной усмешкой, которую стюард ей тут же возвращает, отказывается брать его, как и ещё один человек, находящийся в купе, темноволосый мужчина, в котором безошибочно угадывается англичанин. "Раб!" – бормочет вслед уходящему и всё так же насмешливо ухмыляющемуся ей стюарду девушка. Я сразу же забываю о маленьких чеках и её замечании, но то, как по-разному с нами обращались на таможне, возбуждает моё любопытство.

"Долго пробыли в России?" – спрашиваю я.

"Три месяца. Но хотелось остаться".

Она отвечает без колебаний, и я вижу, что ей не терпится поговорить.

"Почему не остались?" – интересуется Ирина.

"Э-э-э, это было бы нечестно. Почему мы, рабочие капиталистических стран, должны теперь стекаться в Россию? Они совершили свою революцию, худшее для них позади, и нам неправильно туда ломиться, пожиная плоды после всего, что они пережили".

"Они, конечно, сильно придирались к вам на таможне", – бросаю я, надеясь, что она ещё что-нибудь скажет.

"О, я знала, что они так и поступят. Однако вам не стоило бояться. В конце концов, вы просто приезжие, и они бы вас не тронули. Но я другая. Я прожила в Америке шесть лет, но, несмотря на это, для них я всё равно полячка. Поляк всегда остаётся поляком". Она впервые улыбнулась, показав крепкие белые зубы. "Кроме того, мои брат и сестра с семьями по-прежнему живут в Варшаве. За ними постоянно следят, они оба побывали в тюрьме за участие в забастовках; и когда я вернулась туда погостить, за мной тоже стали следить. Когда они видят, что польская девушка въезжает в Россию и выезжает из неё по советской визе, они становятся даже более подозрительными".

"Ну, зато они не могут отнять у вас то, о чём вы думаете", – утешительно произношу я.

"Да – или то, что вы рассказываете своим друзьям и их знакомым. Один из таможенников здесь, в Столбцах, тот маленький лейтенант с усиками – помните его? – когда я впервые приехала, спросил, зачем я еду в Россию. Я сказала ему, что это не его дело, но если он действительно хочет знать правду, то я сочувствую всему, что делают русские. Если бы не мой американский паспорт, он бы засадил меня в тюрьму как опасного человека. Здесь тебя сажают в карцер, даже если ты наденешь красный галстук. О, вы вообще не представляете, что творится в моей родной стране. А я знаю, о чём говорю. Я объездила её вдоль и поперёк, и в сельской местности условия жизни ужасны. Ведь хлеб стоит всего два цента за буханку, но многие польские рабочие и крестьяне не могут себе его позволить. Сейчас уже тридцать процентов населения – полноценные коммунисты. Вот почему здесь не осмеливаются ослабить диктатуру, и вот почему польская буржуазия так боится России. Они же видят, что российские рабочие живут всё лучше и лучше, приближаясь к настоящему комфорту. И наши крестьяне тоже становятся мудрее, как бы их ни старались держать в неведении относительно того, что на самом деле происходит в Советском Союзе".

Когда мы заходим пообедать, в вагоне-ресторане полно польских путешественников и офицеров. Тут я замечаю, что на каждом столике лежит карточка с меню, кроме нашего, который, похоже, специально зарезервирован и сверкает полным комплектом серебряных приборов и свежих цветов. Нам не потребуется меню – это любезно пытается разъяснить нам наш официант.

"Но оно нам действительно нужно, – настаиваю я. – Как, по-вашему, мы будем выбирать и заказывать блюда?"

Подбегает стюард, тот самый, который всего час назад снабдил нас маленькими чеками. Он сообщает нам, что наш "люксовый" обед готов и будет немедленно подан. Прежде чем я успеваю что-либо ответить, два официанта, прокравшись из-за его спины, принимаются расставлять на столике различные закуски.

"Я хочу только цыплёнка", – объясняет Ирина.

"Но, Мадам, вы оба заказали обед-делюкс".

Я смотрю на маленькие квиточки. Всё, что написано на их лицевой стороне, – это цифры: один и два.

"Я ничего не заказывал, – заключаю я. – И это именно то, что я хочу сейчас сделать. Пожалуйста, дайте мне карточку".

"И мы не желаем ни закусок, ни этого салата, ни этого супа", – добавляю я мгновение спустя, ведь уже три официанта загромождают столик дюжиной всевозможных яств.

"Но Месье сделал заказ, – настаивает стюард. – Он принял чеки. Это значит, что он заказал роскошный обед".

Даже ничего не выбрав? Я в ярости. Что это вообще за игра такая? "Я хочу сам заказать себе пищу, понимаете? Уберите всё это".

Он уходит, и я пребываю в уверенности, что всё улажено. Мы ждём бесконечно долго без карточки с меню, а все официанты проходят мимо нашего столика, игнорируя нас, будто мы носители чумы. Поляки вокруг нас с удовольствием поглощают лёгкие закуски и потягивают прохладительные напитки. В конце концов я встаю из-за стола, чтобы попросить официантов меня обслужить, однако безуспешно, а стюарда нигде не видно. Затем я пытаюсь пойти на штурм кухни, но путь мне преграждают три здоровенных бугая в высоких поварских колпаках. Один из них вооружён разделочным ножом. И тут я вспоминаю дни, проведённые в военно-морской академии, и стратегию адмирала Мэхана: "Ни за что не нападайте на неприятеля, когда у него четыре корабля против ваших трёх". Мне ничего не остаётся, как в одиночестве вернуться к нашему столику, ко всё возрастающему удовольствию обедающих поляков, не ожидавших, что к трапезе будет прилагаться бесплатное шоу. Но мы полны решимости придерживаться нашей тактики. Если мы не поедим сейчас, то когда же, ведь до Варшавы целых девять часов езды? Наконец из дальнего конца вагона появляется стюард. С ним два железнодорожных чиновника, которые по той или иной причине выглядят довольно позитивно настроенными.

"Приготовься к стычке, – говорю я Ирине, сидящей к ним спиной. – Через пять минут этот экспресс остановят на неизвестном полустанке, и мы проведём ночь в доме польского фермера".

К последовавшим переговорам логика не имеет никакого отношения. И трудно спорить в сильном напряжении на незнакомом языке, когда твой переводчик – это стюард, искажающий сказанное таким образом, что это не может принести тебе пользы. И ни один из железнодорожных служащих не говорит по-английски. А я говорю быстро, слишком быстро для стюарда. Но карты уже собраны. Все улыбаются и кланяются, поскольку по моему делу вот-вот будет принято решение. Месье должен заплатить за обед, независимо от того, съест он его или нет.

"Я не стану платить", – таково моё последнее слово.

"Можно ваш паспорт?" – кидает более грузный из двух контролёров.

"Нет, мой паспорт не имеет к этому никакого отношения", – кричу я, отказываясь тот предъявлять.

Но вмешивается Ирина. "Подождите, мы заплатим", – провозглашает она.

"Ни за что", – настаиваю я, когда поездная бригада уже не находится от меня в непосредственной близости.

Однако мы всё-таки платим. И мы действительно съедаем обед. И хотя я ворчу, что меня заставляют обжираться, даже не выбрав между разными видами супа, рыбы, мяса и десерта, должен признаться, что еда тут превосходна и польская кухня имеет много преимуществ. В особенности вкусны марципаны в форме цветов и животных, которые Ирина приветствует с восторгом, поскольку те напоминают ей о детстве, когда её старый польский друг, семейный врач Дока, ими её угощал. И когда приносят счёт в зло́тых, которые подорожали с одиннадцати до двадцати центов с момента нашего последнего визита в Польшу, я не возражаю, но заказываю огромную дорогую бутылку вина и вызывающе сижу и пью её полдня – просто желая оттянуть неприятный момент расплаты и понервировать стюарда вагона-ресторана, строго следящего за тем, чтобы я не сбежал до того, как он увидит цвет моего бумажника. Но в конце концов победа достаётся ему.

Вернувшись в наше купе, я застаю Ирину, которая давным-давно бросила меня на произвол судьбы в ресторане, за оживлённой беседой с англичанином, тогда как маленькая полячка заснула, вытянувшись во весь рост на сиденье напротив.

"Среднестатистический поляк, получающий зарплату, отдаёт треть своего дохода в виде налогов, – произносит англичанин, продолжая рассказ о своём опыте ведения бизнеса в Польше, которым он делится с Ириной. – Итак, если вам посчастливилось иметь три тысячи в год, одну тысячу из них вы можете поцеловать на прощание. А прошлой осенью вдобавок ко всему правительство решило ввести так называемый 'Добровольный налог', взимая месячную зарплату с государственных служащих, бизнесменов, да и со всех, у кого есть постоянная работа. Предполагалось, что этот взнос будет патриотическим, бо́льшая часть которого пойдёт на укрепление армии. У меня в офисе работают три поляка, и, поскольку считалось, что это добровольный налог, они старались, сколько могли, его не вносить. Однажды к ним явился государственный поверенный, собрал их, прочитал им лекцию о верности своей стране и спросил, почему они во время кризиса не пришли на помощь диктатуре. Естественно, те сказали ему, что взнос был назван добровольным и что их налоговое бремя и так слишком велико. Он заверил их, что, если они не проявят патриотизма в виде своих пожертвований, правительство больше не будет делать закупок у нашей компании. Поэтому, чтобы сохранить свою работу и наш офис открытым, те были просто вынуждены заплатить. Позже, когда данный налог собрали, и, поверьте мне, это было на сто процентов успешно, правительство повысило зарплату верхушке исполнительной власти, в некоторых случаях её удвоив, и в то же время сократило ту на десять процентов для мелких госслужащих. И, судя по всему, это не вызвало никакого брожения. 'Но что мы можем поделать? – спросил меня один из моих польских сотрудников. – Поначалу мы злимся; потом правительство увеличивает наши налоги, и нам становится грустно; потом ещё и ещё, пока мы уже не начинаем смеяться над своим нелепым положением. Это безнадёжно, мы больше не можем жить достойно, а все слова об организованном сопротивлении давно превратились в шутку'.

В Польше всё облагается налогом: кофе, который вы пьёте, стоит столько же, сколько яичница с беконом, которую вы едите; мороженое – дорогая роскошь; за слугу, которого вы нанимаете, хотя и платите ему, переводя на ваши деньги, всего лишь десять долларов в месяц, тоже плати побор. И за каждого нанятого вами работника взнос увеличивается. Многие из лучших поляков хотели бы уехать и постоянно жить за границей, но паспорта стоят тысячу зло́тых, и мало кто может позволить себе перевезти туда свои семьи. Кроме того, куда они пойдут и что смогут делать после того, как туда доберутся?"

Он разводит руками. Бедная старушка Европа – везде одна и та же история! Страдая от экономической катастрофы, вызванной одной войной, она уже усердно готовится к другой.

"Если так пойдёт и дальше, – продолжает он, – бизнес канет в Лету. Вы можете, целые сутки ездя по этой железной дороге, не увидеть ни одного движущегося товарного вагона. И многие иностранные компании, в том числе и крупнейшие, уже сдались, ушли из Варшавы, полностью закрыв свои предприятия. Они не могут смириться с пошлинами, взимаемыми с их продукции. Например, во всей Польше насчитывается лишь около двенадцати тысяч авто. А почему? Польский 'Фиат', такой же обычный автомобиль, как ваш 'Форд' в Америке, стоит от двух до трёх тысяч долларов в зависимости от модели. Никто не может позволить себе автомобиль по таким ценам".

"Вы просто начинаете радовать меня, что я американец", – произношу я. Но англичанин, верный сын своей страны, смотрит на меня так, словно при любых условиях это вряд ли могло бы быть преимуществом.

"Поведайте нам ещё что-нибудь", – предлагает Ирина.

"Ну, что ж, я расскажу вам презабавную историю, которая со мной приключилась. Несколько месяцев назад я пытался продать правительству Польши три станка моей компании. И это были дорогие станки, стоимостью около четырёх тысяч фунтов стерлингов каждый. Это могло бы стать неплохим дельцем, и, наконец получив-таки заказ от Комитета по снабжению, я был безмерно счастлив. Этот заказ мог бы полностью оправдать моё дальнейшее пребывание. Несколько недель спустя я написал в комитет, сообщив, что заказанные ими станки готовы к отправке, и поэтому, пожалуйста, не могли бы они прислать в мою компанию инструкции по доставке. Но они так и не предоставили нам указанных инструкций. Через неделю я обратился к ним снова. Мне сказали, что я должен предстать перед Бюджетным комитетом, так как теперь заказ полностью вышел из-под их контроля. Это казалось странным, но ещё более странным стало то, что, придя в офис Бюджетного комитета, я обнаружил там тех же самых людей, что сделали у меня заказ, заседая в качестве Комитета по снабжению. В Бюджетном комитете заявили, что они очень сожалеют, но из-за нехватки средств им придётся заказ Комитета по снабжению отменить. Итак, те же самые люди, которые заказывали станки в одном здании в качестве членов одного комитета, отказались одобрить заказ, будучи членами другого. И что, по-вашему, произошло, когда моя компания пригрозила судебным иском? Комитет по внешней торговле, в который мы подали жалобу, состоял из тех же членов, что и два других комитета. Это прекрасно иллюстрирует диктатуру, не так ли?"

"И что вы предприняли потом?" – хочу знать я.

"Эта тяжба всё ещё находится на рассмотрении, но независимо от того, в какие неприятности вы попадаете, одна и та же небольшая группа в конечном итоге принимает решение по вашему делу, будь оно торговым, политическим или военным.

Я поделюсь с вами ещё одной историей, которую поляки с превеликим удовольствием рассказывают друг другу. Польское правительство продавало свиней в Австрию в обмен на различные австрийские товары. Затем у Австрии потребовали дополнительную уступку – чтобы за каждых трёх свиней, проданных ей польским правительством, та оплачивала очередному поляку выдачу паспорта и визы для отдыха в Вене, Инсбруке или на другом австрийском курорте. Это бы увеличило торговлю и установило добрососедские отношения между двумя странами. И, кроме того, поляки больше всего на свете любят отдыхать в Австрии. Позже свиноводческий бизнес стал приходить в упадок до такой степени, что полякам, желающим посетить Австрию, перестали выдавать паспорта. В результате поляки начали говорить друг другу: 'Мы дошли до такого состояния, что вынуждены полагаться на свиней для получения возможности съездить в отпуск. Поляк равен трём свиньям. Ну что, соотечественник, разве ты не чувствуешь себя польщённым?' И данный анекдот ходит по всей стране".

"Мне всё равно, кто и что говорит, – внезапно ополчается на него Ирина, – я очень люблю поляков, возможно, по той же причине, по которой обожаю марципаны, – скорее всего, это влияние старого доброго Доки, начиная с тех дней, когда я была совсем маленькой".

Молоденькая полька ворочается во сне и вдруг резко садится. "Где мы сейчас?" – спрашивает она.

"Приближаемся к Варшаве, осталось всего полчаса", – отвечает, глянув в окно, англичанин.

Та поворачивается к нам спиной, решая воспользоваться дополнительными тридцатью минутами.

"У меня как раз есть время ещё на одну историю о моей беспокойной деловой жизни, – продолжает англичанин. – Тут существует не менее приятный закон, ограничивающий нашу импортную торговлю. Чтобы установить выгодный баланс с другими государствами, нам, иностранцам, ведущим тут бизнес, запрещено ввозить в Польшу больше товаров, чем Польша вывозит в наши страны. Таким образом, у нас возникло то, что вы могли бы назвать квотами. Компании, которые экспортируют больше, чем импортируют, продают эти квоты всем остальным, кто хочет ввозить, но не может, так как торговля должна быть сбалансированной. Ох уж эти квоты, Боже, я потратил на них целых двенадцать процентов. Подумайте только – двенадцать процентов от общей стоимости всех моих товаров, и только чтобы иметь возможность продолжать свой бизнес. В настоящее время ставка за право ввоза в Польшу моей продукции упала до четырёх процентов, но никогда заранее не знаешь, какой станет эта цифра. Поэтому я постоянно опасаюсь, что она может вырасти до того, как я смогу завершить свои продажи. Остаётся загадкой, как мы вообще продолжаем работать".

"Ну, это же помогает польским экспортерам, не так ли?" – спрашиваю я.

"Да, для них это было бы неплохо, если б в итоге правительство не забирало всё себе благодаря замечательному налогу на сверхприбыль".

Но вот мы пересекаем Вислу и через несколько минут будем в Варшаве.

Часть Третья. Митропа

Воспоминания о Польше

Ирина Скарятина

В наше первое утро в Варшаве мы завтракали на покрытой красным лаком террасе гостиницы "Европейская", расположенной аккурат напротив просторной и пустынной площади, где когда-то стоял русский православный собор, который поляки, как преданные католики, чрезвычайно не любили, считали оскорблением своих религиозных чувств и, не теряя времени, немедленно разрушили после революции. Строительство данного храма на таком видном месте, в самом центре города, было одним из тех колоссальных и бестактных просчётов царского правительства, которые заставили местное население ещё сильнее возненавидеть Россию, и являлось частью бесчестной политики русификации поляков, когда их принуждали изучать русский язык, пользоваться российской валютой и склоняться перед властью российского императора, то есть делать всё то, чего они, естественно, не могли терпеть.

Итак, сидя на террасе под красно-белым полосатым навесом, защищавшим нас от лучей жаркого летнего солнца, и смотря через улицу на огромную пыльную площадь, я вдруг заметила вдалеке бронзовую конную статую, что показалась мне странно знакомой. Хорошенько вглядевшись в неё ещё раз, я вскочила на ноги, расплескав кофе, задыхаясь и отчаянно размахивая руками.

"Что случилось на этот раз? – поинтересовался Вик, удивлённый всем этим нежданным переполохом посреди мирного завтрака. – Вновь узрела что-то из прошлого?"

"Конечно! – вскричала я. – Призрака, и на сей раз настоящего. Посмотри же скорее, видишь вон ту статую? Ну, она наша, или, по крайней мере, была нашей, прадедовой. Я имею в виду, в Гомеле", – продолжила я, пытаясь объяснить слегка бессвязно, в то время как Вик выглядел мудрым, долготерпеливым и милосердным, ведь опыт давно научил его тому, что должно было произойти дальше.

"Я знаю, знаю, – сказал он успокаивающе, но печально, – ещё одна связь с твоей дореволюционной жизнью. Ладно, давай сразу пойдём и посмотрим на неё, чтоб побыстрее с этим покончить".

И мы, не завершив трапезы, пересекли улицу и направились в дальний конец площади, где на фоне высокой внушительной колоннады, сквозь которую виднелись деревья и цветы парка, возвышалась гигантская статуя князя Юзефа Понятовского – один из шедевров Бе́ртеля То́рвальдсена, великого датского скульптора, чей прославленный "Люцернский лев" так хорошо известен путешествующей публике. Когда мой прадед Паскевич в 1831-ом году усмирил Польшу, он среди своих личных трофеев вывез статую работы Торвальдсена из Варшавы, где ту изначально собирались поставить, поместив в саду своего собственного замка в Гомеле, где она выглядела совершенно неуместно, стоя рядом с Башней на небольшой террасе, которая никак не соответствовала огромным размерам коня и её всадника.[76]

Именно там моя семья сидела летом и пила послеобеденный кофе, в то время как я ("маленькая обезьянка с вечным двигателем", как называл меня Генерал) пыталась влезть на скользкий гранитный пьедестал, так как моей самой смелой мечтой было, вскарабкавшись по хвосту коня, забраться тому на спину и затем проползти по ней вперёд, откуда, как я знала, было бы можно заглянуть в лицо князю. Но, увы, мне это никак не удавалось, и после многочисленных и отчаянных попыток я в итоге снова сдавалась, возвращаясь на землю избитой, измученной, в порванном и перепачканном платье, с царапинами и синяками по всему лицу, рукам и ногам – однако с твёрдой решимостью всенепременно сделать это "завтра". После пары недель тщательных размышлений и планирования, одной лунной ночью, когда все крепко спали, я выбралась из постели, на цыпочках прокралась мимо своей похрапывавшей старой Наны, спустилась по лестнице, прошла через большую бальную залу, Белую гостиную и галерею оранжереи, пересекла Башню и бесшумно ступила на террасу. Там было мертвенно тихо, и только вдалеке я слышала трещотку сторожа и его низкий протяжный крик "Слушай", который он обычно издавал, обращаясь к трём своим коллегам в других концах замка. "Слушай" доносилось в ответ от каждого из них, что заставляло спящих чувствовать себя более чем комфортно, поскольку те знали, что всё хорошо, они в безопасности и замок находится под надёжной охраной …

Я никогда раньше не выходила наружу в столь таинственный час, а потому мне, стоявшей там босиком и дрожавшей в своей длинной ночной рубашке, казалось, что весь мир, как в сказке, волшебным образом полностью изменился. В ярком белом свете полной луны я могла видеть далеко-далеко: чёрные очертания лесов на горизонте, широкие луга, сверкавшую реку Сож, верхушки росших на её склоне деревьев, беседку, цветочные клумбы и покрытые плёнкой газоны; а на переднем плане, где я могла до неё дотронуться, стояла сама статуя, наполовину чёрная в тени и наполовину серебристая в лунном свечении. Лучи целиком освещали лицо Понятовского, делая его странно живым, и играли в ноздрях скакуна, будто тот выдыхал белое пламя. Клумбы с гелиотропами, резедой и другими сладко пахшими цветами источали устойчивые волны сильного, пьянившего аромата, сновали туда-сюда чёрные летучие мыши, ухали совы, воздух наполняли ритмичные звуки нескончаемой песни сверчков.

И над этим моим фантастическим новым миром, миром необыкновенной, чу́дной красоты и звуков, плыла полная луна середины лета. Глядя на всё это восторженно, заворожённо, затаив дыхание, дрожа всем телом, с ледяными руками и ногами, с колотящимся от волнения сердцем, я вспоминала все истории о луне, которые когда-то слышала или читала.

"И вот я здесь, живу в настоящей лунной сказке, совсем одна", – воскликнула я, слегка пританцовывая от радости. И вдруг остановилась, так как мне почудилось, что я слышу голос Наны.

"Дитя, никогда не смотри долго на полную луну, – повторяла она снова и снова тем таинственным тихим голосом, который использовала, когда хотела произвести на меня впечатление, и которому всегда удавалось меня напугать. – Это опасно, дитя, очень опасно. Потому что есть такая вещь, как лунная болезнь, а после неё, что ещё хуже, наступает лунное безумие. Так что никогда, никогда не смотри на такое светило слишком долго. Обещай мне".

И, придя от этих слов в трепет, я пообещала.

А теперь, что же я делала? Нарушила своё обещание! Глазела и глазела на полную луну – не минуту и не две, а, как мне показалось, часами. Ох, что же теперь будет? Поразит ли меня болезнь? И если да, то как это случится? Ударит ли меня лунным лучом, подобным вспышке серебряной молнии? … А потом начнётся лунное безумие! На что оно будет похоже? Заставляет ли оно человека ходить во сне, смеяться, разговаривать или танцевать? Или балансировать на краю крыши, или летать на метле на шабаш ведьм? … Лунная болезнь, лунное безумие – какие страшные слова! Вскрикнув от ужаса, я развернулась и побежала. Обратно через Башню, оранжерею, Белую гостиную, бальную залу и вверх по лестнице в свою спальню, где – слава всем святым! – Нана мирно спала, пребывая в блаженном неведении о моей выходке. Я забралась в свою постель, дрожа и радуясь тому, что ставни затемняли комнату, не пропуская опасный лунный свет. И сейчас, годы спустя, глядя на Понятовского, я вспомнила о той ночи и о страхе быть поражённой луной, который свёл на нет мою последнюю отчаянную попытку взобраться на хвост коня!

Поляки всегда хотели вернуть своего Понятовского, год за годом настойчиво предлагая справедливый обмен – их любимую статую на статую прадеда, которая была установлена в его честь в центре Варшавы и которую они искренне ненавидели. Но род Паскевичей упорно не соглашался, и только революция вернула князя Юзефа домой, в польскую столицу, на почётное место, откуда он, возвышаясь с вытянутой рукой над площадью, казалось, вот-вот опять двинется завоёвывать и править. А прямо за ним, под колоннадой, находилась могила Неизвестного солдата, заваленная венками и цветами, с погребальными факелами по обеим её сторонам, которые горели неугасимым пламенем "вечных огней".

Для меня Варшава наполнена воспоминаниями о моих прадеде, бабушке и матери, поскольку там он правил и все они жили в большом дворце, известном как "Замок".

"Кто покорил вершины Тавра,

Пред кем смирилась Эривань,

Кому суворовского лавра

Венок сплела тройная брань".

Таковы были строки из официального стихотворения, написанного поэтом-лауреатом специально к пожалованию прадеда титулом светлейшего князя Варшавского с назначением его наместником Царства Польского[77]. Но были и другие стихи, сочинённые непочтительной правнучкой, которые гласили:

"Паскевич стоит,

А Варшава пылает.

Топорща усы,

Он повелевает:

'Пусть всё здесь сгорит'.

Но водят носами

Его адъютанты,

Истошно крича:

'Открывайте гидранты,

Гарь не веселит'".

Первое творение было высоко оценено нашими родителями и часто цитировалось ими особым глубоким вибрировавшим голосом с тремоло, но второе неизменно вызывало стоны неодобрения, суровые выговоры и даже наказания.

"Подумать только, что его потомки осмеливаются говорить о нём, великом человеке, славе семьи, таким позорным образом!" – горько восклицали они, придумывая всё новые и новые кары. Старшее поколение было полно обожания и почтения по отношению к славным деяниям и подвигам фельдмаршала, но постоянными разговорами о них провоцировало нас, молодёжь, настраивая против его заслуг. В результате мы, став грубыми и дерзкими, пренебрегали историческим значением нашего доблестного предка, сравнивая того, исключительно в невыгодном для него свете, с великим генералом Суворовым. Когда же князь Щербатов выпустил свой многотомный труд "Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Его жизнь и деятельность", в высшей степени тяжеловесный и скучный, мы наотрез отказались его читать, хотя о нём много говорили и он занимал видное место в библиотеке, в уголке, специально отведённом для воспевания прадеда. Там были и многие другие написанные о нём книги, кроме Щербатовской "Жизни", например, "Биографическое и историческое эссе о фельдмаршале князе Варшавском, графе Эриванском Паскевиче" Толстого. И там же хранилась его переписка с императором Николаем I, чьим фаворитом он являлся, а также письма к жене и детям на отвратительном французском – все страшно напыщенные и начинавшиеся словами: "Моя дражайшая Княгиня"; а ещё висел его портрет кисти Крюгера и красовался мраморный бюст, облачённый в римскую тогу и увенчанный лавровым венком.

В Замке, старом дворце Варшавы, моя бабушка Анастасия Паскевич венчалась с князем Михаилом Лобановым-Ростовским, молодым адъютантом прадеда, и там же родилась моя мать. Бабушка любила Варшаву и была необычайно популярна в польском обществе, потешавшемся над её забавными выходками и прозвавшем ту "Ля Пёти́т Мареке́йль"[78]. Красивая, своенравная, избалованная и капризная, она постоянно устраивала всем весёлую жизнь, и даже прадед, который её обожал, не мог заставить ту повиноваться, безнадёжно разводя руками на её своеволие.

Однажды, ведя беседу о моей бабушке, графиня Потоцкая, очень пожилая польская дама, рассказала мне о ней правдивую историю. Оказывается, когда российский император как-то гостил у Паскевича в Замке, там устроили торжественный смотр войск, на котором присутствовала "вся Варшава". Прабабушка и три её дочери сидели в своей ложе, когда император вошёл туда, чтобы засвидетельствовать своё почтение супруге наместника. Все дамы мгновенно встали – все, кроме моей будущей бабушки, которой было тогда около восемнадцати лет.

"Встань немедленно, Анастасия", – возмущённо прошептали её мать и сёстры, но она продолжала сидеть, с несгибаемым достоинством поклонившись императору, сделавшему вид, что не заметил столь нарочитой грубости со стороны совсем юной девы.

"Немедленно встаньте, княжна", – прорычал и её отец, но это также не помогло.

Все в соседних ложах, продолжала графиня Потоцкая, с ужасом наблюдали за происходившим. Что же должно было случиться дальше? Но император только снисходительно улыбнулся, девушка упрямо осталась сидеть на своём месте, а остальные члены семьи, делая реверансы и кланяясь монарху, говорили всевозможные вежливые и любезные фразы, дабы сгладить скандальный инцидент. Когда император ушёл, внешне абсолютно невозмутимый, однако, скорее всего, весьма удивлённый такой девической дерзостью, все они скопом набросились на строптивицу.

"Ты что, с ума сошла? – гневно спрашивали они. – Что с тобой стряслось?"

"Совсем ничего, – отвечала она, всё так же сохраняя достоинство. – Почему леди должна вставать перед каким-то мужчиной? А император ведь мужчина, не так ли?"

На следующий же день, по словам графини, вся Варшава знала, что фельдмаршал собственноручно отшлёпал свою любимую дочь и что та восприняла взбучку совершенно спокойно, сказав: "Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, но ты никогда, никогда не заставишь меня встать ни перед каким мужчиной".

В следующий раз, когда император прибыл с очередным визитом, она поступила ещё хуже. На спор она скорчила гримасу и показала ему язык, выиграв то пари, но затем будучи жестоко наказанной отцом, который запер её в комнате и целую неделю держал на хлебе и воде. Однако она вышла из тюрьмы такой же дерзкой и упрямой, как всегда, и всю свою жизнь продолжала доставлять семье одни неприятности.

Когда мой дедушка Лобанов умер от пневмонии в возрасте всего тридцати девяти лет, она взяла двух своих маленьких дочерей – Мэри (мою будущую маму) и Ольгу – и отправилась в путешествие по всей Европе, останавливаясь везде лишь в королевских апартаментах, нанимая там большой штат прислуги, арендуя замки и в целом тратя свои деньги с бешеной скоростью. В конце концов её отец написал ей строгое письмо, которое я прочла, поскольку оно дошло до потомков и хранилось в архивах вместе со всеми прочими бумагами, относившимися к жизни фельдмаршала.

"Княгиня, – писал он, – если вы немедленно не вернётесь домой, я лишу вас наследства".

Естественно, она его ослушалась, и тот действительно лишил её наследства, пусть и частично, поскольку к концу своей жизни смягчился и таки оставил ей довольно значительную часть своего состояния, хотя далеко не всё, что принадлежало бы ей по праву, не разозли она отца, пойдя против его воли.

Моя мама рассказывала мне, что, когда она была совсем маленькой девочкой, а её сестра Ольга – буквально ещё ползунком, бабушка однажды вошла в их детскую и, присев в глубоком реверансе перед обеими своими дочерями, официально произнесла: "Княжны, я пришла испросить вашего дозволения выйти замуж за герцога де Осуна, гранда Испании[79]. Всё зависит от вас, и моя жизнь в ваших руках. Если вы скажете 'нет', потому что хотите, чтобы я продолжала носить фамилию вашего отца, я так и сделаю и не выйду замуж за герцога. Итак, что это будет: 'да' или 'нет'?"

"Нет, нет", – завизжали обе девочки безо всякой причины, за исключением того, что, по словам моей мамы, она прекрасно помнила, как же весело было говорить "нет" столь отстранённому и властному человеку, как бабушка, в то время как совсем малышка Ольга лишь повторяла, словно попугай, то, что говорила её старшая сестра.

И это было "нет"! Бабушка сделала им ещё один реверанс, сказав: "Очень хорошо, княжны, я подчиняюсь вашему решению", – и вышла из комнаты, чтоб отказать герцогу, который ждал внизу. То был невероятный поступок! И говорят, она сожалела об этом всю свою жизнь, так и не простила своих дочерей, особенно мою мать (которая, как старшая, первой сказала "нет"), и нигде не была счастлива, продолжая беспокойное существование и путешествуя из одной европейской столицы в другую и с одного модного курорта на другой – в зависимости от времени года и требований высшего света. Бедная, милая, несчастная бабушка! Такими были те странные времена с чудны́ми нравами, когда "нет", сказанное двумя абсолютными несмышлёнышами, могло разрушить жизнь тридцатипятилетней женщины.

Именно с такими воспоминаниями я вошла в Замок как обычная туристка, обутая, согласно правилам, в огромные войлочные тапки, дабы не поцарапать туфлями драгоценнейшие инкрустированные полы, исхоженные моей семьёй тысячи раз вдоль и поперёк; с беде́кером[80] в руке и следуя за экскурсоводом, ведшим группу, к которой мы примкнули, по всем залам дворца. Нас заставили прождать в холодном сыром зале внизу порядка двадцати минут, пока достаточное количество туристов не сделало группу "стоящей" усилий экскурсовода. И тогда мы поднялись по широкой каменной лестнице, оказавшись в длинном и узком зале, увешанном гобеленами.

"Здесь, – сказал гид, – раньше стояли на посту солдаты. Князь Паскевич, наместник," (тут он скорчил презрительную гримасу) "будучи и сам солдатом, не интересовался искусством и приказал замазать краской прекрасные фрески. Могу лишь добавить, что он являлся отъявленным солдафоном, истинным русским" (ещё одна гримаса отвращения) "и диктатором худшего пошиба. Память о нём искренне ненавидят все поляки".

"Сейчас самое время рассказать гиду, кто ты такая. Ему бы это понравилось, – прошептал Вик, радостно улыбаясь. – Разве ты не стала бы популярна в роли правнучки Солдафона?"

Теперь я жалею, что не сделала этого – забавно было бы посмотреть на лицо того человека. С ним, наверное, случился бы лёгкий припадок или он бы меня выгнал!

Мы прошли через зал с картинами, через зал, где раньше размещалась русская православная церковь Паскевичей, дальше и дальше по бесконечным залам и приёмным, пока наконец не оказались в большой бальной зале. Это было красивое помещение с мраморными колоннами и расписным потолком, на котором изобразили богов на горе Олимп, причём фигура Юпитера олицетворяла царя, а обнажённая женщина – его фаворитку, окружённую многочисленными придворными дамами.

"Прежде чем мы двинемся дальше, – произнёс экскурсовод сначала по-польски, а затем по-английски, по-немецки и по-французски, – давайте полюбуемся на польского орла над этими грандиозными дверями. Дамы и господа, об этом существует история, которую я вам сейчас расскажу. Прошу внимания. Будьте добры, соблюдайте там тишину. Благодарю вас. Итак, дело в том, что князь Паскевич был очень возмущён присутствием польских орлов в его лучшей бальной зале и написал письмо императору России (ещё одному солдафону – даже хуже, чем Паскевич), спрашивая, что ему с ними делать. 'Ничего, – ответил тот, – совсем ничего, так как теперь это мёртвые птицы, они совершенно мертвы'. Что ж, дамы и господа, так орлы и остались, но лишь для того, чтоб потом пробудиться от своей временной смерти" (тут голос мужчины поднялся до драматической высоты) "и вновь победоносно пролететь над Польшей".

Воцарилась почтительная тишина, а потом кто-то запел патриотичную песню "Ешче По́лска не згине́уа"[81], тогда как другой мужчина саркастически заметил: "Интересно, Николай и Паскевич захотели бы сейчас увидеть этих орлов?"

"Давайте пойдём дальше, – торжествующе сказал гид и провёл нас в тронный зал, зал послов и маленькую угловую комнату с исключительно дивным паркетным полом и крупными портретами Екатерины Второй, Фридриха Великого и Марии-Терезии Австрийской. – Они хранятся здесь как вечное напоминание польским людям о том унижении, которое совершили эти три монарха, а именно о разделе Польши". Он сделал паузу, пристально на всех поглядел и продолжил: "В центре этой комнаты вы видите небольшой круглый стол. На нём раньше лежали корона и скипетр. Теперь же давайте проследуем в личные покои польских королей и российских наместников", – и он повёл нас по коридору, тянувшемуся до второй анфилады комнат … И вот я в личных апартаментах прадеда, хотя вся мебель отсюда была вывезена и остались только стены. Здесь он жил и правил, здесь танцевала и играла бабушка, а моя мама бегала по комнатам, будучи малышкой …

"Будьте добры, давайте продвигаться вперёд все вместе", – воскликнул гид, запирая за собой дверь за дверью и становясь всё более говорливым и любезным по мере того, как мы приближались к концу экскурсии и начинали рыться в своих кошельках.

Через пять минут всё было кончено, и, сбросив тапки, мы оказались в том же сыром холодном зале, откуда менее часа назад начали наш обход. Посещение Замка, которого я с таким нетерпением ждала, завершилось.

Мы прошли по мосту над Вислой и оглянулись на Замок. Снова он показался мне очень знакомым, так как в гостиной моей матери раньше висела большая картина маслом, изображавшая точно такой же вид, пойманный с того же ракурса. Давным-давно художник стоял там, где теперь стояла я, и нарисовал то, что почти сто лет спустя я сняла своим "Кодаком". Всё это с моей стороны не ностальгия и не сентиментальность – это просто чувства, которые, несомненно, испытывает любой, когда внезапно сталкивается с прошлым семьи и с корнями, столь глубоко уходящими в ту землю, по которой некогда ступали родные ноги …

За кофе о Германии и России

Виктор Блейксли

Вернувшись на несколько дней в Берлин по пути из Польши в Прагу, я пообедал с тремя мужчинами в неприметном кафе, расположенном рядом с Доротеенштрассе в переулке на втором этаже. Наш столик был в дальнем углу, откуда мы могли видеть каждого, кто поднимался по лестнице. Только ещё одна пара, судя по всему, влюблённых, сидела в противоположном конце зала, не обращая на всё вокруг происходившее ни малейшего внимания. Было почти четыре часа дня – самое подходящее время для встречи, – и, оставшись практически наедине, мы могли свободно болтать сколько душе угодно. Гитлеровская кровавая чистка, бушевавшая в течение последних двух месяцев, всё ещё держала возбуждённое население в тисках страха, однако тут было тихо и, насколько мы могли судить, место было защищено от посторонних ушей.

У нас была странная компания. Эдриан Флауэрс, американец, пробыл в Европе немногим более двух лет, пытаясь наладить экспортный бизнес для своих работодателей как в Германии, так и в России. Он курсировал между Москвой и Берлином, постоянно жалуясь, что никак не может покрыть свои расходы. Пока что находясь на солнечной стороне тридцатипятилетия, он относился к своей работе как к удовольствию – энергично и серьёзно. Генрих Тиллсон, ещё один участник нашей группы, был флегматичным немцем, зарабатывавшим на жизнь оптовой торговлей кожей, и наше знакомство случилось два года назад, когда мы встретились в Ленинграде. Он всё время пытался заставить Флауэрса понять, что у них есть точки соприкосновения, на которых можно построить взаимовыгодную торговлю, хотя бы и путём бартера, чтобы обойти всё более пугающие тарифы. Четвёртым человеком за столом, сидевшим напротив меня, был русский по фамилии Злотский, который, уехав после революции в эмиграцию и работая в Германии химиком, являлся большим другом Тиллсона.

По дороге в кафе мы со Злотским шли впереди двух других, и тот признался, что ему не терпится навсегда вернуться на родину.

"Что вы имеете в виду под 'навсегда'? – спросил я. – Вы уже там побывали?"

Да, он уже там побывал. Шесть месяцев назад он тайком проник на круизный лайнер под вымышленной фамилией, чтобы повидаться со своей матерью, а позже сумел довольно успешно проехать по Европейской части России, оставшись нераскрытым. По его словам, его мать старела и уже не хотела уезжать из России, но сильно желала, чтоб он вернулся. Как он мог это сделать? Как доказать большевикам, что с ним всё в порядке в смысле приносимой пользы? Не знал ли я случайно? Нет, я не знал. Тут он признался, что страдал характерным русским недугом – тоской, при которой весь мир выглядит иссиня-чёрным и ничего нельзя сделать, чтоб изменить его цвет. "Ведь Россия для русских при любых условиях лучше, чем это проклятое изгнание", – сказал он. Я хранил его секрет в течение всей встречи, так как был уверен, что он не хотел бы, чтоб его друг Тиллсон узнал о его мыслях. Русским, жившим и работавшим в изгнании в Берлине, было далеко не полезно вслух заявлять, что они желали бы вернуться в свою страну. Кроме того, герр Тиллсон был одним из новых патриотов и носил на пальто, чтоб показать это, маленький нацистский значок. Но и Злотский, в смысле безопасности, поступал так же. Сейчас там все их носили.

Мы допили по второй чашке кофе и уже собирались заказать ещё, когда Флауэрс неожиданно перевёл разговор на политику. До этого момента мы старательно избегали запретной темы.

"По правде говоря, я не вижу никакой разницы между немецким фашизмом и русским коммунизмом, – поразил он нас своими словами. – Оба они являются диктатурами, оба поддерживают молодёжные движения, оба активно вооружаются, и оба отмечены огромными митингами тысяч людей, с энтузиазмом приветствующих программы Гитлера и Сталина. А что касается их целей, то для меня они все на одно лицо. Я не вижу никакой разницы".

Мы немного помолчали, а потом заговорили все разом. Полагаю, во вспышке Флауэрса не было ничего необычного, если вспомнить, что некоторые из наших лучших журналистов с многолетним опытом работы на европейской политической сцене часто высказывались в подобном духе, проводя сравнение меж двумя системами правления, мотивы которых разнились столь же сильно, как два полюса. В конце концов мы со Злотским уступили место Тиллсону и приготовились к длинной речи, в которой с истинно немецкой скрупулёзностью рассказывалось бы обо всём, от А до Я, о двух странах. Я и сам наполовину немец и знал, чего ожидать.

"Вы меня действительно поразили, Эдриан, позволив себе столь нелепое заявление, – начал, обращаясь только к Флауэрсу, герр Тиллсон. – Но я попытаюсь всё объяснить. Зимой 1932-го года Германия столкнулась с кризисом".

Итак, мы возвращались к указанному несчастливому году! Наш друг Генрих явно готовился защищать диссертацию: "Следовало ли позволить коммунизму, который с каждым часом завоёвывал всё больше сторонников, продолжать свою экспансию? Ведь в нашем Отечестве партий уже было слишком много, но единства не было, и коммунисты быстро становились вторыми по численности членов. Они бы вскоре стали и первыми, если бы им позволили беспрепятственно продолжать свою коварную пропаганду. Потому что социал-демократы со всей их великолепной организацией стали политическими банкротами, с ними уже было покончено, они боялись захватить власть, когда им выдался такой шанс, и этот шанс был упущен из-за робости руководства. И было нетрудно понять, что каждый социал-демократ являлся потенциальным коммунистом.

Или коммунизм следовало подавить прямо тогда, пока ещё было время? Мне очевидно, что последнее являлось правильным решением. Крупный и малый бизнес, финансисты и прочие состоятельные люди – все наши лучшие представители нации – точно ничего бы не выиграли, но многое бы потеряли от надвигавшегося, теперь уже без сомнения, триумфа большевизма. Мы обязаны были сокрушить его, и чем скорее, тем лучше".

Герр Тиллсон сжал кулаки, и на лбу его вздулась крупная вена, будто он сам собирался что-то сокрушить. Оглядев сидевших за столом и на мгновение остановив взгляд на каждом из нас, он сделал паузу, безусловно, ожидая нашего одобрения, прежде чем продолжить. Поскольку никто из нас даже не кивнул, он решил больше не ждать.

"Итак, Эдриан, как вы однажды сказали мне, когда впервые приехали в Германию, точно те же самые представители среднего и высшего класса, которые отвергали Гитлера и его движение, считая их ничем иным, как замаскированным коммунизмом, заслуживавшим не меньшего отвращения, сразу же кинулись под знамёна нашего славного Фюрера, как только он пришёл к власти в результате ноябрьских выборов".

"То были последние всенародные выборы в Германии", – заметил Флауэрс. Но Тиллсон, не обратив на то, что его перебили, никакого внимания, повёл свою речь дальше.

"И хотя наш национал-социализм шёл на убыль, теряя голоса избирателей с какой-то ненормальной скоростью, и многим добропорядочным немцам казалось, что один из врагов статус-кво определённо больше не представляет угрозы, другая угроза – коммунизм – поднимала голову, набирая обороты под несмолкаемый гул миллионов ретивых последователей".

"Я устал, Генрих, ждать, когда процветание Германии обретёт своё довоенное великолепие и покажет им хоть какие-то из преимуществ", – снова перебил Тиллсона Флауэрс.

"Возможно. Но те лидеры в политике, финансах и бизнесе должны были нанести удар внезапно, сделать свой выбор. Для нас же, – гордо сказал Тиллсон, – выбор был, как вы говорите в Америке, либо Гитлер, либо он же".

Мне было намного интереснее наблюдать за реакцией на сказанное Злотского, учитывая то, чем он поделился со мной в смысле своих задумок, чем за тем, что нам вещал герр Тиллсон, однако Злотский пока казался проявлявшим лишь лёгкое любопытство. Мы оба с радостью предоставили Эдриану и Генриху возможность высказаться.

"И через два месяца, – сказал Флауэрс с лёгким сарказмом, – ваш маленький австриец, тыкавший Версальским мирным договором в лицо союзников, проповедовавший лозунг 'Бей евреев' и выступавший за распространение пангерманизма по всему миру, тот, которого большинство из вас, ответственных граждан, раньше открыто высмеивало, пришёл к власти на гребне очевидного поражения".

"Произошёл ещё один феномен, – сказал Злотский, – в двадцатом веке, который и так был потрясён теми более ранними событиями в моей стране, что предвещали вероятное крушение всего мирового экономического порядка".

Тиллсон нахмурился: то ли из-за ремарки Злотского, то ли, возможно, из-за того, что Флауэрс довольно грубо прервал нить его рассуждений, не дав её толком закончить. Но Флауэрса, начавшего весь этот разговор, было, когда он высказывал свои собственные суждения, не остановить.

"То, что вы назначили Гитлера верховным правителем, Генрих, послужило ли в итоге позитивным предзнаменованием для мира в Европе? Этого не произошло. Ваш нацизм, как и все иные политические движения, был полон обещаний снова сделать Германию самой процветающей нацией на свете. У вас было только два пути осуществления этого: либо естественное увеличение делового оборота внутри страны за счёт постепенного преодоления мировой депрессии, либо же, в случае неудачи, подготовка к агрессивной войне, которая вернула бы все территории, потерянные в Версале. Разве я не прав?"

Лицо Тиллсона побагровело, но перед улыбкой Флауэрса, довольно типичной для хорошего американского коммивояжёра, устоять было трудно.

"Это правда, – ответил Тиллсон, – что правительство нашего Фюрера, недолго находившееся у власти, быстро стало милитаристским. Но нашему народу это нравится. Это то, чем восхищаются все хорошие немцы и чего они желают больше всего – иметь во главе угла сильную армию. Сами видите, бизнес пока не возродился".

"Ага! Вы признаёте это. 'Бизнес пока не возродился'. Вместо этого экономические условия резко ухудшились. Вашим руководителям, Генрих, остаётся только вторая альтернатива. Перевооружаться и, если потребуется, сражаться, дабы предотвратить то, что было бы для них гораздо более катастрофичным. И могу добавить, что к кожевенному бизнесу, – тут он подмигнул Тиллсону, прежде чем полушёпотом закончить, – вы получите у себя дома ещё и гражданскую войну".

Вдруг в открытое окно за моей спиной влетели звуки песни Хорста Весселя. Смогу ли я когда-нибудь выгнать из своей головы эту мелодию?

"Вот и она", – воскликнул Флауэрс и начал мурлыкать в такт музыке.

"Она вдохновляет, – заявил, перекрикивая шум, Тиллсон. – Она вернула нашему великому немецкому народу чувство патриотизма и подняла миллионы голов, опущенных в 1918-ом". Музыка становилась всё громче, а потом медленно стихла, покинув, казалось, Доротеенштрассе и скрывшись от нашего слуха. "Наш Фюрер не только одержал победу, но и сокрушил всё, что встало у него на пути, – продолжил Тиллсон, всё ещё, очевидно, находясь под воздействием оркестра. – До́йчланд у́бэ а́ллес![82] Профсоюзы, церковные догмы, социалисты и коммунисты, католики, евреи и неевреи, неважно – все, кто сопротивлялся, были разгромлены во славу Фюрера! Это вдохновляет, друзья мои".

Мы все немного поёрзали на своих стульях. Приезжим было крайне трудно прийти в восторг от Гитлера.

"Однако это не особо-то вдохновляет тех, кто не славит и не преклоняется перед новым 'императором'", – с удивлением услышал я произнесённое Злотским с некоторым даже пылом.

"А почему бы и нет, мой Злотский? Не говорите как коммунист".

"Ну, то, что я сказал, – это правда, разве не так?"

"Возможно, да, в каком-то смысле. Однако разве не можете и вы хоть раз забыть, что вы русский, и побыть некоторое время примерным немцем? Или вы должны проследовать по пути остальных?"

Это не было произнесено угрожающе. Но "путь остальных", очевидно, означал те тысячи людей, что "концентрировались" на величии Фюрера в специальных лагерях по всей Германии. Но ведь эти двое мужчин в течение многих лет были друзьями, работали вместе, и поэтому, как мне казалось, беспокоиться было не о чем, даже если бы они и поссорились.

"Теперь, когда ты всё объяснил с немецкой стороны, Тилли, я расскажу им, что произошло в России, лады́?" – сказал Злотский.

"Продолжай, Саша, но помни, что я слушаю", – предупредил Генрих с явным добродушием.

"В России, мистер Флауэрс, этот более ранний феномен пришёл к власти иным способом. В моей прежней стране массы, веками находившиеся под игом царизма, раскачивали маятник политического правления по всей его дуге. Временное правительство Керенского было свергнуто почти в одночасье, но не доминировавшими голосами бизнеса, финансов и состоятельных людей, как в Германии, а одним человеком, Лениным, выступавшим с балкона. Поначалу у него было всего несколько слушателей, потом его приходили послушать сотни, пока в итоге уже тысячи не возложили свою веру на большевистские знамёна в революции, которая потрясла мир. Я знаю о тех днях. Я был там. В России диктатура тоже была неизбежна, но, в отличие от вашей, Генрих, она пришла снизу, из народных масс, в стране, поставленной на колени не экономическими потрясениями мирного времени, а разрушительными силами неудачной войны. Для человечества, рождённого в хаосе и нищете, началась новая эра. На успех этого проекта возлагались надежды многих миллионов 'тёмных' людей в моей стране, стремившихся к свету. В результате же его провала миллионы других людей в других странах надеялись сохранить на некоторое время свои экономические системы, которые им больше по нраву".

"Ну, всё верно, Злотский, – поспешил вставить Тиллсон, – но мы тут не хотим коммунизма. Пролетариат был создан не для того, чтобы править, а чтобы им управляли. Ты это знаешь. И ваша страна, Эдриан, должна быть благодарна нашему Фюреру за то, что он останавливает продвижение коммунизма по всей Европе. Мы – тот оплот, который вы все обязаны спешно поддержать".

Мне же не терпелось вернуть слово Злотскому. Я желал услышать, что он скажет ещё.

"Я думаю, никто так не удивился их внезапному приходу к власти, как сами большевики, не так ли? – спросил я его. – Разве Маркс не учил, что первая коммунистическая революция произойдёт в высокоразвитом индустриальном государстве? Россия же всегда была преимущественно аграрной, необразованной и отсталой".

"Отвечая на ваш первый вопрос, скажу, что я в этом не уверен, – промолвил Злотский. – В конце концов, большевики и меньшевики готовили революцию годами. Я думаю, у них была надежда на то, что они смогут как-то удержаться, если им удастся взять власть в России. Вы должны помнить, что у нас на полях сражений было десять миллионов убитых и раненых, что больше, чем потери всех союзных армий, вместе взятых; да и транспорт практически встал. Без продовольствия, оружия и боеприпасов эти поразительные большевики были готовы вести гражданскую войну в разгар самого ужасного голода, который когда-либо знал мир, и всё это ради установления своего пролетарского правления. Вот так лидеры наших необразованных масс доросли до власти, захватили её и удерживали в течение иностранного вторжения и классовой войны, в результате которых после их победы не осталось ничего, кроме руин, и на этих руинах им пришлось строить свою новую цивилизацию. Так что нравится вам это или нет, но вы должны признать, что русская революция стала сильнее, у неё появились друзья и сочувствующие по всему миру. Особенно после того, как во время великой депрессии 1929-го года у миллионов обездоленных открылись глаза. Как только что сказал Генрих, взгляните, что случилось в Германии. Триумф Ленина и его немногих соратников, вернувшихся в Россию в опломбированном вагоне – возможно, лишь для того, чтоб встретить смерть или длительное тюремное заключение при режиме Керенского, откуда им было знать? – должен оцениваться как один из величайших успехов в истории, учитывая полное разорение страны, в которой большевизм пустил свои корни".

"Казалось бы, – несколько едко заметил Тиллсон, – человек, потерявший всё, что у него было в этом мире, не должен так быстро прозреть и поверить в так называемый успех большевизма".

"Однако вам придётся признать, герр Тиллсон, – сказал я, – что в Германии, одной из самых культурных и эффективных цивилизаций в мире, в первые годы правления Гитлера произошло снижение реальной заработной платы и сокращение рабочих мест. И ваш рабочий и служащий больше не имеют права на забастовку. Их профессиональные организации, которые были образцовыми даже для Англии с Америкой, теперь, как вы говорите, разгромлены. Промышленники ответственны только перед правительством, так что пусть платят рабочим столько, сколько хотят или могут. Как хороший американец, я никогда не смогу поверить в успех такого курса".

Теперь Тиллсон переключил всё своё внимание на меня, и это было именно то, чего я от него хотел, поскольку я являлся единственным за этим столом, кто никоим образом не зависел ни от кого из остальных.

"По мере углубления депрессии мы просто обязаны были держать своих людей в узде, разве вы не понимаете? Это наш долг перед цивилизацией. И наши работники должны жертвовать всем, если это необходимо, ради патриотизма по отношению к своему Отечеству. Вы бы тоже так поступили".

"Цивилизацией! Это смешно, Генрих, – сказал Злотский. – Ты ж поступаешь как Наполеон: штыками цивилизуешь людей, которые и так уже цивилизованы".

Однако еле сдерживаемый энтузиазм Тиллсона должен был выплеснуться. Подобный массовый энтузиазм был одним из многих явлений в Германии тех дней, которые иностранцу было трудно понять.

"Производить военные товары. Пушки, штыки, самолёты, униформу. Это программа, не так ли? – размахивая руками, кричал он. – Это будет стимулировать производство и поддерживать работу заводов на пределе возможностей".

"И приносить прибыль настоящим правителям и кожевенному бизнесу, которым они владеют, а, Генрих?" – уточнил, смеясь, Флауэрс.

"И какое-то время держать массы трудоустроенными и немыми", – поспешил добавить Злотский.

"Что лучше, друзья мои, чем большевизм", – решительно закончил Тиллсон.

"Я не уверен, что это не ведёт к нему же, – возразил Флауэрс. – Это я и сказал в самом начале, с чего, собственно, и завязался весь этот спор. Ну, давайте, Злотский, расскажите-ка нам, что вы видели, когда нацисты отправили вас в Россию".

"Нацисты тут совершенно ни при чём, – огрызнулся Злотский. – Но я точно знаю, что моя страна – единственная на свете, где есть работа для всех, кто хочет трудиться. Это правда, что уровень жизни по-прежнему низок, ниже, чем в большинстве стран западного полушария. Однако народные массы живут лучше, чем до революции, у них есть надежда и рост реальной заработной платы вместе с увеличением числа рабочих мест, которые вы, американцы, считаете столь важными. Об этом говорят мне мои личные наблюдения. Мой младший сводный брат, который был совсем маленьким, когда разразилась революция, сейчас является полноправным членом партии. Он думает, что живёт в золотом веке, и уверен, что все мы рабы. Он только недавно писал мне об отмене у них хлебных карточек, 'что для вас, полагаю, ничего не значит – выразился он, – но для нас стало настоящим триумфом'. Теперь у них есть магазины, прекрасно снабжаемые товарами и провизией и до отказа заполненные людьми, которые жаждут делать покупки и впервые осознают и ощущают преимущества их первой пятилетки. Здесь, в Берлине, у нас много магазинов и товаров и много продавцов, которые обслуживают редко заходящих клиентов. Всё больше фабрик в России тоже учится эффективному производству и выпускает более качественную продукцию. Рублёвые цены всё ещё запредельно высоки, и по-прежнему ощущается острая нехватка очень многого для этой лишь недавно проснувшейся массы людей, у которых раньше не было ничего, а теперь они хотят всего. Однако вы сами знаете, Флауэрс, что иностранцы, живущие в России, хотя и довольны тем, что могут покупать более качественные товары в более широком ассортименте, до смерти напуганы перспективой потерять это своё преимущество из-за спекулятивного роста курса рубля".

Разговор снова вернулся к Германии, и я сказал: "По всей вашей стране, герр Тиллсон, внимание приезжего приковано к движению 'назад к земле'. Крошечные однокомнатные коттеджи, даже лачуги, построенные на скорую руку из подручных материалов. Можно сказать, упаковочные коробки, в большинстве своём покрытые цветами, безукоризненно аккуратные и чистые в истинно немецком стиле, но окружённые крайне небольшими участками земли, достаточными лишь для семейного овощного огородика. Их буквально тысячи на окраинах каждого города – люди, сбившиеся в кучу, обездоленные, без особой надежды когда-либо вернуть себе место под солнцем того экономического порядка, который им, похоже, больше не нужен. Они могут так жить, если есть силы, выращивать нечто собственными руками для поддержания жизни, вовсю стараясь, насколько я понимаю, сохранить то, что мы называем суровой индивидуальностью. Однако, боюсь, потерю их покупательной способности уже никогда не получится компенсировать. Что говорит о них герр Гитлер?"

"О, они будут успешно трудоустроены, когда бизнес улучшится. Но многие из них всё равно больше не хотят трудиться, как и куча ваших безработных".

Настала моя очередь побагроветь. "Это не ответ на мой вопрос, это отговорка", – выпалил я.

"Как же это отличается от России! – вздохнул Злотский, прежде чем Тиллсон успел ответить. – Движение там обратное. Крестьяне буквально стекаются в города, чтоб удовлетворить постоянно растущий спрос на рабочую силу, или покидают свои крошечные хозяйства, дабы устроиться в государственные или коллективные. Восемьдесят процентов из них всего за несколько лет были охвачены столь необходимой коллективизацией! Правительству, возможно, и пришлось оказать давление на самых закоренелых кулаков, которые боролись против перемен, но мы всё же должны признать, что до сих пор результаты, достигнутые благодаря широкомасштабному механизированному земледелию, демонстрировали успешность такого подхода. В 1933-ем был получен небывалый урожай, лучший со времён войны. Да и 1934-ый был почти таким же хорошим, несмотря на засуху, что пощадила Советский Союз не больше, чем значительное число стран остального мира. Сотни тракторен обеспечивают эти 'бескрайние угодья' тракторами, жатками и сноповязалками. Их производство переехало из городов прямо в сельские хозяйства. Голод в моей стране наконец-то будет побеждён, за исключением, может, совсем уж отдалённых районов, и ежегодные ложные сообщения о 'десяти миллионах умирающих в России от голода' уйдут в прошлое".

Флауэрса, похоже, всё это забавляло.

"Неужели это так смешно, что люди голодают?" – возмутился Злотский.

"Нет, я просто кое-что припомнил. В последний раз, когда я был в России и спросил одного большевика о голоде, тот сказал мне: 'Если бы мы морили голодом десять миллионов человек в год, как говорится в некоторых зарубежных отчётах, тогда, что ж, дайте-ка подумать, за семнадцать лет после революции это было бы сто семьдесят миллионов. Удивительная цифра, не правда ли? В России никого не должно было остаться. Но у нас всё ещё сто семьдесят миллионов населения, и оно увеличивается на три с половиной или четыре миллиона каждый год. Вы, иностранцы, плохо разбираетесь в арифметике, не так ли?'"

"Это пропаганда! – вскричал Тиллсон. – Разумеется, миллионы людей точно умерли от голода".

"Что совершенно не обязательно, даже если это правда, является виной большевизма, – настаивал Злотский. – Давайте будем справедливы. Голод в моей стране столь же стар, как и её история, из-за многих причин: размера, климата, отсталости сельского хозяйства, плохого транспорта и так далее. Но кто же подсчитывает все те миллионы, страдающие от него сегодня? Иностранцы, приезжая из России, говорят мне: 'Миллионы людей умирают от голода – это ужасно!' А я спрашиваю: 'Вы действительно их видели?' 'Ну, нет, – отвечают они, – но мы слышали об этом из надёжных источников'. Откуда они черпают информацию? Можете ли вы проехать по Германии и сосчитать миллионы людей, не говоря уж о том, чтоб доказать себе, что они недоедали или голодали? В первые годы после революции миллионы людей страдали от голода. Но потом их можно было увидеть на улицах, на железнодорожных станциях, в деревнях вдоль Волги, лежащих мёртвыми там, где они упали. А сегодня видел ли кто-нибудь на самом деле эти миллионы умерших от недоедания? Нет, им просто о них рассказали. Несомненно, есть случаи, их много, сотни, в отдалённых местах. Но я знавал в старые времена русских крестьян, которые действительно голодали и не хотели при этом покидать свои родные деревни, чтобы отправиться туда, где они смогли бы раздобыть пищу. Так что я не верю во все эти россказни о голоде, повествующие о миллионах жертв. Это всё равно как утверждать, что миллионы безработных не хотят трудиться".

Жаль, что большевистские чиновники не могли слышать сказанное Злотским. А возможно, он представлял бы собой постоянную угрозу, даже если бы вернулся в свою страну тайком, без разрешения.

"Без сомнения, некоторые из их коллективных хозяйств с самого начала хорошо управлялись", – вставил Флауэрс, чтобы, как мне показалось, смягчить тон дискуссии.

"В то время как другие отставали, – продолжил Злотский. – Однако какое это имеет отношение к самой возможности успеха системы коллективизированного сельского хозяйства?"

"Признаю, никакого, – подтвердил Флауэрс. – Даже в Америке я слышал, как ответственные бизнесмены говорили, что и нам рано или поздно придётся-таки перейти к некоей форме коллективизации сельского хозяйства".

"Но расскажите нам ещё что-нибудь о том, что вы обо всём этом думаете, Злотский", – взмолился я.

"Что ж, вместе с распространением образования на селе, способствующим большей гармонии между городом и деревней, растёт и энтузиазм по поводу того, что новый порядок стучится в двери крестьянства. Я убеждён, что Россия может многого ожидать от социализации сельского хозяйства. Первое социалистическое государство больше не является двуглавым существом, полукоммунистическим-полукапиталистическим. И правительство знает, что в конечном итоге оно получит максимальную отдачу от земли благодаря своей крупномасштабной сельскохозяйственной программе, а более эффективная обработка и транспортировка зерна в скором времени принесут всему населению наибольшую пользу".

"Злотский, да ты, оказывается, коммунист", – с горечью воскликнул Тиллсон, ударив обоими кулаками по столу и выглядя по-настоящему рассерженным.

"Я – нет, – парировал Злотский, – однако я в состоянии оценить потребности моей собственной страны и моего собственного народа и увидеть, что происходит. Если вы, немцы, считаете, что крестьянство России взбунтуется против нынешней власти в случае вашего вторжения, то вы, скорее всего, ошибаетесь. Вам лучше не слишком на это рассчитывать. Как ты помнишь, я служил в Белой армии, и у меня есть доказательства. Русское крестьянство достаточно разборчиво в том, с кем оно связывает свою судьбу, да и голос крови по-прежнему сильнее всего прочего на свете. Два или три года назад вы, возможно, и смогли бы привлечь на свою сторону некоторых из них, однако, Генрих, не сейчас. Хотя, конечно, недовольство пока ещё существует. Бесчисленное множество крестьян по-прежнему индивидуалистично, как и ваши немецкие фермеры, но тысячи из них уже могут вкусить плоды более хорошей жизни, чем та, что предлагается им на 'полоске земли', когда зимой семья ютится у печки, окружённая со всех сторон скотом, как это было в течение тысячи лет. Рим ведь не за один день строился. Однако не потребуется и многого из того, что американцы называют процветанием, чтоб суметь убедить среднестатистического российского крестьянина в улучшении его положения. Уже начиная с 1932-го наметился прогресс и после той катастрофической зимы появилась надежда. В деревню пришло образование, каким бы скудным и примитивным оно ни было, и там оно останется, если усердная правящая партия сумеет этого добиться".

"Это правда, что домашние животные, лошади и коровы выглядят более сытыми, – сказал я. – Там, где в 1932-ом мы не увидели ни одной курицы, сейчас их сотни. И у людей появились собаки и кошки. Раньше их было не сыскать. 'Теперь мы можем их кормить, а не хотеть вместо этого съесть', – сказал мне один владелец".

На несколько минут воцарилась тишина, так как официантка опять принесла кофе и мы передавали друг другу сахар и сливки.

"Как вы думаете, Россия хочет войны?" – спросил Флауэрс Злотского, когда она ушла.

Злотский выглядел изумлённым.

"Конечно же, Советы не хотят войны, – быстро ответил он, – но они к ней готовы. Вспомните хотя бы слова командующего Красной армией Ворошилова: 'Наши враги обнаружат, что советские войска отличаются от царских'. Может, он и прав. Во время мировой войны под моим командованием были солдаты, которые не знали, за что сражались, и, если уж на то пошло, едва ли знали, кто такие немцы. Но можете не сомневаться, теперь они знают. И нет ничего труднее, чем биться с идейным противником, не забывайте об этом. Эти коммунисты – фанатики своего нового порядка. Мы выяснили сей факт ещё во время гражданской войны".

"Здесь, в городах Германии, – сказал Флауэрс, – офицеры рейхсвера и нацисты заполняют улицы и кафе, обутые в сапоги и шпоры, увешанные медалями и готовые идти в бой …"

"Ах, разумеется, мы готовы", – вставил Генрих.

"… тогда как, будучи этим летом в Советском Союзе, я почти никого не увидел в военной форме, – продолжил Флауэрс. – 'А где же Красная армия?' – спрашивал я. И неизменным ответом было: 'В лагере. На манёврах. Или работает в поле'".

"Готовясь к войне", – добавил Генрих.

"Несомненно, – согласился Злотский. – Ведь большевики понимают, что следующая война так же неизбежна, как завтрашний восход солнца. Для них это очевидно".

"Почему она должна быть для них неизбежнее, чем для кого-либо другого?" – потребовал объяснений Флауэрс.

"Потому что вы должны помнить, что после большевистской революции на территорию России тут же вторглись войска многих стран. Мне не кажутся чудны́ми этот страх и уверенность в новой войне в стране, которая понесла такие огромные потери в двух предыдущих. Учитывая все жестокие последствия этого, с горечью запечатлевшиеся потом в их сознании в течение многих неурожайных лет, чего ещё можно ожидать? Кроме того, большевистская идеология учит, что все войны являются экономическими, что углубление депрессии в капиталистических странах и их жажда получения новых внешних рынков не могут не спровоцировать следующую бойню. 'Для нас это только вопрос времени, – сказал мне один красноармеец, когда я там был. – Это может произойти завтра или через несколько лет. И пока существуют национальные границы, одной нации ни за что не избежать экономического противостояния с другой'. А потом, как вы думаете, что он сказал? – Злотский повернулся к Флауэрсу. – Он выглядел крайне серьёзным, как и все они. 'Здесь, в России, – сказал он, – мы считаем, что признание СССР президентом Рузвельтом продлило период мира. Установление нормальных отношений между двумя великими странами, расположенными по обе стороны как Европы, так и Азии, сделало для предотвращения войны больше, чем любые дипломатические шаги с 1918-го года. Советский Союз и Соединённые Штаты, находящиеся в дружественных отношениях, способны предотвратить международную войну лучше, чем любое другое объединение наций. И, в конце концов, мы соседи, имеющие общую границу у Аляски'".

"А как же насчёт пропаганды в таком заявлении? Это же именно она", – возмутился Генрих, в отчаянии разводя руками.

"Шесть миллионов коммунистических голосов в Германии в 1932-ом не были пропагандой, Генрих. В конце концов, это же немецкие коммунисты, а не русские. Если коммунизм распространяется, то это не из-за пропаганды, а чисто из-за экономических условий. Ты это знаешь. Учитывая сталинскую программу использования всех имеющихся в СССР ресурсов для построения социализма у себя дома, как наилучшего примера для показа миру правильного образа жизни, и невмешательства в существующие формы правления в других странах, коммунистическая пропаганда теперь исходит от ваших собственных коммунистов, а не из России. А поскольку тысячи квадратных миль девственной целины в России пока что не освоены, мистер Флауэрс, у Кремля нет причин желать войны. Это разрушило бы многое из того, что было завоёвано тяжёлым трудом за годы, прошедшие с 1917-го, и расстроило бы прекрасно продуманные планы на будущее. И вообще, большевики не настолько безумны, чтоб желать самоуничтожения".

"Что ж, это шикарный мир, – вздохнул Флауэрс. – Вот в Германии при Гитлере произошло снижение кредитного рейтинга рейха из-за неспособности немецкого правительства выполнять свои обязательства. Американские держатели немецких облигаций страдают от обесценивания и задаются резонным вопросом, будут ли выплачены по ним хотя бы проценты. К тому же бойкот немецких товаров, несомненно, оказывает самое разрушительное воздействие на зарубежный бизнес рейха. К чему всё это приведёт?"

"Это евреи, – сказал Тиллсон, – они всё равно все коммунисты".

"Нет, если они крупные банкиры или преуспевающие владельцы магазинов, которые могут внести свой вклад в старый добрый 'смазочный фонд', Генрих", – выдал, смеясь над ним, Флауэрс.

Но Тиллсон, даже не взглянув на Эдриана, продолжал развивать свою мысль.

"Наш экспорт сократился вдвое, – воскликнул он, – что привело к крайне неблагоприятному торговому балансу, и всё из-за вашей иностранной пропаганды, направленной против нас, немцев. Неудивительно, что наш народ вас ненавидит. Вы отказываетесь понимать нашего Фюрера и его программу. Конечно, мы превозносим тевтонскую кровь. А почему мы не должны этого делать? Что нам ещё остаётся? Мы были вынуждены, и мы одержим с этим победу. Мы вышли из Лиги Наций. Мы больше не будем вести дипломатические переговоры с миром, который поворачивается к нам спиной и не выполняет своих обещаний".

"Да, Генрих, зато в Женеве появился маленький кругленький человечек, который занял ваше освободившееся кресло[83]", – сыронизировал Флауэрс.

"И он теперь работает на благо мира между народами больше, чем любой другой человек, – добавил Злотский. – Провёл переговоры и подписал пакты о ненападении со всеми странами, что окружают его собственную, кроме Японии. Литвинов – заноза в заднице не одного искателя благоприятного баланса сил для своего народа".

"Ах! Что он выдал на конференции по разоружению! – съязвил Генрих. – 'Хотите разоружаться – разоружайтесь совсем – это единственный способ!' Безумие!"

"Вовсе нет, – возразил Злотский. – Эти слова могут пройти через века. Ведь он сказал, что Россия отказалась бы абсолютно от всех имеющихся у неё вооружений, если б это сделали и другие".

"И оставила б нас всех на растерзание своей пропаганде", – буркнул Тиллсон.

"Ну, всё зависит от того, как ты на это смотришь. По-другому у нас никогда не будет мира".

"Мира! – ухмыльнулся Генрих. – Разве какой-то американец не сказал: 'В мирное время готовься к войне'? Что ж, мы это и делаем".

"Мир, несомненно, меняется, – произнёс Флауэрс. – В первые послевоенные годы Россия была вынуждена платить по кредитам в зарубежных странах до тридцати пяти процентов годовых, а теперь она в состоянии занимать деньги только на выгодных для себя условиях. Даже у Германии, Генрих. Таким образом, доверие к ней выросло, в то время как к вам упало. Она добросовестно выполняет все обязательства, взятые на себя с 1917-го. И её семипроцентные облигации начинают получать широкое распространение на внешнем рынке".

"Гарантированные правительством, которое может говорить от имени каждой отрасли и планирует свою экономику на годы вперёд, – добавил Злотский. – И не забывайте, что эти облигации выплачиваются золотом в любое время по истечении года их хранения".

Флауэрс вернулся к своему обожаемому занятию – обсуждению международных финансов, а я стал задаваться вопросом, выберемся ли мы когда-либо из этого кафе. "А самый известный американский обозреватель язвительно отозвался о 'глупости русских', выплачивающих американским держателям их облигаций золотом, когда наша валюта уже обесценилась до шестидесяти процентов от своей прежней стоимости", – усмехнулся он.

"Зато Россия сдержала своё обещание, – снова защищая большевиков, сказал Злотский. – До Великой депрессии Советы занимали значительные средства на покупку оборудования, им было нелегко выполнять свои обязательства на обесценившихся рынках, но они ещё никогда не брали в долг сверх своей платёжеспособности. Россия своими силами достигла того долгожданного положения, когда она может рассчитывать на долгосрочные кредиты".

"Не говорите глупостей – внешняя торговля в России тоже пострадала", – воскликнул Тиллсон.

"Безусловно. Мировая депрессия не была благом для большевизма, боровшегося за выживание в самых сложных условиях. Однако Советы пережили шторм, затянув пояса там, где это было необходимо, и ослабив их по мере повышения своего кредитного рейтинга".

В глазах Флауэрса заплясали чёртики. Казалось, он был обречён сделать жизнь герра Тиллсона невыносимой.

"Что ж, Генрих, – сказал он, – теперь, когда Гитлер уничтожил всех своих лучших друзей, помогавших ему прийти к власти, и лишь потому, что они не симпатизировали нацистскому крену вправо, что он собирается делать? Без суда, без публичного обвинения, даже без предупреждения все они пошли на смерть".

"И многие из них являлись последней либеральной надеждой масс", – вставил Злотский.

"Предатели! Все предатели!" – завопил Тиллсон.

"Даже Шлейхер?"

"Даже Шлейхер!"

"И его жена?"

Генрих молча пожал плечами.

"А как насчёт всех персональных историй о бесчеловечном обращении: порках резиновыми дубинками, не оставляющими следов, однако калечащими внутренние органы; избиениях и наказаниях, чтобы заставить жертв специальных лагерей 'концентрироваться' на Гитлере?"

"Ложь, говорю вам, всё это ложь, – гневно орал Тиллсон. – Я полагаю, в России и Америке подобных случаев не бывает? Я добьюсь вашей депортации, Флауэрс, клянусь вам; тебе же, Злотский, друг мой, лучше быть осторожнее".

И вот мы уже все вскочили со стульев. Вопя всё это, Тиллсон рылся в своём бумажнике и, швырнув на стол банкноту в пять марок, бросил нам прощальный вопрос: "Вы что, считаете немецкий народ варварами? Садистами?" И, повернувшись к нам спиной, быстро направился к лестнице.

На миг мы остолбенели. Затем Флауэрс сделал движение, словно хотел призвать его вернуться. Но Генрих уже ушёл.

"Что ж, полагаю, нам ничего не остаётся, кроме как сидеть и ждать полицию, – наконец произнёс Флауэрс, плюхаясь обратно на стул. – Думаю, мы с ним зашли дальше, чем нужно, но я не предполагал, что он воспримет всё так серьёзно. Мы ведь всегда раньше спорили на эти темы".

"Вам лучше уйти, Злотский, – предложил я. – В конце концов, вы русский, и если он, прежде чем остынет, сделает что-нибудь необдуманное, вы можете сказать, что последовали за ним".

Однако Злотский надумал остаться, заверив нас, что Генрих забудет об инциденте. И нам ничего не оставалось, как подождать приличествующее время, дабы не выглядело, что мы убегаем. Злоцкий, как ни странно, стал единственным, кто отнёсся ко всему спокойно и, не успели мы опомниться, уже строил рациональную цепочку рассуждений, будто ничего и не случилось, в то время как мы с Флауэрсом всё время поглядывали в сторону лестницы.

"В России тоже существуют суровые приговоры для тех, кто замышляет заговор против революции, я имею в виду смертную казнь за саботаж и вредительство. Вполне возможно, применялись психические пытки, допросы с пристрастием для получения признаний от обвиняемых, методы, известные и в более развитых странах, но садизм не входил в их число. Все жертвы, которым удалось выехать за последние несколько лет, а я встречал многих из них, были невредимы душой и телом".

"Что ж, большевики многого добились за семнадцать лет, – сказал Флауэрс, – и они полны решимости не потерять то, что им досталось".

"Разумеется, они следят за подрывными элементами, которые не могут приспособить свою жизнь к новой системе, как это происходит и тут, и наказывают их за деструктивные действия. Но я знаю многих представителей бывшей буржуазии и даже некоторых аристократов, которые приспособились и имеют работу и такое благополучие, какое государство может позволить себе обеспечить кому бы то ни было".

"А как же те, кто не может приспособиться?"

"Там осталось немного таких несчастных, запутавшихся в паутине века, которые должны платить за все прошлые проявления несправедливости одних людей по отношению к другим".

Мы продолжали изредка посматривать в направлении лестницы, но пока ничего не происходило.

"Интересно, что стало с той симпатичной секретаршей, которая раньше была у Генриха?" – спросил Флауэрс Злотского.

"Он вынужден был её отпустить, ведь женщины должны возвращаться в свой дом".

"Ему, наверное, её не хватает, так как она всё для него делала, и, надеюсь, я не заскучаю по ней, когда зайду в его кабинет".

Многим женщинам в те дни приходилось увольняться с превосходных должностей на заводах и в офисах. Некоторые из них даже являлись руководительницами. Работодателям, вынужденным отказываться от их услуг, не всегда было легко.

"Забавно, – сказал Злотский. – Ведь в России женщины во всех отношениях стали равными мужчинам. Они строят мосты, становятся врачами, помогают прокладывать новое московское метро. Все области, которые могут покорять мужчины, одинаково открыты и для женщин".

"Что ж, давайте отсюда убираться – уже больше пяти часов, а мы и так достаточно долго подождали", – вдруг промолвил Флауэрс.

Люди уже подходили на чай и ранний ужин. Пока мы расплачивались по счёту, Злотский тихо сказал Флауэрсу: "Видите ли, нет особого смысла смотреть на режимы Гитлера и Сталина одними и теми же глазами. В Германии и России проходят массовые демонстрации и действуют похожие ограничения в отношении прессы, обе страны, как вы сказали, активно вооружаются и обе ориентированы на молодёжь, которая завтра должна следовать принципам своих властей. Человечество, к сожалению, всё ещё можно встряхивать теми же изношенными политическими рецептами. Но на этом сходство заканчивается и начинаются различия. Мотивы двух систем не имеют ничего общего. Одна пытается построить нечто новое – бесклассовое общество, в то время как другая стремится сохранить то, что уже существует, перед лицом меняющихся обстоятельств".

Расставаясь у двери и прощаясь, мы обменялись визитками. А Генрих, очевидно, хорошенько поразмыслил над возможностью своего доноса на Флауэрса со Злотским. Насколько я знаю, те всё ещё "на свободе".

Дрезден и Прага

Ирина Скарятина

Дрезденско-пражская интерлюдия была чрезвычайно спокойной – она пришлась на период между бурными событиями в Германии и Австрии – кровавой чисткой Гитлера и путчем Дольфуса, – а потому мой дневник получился каким-то очень мирным и не особо богатым на события.

Воскресенье

Окрестности Дрездена прекрасны. После стольких лет отсутствия я напрочь забыла, насколько он живописен. Наш поезд проезжает через сосновые леса и поля, дубравы и деревни, прогалины с серебристыми берёзами и небольшие холмистые возвышенности. Мы проносимся мимо Вайнбёлы, раскинувшейся во впадине, похожей на огромную чашу для пунша, и вдали видим старый добрый Дрезден, который я не посещала с тех пор, как в последний раз была там с Маззи. Она ходила к весьма известному американскому дантисту – кажется, его звали Дженкинс, – цены у которого оказались нежданно непомерными, и, завершив лечение, была вынуждена занять денег у своей горничной, а затем отправиться в Варшаву вторым классом. И там, несколько смущённо, по телеграфу попросила ещё денег у моего отца, который с негодованием ответил: "Посылаю то, что вы просили, но не могу понять, что, чёрт возьми, вы сделали со средствами, которые имелись у вас в Дрездене".

Позже, узнав о случившемся, он никогда не забывал об этом и не простил дрезденского дантиста, а его фантастический счёт стал в семье постоянной шуткой – каждый раз, когда у кого-то болели зубы, Генерал кричал: "Лучше поезжайте в Дрезден".

С вокзала мы сразу отправляемся в "Европахоф", и портье отеля несёт наши чемоданы через дорогу, оставляя их в огромном старомодном и роскошном номере. Потом мы идём по узкой главной улице к Замку. Площадь перед Ратушей забита всевозможными омнибусами: новейшими, обтекаемой формы, выкрашенными в серебристый цвет, и ужасно старыми, похожими на Ноев ковчег, с обычными переносными деревянными лавками и покрывающим их вздувшимся, развевающимся брезентом, а снаружи радостно украшенными замысловатыми венками и цветами. Оказывается, по воскресеньям крестьяне изо всех окрестных деревень приезжают в город на отдых. Отсюда и все эти транспортные средства.

Мы гуляем в Замке и вокруг него, а затем идём к Эльбе, той же самой старой Эльбе, что и в Гамбурге, но здесь очень узкой, мелкой и "молодой". Я слишком устала, чтоб идти пешком, а ехать в автомобиле по этому маленькому городку, где практически не нужно преодолевать большие расстояния и всё самое интересное сосредоточено столь недалеко друг от друга, бессмысленно. Я бы желала прокатиться в одном из этих запряжённых лошадьми старомодных экипажей и тихонько цокать по узким улочкам. Но, увы, нам сообщили, что в городе всего шесть лошадей и, к сожалению, все они этим вечером заняты.

Понедельник

Прославленная Грюнес Гевёльбе[84] с её сокровищами из золота и драгоценных камней всегда казалась мне сказкой или воплощённой мечтой, потому что впервые я услышала о ней, когда мне было семь лет, я с высокой температурой лежала в постели и Маззи, желая развлечь меня, красочно описала экспонат "Дели"[85] с его маленькими фигурками людей, сделанный из огромного жемчуга, разных драгоценных камней и эмали. На самом деле её рассказ был даже прекраснее, чем сам макет, и когда я увидела его в первый раз, то была немного разочарована. В моём лихорадочном сне сокровища сверкали ярче, крошечные человечки, двигаясь, разговаривали на странных, но красивых языках, и непонятно откуда доносилась нежная музыка. Однако залы, наполненные слоновой костью, янтарём, серебром, золотом, эмалями и самоцветами, всё так же меня завораживают, и я никогда не устаю восхищаться удивительными работами золотых и серебряных дел мастеров Дрездена и Нюрнберга, некоторые из которых датируются четырнадцатым веком. В Ювелирной комнате есть одна вещь, которую я особенно люблю, – это большой бриллиантовый бант, точно такой же, как тот, что некогда принадлежал Маззи. Однако в целом эти сокровища уступают выставленным в Эрмитаже Ленинграда, после осмотра которых становишься чуть более равнодушным к любым другим.

Мы проводим несколько часов в картинной галерее и долго сидим перед "Сикстинской Мадонной" Рафаэля – ещё одним прекрасным и дорогим моему сердцу воспоминанием детства. Ведь рядом с моей кроватью в Троицком висела большая гравюра с её изображением, привезённая Маззи из Дрездена, и именно её я всегда видела, проснувшись утром и собираясь отойти ночью ко сну. Застенчивая, скромная и довольно печальная красота Мадонны, серьёзный Младенец Христос и ангелы на заднем плане, которые на первый взгляд кажутся облаками, – всё это мне так знакомо, так до боли знакомо, что неизбежно уносит вдаль по волнам моей памяти.

Рядом с моей гравюрой неизменно горел ночник с крошечным огоньком, мерцавшим за молочно-белым полупрозрачным стеклом из неглазурованного фарфора, на котором имелся оттиск в виде двух задумчивых ангелочков, что изображены на картине у ног Мадонны. И, просыпаясь посреди ночи, я осторожно приоткрывала один глаз, чтобы посмотреть, горел ли мой ночник, а потом, убедившись, что тот был в полном порядке, переворачивалась на другой бок и мгновенно опять погружалась в сон.

Старинный Замок королей Саксонии потихоньку приходит в состояние лёгкого обветшания. Начавший строиться в тринадцатом веке, дополненный в пятнадцатом и законченный в семнадцатом, сейчас, в двадцатом, он выглядит так, словно отчаянно устал и готов начать крошиться и разрушаться. Печально и мечтательно возвышается он, напрочь лишённый своей былой славы, – памятник прошлому, что, видимо, не в состоянии идти в ногу с настоящим. Весь город кажется мне таким – старым и усталым, как будто он не может, да и не хочет совладать с бурной новой жизнью, зародившейся во многих других европейских местах, как то: Берлин, Варшава, Прага, Рим, не говоря уж о Ленинграде, Москве, Харькове и Киеве. Лишь изредка чванливый нацист в коричневой рубашке привносит диссонирующую современную ноту, но стоит ему исчезнуть, как всё снова становится гармоничным, словно старомодная звенящая мелодия музыкальной шкатулки.

Покинув Дрезден, мы движемся вдоль Эльбы и проезжаем между дикими на вид, красивыми скалами, поднимающимися с обеих сторон остро и зазубренно. В этих скалах появляются странные очертания и лица, и одно из них напоминает мне величественного "Старика Горы" на перевале Франкония-Нотч[86]. Здесь как бы саксонская Швейцария, и наш поезд медленно движется вдоль изгибов реки. Мы минуем многочисленные деревеньки и маленькие городки с чистыми, сверкающими и свежевыкрашенными отелями и пансионатами, которые выглядят как игрушечные.

Незадолго до Ауссига мы пересекаем границу и въезжаем в Чехословакию. Горы отступают на задний план, вскоре на горизонте остаются только невысокие холмы, местность вновь становится плоской, и нас окружают бескрайние поля, где сбор урожая в самом разгаре. Менее чем через час мы будем в Праге. Вскоре дорога поворачивает, и мы видим город, выглядящий издалека большим и современным. Мы прибываем на вокзал имени Масарика и катим в отель "Алкрон" в компании неизвестного мужчины, который, к нашему удивлению, оплачивает наш счёт за такси, вежливо кланяется и исчезает. Стоимость нашего номера составляет сто крон в сутки, что звучит ужасно, но на самом деле равняется всего трём долларам. На ужин мы едим гуляш с густой сметаной по пятьдесят две кроны за порцию. Метрдотель семнадцать лет прожил в России и во время войны работал в госпитале леди Мюриэл Пейджет. Он знаком со многими из тех работников Красного Креста, которых знала и я. Мир тесен, где бы ты ни оказался!

На следующее утро

Поменяв семьдесят марок на шестьсот двадцать пять крон, мы отправляемся бродить. Одним из лучших районов города является Старе-Место, чем-то похожее на то, что в Варшаве, и привлекающее всех своими старинными домами, и церквями, и башней с астрономическими часами, как в Любеке, но здесь регулярно в три часа дня свою ежедневную небольшую прогулку совершают фигуры двенадцати апостолов … Всё это так захватывающе! Старый город, Фруктовый рынок, дом Моцарта, Карлов университет, главная улица Старой Праги, Тынский собор, где похоронен Тихо Браге[87], дворец Кинских, место, где началась революция[88], статуя Яна Гуса[89], Старая Ратуша с её знаменитым готическим залом заседаний и залом, где до сих пор висят древние цепи из еврейского гетто, которыми на закате всегда перекрывались идущие туда улицы и всем евреям запрещалось оттуда выходить. В часовне Ратуши похоронен Неизвестный солдат, а сотни венков украшены лентами, подобными тем, которые юные девы, вышедшие в свет в Санкт-Петербурге, всегда привозили домой с каждого бала (чем больше таких лент, тем выше успех дебютантки) и потом хранили в течение всего сезона, преимущественно вокруг зеркал на туалетных столиках, пока те не становились пыльными, обвисшими и поблёкшими, как и многие надежды и мечты о счастье и любви, что они когда-то пробуждали и символизировали.

На разделительной линии между Старым городом и гетто стоит памятник великому раввину Лёву, обращённый в сторону христианской части города, а напротив него – статуя крестоносца лицом к еврейской части, очевидно, дабы показать, что между евреями и неевреями больше нет вражды.

О ранней истории евреев в Праге известно немного, хотя предположительно они поселились там в 906-ом году. Гетто – это слово является сокращением от итальянского "боргетто", что означает "маленький городок", – было основано в четырнадцатом веке. До этого евреи жили вместе, потому что им так нравилось, а не оттого, что их обязывали так делать. Но после пятнадцатого века гетто стали всеобщим явлением, и евреи были вынуждены в них селиться.

Старый еврейский квартал Праги расположен на правом берегу реки Влтава, и, хотя его давнишних трущоб больше не существует, здесь по-прежнему сохранились узкие улочки, куда не попадает солнечный свет, ратуша и её башня с необычным циферблатом, на котором часы обозначены еврейскими и арабскими цифрами, а также Староновая синагога, названная так потому, что, будучи на самом деле старой, подверглась реставрации и нынче совмещает в себе два совсем разных архитектурных стиля: нижняя часть, предположительно, относится к шестому веку, являясь византийской, в то время как верхняя определённо готическая. Внутри синагога маленькая и несколько мрачноватая, поскольку двенадцать окон, символизирующих двенадцать колен Израилевых, дают мало света. Как мне сказали, женщины туда не допускаются, а потому во время богослужений должны заглядывать внутрь через специальные отверстия, проделанные в стене соседней комнаты. На флаге изображён "щит Давида" и так называемая "шведская шляпа" – герб, который Фердинанд II даровал пражским евреям в знак признательности за их заслуги. Здесь есть надпись, которая начинается словами: "Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его!" … Эта замечательная маленькая синагога пережила пожар, наводнение, гонения и разрушения и гордо стоит как памятник исторического прошлого евреев.

В нескольких минутах ходьбы отсюда находится старое кладбище под названием "Еврейский сад", основанное в 1254-ом году. Над входом надпись на иврите и немецком: "Почитание древности, уважение к собственности, покой мёртвым". В некоторых местах усопших хоронили аж в восемь слоёв из-за массовых убийств, которые происходили в периоды преследований. 1389-ый год выдался, пожалуй, самым ужасным. Неприятности начались с того, что группа еврейских детей, играя на улице с камешками, попала ими в христианского священника, который проходил мимо, неся Святые Дары. Гостии святого отца рассыпались по земле, и тогда он пожаловался властям, в результате чего жители Праги напали на евреев и убили тысячи их за одну ночь. Однако "многие из величайших зол были совершены вероотступниками, которые часто пытались снискать расположение своих новых товарищей, распространяя обвинения", – говорит Шехтер[90] в своих "Исследованиях по иудаизму".

В начале семнадцатого века в травле наступило затишье, и какое-то время евреи процветали, но в 1619-ом году всё снова изменилось. Таким образом, на протяжении всего Средневековья были взлёты и падения. И в 1744-ом году евреи были по приказу Марии-Терезии Австрийской изгнаны из Праги, а в 1748-ом им вновь разрешили вернуться, ведь в их отсутствие остановилась торговля. В 1848-ом году проживание в гетто стало необязательным, и евреи с тех пор могли селиться, где им заблагорассудится. В конце концов гетто было ликвидировано, и к сегодняшнему дню от него осталось лишь несколько реликвий. На кладбище многие старые надгробные плиты украшены эмблемами различных колен Израилевых: у кохенов – две руки, простёртые в благословении, у левитов – кувшин, у израэлитов – гроздь винограда …

Самой известной из них является та, что на могиле великого раввина Иехуды́ Лёва бен Бецале́ля из колена израэлитов, иногда называемого верховным раввином Лёвом и являвшегося австрийским талмудистом, человеком большой учёности и в некотором роде магом в глазах своих современников, которые его безмерно уважали, восхваляя как "славного изгнанника", "Свет Израиля" и "чудо нашего времени".

Хотя и твёрдо веря в науку, когда она не противоречила божественным доктринам его религии, он также являлся мистиком, и из-за его экспериментов, похожих на проводимые Фаустом, вокруг него сложилось множество легенд, самой популярной из которых было поверье о его гомункуле или големе. В Средние века существовало предание, что человеческую фигуру, сделанную из дерева, камня или глины, можно волшебным образом оживить, вложив ей в рот листок бумаги, на котором было написано определённое сочетание букв, образующих "шем" (то есть любое из имён Бога). Подобное существо, очень похожее на современное представление о роботе, становилось рабом своего хозяина и беспрекословно ему подчинялось. Этим способом рабби Лёв создал для себя голема, который служил ему всю неделю до субботы, когда тому разрешалось отдыхать, чтобы не мешать молитвам раввина. Чтобы сделать голема безжизненным, вечером каждой пятницы он вынимал у того изо рта бумажный листок, но однажды накануне шабата забыл это сделать и, к своему ужасу, обнаружил, что его голем разгуливал перед синагогой. Очевидно, существо умирать не желало, и раввину пришлось гоняться за ним, пытаясь поймать, прежде чем он наконец смог вытащить у него изо рта бумажку с магической формулой. Когда же ему это удалось, голем распался на куски, и их до сих пор можно увидеть на чердаке синагоги. Так поведал нам почтенный и древний на вид человек, который показывал нам кладбище.

Рабби Лёв умер в 1609-ом году, но его слава до сих пор жива, и по сей день верующие со всего мира совершают паломничества на это древнее кладбище и, согласно обычаю, просовывают в узкое отверстие в его могиле мелкие клочки бумаги с написанными на них молитвами, и просьбами, и пожеланиями. И, увидев все те бумажки, что запихивались туда, пока мы там были, я задалась вопросом, что же с ними в конце концов случалось: накапливались ли они веками, постепенно разлагаясь и превращаясь в пыль, которую сильный порывистый ветер время от времени выдувал из гробницы, закручивая вихрями вокруг неё; или кто-то неким таинственным образом заботился о них, регулярно забирая, чтобы сжечь на погребальном костре, сложенном из многих тысяч уже ненужных просьб и молитв?

Один маленький еврейский мальчик – уроженец Праги, который, следуя за нами по всему кладбищу, на удивление хорошо говорил по-английски, – по секрету поведал мне, что постоянно молился Сандалфону[91] (которого называл "Отроком") – своему ангелу-хранителю. Я спросила его, знает ли он стихотворение Лонгфелло о Сандалфоне, которое было одним из моих любимых, когда я была ещё маленькой. И тот, тут же ответив: "О, да, конечно, это тоже моё любимое произведение", – начал декламировать его со смешным еврейско-чехословацким акцентом. Было чудно́ слышать, как он читал знакомые строки посреди этого старого кладбища, но, как ни странно, они оказались более чем уместны, когда он дошёл до следующих слов:

"Я знаю, что это лишь миф,

Апокриф, фантом, как Юдифь,

Из древних раввинов идей …

Всё ж Средневековья поверие,

Чудесной красы суеверие,

Тревожит меня всё сильней".

В Праге сосуществуют несколько явно выраженных миров: христианский, иудейский, древний, новый, а также ультрасовременный. Одной лунной ночью мы шли по Карлову мосту четырнадцатого века с его статуями и распятием, мимо шестисотлетних башен, мимо канала, построенного рыцарями Мальтийского ордена, мимо старых домов, на табличках которых вместо номеров красовались эмблемы: дом "У Золотой Звезды", дом "У Трёх Сердец", дом "У Редьки" – всё дальше и дальше, пока мы не подошли ко дворцу, где некогда жили Габсбурги, а сейчас проживает президент республики. В сопровождении известного жителя Праги, который заранее обо всём договорился, нам разрешили пройти через ворота и внутренние дворы к великому собору святого Вита с его прекрасной розеткой аметистового оттенка, серебряной гробницей святого Яна Непомуцкого и капеллой святого короля Вацлава. А ещё дальше, практически скрытая в резко очерченной чернильно-чёрной тени, лежала узкая и таинственная улочка алхимиков, которые когда-то жили здесь, тщетно пытаясь открыть неуловимую формулу изготовления золота. И только "самый маленький дом в Праге" отражал свет случайного лунного луча, который, словно блуждающий огонёк, танцевал и играл в темноте на низкой комнате, на миниатюрных дверях, окошках и цветочных ящичках жилища эльфов.

Мы долго стояли у парапета на дворцовом холме, глядя вниз на раскинувшийся далеко под нами город, окутанный тонким и плёнчатым лунным туманом, сквозь который мягко сияли, словно золотые блёстки на прозрачной серебристой ткани, тысячи огней в виде цепочек, крестов и колец.

Лунные ночи – для Старой Праги, а яркий дневной свет – для Новой! Современная часть города с её свежими офисными зданиями, банками, жилыми районами и школами сильно напоминает американскую и, как деловой центр столицы, быстро выросла после Мировой войны. Под мягким, мудрым и доброжелательным правлением великого старика Масарика, который переизбирался уже несколько раз, промышленность неуклонно развивалась, пока Чехословакия по сравнению с другими государствами Центральной Европы не достигла настоящего процветания[92]. Даже новоприбывший чувствует это в уличной суете, в воздухе и повсюду. И особенно это заметно, если приезжаешь из Германии. Мы познакомились со многими американцами, наладившими выгодные торговые отношения в Чехословакии как с покупателями, так и с продавцами. "Бизнес в Германии и Австрии находится в застое. Мы побывали там повсюду, – сказали они нам, – и везде бизнес стоит на месте; однако здесь у нас не возникает никаких проблем с установлением полезных контактов. Действительно кажется странным, что в этой маленькой стране, зажатой между двумя великими державами, где абсолютно ничего не происходит, так мало признаков депрессии. Если бы только Масарик мог поделиться секретом своего правления с кем-нибудь из тех диктаторов, мир стал бы лучше!"

Свидетели путча

Виктор Блейксли

Наш поезд постепенно замедляет ход, приближаясь к австрийской границе. Мы сидим друг напротив друга, совсем одни в купе, и с тревогой смотрим на свои чемоданы, лежащие на полках над нашими головами.

"Как ты думаешь, таможенники их откроют? – спрашивает Ирина. – Знаешь, ты мог бы опять засунуть советские плакаты под рубашку, как уже делал в Польше. Дольфус же ненавидит коммунистов с социалистами и любую их литературу".

Я не в силах удержаться от насмешки над этим предложением. "Ты что, разве не помнишь, как мы проезжали тут в прошлый раз полтора года назад? – напоминаю я ей. – Тогда была полночь, и чиновники оказались навеселе, пролили вино на мой паспорт и даже не думали разбираться, два у нас места багажа или три, а ведь те могли быть напичканы динамитом – им было всё равно".

"Но то было полтора года назад", – укоризненно замечает она, пока длинный состав неспешно останавливается на полустанке. Мы опускаем окно и высовываемся как можно дальше, проделывая это в лучшем, хотя и строжайше запрещённом – "нихьт хина́услинен"[93] – европейском стиле, чтобы понаблюдать за входящей пограничной полицией.

"Они кажутся необычно активными для австрийцев", – подмечает Ирина, когда те запрыгивают на подножки ещё не успевших замереть вагонов.

"Я полагаю, в поисках нацистских боеприпасов. Тебе же известно, что они обвиняют Гитлера в переправке оружия через эту границу".

И вот они уже у нас. Их трое.

"Паспорта?" – требует первый с военной резкостью, столь чуждой этим обычно мирным людям. Он вырывает их у меня из рук, роется там, в спешке по ошибке ставит штампы на польской визе и суёт мне обратно.

Тут же нами начинает заниматься второй. "У вас есть рейхсмарки?" – серьёзно спрашивает он.

"Совсем чуть-чуть, – успокаивающе отвечаю я, показывая ему горсть серебряных монет примерно на пять долларов. – Я бы хотел обменять их здесь на австрийские деньги".

"Шиллинги? Нет, вы не сможете. Мы не принимаем марки".

"Но почему? – требует разъяснений Ирина. – Конечно же, немецкие деньги …"

"Нехороши для Австрии, Мадам", – перебивает он, в то время как я уже показываю третьему самую большую в Европе коллекцию открыток, сувениров и снимков.

"Ах! А эта книга! Она ведь русская? Наверняка, пропаганда?" – интересуется он, набрасываясь на маленький томик, подаренный моей жене в России.

"Нет, всего лишь роман Толстого", – объясняет она, указывая на фамилию русскими буквами на обложке.

Все они тщательно его рассматривают, передавая из рук в руки, пробегая глазами страницы, но так и не поняв, что тот написан графом Алексеем Толстым, советским писателем, а не великим Львом.

"Можете его оставить", – наконец говорит один из них, и они уходят.

"Фью! – присвистываю я, закрыв за ними дверь. – Возможно, мы с чем-то здесь столкнёмся".

Мы прибываем на Венский вокзал и видим, что повсюду расставлены войска. Люди на переполненном перроне спешат во всех направлениях, беспокойно и затравленно озираясь по сторонам. Перепуганная крестьянка мечется от одних дверей к другим в поисках выхода, в то время как солдаты в полной походной амуниции и с примкнутыми штыками охраняют билетные окошки. Когда мы наконец проталкиваемся к одному из них, билетёр вырывает из наших книжек не те билеты, небрежно засовывает их обратно и, так как нас непрерывно пихают сзади, протягивает мне книжки над головами нескольких пассажиров. В суматохе он вообще не успел забрать у нас ни одного билета.

У внешнего прохода к билетным окошкам сформировалась ещё одна толпа из встревоженных граждан, ожидающих прибытия родственников, которых сдерживают военные. Мы прокладываем свой путь мимо нескольких растерянных женщин, прижимающих к себе орущих детей, и добираемся до выхода с вокзала.

Снаружи почти стемнело, солдаты патрулируют улицы, наблюдая за каждым прохожим. Мимо проезжают такси, которые, пройдя проверку военных, тут же заполняются пассажирами. После пятнадцатиминутного ожидания мы с трудом добираемся до одного из них, стоящего на другой стороне улицы, с помощью лавирующего посреди автомобилей патрульного.

"Что случилось?" – кричит Ирина нашему водителю, когда мы наконец-то можем тронуться в путь.

"Путч", – вопит тот в ответ со смехом, явно получая от всего несказанное удовольствие, и едва не врезается в приближающееся авто, владелец которого забыл держаться своей стороны дороги.

"Что за путч?" – нетерпеливо спрашиваю я.

"Мы пока не знаем, он ведь только начинается", – кричит тот, мчась как сумасшедший к центру города. По пути на перекрёстках стоят кучками люди, некоторых из которых разгоняют солдаты, и одни с ними спорят, а другие разбегаются во все стороны.

"Да ведь это революция; узнаю старые знакомые приметы", – восклицает Ирина, и я не могу удержаться от комментария: "Да, ты должна их узнавать, у тебя немало опыта".

Я вспоминаю о Сараево и убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда. Сейчас ведь лишь с разницей в несколько дней двадцатая годовщина той искры, что воспламенила всю Европу. Хотя, конечно, история не может повторяться с такой точностью.

Свернув на Кернтнерштрассе, мы резко тормозим перед Рингштрассе. Идёт дождь, и резкий ветер заставляет меня поднять воротник пальто. Трое полицейских заглядывают в окно нашего такси.

"Американцы", – заявляю я, и водитель мне вторит, говоря, что мы пассажиры, которых он везёт с вокзала в отель "Захер". Но нам не разрешают туда проехать, хотя отель находится всего в квартале от данной точки. Вместо этого нас направляют налево по Рингштрассе, хотя я и категорически возражаю. Нашему водителю приказывают ехать, что он и делает, возмущённо разговаривая сам с собой.

Мы движемся по кольцевой улице с заносами то вправо, то влево и видим в полумраке охранников, расставленных через каждые тридцать футов вдоль стены дворца Хофбург. Те принуждают людей пересекать проезжую часть, никому не разрешая идти по правому тротуару вдоль дворцовой стены.

Через три квартала нас снова останавливают. Тут все люди передвигаются быстро и с испуганным видом; какая-то молодая женщина плачет. На видных местах расставлены пулемёты. Нам наконец разрешают проехать, когда охрана, изучив мой паспорт, убеждается, что мы американцы.

"Так мы до нашего отеля никогда не доберёмся", – выражает Ирина одному из них свой справедливый протест.

"Но здесь, по крайней мере, вы в безопасности, – напоминает ей вежливый офицер. – Ваш отель расположен в неохраняемой зоне, и мы не можем рисковать".

"Не охраняемой от чего?"

Не обращая на нас внимания, офицер приказывает нашему шофёру снова повернуть направо, и мы видим впереди здание ратуши. Здесь солдат становится больше. По обеим сторонам улицы выстроились целые роты.

Мы минуем Бальхаусплац, 2, где находится канцелярия Дольфуса. Здание окружено броневиками, танками и грузовиками, полными солдат. Вне всяких сомнений, тут происходит нечто неординарное. Мы пытаемся отпустить нашего шофёра, выскочив из салона, но военный, затолкав нас назад прикладом своей винтовки, приказывает немедленно ехать дальше по глухому закоулку. Наконец, проехав пару лишних миль, мы добираемся до нашего отеля, чтоб обнаружить, что тот заперт. Шофёр выгружает наш багаж и всем весом наваливается на огромные входные двери. А я вижу кнопку и настойчиво нажимаю на неё до тех пор, пока дверь наконец не открывается и посыльный не высовывает осторожно голову.

"Гости, – объявляю я, – и мы хотим войти. Заплатите, пожалуйста, водителю, у меня нет австрийских денег".

Нас быстро впускают, дверь за нами захлопывается, и мы подходим к стойке регистрации.

"Что, чёрт возьми, происходит?" – спрашиваю я менеджера.

"Абсолютно ничего, – говорит он, протягивая к нам руки и имея одновременно глуповато удивлённый моим вопросом и учтиво успокаивающий вид. – Всё в порядке, уверяю вас".

"Всё совсем даже не в порядке, – возмущается Ирина. – Вы что, считаете нас идиотами?"

"Но, Мадам, я …"

"О, Бога ради, скажите нам правду".

Но он так ничего и не говорит и, достав ключ, велит посыльному показать нам наш номер.

"Но мы не желаем идти в наш номер", – опять протестует Ирина.

"Вы же, конечно, не собираетесь выйти наружу?" – спрашивает он.

"Ага! Значит, вы признаёте, что случилось нечто необычное?" – торжествующе заключает она.

В конце концов, заняв у него пятьдесят шиллингов с обещанием вернуть их утром, мы уговариваем его отпереть двери и нас выпустить.

Мы пытаемся вернуться к Бальхаусплац, 2, но дороги туда перекрыты, и мы можем пройти только по Кернтнерштрассе к Кольцу мимо Оперного театра. Дождь не прекращается, и становится всё холоднее. Странная погода для столь странного дня.

На углу Рингштрассе нас останавливают охранники и офицеры. Здесь по стойке "смирно" выстроилась целая рота регулярных войск. Один из их пулемётов направлен прямо на нас, и за ним наготове примостился стрелок. Нам, когда я показываю свой паспорт, разрешают пройти, но предупреждают, что обратно не пустят. В данной части города находятся правительственные здания, и никому не разрешено проходить к ним по Кернтнерштрассе. На противоположной стороне улицы мы сталкиваемся с американцем, и тот сообщает, что пару часов назад возле нашего отеля убили шестерых нацистов.

"Но что всё это значит?" – спрашиваю я.

"Никто точно не знает, – отвечает тот. – Всё началось с того, что нацисты примерно около полудня захватили радиостанцию РАВАГ, откуда стали передавать, что Дольфус подал в отставку, но, разумеется, это абсолютно не соответствовало действительности, как позже и объявило правительство".

В толпе на противоположном углу происходит какая-то сутолока, поэтому мы бросаемся через улицу, чтоб обнаружить, что там раздают новостные бюллетени. Я присоединяюсь к схватке и после отчаянной борьбы вырываю один из них из рук своего противника. Тот порван, но при свете уличного фонаря мы можем прочесть, что, хотя в Дольфуса стреляли, он всё ещё жив и, как ожидается, поправится. Далее в листочке содержится призыв к населению соблюдать спокойствие, а также говорится, что правительство полностью контролирует ситуацию.

"Вот что нацисты наделали", – раздаётся крик в несколько голосов.

Я беру на руки мелкую собачонку, которую толпа вот-вот растопчет. Та выглядит растерянной, будто её мир внезапно сошёл с ума, поэтому я сажаю её на землю в том месте, где она уже может лучше о себе позаботиться, и та с важным видом удаляется через проезжую часть. Тем временем грузовики, набитые солдатами, и бронированные танки с воющими сиренами появляются на Рингштрассе – вероятно, с приказом прибыть на окраины города, дабы предотвратить любое нападение путчистов из-за пределов Вены. Мы проходим мимо нескольких хорошо одетых плачущих женщин. Их мужчины тоже выглядят расстроенными. Многие же из бедно одетых людей, напротив, улыбаются, и кто-то даже осмеливается смеяться. Они, несомненно, социалисты или сочувствующие нацистам.

Всё транспортное движение на Кольце остановилось, уступив дорогу военным. Ни одно кафе не работает, все магазины закрыты ставнями. Мы встречаем ещё одного американца, который говорит нам, что он профессор колледжа Боудойн.

"Что вокруг творится? – взволнованно спрашивает он. – Я ничего не могу выяснить".

"В Дольфуса стреляли", – сообщаем мы ему.

"Он мёртв?"

"Мы не знаем".

Он идёт рядом с нами, и мы снова пытаемся приблизиться к правительственным зданиям в направлении Бальхаусплац. Но Кольцо охраняется ещё более усиленно, чем раньше, и мы вынуждены обойти две площади, в итоге возвратясь к той точке, с которой начали. Мы продолжаем бродить по улицам, но нас неизменно направляют в противоположную сторону от тех мест, куда мы пытаемся дойти и где, по нашему мнению, должно разворачиваться самое интересное. Это всё равно, что стоять в заднем ряду самых дешёвых трибун на чемпионате мира по футболу. Люди выглядят напряжёнными, испуганными и угрюмыми, и мне интересно, сколь далеко всё это зайдёт. Ведь может случиться что угодно.

"Давайте пойдём в отель 'Бристоль', – наконец предлагаю я Ирине и молодому профессору. – А вдруг тамошний менеджер сможет нам что-нибудь рассказать".

Мы проходим мимо пулемётного гнезда на углу, предъявив наши паспорта.

Но в результате разговора с менеджером "Бристоля" мы не узнаём ни капельки нового.

"Это первая новость, которую мы получили", – говорит он, беря мой бюллетень, и явно потрясён, прочтя, что в Дольфуса стреляли.

Мы возвращаемся на улицу и ту же слышим два выстрела, звучащих один за другим. Они раздаются в соседнем квартале, но военные не разрешают нам туда идти.

"Они, вероятно, стреляют в воздух, чтобы предупредить толпу", – кричит Ирина, перекрывая шум проезжающих мимо нас автомобилей, набитых полицейскими. По улице едут две "Чёрные Марии"[94], целиком закрытые, за исключением зарешёченных окошек сзади. В них, без сомнения, везут на допрос членов нацистской партии, находящихся под подозрением. Мы пытаемся найти новый обходной путь к правительственным зданиям, но через пару кварталов нас снова тормозят.

"Давайте-ка вернёмся в 'Бристоль', – говорю я профессору и Ирине. – Может быть, мой старый друг бармен что-нибудь знает".

Мы обнаруживаем бар открытым, но безлюдным. Вскоре появляется бармен, и мы заказываем пиво. "Дольфус мёртв, – нервно говорит он. – Только что передали по радио".

"Кто его убил?" – все разом спрашиваем мы.

"Ну, нацисты, – пожимает плечами он, – кто ж ещё? В час дня захватили радио, убили директора и стали передавать, что канцлер подал в отставку. Затем сто сорок четыре человека из них ворвались на Бальхаусплац и потребовали от него уйти в отставку под страхом смерти. Тот ответил, что лучше умрёт, поэтому они его застрелили. Но теперь, слава Богу, их окружили и путч сорван".

Мы вновь выходим на улицу, но теперь всё тихо. С углов убирают пулемёты, и танки перед Оперным театром исчезли. Только "Чёрные Марии" продолжают носиться взад-вперёд по Рингштрассе, доставляя людей на допрос.

"Они взяли семьсот пленных", – раздаются на углу голоса.

Толпы рассеиваются, однако войска остаются на месте, усиленно охраняя каждую улицу. Мы подходим к патрулю, и после тщательнейшего изучения наших паспортов нам дают пройти к отелю. Мы прощаемся с нашим профессором, задаваясь вопросом, увидим ли его когда-нибудь снова. В "Захере" двери по-прежнему заперты, и мы повторяем привычную процедуру, чтобы попасть внутрь. На часах уже полночь. Портье, провожая нас к лифту, выглядит безутешным.

"Неужели это так много для вас значит?" – спрашиваю его я, надеясь, что тот заговорит.

"Они убили маленького героя[95], – печально отвечает он. – Я служил в его роте во время войны, и мы все его любили. А теперь они убили его. Выстрелили в него и оставили умирать, истекая кровью".

Мы стоим и смотрим из окна нашего номера в старом отеле "Захер", который на протяжении сорока лет принимал Габсбургов и иных королевских особ, а в последнее время стал знаменит как место действия популярной пьесы и фильма "Воссоединение в Вене"[96]. Мадам Захер[97] скончалась четыре года назад, Габсбургов больше нет, отель находится в процессе конкурсного управления, но продолжает вести бизнес и по-прежнему остаётся наиболее комфортным местом для пребывания.

Из наших окон мы видим, что улицы очищены от людей. Мимо маршируют только патрули. Какими бы ни были чьи-либо политические чувства и симпатии, он должен признать, что войска действовали великолепно, восстановив порядок за столь короткий срок и подавив, по крайней мере на время, любой мятеж, который мог быть направлен на свержение правительства.

Мы просыпаемся под звуки горна, и я вскакиваю с кровати, чтобы взглянуть на Кернтнерштрассе. В городе спокойно, и я вижу, что многие из вчерашних охранников были сняты. Люди передвигаются в обычном режиме, ходят трамваи, возобновлено автобусное сообщение.

После завтрака мы беседуем в вестибюле со старым управляющим отелем. Тот работает здесь уже сорок лет. Ирина рассказывает ему, что когда-то маленькой девочкой останавливалась тут со своей матерью, а когда называет её фамилию, он вспоминает – и целует ей руку.

"Но вы, должно быть, видите большие перемены, ведь теперь мы так бедны, так бедны", – жалобно говорит он. А потом рассказывает о мадам Захер, о безмятежных днях в отеле, и на его глаза наворачиваются слёзы.

"Возможно, мы становимся свидетелями конца нашей цивилизации", – замечаю я, желая выразить сочувствие.

"Цивилизации? – спрашивает другой мужчина, который до этого стоял рядом и слушал. – У нас её нет. Только видимость. Да ведь двенадцатого февраля бой шёл прямо через дорогу, – и он указывает на здание, где погибло множество людей. – Внешний мир этого не знает, однако за те четыре безумных дня было убито тысяча шестьсот социалистов. И триста семьдесят пять наших людей. Цивилизация? Не упоминайте это слово", – и он в негодовании нас покидает.

Управляющий проводит нас в тот обеденный зал, которым пользовался Эдуард VII, приезжая в Вену в качестве принца Уэльского. Серебряный сервиз, фарфор, хрусталь – всё это здесь, бесценные реликвии тех дней, которые ушли навсегда. Он ведёт нас дальше, пока Ирина не восклицает: "Да ведь это та самая комната, где раньше подавали завтрак. Тут сидела моя мама, а вон там – мадам Захер".

И я, будучи простым американцем, вновь вспоминаю "Воссоединение в Вене" и хочу спросить, курила ли мадам Захер сигары уже за завтраком или ждала с этим до обеда[98].

Реминисценции, воспоминания повсюду; старый "Захер" буквально пропитан ими, и мы следуем за нашим гидом, проходя по этим похожим на призраков комнатам, где ничего не изменилось.

"Это навсегда следует сохранить таким, как оно есть", – говорю ему я.

"Да, – грустно отвечает он, – пока что у нас всё на месте: гобелены, картины, серебро, фарфор. Но американцы предложили нам за них баснословные деньги. И что нам делать? Теперь Захеров больше нет, и их роду это не принадлежит". И он пожимает плечами, задаваясь вопросом, что же станет со всем этим дорогим его сердцу имуществом.

Большинство апартаментов, некогда бывших самыми красивыми в Вене, теперь разделены на одноместные номера, чтобы удовлетворить потребности сокращающегося спроса.

Мы возвращаемся в центральный вестибюль, где к нам присоединяется портье.

"Дольфус сюда когда-нибудь приходил?" – спрашиваю его я.

"О, да, очень часто, – отвечает тот. – Я бы сказал, по крайней мере, два, а то и три раза в неделю. И обычно сидел там", – и он указывает на старую приёмную, где, как ни странно, стоит бюст из чёрного дерева Франца Фердинанда, убитого в Сараево эрцгерцога. "Ему тут нравилось, – грустно продолжает портье. – Тут было тихо, он мог отвлечься от своей работы, а ещё сохранялось так много традиций тех, кто правил до него. Он был для нас как король, понимаете. И он предпочитал встречаться со многими представителями иностранных государств именно тут, проводя с ними свои конференции. Он был таким низеньким человеком, едва доставал мне до плеча". И он указывает на точку где-то на уровне первой пуговицы своего жилета. "Раньше я говорил ему, что не следует так много гулять одному, – добавляет портье, – но тот знал, что здесь он в безопасности и среди друзей. И после того, как три месяца назад в него стреляли, я опять предупредил, но он только пожал плечами: 'Никто не захочет причинить вред такому маленькому человеку, как я'".

Мы выходим из тихого вестибюля и кланяемся стоящему в дверях пожилому метрдотелю. У него больше нет великолепной столовой, за коей необходимо присматривать, однако он остаётся на службе после сорока пяти лет работы у Захеров.

Повсюду развеваются скорбные флаги, длинные чёрные растяжки свисают почти с каждого здания, а дуговые светильники завешены аспидной марлей. Женщины начинают одеваться полностью в чёрное, а на рукавах у более прилично одетых мужчин появляются траурные повязки.

Мы направляемся к Бальхаусплац, где Дольфус лежал, сражённый пулей. Ведь только подумать, что наше такси во время вчерашней безумной поездки провезло нас прямо мимо этого места, в то время как переговоры между засевшими там нацистами и правительственными войсками снаружи до сих пор продолжались. И неудивительно, что нам не позволили выйти, грубо затолкав обратно в салон авто.

Из окон второго этажа дома номер 2 льётся свет многочисленных свечей, флаги приспущены, и дипломаты в высоких цилиндрах и траурных костюмах уже входят и выходят сквозь высокую главную арку. Мы медленно проходим мимо, а когда притормаживаем, караульные велят нам продолжать движение.

"Давай вернёмся", – предлагает Ирина, дойдя до угла.

Итак, мы идём назад тем же путём и присаживаемся на цементное основание железной ограды, которая окружает территорию дворца. Нам снова приказывают двигаться дальше, и мы нехотя подчиняемся, направляясь к воротам дворца, находящимся от нас в двух кварталах. Толпы зевак прогуливаются здесь неторопливо и спокойно под чутким контролем солдат регулярных войск и плохо одетых бойцов хеймвера[99].

"Только посмотри на это", – бормочу я себе под нос, когда мимо шаркают шестнадцать мужчин жалкого вида, окружённых эскортом, который их подгоняет. Группка женщин идёт за ними по тротуару, горько плача. Очевидно, этих ребят конвоируют на допрос по поводу вчерашней трагедии. Мы следуем за ними, пока те не исчезают на территории дворца, и тогда нас снова останавливают у ворот Хофбурга. Я показываю свой паспорт, но тут он меня подводит, поэтому мы находим неподалёку скамейку, дабы понаблюдать за прохожими.

"Будь в своих речах осторожна, тут повсюду люди из секретной службы, – тихонько шепчу я Ирине. – Мне сказали, что с прошлой ночи пять тысяч их разгуливает по всей Вене".

И я уверен, что это как раз один из них, в поношенном коричневом пальто и старом котелке, подходит и садится рядом с нами. Мы нарочно разговариваем вполголоса, и он прислушивается к каждому нашему слову. Он посматривает на нас украдкой, и Ирина шёпотом говорит, будто даже видит, как старый ищейка поводит ушами, дабы не пропустить ни звука. Но, судя по всему, тот в итоге считает нас безобидными, так как вскоре встаёт и следует за двумя бедно одетыми парнями, весело болтающими друг с другом – очевидно, рабочими. Те же его не замечают, и нам хочется вскочить и предупредить их. В конце концов шпик тоже оставляет их в покое и, подобравшись к небольшой кучке, только что образовавшейся на углу, задерживается неподалёку.

Мы торопливо поглощаем бутерброды и кофе в ближайшем ресторане и возвращаемся к зданию на Бальхаусплац. Подойдя к дому Дольфуса, мы видим, что кто-то в этот момент задёргивает шторы, чтобы снаружи не было видно света свечей, растений, цветов и венков в помещении.

У входа в арку я выбираю самого дружелюбного на вид охранника и спрашиваю, можем ли мы войти и попрощаться с телом погибшего канцлера.

"Извините, но это невозможно, – вежливо отвечает тот, – Его сейчас, по-видимому, готовятся перевезти в ратушу, и никого не пускают. Вы сможете увидеть его там завтра".

Подъезжают чиновники, мимо маршируют солдаты, и на узкую улочку рядом с домом с цоканьем вываливается кавалерийский отряд. Вокруг бешено носятся репортёры, фотографы принимаются в самых выгодных точках выставлять свои треноги, хроникёры расчехляют кинокамеры, а пять рот пехоты, выйдя с территории дворца, занимают позиции по периметру площади.

Мы стоим на углу напротив входа и наблюдаем, как караульные упорядочивают толпу на обоих тротуарах, чтоб обеспечить движение по Бальхаусплац. В результате все группы людей рассредоточены, за исключением небольшой, в котором стоим мы, – в ней около семидесяти человек. К счастью, мы находимся в самой её голове, откуда можем видеть всё, что происходит; лишь солдаты, стоящие перед нами в оцеплении, слегка загораживают обзор.

Подъезжает катафалк, запряжённый шестью лошадьми в угольных попонах и с высокими чёрными плюмажами на головах. Ими управляет единственный кучер, восседающий высоко на ко́злах, но ему помогает всадник, одетый в смоляные бриджи и такого же цвета чулки, расположившийся на головной лошади. За катафалком следуют двенадцать мужчин в средневековых скорбных одеяниях. Эта мрачная процессия останавливается точно перед нами, из-за неё появляются три дородных джентльмена, без сомнения, являющиеся гробовщиками, и, осмотрев её с гордостью и одобрением, спешат в здание.

На всевозможных транспортных средствах начинают прибывать австрийские государственные деятели. Тут есть и новые яркие лимузины, и винтажные купе, и родстеры с откидными сиденьями. Некоторые же подъезжают в запряжённых лошадьми экипажах.

"А вот и принц Штаремберг[100]", – восклицает некто из нашей маленькой компании, и все разом вытягивают шеи, чтоб посмотреть, как красивый мощный автомобиль подвозит молодого вице-канцлера и его помощников ко входу. Кто знает, возможно, в будущем он станет самым сильным человеком в Австрии и следующим в очереди на крайне опасную должность диктатора.

"Ну, Ринтелен[101] же всё равно мёртв".

Это замечание, произнесённое кем-то прямо позади нас, заставляет людей перешёптываться. Сообщалось, что он покончил с собой, но толпа не может окончательно решить, действительно ли тот мёртв или нет, и по данному поводу ведутся приглушённые споры. По прошествии времени мы видим, что большинство из этих людей заявилось сюда не для того, чтоб скорбеть, а дабы удовлетворить своё любопытство, хотя некоторые – как мужчины, так и женщины – явно взволнованы и вытирают глаза.

Те, кто стоит на краю тротуара, общаются, временами смеясь, с солдатами оцепления, выполняющими свои обязанности по поддержанию порядка, стараясь при этом как можно меньше демонстрировать строгую дисциплину. Прибытие Шушнига[102] вызывает ещё ряд комментариев.

Катафалк с грохотом проезжает немного вперёд и останавливается перед аркой. Двенадцать служащих в чёрном выходят из здания, пошатываясь под тяжестью цветочных венков, большинство из которых, должно быть, не менее пяти футов[103] в диаметре. Один из полнотелых гробовщиков, взобравшись на крышу катафалка, кладёт каждый венок так, чтобы тот наверняка не упал, умудряясь проделывать это величавыми и одновременно ловкими движениями опытного канатоходца.

"Посмотри, разве он не элегантен?" – бормочет Ирина.

"Для него это грандиозное событие, – отвечаю я, – и он ключевой участник парада, в центре всеобщего внимания".

Теперь он размещает на самом видном месте венок из белоснежных роз.

"Это от его детей", – говорит наша соседка.

"Нет, от вдовы", – утверждает кто-то ещё.

И вновь возникает небольшая дискуссия.

"Бедный, бедный маленький мужчина! – вздыхает пожилая дама. – Как же он, должно быть, страдал, лёжа там и истекая кровью".

"И они даже не позволили ему получить церковное утешение", – произносит другая, шепча затем молитву и перебирая пальцами чётки.

"Он не единственный, кто так страдал, поверьте мне; страдали и тысячи других, – мрачно бормочет стоящий рядом мужчина, – рабочие и их семьи".

"Вот именно, как насчёт двенадцатого февраля?"

"Эй, чем меньше об этом будет тут сказано, тем лучше", – осаживает их господин с внушительным пивным животом. Он свирепо смотрит на двух других мужчин, а те сверкают глазами в ответ.

Да, мы и сами можем чётко видеть, стоя здесь, в этой небольшой группе, что у данного вопроса есть две совершенно определённые грани.

Разносчик пытается протолкаться сквозь толпу, продавая фотографии Дольфуса. Пожилая дама покупает целых три. С прочими у него ничего не получается, и наша группа мягко, но решительно выталкивает его вон. Двое маленьких детей начинают плакать. Они устали и хотят домой, но мать нетерпеливо одёргивает их и говорит, что если они будут хорошо себя вести, то позже получат печенье. Мелкий белошёрстный пёсик вдруг тихо скулит на руках у кокетки. Та его успокаивает и целует, а рядом раздаётся шёпот: "Что за блажь принести сюда собаку!"

Как же любопытна психология толпы – любая мелочь привлекает её внимание и двигает ею, будто бы это монстр с единым разумом и единым телом.

В этот момент поднимается волнение и все вперивают свой взгляд в огромную входную арку.

Первым появляется монах-францисканец, за которым следует с крестами в руках католическое духовенство, и войска сразу встают по стойке смирно. Во всех храмах города начинают звонить колокола, что, как кто-то замечает, предшествует выносу тела.

Тут же сквозь арку выплывает маленький чёрно-золотой гроб. Парни, несущие его, со всех сторон окружены охраной. Внезапно возникает проблема с погрузкой гроба в заднюю часть катафалка; ролики жалобно скрипят, и приходится несколько раз двигать его взад-вперёд, пока наконец не наступает возможность отправиться к положенному месту упокоения. Затем выносят ещё венки, дабы заполнить пустое пространство позади гроба, и кортеж начинает движение. Пехота, медленно ступая гусиным шагом под приглушённый бой барабанов, занимает положенное ей место во главе процессии. Следом за ней катится катафалк и идут его мрачные сопровождающие. Официальные лица государства, тоже пешком, следуют за ними. Кавалеристы, выстроившись в линию, замыкают шествие, и весь этот небольшой коллектив скрывается из виду, направляясь к ратуше.

"Я одеревенел и едва могу пошевелиться, – говорю я Ирине. – Мы, верно, простояли здесь в одном положении не меньше двух часов".

Потом обнаруживаю, что ей повезло больше, чем мне, ведь рядом с ней на стене есть небольшой выступ, на который она могла иногда присаживаться.

Толпа быстро расходится.

Мы бесцельно бродим по улицам, а вернувшись в наш отель, обнаруживаем, что в городе введено военное положение и нам негде поесть. В восемь все магазины, лавочки и рестораны были закрыты.

"Давай-ка сходим в бар 'Бристоля'. Держу пари, они открыты".

И действительно, там полно приехавших в Вену американцев. Это единственное место в городе, где мы можем поесть горячего. А в девять вечера, когда мы выходим, улицы уже пустынны, и только зловещего вида полицейские фургоны снуют туда-сюда с бешеной скоростью, везя всё новых и новых подозреваемых, которых только что поймали. Очевидно, сотни людей сейчас подвергаются допросам с пристрастием. А попытка самоубийства Ринтелена, австрийского посла в Италии и сторонника нацизма, показывает, что во всём заговоре, который, как ожидалось, должен был свергнуть правительство и привести нацистов к власти, был серьёзный просчёт.

Мы завтракаем в нашей любимой кофейне "Фенстергукер", и это название заведения в буквальном переводе означает "глядящий в окно" из-за его уникального расположения с дивным видом на Кернтнерштрассе, Оперный театр и Кольцо. Там мы случайно слышим, как пожилой, увешанный медалями генерал, сидящий недалеко от нас, обсуждает с каким-то гражданским сосредоточение войск Муссолини на перевале Бреннер[104], выражение скорби на лице Гитлера и его желание направить сюда послом фон Папена, дабы уладить ситуацию.

Мы спешим в ратушу, чтобы увидеть покоящееся в гробу тело Дольфуса. По дороге останавливаемся поглядеть на плакаты, объявляющие военное положение и клеймящие нацистов. Там есть карикатура на гитлеризм, на которой солдаты со свастиками на рукавах расстреливают у стены мужчин и женщин, всё вокруг залито кровью и землю устилают трупы. И она развешана по всей Рингштрассе.

"Я бы тоже хотел такую", – с вожделением говорю я, но Ирина советует мне не трогать их, вспоминая, как во время русской революции её арестовали за то, что она ткнула указательным пальцем в плакат, который, тут же оторвавшись от стены, упал ей прямо в руки, после чего её обвинили в порче правительственных прокламаций.[105]

Огромная толпа, по пятнадцать человек в ряд и длиной в семь кварталов, медленно продвигается к ратуше, удерживаемая войсками на одной стороне улицы.

"А нам обязательно идти в конец этой очереди?" – спрашиваем мы охранника и, получив ответ, что, безусловно, это так, и прекрасно понимая, что могут пройти часы, прежде чем нам удастся достичь цели, мы, в чисто американском стиле, незаметно пробираемся в середину потока. Если повезёт, уже через полчаса мы будем внутри ратуши.

Удивительно, но окружающие довольно веселы, много смеются и болтают – в основном это бедные люди, которым, похоже, наплевать на смерть Дольфуса.

"Они, кажется, устраивают из этого римские увеселения", – замечаю я, однако Ирина говорит: "Да, но посмотри туда, кто-то всё-таки плачет".

И снова, как и накануне, всё то же самое: одни искренне скорбят, а другие, кажется, даже рады его уходу.

Обрывки разговоров окутывают нас со всех сторон: "Бедный маленький мужчина … Истёк кровью до смерти … Говорят, диван пропитался кровью … Его мог спасти врач … Не толкайтесь так … вам всё равно меня не обогнать … Собирается дождь, а я обрядилась в новое платье … Я же говорил тебе взять зонт … Ты тоже хотела принести сэндвичи … Честное слово, дамы, вы ведёте себя так, словно собрались на пикник … Как вам не стыдно, мы же идём смотреть на мёртвое тело … В любом случае, в этом виноват Гитлер … Почему Германия не оставит нас в покое? … Германия всегда охотится на нас, нарушая его … Мы теперь такие маленькие, и всё, чего мы хотим, это чтобы нас не трогали … Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет … О чём ты? Что ты сказал? … Перестань хихикать, Гретель, тут не над чем смеяться … О, Иисус, Мария, да упокоится душа его с миром, этого бедного маленького мужчины!"

Разносчики ведут здесь бойкий бизнес, продавая открытки с изображением Дольфуса в гробу с глубоким шрамом под мочкой правого уха.

И вот нас почти разлучают, так как шеренги по пятнадцать в ряд разбивают на пары. Мы сходим с тротуара, пересекаем улицу и поднимаемся по ступеням ратуши, ведущим к длинной колоннаде, где фонари и балюстрады задрапированы чёрным.

Мы движемся теперь весьма резво и, достигнув наконец главного входа, попадаем в длинный узкий готический зал, похожий на склеп. По обеим сторонам громоздятся цветы и венки. Солдаты там стоят на небольшом расстоянии друг от друга. "Быстрее, быстрее, двигайтесь быстрее", – говорят они нам.

Слева в центре зала высоко на траурном помосте стоит гроб, покрытый чёрной и серебряной тканью. Его окружают большие электрические свечи. И это всё, что можно увидеть. Лицо скрыто, так же как и руки. Позже нам говорят, что покойный от потери крови столь ужасно сжался, что стал неузнаваем.

Монах-францисканец стоит на коленях в его изголовье, совершая молитву. Шесть женщин, одетых в чёрное с длинными серыми вуалями, распростёрлись у подножия гроба. Воздух наполнен тяжёлым смрадом разложения. Конечно же, причиной этому могут быть миллионы умирающих от жары цветов. Запах сладковатый и тошнотворный. В склепе буквально нечем дышать. И хорошо вновь оказаться на улице.

Мы возвращаемся в отель, и нас тут же окружают старые слуги.

"И как он выглядел?" – с тревогой спрашивают они.

"Вы могли разглядеть его лицо?"

"Было ли оно спокойным?"

И когда мы описываем увиденное, старики снова плачут, повторяя: "Он был таким маленьким, но всё же очень сильным и храбрым".

"Львиное сердце в теле пятнадцатилетнего паренька".

"А ведь его жена ждёт ребёнка".

"О, как же печально, как всё это жестоко!"

Маленький мужчина мёртв, но "маленькие люди, что же теперь будет?" всё так же просят на улицах милостыню, обычно со своими детьми, коли те у них есть. Сегодня пятница, и на прилавках во всех лавчонках и магазинах разложены гроши для бедняков, которые приходят, чтобы их попросить. В одном магазине нам сообщают, что сегодня зашли уже более пятидесяти горемык, чтоб получить свой грош, а это в американских деньгах составляет примерно одну пятую цента. Значит, для накопления двадцати центов нищему потребовалось бы посетить сотню таких заведений.

"А у нас побывало уже семьдесят пять бедолаг, – говорит нам владелец небольшой бакалеи, – и, так как сейчас только три часа дня, я могу ожидать ещё как минимум двадцать пять". И он выкладывает на витрину очередную горсть мелких монет. В этот момент входит старушка, берёт свой медяк, низко кланяется и исчезает.

"Когда мы уйдём, монет у вас станет ещё на две меньше, – говорю я ему. – Серьёзно. Учитывая, сколь мы, американцы, бедны в Европе в этом году, удивительно, что кто-то вообще путешествует".

Это приводит нас к долгому разговору о текущих событиях в обеих странах и, конечно же, заканчивается захватывающей эпопеей последних дней.

"Вам бы следовало побывать здесь в феврале, – наконец говорит он. – Я хочу, чтобы вы знали, что наши социалисты были не лыком шиты. Когда правительственные войска в итоге заняли их опорные пункты и их жилые дома, они ничего не нашли. Те даже унесли по тайным подземным ходам своих раненых и убитых. Поверьте мне, наша гражданская война идёт гораздо глубже, чем известно внешнему миру, и по нескольким направлениям. Всё могло бы быть по-другому, если б Дольфус заключил с социалистами мир. Тогда бы нацисты ни за что не устроили этот путч".

А принимая во внимание, что Австрия примерно на сорок процентов состоит из социалистов и где-то на столько же – из нацистов, можно смело утверждать, что любое правительство, дабы стать успешным, должно включать в себя одну из этих сторон.

Узрев за стойкой регистрации незнакомое лицо, мы тут же спрашиваем, что сталось с нашим старым другом – портье.

"О, у него сегодня выходной, – говорит клерк. – Смотрите внимательно и увидите его приодетым и марширующим в похоронной процессии, в старой компании с Дольфусом. Мы им страшно гордимся".

И мы обнаруживаем, что добрая половина стариков отеля ушла, присоединившись к своим различным организациям, чтобы принять участие в погребальной церемонии по своему погибшему герою.

В "Фенстергукере" все старые работники также ушли, и завтрак готовят медленно. "Похороны будут более пышными, чем у Франца Иосифа[106]", – говорит нам молодой метрдотель.

Мы посещаем собор святого Стефана, в котором короновали и хоронили всех Габсбургов и где сегодня в три часа дня проведут поминальную службу по покойному канцлеру. Сейчас идёт утренняя месса, и сотни людей стоят на коленях на холодном каменном полу. Никаких особых приготовлений к грядущему событию сделано не было, и только огромный чёрный флаг с серебряным крестом водрузили во главе алтаря, а по обе стороны от него в боковых нишах установили два флага поменьше.

У собора толпы людей уже занимают свои места в преддверии будущего шествия, и полиции с трудом удаётся удерживать улицы свободными для движения транспорта. Мы пытаемся раздобыть парижские газеты, но они распродаются столь же быстро, как и поступают. В австрийских же мы читаем, что американская фондовая биржа терпит крах, что в провинции Штирия и Каринтия, где идут ожесточённые бои, направлены войска и что, как сообщают с мест, двести нацистов уже убиты, а остальных медленно переправляют через границу в Югославию.

Мы направляемся по Рингштрассе в сторону ратуши. Улица заполнена людьми, которые будут там стоять бо́льшую часть дня, наблюдая за похоронной процессией. Дважды нас останавливают охранники, которые проверяют наши паспорта, а затем позволяют идти дальше, дабы занять более выгодную позицию во время марша. Наконец-то мы добираемся до ратуши. Тысячи крестьян – делегации из разных провинций – уже шагают к собору. Вероятно, для них не нашлось места в парадном строю.

"Взгляните-ка на наших парней! – восхищённо восклицает пожилой фермер. – Видите, они сдвинули шляпы на глаза, чтобы показать нашим врагам, что они в боевом настроении. И, ох, как они умеют драться!"

Мы протискиваемся в передний ряд ровно в том месте, где процессия покинет ратушу. Солнце припекает. Вокруг ходят женщины и продают воду по пять грошей за стакан. Старик-крестьянин рядом с нами яростно протестует, но в конце концов покупает, ворча: "Подумать только, пять добрых грошей за один лишь стакан! Почему бы тогда не брать с нас деньги за воздух, которым мы дышим, или за блоху, что меня сейчас кусает? Я никогда в жизни раньше не платил за воду".

"Но, скажите же, я заслуживаю хоть чего-то за то, что вам её принесла, а? – добродушно смеётся толстуха. – В конце концов, вокруг вас ведь нет источников или колодцев, из которых вы могли б попить бесплатно. Когда я прихожу, вода появляется, а когда ухожу, и вода – со мной. Ну, и как насчёт этого? Вы бы предпочли умереть от жажды, чем заплатить пять грошей?"

"Ладно, ладно", – отмахивается он и одним глотком выпивает три четверти живительной влаги, любезно предложив затем то, что осталось, своей жене.

Но через пять минут бойскауты приносят людям воду бесплатно, в бумажных стаканах, и тогда старик приходит в ярость, что его так жестоко надули.

В городе звонят колокола, и служба в ратуше вот-вот начнётся. Звучит похоронный гимн солдат "Покой моим товарищам". Из репродуктора мы слышим голос кардинала и архиепископа Вены Иннитцера, произносящего последнее напутствие. Вслед за ним на трибуну поднимается доктор Миклас, президент республики[107]. Наконец принц Штаремберг зачитывает трогательный некролог своему умершему товарищу. "Прощай, дорогой друг, – восклицает он, – твой дух продолжает жить, хотя твоё тело мертво. А твоя кончина принесла победу нашей независимости".

За речами следует похоронный марш из "Сумерек богов"[108], и длинная процессия трогается в путь к собору святого Стефана. Толпа взволнована, тысячи людей стоят здесь с самого рассвета.

Первыми идут студенты. Они в шапочках синего, розового, жёлтого, зелёного, фиолетового и оранжевого цветов. Во главе каждой отдельной колонны – многие из бывших выпускников, также натянувшие эти шапочки. Далее идут монахи – францисканцы, доминиканцы и капуцины. Затем – монахини, священники и, наконец, два епископа в белых шёлковых митрах, предшествующие кардиналу-архиепископу Иннитцеру, который вышагивает один. Появляются военные грузовики, загруженные цветами и венками, общим счётом шестнадцать, а за ними на лафете едет покрытый национальным флагом гроб, очень маленький, как у ребёнка. Многие люди вокруг нас теперь открыто плачут. За гробом следуют в глубоком трауре дамы, спрятавшиеся в вуали. По толпе пробегает ропот.

"Вон вдова, – шепчут они, – высокая, молодая, со склонённой головой".

"Она плачет. Ах, бедняжка, бедняжка, какое это для неё горе!"

"Хотя у неё скоро родится ребёнок, она отказалась ехать в авто".

"Она весь путь пройдёт пешком".

"А вон его мать, та маленькая старушка в чёрном платке".

"И смотрите, смотрите, вон его отец".

"Который из них?"

Они указывают на старого крестьянина в чёрном суконном костюме, окружённого своими родственниками – типичными сельскими жителями.

"А вот и Штаремберг. Разве он не красив?" И все взоры сразу прикованы к высокому, мощно сложенному молодому человеку, одетому в военную форму.

Следом появляется дипломатический корпус, и мы узнаём американского посла, идущего рядом с британским. Японская делегация в своих придворных костюмах ярко выделяется на общем фоне. Затем маршируют роты пехоты с оркестрами, за которыми цокает кавалерия, замыкая шествие.

Это не блестящий зрелищный парад, и в нём нет той пышности и гламура, которые сопровождали бы умершего Габсбурга до его могилы. Напротив, общее впечатление – это бедность и потрёпанность, что заставляют сердце соболезновать австрийскому народу, практически лишённому всего, но в то же время стремящемуся защитить свою независимость и сохранить своё достоинство и место среди других держав мира. И как мы уже столько раз слышали за последние несколько дней: "Почему кто-то должен вмешиваться в наши дела? Мы хотим жить так, как нам нравится, без того, чтоб иностранцы указывали нам, как это делать".

И они правы. Выглядит бессмысленной жестокостью затаскивать этот весёлый, беззаботный, любящий развлечения и песни народ в паутину политической трагедии, которую сплели вокруг него после войны.

Когда процессия исчезает в направлении собора святого Стефана, мы внезапно понимаем, что проголодались. Итак, мы заскакиваем в ближайшую кофейню, перекусываем и так быстро, как только можем, мчимся обратно в отель "Захер" на следующий парад, уже заключительный, что пройдёт от собора святого Стефана до кладбища. Мы сможем увидеть его из нашего номера, однако, вбежав туда, обнаруживаем, что все окна плотно закупорены, а на подоконниках стоят толстые белые свечи.

"В чём дело, почему окна закрыты? – спрашиваем мы горничную. – Нам можно их открыть?"

"О, нет, – отвечает она, – во время парада все окна в городе должны быть закрыты. Таков приказ полиции. Свечи же нужно зажечь между восемью и девятью часами вечера, чтоб они горели повсюду в честь погибшего".

Что ж, мы, прижавшись лицом к оконным стёклам, наблюдаем за толпами людей, стоящими вдоль Кернтнерштрассе. Перед ними выстроились регулярные войска в стальных касках. Прямо напротив нас какая-то женщина открывает окно на верхнем этаже Оперного театра. Солдат на улице наставляет на неё винтовку, и та поспешно его захлопывает.

На часах шесть. Звонят колокола собора святого Стефана. Вдруг солдаты, которые до сих пор стояли неподвижно, салютуют оружием, и появляется дюжина самолётов, летящих низко неровным строем. Начинается парад. Впереди него – открытый автомобиль с охраной, кино- и фотохроникёрами. Они стоят в задней части и ведут съёмку. Прочие же фотографы перемещаются на своих двоих, все растрёпанные и взволнованные, без шляп и с развевающимися на ветру плащами. То там, то тут их толкают, однако время от времени им удаётся остановиться, чтобы сделать снимок.

Мимо проезжают всё те же гружённые цветами военные грузовики, за ними следует закрытый чёрный автомобиль, в котором находится некто, одетый в парчу, вероятно, кардинал Иннитцер. За ним едет ещё один такой же с дамами в густых вуалях. Вместо лафета гроб теперь стоит на автокатафалке, весь покрытый цветами, среди которых вновь выделяется венок из белых роз. За ним катят восемьдесят семь автомобилей всех видов, быстро промелькнув перед нашими глазами, потом наступает небольшая пауза, проносятся ещё несколько авто со студентами, и всё кончено.

Солдаты с музыкой расходятся по своим казармам, и толпа быстро рассасывается, иногда отдельными кучками, несущими транспаранты.

Когда темнеет, во всех окнах домов зажигаются свечи и по всему городу опять звонят церковные колокола. Мы идём на Бальхаусплац, предполагая, что там может происходить нечто особенное, но в доме случившейся трагедии темно, и только в одном цокольном окошке горят свечи, показывая, что какая-то верующая душа несёт своё бдение.

Мы возвращаемся в отель, чтоб упаковать вещи. В Штирии, Каринтии и Тироле до сих пор идут бои, и, возможно, позже, если нам повезёт, мы увидим какие-нибудь признаки присутствия дивизий Муссолини, сосредоточенных на перевале Бреннер.

Обераммергау и Мюнхен

Наш поезд отправляется в восемь. У нас есть ещё уйма времени, после того как мы прощаемся с "Домом стариков" – всем, что осталось от выпестованной мадам Захер труппы, помогавшей создавать историю Габсбургов в Вене. Они выстраиваются в старомодную шеренгу у входа в отель – восемь её антикварных помощников, в среднем лет семидесяти или даже старше, – провожая нас со смешанным чувством искреннего дружелюбия и лёгкой тревоги по поводу размера наших прощальных подарков.

Поезд полон патриотов, возвращающихся домой в свои провинции после того, как они представляли свои поселения на похоронах Дольфуса. Все бургомистры строго одеты в чёрное и, как и подобает случаю, ведут себя важно и печально-серьёзно, отказываясь беседовать и даже улыбаться, когда сидят рядом в вагоне-ресторане за своим неизменным кофе со взбитыми сливками. Однако тирольцы всё-таки облачены в свои национальные костюмы: яркие рубашки, шляпы с перьями, жакеты и широкие кожаные пояса, ботинки с коваными гвоздями и толстые чулки домашней вязки. На многих из них висят медали времён правления Франца Иосифа. За завтраком они поглощают толстенные сосиски, выпивают гигантские кружки пива и временами забываются, разражаясь весёлой застольной песней, быстро прерываемой осуждающими взглядами скорбящих бургомистров. Для этих добрых тирольцев то был великолепный праздник, который выпадает нечасто. Теперь они отправятся домой, чтобы рассказать своим товарищам, пославшим их в качестве делегатов, про то, сколь выдающуюся роль они сыграли в церемониальности и пышности похоронных ритуалов. На самом же деле процессия была столь многочисленной, что большинство сельских жителей было оттеснено в переулки, так и не добравшись до центральных магистралей, по которым двигались более важные группы. Однако это, в конце концов, абсолютно ненужная деталь, которую не обязательно включать в их блистательные отчёты.

Вскоре мы оказываемся в Линце – месте самых кровопролитных сражений двенадцатого-пятнадцатого февраля и последнем оплоте побеждённых социалистов перед тем, как они бежали через границу в Чехословакию. Здесь садятся новые делегации, и вскоре в нашем купе с нами заговаривает элегантно одетый капитан регулярной австрийской армии. Он только что приехал из Штирии.

"Там были сильные бои? – спрашиваю я. – В газетах пишут, что погибло двести человек".

Он смеётся, а затем с тревогой спрашивает: "Вы ведь не газетчик, не так ли?" – и я искренне заверяю, что нет.

"В одной деревне, – рассказывает он, – нацисты захватили ратушу и, когда я со своей ротой туда прибыл, уже успели убить бургомистра, почтмейстера и трёх других государственных служащих. Я со своими людьми окружил здание и заставил мерзавцев сдаться. Всего их оказалось семьдесят пять, и я поймал их с поличным. Вопросов не задавал. Выстроил их перед ратушей и расстрелял из пулемётов. Затем я отправился в следующую деревню и обнаружил то же самое: нацисты контролировали всё, даже железнодорожную ветку. Там я поставил в ряд восемьдесят три человека и выдал им дозу того же лекарства".

Итак, прессе снова заткнули рот, приказав сообщить, что за весь нацистский путч было убито всего двести человек, а тут лишь один австрийский капитан со своей ротой расстрелял сто пятьдесят восемь в двух маленьких деревнях. И теперь, когда путч потерпел поражение, он уже поговаривал о том, чтобы провести свой десятидневный отпуск в Италии.

"Скоро я поеду во Флоренцию, чтобы купить кое-что из одежды. Там цены ниже", – поделился он.

Получив военно-морское образование, я не мог не заинтересоваться этим австрийским офицером, который столь спокойно рассказывал о том, как отдал приказ расстрелять из пулемётов сто пятьдесят с лишним человек после взятия их в плен.

"А те нацисты, – спросил я, – все были жителями двух деревень, в которых вы их поймали?"

"Конечно, – ответил он, – их семьи стояли вокруг и смотрели, как они умирали. Это единственный способ убедить эдаких дурней, что наш режим никакой ерунды не потерпит".

Мы немного помолчали.

"Но ведь это люди, их семьи, – продолжил я, – разве не было времени для суда?"

"Разумеется, нет – когда вы подавляете путч, ни на что нет времени. Мне нужно было охватить большой район и отвоевать его для правительства, и это был единственный способ с ними справиться".

Наш разговор перешёл на экономические условия, однако вскоре я понял, что этот молодой капитан не симпатизировал ни одному из классов, кроме того, который находился у власти.

"Будь то нацизм, или социализм, или коммунизм – мы одинаково подходим к любой ситуации, когда она возникает, – заявил он. – Всё, чего заслуживают и чего хотят эти люди, – это место, где можно поспать, и продукты, чтоб вдоволь пожрать. Они не умеют мыслить дальше этого. И когда они бунтуют из-за того, что страна обеднела, нам ничего не остаётся, как в них стрелять".

Мы застаём Инсбрук в смятении. Здесь главный комиссар полиции был убит во время беспорядков, устроенных нацистами в среду вечером, когда они пытались захватить город, как делали это в Вене и во всех других местах. В старой церкви мы видим иное оформление для проведения грандиозной поминальной службы: все скамьи зарезервированы и помечены именами высокопоставленных лиц, а вокруг них развешаны лавандовые ленты, дабы оградить от широкой публики. Однако в некоей степени всё является повторением того, что мы уже наблюдали в Вене, только место Дольфуса занимает главный комиссар полиции.

Приходят новости о том, что Шушниг назначен канцлером, а принц Штаремберг останется вице-канцлером, но так и не известно, жив ли Ринтелен, злодей данной пьесы, или мёртв. В двадцати милях отсюда, на итальянской границе, Муссолини сосредоточил сорок четыре тысячи человек, самолёты и тяжёлую артиллерию.

Чтобы отвлечься от напряжённой политической атмосферы, мы решили провести великолепно разрекламированный вечер в тирольском пивном саду с музыкой, танцами и пением йодля. Но даже на это влияет общее состояние. Всё вокруг навевает скуку, и почему-то не помогает даже пиво. Дольфус мёртв, местный начальник полиции мёртв; на самом деле вся старушка Европа кажется мёртвой, и нигде нет веселья. Куда катится этот меняющийся мир? И каким будет новый? Сегодня вечером у меня ощущение, что они могут продолжить хоронить всех подряд. Мне любопытно посмотреть, как всё это отразится на представлении в Обераммергау[109]. Ведь кажется, будто ничто не в состоянии как-то его изменить.

Всё тот же старый паровоз-ослик с электротолкачом позади него везёт нас через горы в знаменитую маленькую деревушку, где дают спектакль "Страсти Господни". Мы подъезжаем потрясающим образом, сопровождаемые сильной грозой и фантастическим сверканием молний позади нас, тогда как огромная радуга висит идеальной дугой над деревней и амфитеатром.

"Скажу, что это зрелище заставляет даже такого крутого парня, как я, почувствовать себя немножко религиозным", – замечает пожилой пассажир сурового вида. А его жена лишь вытирает глаза большим розовым платком и бормочет: "Ох, дорогой, да ведь это похоже на рай, не так ли?"

Дисциплинированная бригада длинноволосых и длиннобородых носильщиков безупречным строем подходит к поезду, который медленно въезжает на крохотную станцию.

"Какое поистине трогательное зрелище! – говорит пожилая дама юной девушке, когда все мы выходим из вагона. – Только подумай об этих мужчинах, молодых и старых, которые месяцами, годами готовились принять участие в этой священной постановке, отращивая волосы и даже близко не подходя к парикмахеру".

"Если вы спросите меня, Тётушка, я думаю, что это самое смешное, что я когда-либо видела, – хихикая, отвечает её спутница. – Посмотрите на них, их бороды запутались в багаже".

"Джоанна!" – возмущённо восклицает тётушка, и они идут дальше.

Серьёзный молодой человек в очках с длинными рыжими кудрями берёт нас под свою опеку и ведёт через улицу к дому Рупа Пиллера, где нам назначено остановиться. После предъявления документов нас проводят в безукоризненно чистую комнату в розовых и белых тонах, украшенную множеством зелёных салфеток. В розовых и золотых кувшинах на умывальнике, согласно старой доброй европейской традиции, ровно столько воды, чтобы хватило придать нам презентабельный вид.

Весь вечер мы бродим взад-вперёд по многолюдным улицам, останавливаясь в каждой лавке резчиков по дереву. Алоис Ланг, Христос этого года, даёт нам автограф на своей фотографии, как и несколько других: Мария Магдалина, Пётр и святой Иоанн, носящий значок с гитлеровской свастикой. Маленькое поселение, местные жители, магазины и вся атмосфера были бы идеальными, если бы не нацистские флаги, развешанные повсюду, несомненно, по приказу Гитлера, и не такая куча болтающих, кричащих и визжащих туристов. Они пьют, поют и перекликаются друг с другом в пивных садах, ведь целых пять тысяч их съехалось сюда со всего мира на завтрашнее представление.

Мы навещаем Антона Ланга, которого во время его турне по Америке я помогал развлекать на американском военном судне "Западная Вирджиния" – первом боевом корабле, который он когда-либо видел. Удивительно, но тот узнаёт меня и не только оставляет автограф на своём фотопортрете, но и дарит мне свою книгу мемуаров со специальным инскриптом. У него феноменальная память, и он расспрашивает о многих людях, с которыми встречался в Америке. Он всё такой же деликатный, похожий на Христа персонаж, который вот уже сорок лет играет главную роль в спектакле "Страсти Господни". Сейчас он уже слишком стар, чтобы играть Христа, но в прологе, придуманном им самим, исполняет достойную и важную роль, являющуюся лейтмотивом всего представления. Его золотой голос, изумительная дикция, несравненная грация каждого движения делают его фигурой, которую никогда не забудут.

На следующее утро мы спешим под моросящим дождём, неся подушки и театральные бинокли, и заходим в католическую церковь, где в разгаре утренняя месса с особым благословением для актёров. В свете свечей сверкает богатый бело-золотой интерьер, а в одной из ниш Ирина обнаруживает старославянскую икону, перед которой низко кланяется в истинно русском стиле.

Выйдя оттуда, мы вливаемся в нескончаемый поток зрителей, стекающихся со всех сторон к амфитеатру, пробираясь в дождевиках сквозь непогоду и держа в руках тысячи разноцветных зонтиков.

Всё утреннее представление идёт под дождём, и кажется несправедливым, что актёры мокнут на открытой сцене, в то время как зрители удобно сидят под навесом. Изображение Христа Алоисом Лангом сильное и властное, но в нём недостаёт той мягкости и кротости, что присущи идеальному воплощению Антона Ланга. Во время полуденного перерыва мы слышим множество дискуссий, и тогда как большинство людей относится к Алоису с энтузиазмом, один несогласный громко и сердито заявляет: "Мне всё равно, что вы талдычите. Он изображает Христа нацистом, деспотичным и надменным, каким его и хотел видеть Гитлер".

"О, чушь, ты сравниваешь его с Антоном Лангом. Это несправедливо, Алоис – человек другого типа, у него иной голос, иные манеры, жесты … Однако я согласен с тобой, что он менее возвышенный и гораздо более земной, чем Антон. Но у него великолепное телосложение".

И это действительно так, в особенности бросаясь в глаза во время дневной части спектакля, когда его великолепное, идеально сложенное белое тело повисает на кресте.

Но, на мой взгляд, самый выдающийся актёр – это Иуда, и вечером после спектакля мы идём к его маленькому домику на краю деревни, чтобы с ним встретиться. Хотя ко всем остальным исполнителям главных ролей толпятся за автографами, мы видим, что бедный старый Иуда совсем один, непопулярен даже после того, как его роль сыграна, и грустно сидит в дальнем углу своей кухни. Он страшно рад нас видеть и, приподнявшись со своей толстой пуховой перины, сердечно нас приветствует и многословно повествует о том, сколь немало сил отнимает у него такая потрясающая роль всякий раз, когда он её играет, и как сильно он устаёт. Когда мы поздравляем его с великолепной игрой, он добродушно смеётся и говорит: "Некоторые утверждают, что у меня получается даже слишком хорошо, и именно поэтому мало кто приходит навестить Иуду в его доме. Они скорее уйдут, думая, что он висит на дереве. Но вы заметили нечто странное в сегодняшнем представлении? … Всякий раз, когда я выходил на сцену, моросящий дождь превращался в ливень. Когда же покидал её, он снова стихал. Хочу сказать вам, что происходит много странных вещей. Однажды днём, парочку недель назад, во время сцены распятия небо почернело, вокруг креста заплясали ослепительные молнии, а гром гремел так, что не было слышно никаких других звуков. Это было впечатляющее зрелище. Никто из видевших его, уже никогда этого не забудет".

Когда мы уже собираемся уходить, дверь распахивается и появляются ещё двое посетителей. Один из них, молодой американец, подбегает к хозяину и, долго тряся тому руку, в сильнейшем волнении восклицает: "Иуда, сэр, я ужасно горжусь знакомством с вами".

Улицы заполнены, но шумная вчера толпа сейчас уже утихла. Спектакль возымел своё действие. Мы возвращаемся к дому Рупа Пиллера прохладной тихой ночью, и очертания холма с крестом отчётливо вырисовываются на фоне звёздного неба. Ненастье закончилось.

Подъезжая на следующий день в полдень к Мюнхену, мы видим, что повсюду приспущены государственные флаги и свастики.

"Может быть, это Гитлер? – с тревогой говорит немка, а затем вскрикивает. – Всё ещё хуже!" – и заливается слезами, когда репродуктор на станции объявляет, что только что скончался Гинденбург.

В тот же вечер, в пять часов, на Кёнигсплац проходит демонстрация, в которой принимают участие тысячи людей, по трём поводам: в память об объявлении двадцать лет назад войны России; в память о Гинденбурге; и, что важнее всего, дабы провозгласить Гитлера новым верховным правителем, который должен занять место старого фельдмаршала в умах и сердцах немецкого народа.

В сопровождении Билла Селдена мы спешим занять наилучшее место, откуда всё видно и слышно. Площадь заполнена войсками – они повсюду в железных касках и полной боевой экипировке. Их тысячи. Это рейхсвер, регулярная армия, слева от которой выстроились "коричневорубашечники", или штурмовики СА, а справа – "чернорубашечники", или отряды СС, и позади всех них стоят ветераны Мировой войны, подразделения Красного Креста и ландвер[110]. На высоких ступенях здания, возвышающегося над этой огромной площадью и морем войск на ней, собрались армейские командиры в полной военной форме и госчиновники во фраках и цилиндрах. Один из них произносит громогласную речь, усиленную репродукторами, прославляя умершего Гинденбурга и сравнивая его жертвы с жертвами Христа. После короткой паузы он принимается вещать опять, но теперь восхваляя Гитлера и говоря этому гигантскому собранию, что оно обязано признать того своим лидером и логичным преемником любимого фельдмаршала.

По окончании этого выступления генерал рейхсвера обращается ко всем военным с восхвалением их героизма в Мировой войне и просьбой сохранять верность идеалам нацистской Германии. Рейхсвер приносит три торжественные клятвы: быть верным Фатэланду, Третьему рейху и Гитлеру. Последняя – это "персональная клятва", что обязана поразить весь мир, ведь лидер требует от своих солдат отдать, если это необходимо, свою жизнь не только за свою страну, свои дома и свой народ, но и за него лично.

Затем оркестр играет "Германия превыше всего", и тысячи голосов подхватывают припев. Отовсюду доносятся хайли – кричат все, кроме нас, и Билл Селден, ужасно заинтересованный происходящим, расплывается в широкой улыбке.

"Билл, сотри эту улыбку со своего лица! – предупреждающе кричу я ему на ухо. – Для нас и так опасно не славить Гитлера, но если они подумают, что мы над этим смеёмся, то толпа может разорвать нас на куски".

Уже сейчас многие вокруг нас выглядят рассерженными, не осознавая, что мы иностранцы. Отнесутся ли к нам так же, как к жителям Германии, не славящим Гитлера? Но нет, ничего не происходит. Мы остаёмся непотревоженными.

Играют оркестры, войска проходят парадом, горожане ликуют, царит полное столпотворение. Гитлер! Гитлер! Гитлер! Хайль Гитлер! Хайль! Хайль! Хайль! Этот крик, подобно бурлящей волне, поднимается и переполняет площадь, прокатываясь туда-обратно по улицам Мюнхена, и, будучи подхваченным радиоприёмниками и репродукторами, триумфально разносится по всей стране.

В этот вечер по всему городу устраивается празднество, но наиболее характерным является пиршество в знаменитом старом "Хофброе"[111], где пять тысяч человек во весь голос вопят "Хайль Гитлер" и пьют за его здоровье сотни галлонов пива.

Новая Италия

Ирина Скарятина

Тишина, и красота, и покой озера Комо казались нам раем после всех этих кровавых чисток и путчей в Центральной Европе, однако вскоре мы поняли, что сей итальянский эдемский сад тоже изменился, как и всё остальное на континенте. Незаметно, без каких-либо внешних признаков насилия, а скорее в коварной манере змеи, ползущей по дивным полям благоухающих цветов и являющей собой скрытую опасность, эта новая тенденция, или, лучше сказать, подводное течение отразилось не только на жизни идиллического озера, но, как мы выяснили позже, и на всей Италии от Комо до Палермо. Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь – все они оказались похожими в этом отношении. Это не было политическим прессингом, или ссорами антагонистических партий, или случайными вспышками гнева каморры и мафии; это не было вызвано ни вялой отсталостью, ни отсутствием развития – напротив, во многих сферах итальянской жизни наблюдался значительный прогресс, – однако чувствовалось нечто неопределённое, тяжёлое и гнетущее, наполненное элементами опасности и страха, которое остановило волны сентиментальных песен о любви, неизменно захлёстывавшие Италию, целиком изменив и даже смирив её шумных, весёлых, жизнерадостных, безответственных и безудержных сыновей и дочерей.

Они были не то чтобы несчастны, но скорее похожи на детей, которых неожиданно отдали в строгую школу, жёстко приказав вести себя как можно лучше, – немного растерянных, немного грустных, немного испуганных и всё время настороже.

Улицы больше не являлись отвратительно запачканными, да и нигде не наблюдалось особой неряшливости и грязи. Италия была приведена в порядок, в этом нет сомнений. Нищие больше не ныли и не ходили по пятам несчастных форестье́ри[112], превращая их жизнь в ад. Лоточники, продавцы открыток, разносчики филигранных, коралловых и мозаичных сувениров, лодочники, извозчики, носильщики – все бывшие надоедалы стали смиренными, будто невидимая сильная и тяжёлая рука собрала их и держала железной хваткой. Это, разумеется, было бы только к лучшему, если бы не существовало того гнетущего чувства страха, которое явно охватило большинство людей пожилого и среднего возраста. Но молодёжь, как и повсюду в быстро меняющемся европейском мире, стала зримым продуктом этой новой жизни, и точно так же, как комсомольцы в СССР или юные гитлеровцы в Германии, выглядела весёлой и энергичной, с гордо вскинутой головой и глазами, сияющими энтузиазмом по поводу новых идеалов. Их победно и вызывающе поднятые ввысь, чтобы мог видеть весь мир, знамёна несли на себе пламенные лозунги Новой Италии.

Исчезли хриплые старческие голоса, певшие "О, Со́ле Ми́о", и "Са́нта-Лючи́я", и "Фуникули́, Фуникула́". Вместо этого миллионы юных голосов нынче поют "Джовине́цца"[113] и звенят неистовыми восхвалениями в адрес своего лидера, Иль Ду́че[114]. В этом слепом обожании диктатора, будь то Гитлер, Дольфус или Муссолини, несомненно, заключается главное отличие молодёжи Центральной Европы от советской, которая не славит лишь Сталина или кого-то ещё, но чья преданность направлена на систему, а не на личность. Если б Гитлер или Муссолини умерли, восторженные голоса молодых людей затихли бы до тех пор, пока те не нашли бы другого кумира, которому они могли бы поклоняться и за кем следовать. Но в Советском Союзе, кто бы ни умер, молодёжь продолжает движение к своему идеалу: построению нового социалистического государства для народных масс. Даже когда Ленин стал умершим пророком живой религии, национальной легендарной фигурой, продолжающей доминировать в умах людей, молодёжь России не остановилась, а пошла по его стопам, следуя его заветам, которые для них остаются столь же актуальными, как и при его жизни, и сплотившись вокруг его идейного преемника Сталина. Как однажды заметил в беседе со мной один молодой комсомолец по поводу европейских диктаторов: "Всё это ошибочно! Не следует поклоняться человеку, даже если он создатель идеологической системы. Взгляните на нас. Хотя есть Маркс, Ленин, Сталин и многие другие, но мы идём не за людьми, а за учением".

Молодая Италия, пылающая новым патриотическим задором, распевающая повсюду "Джовине́цца" и "Ля Па́трия"[115], марширующая, славящая Иль Ду́че и вопящая о триумфальном римском духе, который вернулся, чтобы сражаться и одерживать сокрушительные победы, выглядела для меня абсолютно новой страной, и те изменения, которые произошли с тех пор, как я побывала здесь в последний раз юной девушкой вместе со своей мамой, опять оказались такими, какие редко увидишь в жизни.

Мои старые итальянские друзья с грустью вспоминали о тех давно минувших днях, как о ком-то из близких, кто умер и был похоронен, и снова, как и везде в Европе, мы могли ясно видеть чётко очерченные демаркационные линии между старым и новым. Мировая война, подобно какому-то апокрифическому чудовищу, исказила всё, перечеркнув прошлое, уничтожив привычные эволюционные периоды, ускорив темп жизни и придав подрастающим поколениям совершенно иной облик. Родители и их дети говорили отныне на разных языках и, как в Вавилонской башне, больше друг друга не понимали. Умы пожилых людей находились в смятении, а молодёжь, дерзко уверенная в себе, страстно и смело устремлялась вперёд, навстречу неизвестному будущему, манившему, как прекрасный мираж.

Но всё же этот энтузиазм, этот милитаристский дух, пробуждённый Муссолини, несмотря на его самонадеянность и блеск, для большинства зрителей бесконечно жалок и печален. Завоевание новых миров, молодёжь с оружием в руках, тысячи и тысячи чу́дных мальчиков, идеально дисциплинированных, сытых, прекрасно смотрящихся в своих шикарных мундирах, даже пятилетние дети в военной форме, умело владеющие деревянным ружьём, – все они, марширующие к единой цели и готовые умереть за своего кумира и за величие победоносной Италии, являются не чем иным, как бедным, беспомощным пушечным мясом будущего. В подтверждение этой амбициозной и безумной мечты об экспансии Иль Ду́че, обращаясь к офицерам своей армии в Болонье после летних манёвров, воскликнул: "Договоры ничего не стоят. Лишь войны решают дела государств. Война может начаться в любой момент. Мы должны быть готовы к ней прямо сейчас".

Война стала лейтмотивом, война-агрессия. И тут снова видится резкое отличие от политики Москвы, чья могучая армия из стали, созданная человеком из стали, предназначена вовсе не для нападения, а для защиты.

Той, кто побывала в Италии ещё перед Мировой войной, её текущая эффективность казалась наиболее непривычной. Хотя невозможно было не восхищаться поминутной точностью передвижения войск в составе военных колонн, для обычной пассажирки явилось довольно странным путешествовать почти с немецким комфортом: прекрасные автомагистрали, широкие, гладкие и прямые, как стрела; огромные новые вокзалы; поезда, идущие строго по расписанию по содержащемуся в полном порядке полотну и мчащиеся сквозь цепочки туннелей – чудес инженерной мысли, которые за последние несколько лет были пробурены во многих горах. Эти идеальные дороги, пересёкшие Италию вдоль и поперёк, образуют, подобно кровеносной системе, сеть артерий, по которым можно в любой момент и в любую точку перебросить войска, чтоб удовлетворить стратегические и тактические замыслы умелого военного руководства.

И я поразилась такой эффективности, поскольку отчётливо помнила устаревшие довоенные способы передвижения: ветхие полуразвалившиеся копуши, которые с комфортной небрежностью ползли до места назначения, хотя и отправляясь более-менее вовремя, но неизменно прибывая в неурочные часы, что всегда вызывало большую сумятицу и огромное число неистовых криков и жестов. Будучи в эпицентре всего этого, Маззи двигалась спокойно и невозмутимо, общаясь с балаболящими, вопящими, жульничающими носильщиками на своём итальянском в стиле Данте, раскатывая изысканные фразы, которые звучали красиво, но никогда не должны были применяться к потерянным чемоданам, зонтикам и калошам, так как неизменно приводили туземцев с их диалектами и разговорными оборотами в полное замешательство.

Тогда я была помолвлена, хотя и против своей воли, с молодым итальянским кавалерийским офицером, графом Умберто …, который мне совсем не нравился, однако сумел понравиться моей матери и убедить её, что он самый подходящий для меня супруг. Высокий и, бесспорно, красивый, крупный и довольно чувственный, одетый в свой щегольской мундир и просторный серый плащ, который он постоянно носил перекинутым через плечо, он сопровождал нас буквально повсюду, покровительственно надо мной склоняясь, покупая бесконечные букеты, мурлыкая сентиментальные мелодии, шепча милые пустячки и сводя меня этим с ума.

"Нон диментика́ре[116], не переставайте любить меня в России, – кричал он. – Вам от меня никуда не деться, я прилечу на своём аэроплане и заберу вас. Ах! Вы будете сидеть в своём дивном саду и вдруг услышите свист крыльев, а в следующий миг увидите, как я лечу на фоне солнечного диска. И я спущусь на вашу бархатную лужайку и задержусь лишь на секунду, просто чтобы унести вас в небо, к супружескому блаженству".

Однако такая перспектива была выше моих сил, и я незамедлительно диментика́ре, как только смогла увезти свою мать подальше от его учтивого и гипнотического влияния. Молодые офицеры в ту пору постоянно бегали за иностранками, во многих случаях, как я подозреваю, из-за их денег.

Один мой поклонник, который был ростом с креветку, однако носил громкое имя Геркулес, доставлял мне массу хлопот, пока я не отправила ему открытку со статуей настоящего Геркулеса и довольно грубыми словами: "Ничего не выйдет, пока вы не будете выглядеть вот так". Это окончательно его доконало, и он больше никогда меня не беспокоил.

Но в наши дни, как поделились со мной девушки, Муссолини неодобрительно относится к подобным любовным ухаживаниям со стороны своих молодых офицеров и строго следит за их достойным поведением.

Гораздо более романтичный, на мой взгляд, эпизод был связан с моим глубоким восхищением знаменитым и невероятно мною любимым английским писателем Робертом Хиченсом. Я прочитала все его книги, слышала, как давняя подруга Маззи, княгиня Анна Оболенская, о нём рассказывала (она даже перевела на русский, если я не ошибаюсь, его "Сад Аллаха") и выстроила о встрече с ним целую историю в некоей поэтической и необычной форме. Поэтому каковы же были мои волнение и радость, когда, приехав в Рапалло, я обнаружила его имя в списке постояльцев нашего отеля.

"Тут Хиченс, великий и единственный Хиченс!" – драматично воскликнула я, врываясь в комнату Маззи и не давая ей покоя, пока та не пообещала с ним познакомиться и меня представить.

"Это будет нетрудно, – спокойно сказала она. – Как подруга Анны Оболенской, я легко смогу с ним сойтись".

Я лихорадочно одевалась к ужину, выбирая самое прелестное платье и сводя с ума свою несчастную горничную, которая никак не могла уложить мои волосы. Но наконец я была готова и спустилась вниз, дрожа от волнения при мысли о встрече со знаменитостью. На протяжении всего ужина я украдкой разглядывала гостей, пытаясь решить, кто же из них Хиченс. Но почему-то никто не отвечал моему воображаемому образу сего замечательного человека. Наконец, не в силах больше этого выносить, я робко попросила метрдотеля подсказать мне, который из джентльменов являлся "лё фамю́ мёсьё Ише́н"[117].

"Ах, Мадемуазель, сегодня его здесь нет, – последовал сокрушительный ответ. – Он вчера отбыл во Флоренцию".

В отчаянии я повернулась к Маззи, и мои глаза были полны слёз. Он уехал, и я упустила свой единственный шанс его увидеть. Какая трагедия! Но та подбадривала: "Ничего, дорогая, ведь через неделю мы будем во Флоренции, и тогда ты с ним познакомишься", – пообещала она, и, слегка утешенная, я постаралась извлечь из ситуации максимум пользы, начав считать дни до нашего отъезда.

Но, увы, то же самое случилось и во Флоренции.

"Да, синьор Хиченс был здесь и только что уехал в Рим".

Неделю спустя трагедия повторилась в Риме, затем в Неаполе и Палермо, и только в Таормине, добравшись в отель "Тимео", мы наконец его нагнали.

Был канун Рождества. Приехав очень поздно из Сиракуз, мы как раз успели в церковь на полуночную службу в честь Ната́ле[118]. Воздух был ароматным и тёплым, и, проезжая по узким улочкам, заполненным весёлой сицилийской толпой, одетой в яркие и праздничные цвета, мы смотрели на салюты и фейерверки и слушали песни, звучавшие, казалось, из каждого окна. Перед примитивными святилищами, освещёнными кучей восковых свечей, пастухи, что выглядели точно так же, как, должно быть, выглядели почти две тысячи лет назад, и специально ради такого случая спустились со склонов горы Этна, где круглый год пасли свои стада, теперь играли на волынках в качестве подношения Младенцу Христу – единственного подношения, которое они могли совершить. Их странная, завораживавшая мелодия пробивалась сквозь все остальные звуки и возносилась, сладкая, чистая и незамутнённая, как хрусталь, к звёздному небу.

Церковь быстро заполнялась, однако нам удалось найти места рядом с двумя тоже неместными, мужчиной и женщиной. Она выглядела несколько крупной, но приятной на вид, в то время как он был довольно худощав, хорошо сложен, с тонкими чертами и чем-то таким в его серьёзном лице, что заставило меня пристально на него посмотреть. Ещё секунда, и я поняла, хотя мне никто не сказал и я никогда не видела его фотографии, что это и есть Роберт Хиченс. Позже мне сообщили, что его спутницей была известный композитор Мод Валери Уайт.

В течение всей той волшебной службы я сидела с ним рядом, слегка касаясь его рукава своим. "Завтра, – думала я, – завтра я наконец с ним познакомлюсь".

Однако на следующее утро я обнаружила, что он уехал в Англию.

В Неаполе мы с мамой всегда останавливались в отеле "Палас" – его владельцы, Бертолини, являлись нашими хорошими друзьями. Целыми неделями с нашего висевшего в воздухе белого балкона мы любовались на знакомые, прекрасные виды: Капри, появлявшийся из утреннего тумана; Везувий, выбрасывавший столб белого дыма; волшебные оттенки заката; длинные вечерние тени над заливом; а ночью тянувшиеся вдоль набережной цепочки огней, напоминавшие гибкое ожерелье из мерцавших топазов. Все звуки города доносились до нас в виде грандиозной и грохочущей симфонии с её нескончаемыми и странно ритмичными крещендо и диминуэндо – расширявшимися, нараставшими, накатывавшимися, отступавшими и затихавшими на секунду или две, только чтобы разразиться опять с новой силой и мощью атаки. Звон церковных колоколов, лязг трамваев, крики разносчиков, рёв ослов, протяжные "а-а-ах" погонщиков, рулады бродячих музыкантов и бренчание их гитар, взрывы хохота, гневные окрики, визг детей, плач младенцев, звуки проходившего мимо военного оркестра и на заднем плане плеск моря – всё это ровными волнами поднималось к нашему балкону, проникая в наш номер.

"Я даже слышу, как на Капри каждый вечер лает собака", – абсолютно серьёзно заявила как-то моя горничная и очень обиделась, когда я рассмеялась и спросила её, может ли она также различить бой африканского тамтама в пустыне. Хотя я её и поддразнивала, но точно знала, что она имела в виду, так как в той богатой, нескончаемой симфонии можно было уловить любой звук, какой только пожелаешь.

Именно с этого балкона мы услышали и увидели прибытие злополучных "Гёбе́на" и "Бресла́у", направлявшихся в Константинополь[119], а также нашего собственного крейсера "Олег"[120], на борту которого находились мои друзья, теперь уже почти все погибшие – жертвы Мировой войны.

В течение многих лет я поддерживала переписку с семьёй Бертолини, и теперь, как только прибыли в Неаполь, мы сразу же отправились в Парко Гриффео, стремясь вновь поселиться в старом отеле "Палас". Но, как и везде в этом меняющемся мире, тут также произошли кардинальные изменения: отель – знаменитая достопримечательность, белая скала стабильности, которую лицезрел каждый прибывавший корабль и которая в течение многих лет являлась любимейшим местом проживания и встреч как иностранцев, так и выдающихся неаполитанцев, – был закрыт, проходил процедуру банкротства и вот-вот должен был быть разбит на маленькие апартаменты, а его бывший владелец, синьор Бертолини, трагически погиб.

На набережной, лениво наблюдая за швартовкой "Рекса"[121], мы разговорились с молодым американцем итальянского происхождения, который предложил стать нашим гидом и добродушно принял наш отказ. Два года назад он приехал в Италию для прохождения воинской службы и страшно хотел вернуться в Соединённые Штаты.

"Я пытаюсь подкопить достаточно денег на проезд, – сказал он, – но это сложно сделать. В наши дни мало кому нужны гиды, хотя я и прекрасно говорю по-английски. И я не могу найти другую работу".

"Но Муссолини же строит везде здесь новые дороги, нанимая по всей стране рабочую силу", – сказал Вик.

"За семьдесят центов в день, – ответил парень. – Какие-то люди, наверное, могут на это прожить, но не я. И вы знаете, как они живут".

"Ну, разве сейчас, при Муссолини, они не живут лучше, чем в прежние времена?" – спросила я.

"Ах, ма́мма ми́я, вы даже не представляете. Ведь в Неаполе сотни семей живут в тесноте, по три-четыре в одном доме в бедных районах. Они не могут позволить себе жить по-другому. Убожество, грязь и нищета – в любом районе Нью-Йорка лучше. И пусть только эти дорожные строители, о которых вы говорите, попробуют устроить забастовку – поглядим, что из этого выйдет! Они либо получают свои семьдесят центов в день, либо уходят и голодают".

Вик предложил ему сигарету, а потом отдал всю почти полную пачку, когда увидел, как тот доволен.

"О, спасибо вам, спасибо! – воскликнул он. – Боже мой! Я практически не могу позволить себе курить. Все, кого я знаю, заходят в табачную лавку и покупают по одной-две сигареты за раз. Это наша самая большая роскошь. Но я вернусь и, Боже мой, как же буду снова рад увидеть эту старую леди, Статую Свободы! В одном её пальце больше свободы, чем во всей этой стране".

Но тут он внезапно замолчал, заметив стоявшего довольно близко от нас мужчину, который, казалось, прислушивался к тому, что он говорил.

"Что ж, пока, ребята! – воскликнул он. – Мне пора в путь. Может, подцеплю где-нибудь туриста, который хотел бы увидеть Ля Бе́лля На́поли[122]. Счастливого дня! Увидимся в Бруклине".

И он неторопливо зашагал прочь, держа сигарету во рту, а руки в карманах и демонстрируя беспечность, значительно подпорченную тем, что он оглянулся на подозрительного мужчину, чтобы посмотреть, направился ли тот следом за ним.

Мы провели вечер с моей итальянской подругой, синьорой Беатриче Г., и юной девушкой-индуской, студенткой одного из европейских университетов. Беатриче, всё ещё молодая, весьма хорошо образованная и всего пару лет назад занимавшая прекрасную должность секретаря в крупном коммерческом концерне, горько жаловалась на то, что при нынешней системе ей пришлось уволиться с работы и, как она сама выразилась, "уйти на кухню и стряпать для своего мужа, а также штопать его носки". "Помимо того, ко мне пришёл чиновник и открыто спросил, почему у меня только один ребёнок, а затем строго указал на то, что Иль Ду́че восхищается только плодовитыми женщинами с большим потомством. Чем больше детей, тем больше уважают их мать. Та может даже претендовать на великую честь – получить золотую медаль. 'Но я не желаю никаких медалей, а также рожать ещё детей', – ответила я и так разозлилась на того парня, что велела ему убираться из моего дома и никогда больше не приходить. Хотя я безмерно восхищаюсь Муссолини за многие его поступки, а мой муж его просто боготворит, это вмешательство в частную жизнь людей с указанием им, как поступать, заходит слишком далеко. Я ненавижу коммунизм, но, безусловно, завидую свободе советских женщин распоряжаться своей жизнью так, как им заблагорассудится".

"Я тоже думаю, что у вас нынче не так много свободы, – заметила индианка, – хотя, конечно, есть настоящий лидер. Именно его нам не хватает дома. Нам нужен кто-то, кто вёл бы нас за собой и руководил нашей борьбой. Ведь больше всего Индия хочет обрести независимость. Но тысячи студентов, бьющихся за неё, арестовывают и швыряют в тюрьмы. Никто больше не осмеливается сказать ни слова. Но поймите меня правильно: пусть я и патриотка, мне симпатичны англичане как личности и у меня среди них куча друзей. Однако я поделюсь с вами тем, кто мне не нравится, – произнесла она, поворачиваясь к Беатриче, – и это ваши итальянские мужчины. Я не могу пройти по улице, не привлекая к себе внимания и не подвергаясь преследованию. Они отпускают замечания по поводу моего индийского наряда и пытаются со мной разговаривать. Нигде в Европе, кроме Италии, со мной такого не случалось. Вот не далее как сегодня некий сту́пидо[123] увязался за мной, остановившись, когда и я остановилась, чтобы подождать автобус. Он так разозлил меня, что я расплакалась. Но даже это не произвело на него никакого впечатления. Он тоже залез в автобус и стал пихать мне свой носовой платок. Сту́пидос – вот как я их всех называю!"

Мы посетили все старые знакомые места: Позилли́по[124], и крипту Вергилия[125], и крошечные островки, так поэтично описанные Хиченсом в его книге "Дух в тюрьме", и чьи "духи" Гермионы, Вира, Эмиля и Руффо всегда для меня будут там жить; а ещё Сольфатару, которая теперь наконец выглядит как настоящий вулкан с действующим кратером, что неожиданно вырос во время недавнего извержения и расположился на вершине гладкой полой поверхности в форме огромного грязевого пирога. Будучи там в прошлый раз, я стояла на том самом месте, где сейчас грохочет грязевая лава, пузырясь и взмывая в воздух, словно угольно-чёрный фонтан Аида. И мы гуляли по берегам озера Аве́рно[126] и стояли у входа в Аид; и приплыли в Ба́йи[127] на старомодной лодке, отделанной ярко-оранжевой парусиной, и наблюдали, как рыбаки забрасывали сети, вытаскивая свой серебряный улов; и побродили по Помпе́ям[128] и новым раскопкам, и поднялись по склонам Везувия.

Но, как обычно, сильнее всего меня влёк Капри – всё тот же заколдованный остров, окутанный всё теми же чарами Цирцеи[129]. Вдали от туристов и экскурсантов мы проплыли на вёслах вокруг его берегов, миновали великие скалы Фаральо́ни и остановились во всех гротах: голубом, изумрудном, красном и белом. С мыса Пу́нта-Трага́ра мы наблюдали, как восходила луна и плыла по прозрачному небу, и купались в глубоких синих водах, от которых наши тела казались серебряными, и дремали в тени скалы Тиберия, а с вершины горы Мо́нте-Сола́ро любовались тем, как солнце опускалось в море из жидкого золота. А ещё мы провели несколько часов на вилле Сан-Мике́ле, в доме мечты Акселя Мунте[130], история которого так понравилась Муссолини, что он на два года объявил весь остров птичьим заповедником.

На Капри мало что изменилось, и это одно из тех редких мест, где время, кажется, замерло.

На обратном пути в Рим мы оказались в купе с двумя словоохотливыми и безумно возбуждёнными молодыми людьми, которые сразу же прониклись к нам доверием и с большим количеством красочных подробностей объяснили, что один из них женится.

"Мадо́нна ми́я, как она прекрасна, моя маленькая Иоланда! – воскликнул жених, закатывая свои сияющие чёрные глаза и воздевая руки в экстазе. – Ах, синьор, синьора, подождите, пока вы не увидите её, моего ангела, моё всё! Она будет встречать меня на станции вместе со своей семьёй, друзьями и оркестром. Такое событие! Даже этот поезд, этот скорый поезд специально остановится, чтобы высадить меня на моей свадьбе. Нечасто экспрессы останавливаются ради кого-то. Однако ради меня так и случится, просто подождите и увидите". Его энтузиазм был столь заразителен, что вскоре мы тоже пришли в восторг. Это действительно великая привилегия, согласились впечатлённые мы, одобрительно закивав головой.

Незадолго до того, как поезд должен был затормозить, жених побежал вымыть руки и внести последние штрихи в свой изысканный туалет, как он тщательно объяснил нам, покидая купе.

Но прошла минута, потом три, потом пять, и его спутник, который всё это время ёрзал и с тревогой, считая секунды, поглядывал на часы, больше не мог выносить подобного напряжения.

"Что может так задерживать Франческо? Мы уже подъезжаем! Через мгновение поезд замедлит ход и встанет!" – драматично крикнул он и бросился в коридор, где мы услышали, как он колотил в дверь ритира́та[131] и дёргал ручку.

"Франческо! – вопил он. – Франческо! Ответь мне! Что ты делаешь там так долго?"

Мы с тревогой выглянули наружу: что случилось с женихом? Отчаянные крики, доносившиеся из его места уединения, убедили нас, что тот был жив. Но почему же он не выходил?

Снова крики, снова возня с ручкой, снова удары в дверь с обеих сторон, и внезапно мы и все пассажиры, которые к этому времени собрались в коридоре, поняли, что произошло нечто ужасное.

"Это замок, замок, его заело", – орал, страдая, его друг.

"Это замок", – в ужасе восклицали мы все и испуганно таращились друг на друга, поскольку даже два проводника, вызванные на помощь, ничего не могли сделать с помощью подручных средств, чтобы его открыть.

В этот миг состав, заскрипев тормозами и выпустив пар, начал замедлять ход, и вот мы уже подъезжали к маленькому пригородному полустанку, украшенному транспарантами и цветами и переполненному встречавшими жениха людьми. Посреди платформы стояла прелестная невеста, воплощение застенчивой девичьей красоты, в платье небесно-голубого цвета, с розовым букетом в руках и в окружении двух дородных, сиявших от пота особ, несомненно, её гордых матери и отца. Там же были многочисленные гости и духовой оркестр, который уже вовсю грянул громоподобный марш. Поезд остановился, свадебная группа, сияя улыбками, придвинулась вперёд, зазвучали фанфары – и ничего не произошло! Были слышны только сумасшедшие вопли запертого жениха, в то время как его спутник отчаянно колотил в дверь, изо всех сил стараясь её выломать, а все мы замерли в оцепенении и смотрели, как проводники пытались удержать его и помешать причинению ущерба имуществу железной дороги.

"Не ломайте! Не допускайте порчи! Это строго запрещено", – кричали они, ловко уворачиваясь от ударов сзади, что летели и в их сторону.

Ещё минута бедлама, потом протяжный свисток, рывок, и экспресс тихо и величественно тронулся, оставив ни с чем изумлённую и удручённую толпу, махавших руками отца и мать и круглыми глазами смотревшую на проезжавшие мимо вагоны невесту.

Через двадцать минут мы прибыли в Рим, и когда вышли из своего купе, специалисты в комбинезонах уже трудились над злополучной дверью, из-за которой до сих пор доносились слабые крики отчаяния.

Из всех городов современной Италии Рим, очевидно, наиболее выиграл от правления Муссолини, и, как в месте нахождения правительства, тут кипит безостановочная деятельность, направленная на все сферы жизни. Великолепное новое шоссе, которое начинается от беломраморного памятника Виктору Эммануилу[132] и проходит, заменив старую пыльную дорогу, около Форума и Колизея, на одном участке сопровождаемое огромными чёрно-белыми плакатами, наглядно демонстрирующими размеры, рост и упадок Римской империи в разные века под властью разных цезарей; новые масштабные раскопки, что вскоре позволят увидеть Большой Цирк; тщательный уход за всем, что связано с историческим прошлым, и модернизация всего, что касается сегодняшней жизни: отелей, магазинов, ресторанов, театров, парков и автобусов; Музей фашизма, рассказывающий о развитии державы при Муссолини, – каждая деталь выполнена с предельной эффективностью.

Собор святого Петра и Ватикан также ремонтировались и приводились в превосходное состояние, пока папа римский, находясь в согласии с итальянским правительством, проводил лето за городом.

В прежние времена я несколько раз бывала в Ватикане; дважды – вместе с Маззи на аудиенциях у папы римского. И вот, проходя через один из залов для приёмов, я вспомнила историю о том, как мои дальние родственники, князь и княгиня Б. и две их дочери, ожидавшие личной аудиенции у Его Святейшества, покрыли себя там позором, появившись слишком внезапно и необычно. Приехав несколько раньше, они небрежно прислонились к большим белым дверям и болтали, как вдруг те распахнулись и вся компания ввалилась внутрь, растянувшись у ног главы католической церкви. Даже хуже того, князь Б. зацепился за дверную ручку своим камергерским ключом (российским орденом, который по непонятной причине неизменно носили очень низко на левой фалде мундира) и висел там самым неподобающим образом, пока папа римский, придя на помощь, любезно не освободил его без малейшего намёка на улыбку, будто всё так и должно было случиться.

"И это, – нравоучительно заметила Маззи, закончив рассказывать мне сей анекдот, – урок безупречных манер".

Пожалуй, одной из наиболее впечатляющих сцен современной Италии является выступление Муссолини на его собственном форуме, названном в его честь. Расположенный недалеко от Рима, тот является аналогом античных форумов цезарей, где императоры и консулы обращались к публике. Вдохновлённый их примером, Иль Ду́че гремит со своей трибуны в окружении личной охраны, состоящей из пятисот молодых парней – отборных спортсменов и студентов, самых опытных во всей Италии. В тот день, когда мы его услышали, толпа была огромной и бурно, с энтузиазмом его приветствовала. Но хотя большинство и ликовало в манере, напоминавшей о гитлеровцах и их хайлях, всё ж раздалось несколько несогласных голосов и иронических комментариев, высказанных, однако, с той осторожностью, что характерна для современной Италии.

"К чему всё это нас приведёт?" – тихо спросил молодой человек у своей спутницы. Они стояли рядом с нами на протяжении всей церемонии и, определённо будучи настроены враждебно, критиковали каждое слово Иль Ду́че да и всё действие в целом. "Это нелепо – изображать из себя цезаря в такие дни, как наши, но ты же знаешь, чем всё в итоге закончится".

"Замолчи, пожалуйста!" – прошептала девушка и нервно на нас поглядела.

"Всё в порядке, мы всего лишь форестье́ри", – в ответ прошептала я, и, хотя это, похоже, её успокоило, она покачала головой, повторив: "Молчи", – и вскоре его увела.

"Да, да, это очень красивая речь, – пробормотал мужчина – очевидно, рабочий в своём лучшем воскресном костюме. – Но что с того толку? Война, готовность, война … Я от всего этого устал. Мне хватит и одной войны в моей жизни".

"Я б умерла, если б мои мальчики ушли на войну, – вздохнула хорошо одетая дама, вытирая глаза. – Мне и так нет покоя. У меня разрывается сердце от каждой телеграммы, от каждой газетной заметки, от каждого телефонного звонка".

"Стыдись, – быстро ответила молодая женщина, стоявшая рядом с ней. – Ты должна гордиться тем, что у тебя четверо сыновей, которых можно отдать Италии, даже пожертвовать ими, как мать Гракхов[133], ради нашей Ля Па́трия".

"Тебе легко говорить, – парировала первая, – твои-то мальчики пока что младенцы".

"А он ещё называл себя социалистом!" – засмеялся мужчина, добродушно проталкиваясь мимо нас к выходу.

Но в целом такие замечания были немногочисленны и не повлияли на тот огромный энтузиазм, с коим была встречена речь Иль Ду́че. Фашизм снова восторжествовал и распространился во всех направлениях, даже на итальянский корабль, который неделю спустя нёс нас домой.

Компания молодых студентов-фашистов, направлявшихся посетить Америку, сидела рядом с нами в обеденном зале и во время пересечения океана потчевала нас "Джовине́ццей" и превосходными тостами в честь Муссолини, за которыми следовали речи поскромнее – в честь короля и наследного принца. Элегантно одетые в чёрное и постоянно отдававшие друг другу фашистское приветствие, они были красивыми и крепкими ребятами, в основном спортсменами, совершенно адекватными во всех отношениях, пока речь не заходила о фашизме. Тогда они напрягались и, возбудимые и нервные, вмиг переходили в оборону, будто готовые драться с каждым, кто усомнился бы в их политических принципах.

Однажды вечером за ужином, когда те были особенно шумны и мы не могли расслышать друг друга, Вик попросил меня что-то ему передать, однако что именно, я не смогла разобрать. Я передала ему по очереди соль, сахар, сливки, бутылку кьянти и хлебницу, но, по-видимому, всё оказывалось не тем, поскольку он продолжал выкрикивать какое-то слово. Наконец, придя в сильное раздражение, он приложил ладони рупором ко рту и заорал своим лучшим, похожим на сирену, моряцким голосом: "Перец! Я просил перец!" – победоносно перекрыв все прочие звуки в обеденном зале.

Мгновенно за соседним столиком что-то произошло: наступило затишье, потом полная тишина, и в следующий миг предводитель студентов вскочил на ноги, его щёки алели, а глаза вылезли из орбит.

"Фрате́лли[134]! – вскричал он. – Вы это слышали? Американский офицер приказал, чтобы мы заткнулись. Могут ли фашисты стерпеть такое оскорбление?"

"Нет, нет, нет!" – завопили они в унисон, а затем с разъярёнными лицами повернулись к Вику, который невинно сидел к ним спиной, не понимая, что происходит, и целую минуту беспрестанно его освистывали и оскорбляли.

"Что всё это значит? Что они сейчас делают?" – спросил он, удивлённый необычной формой, которую приняло их возбуждение.

"Они освистывают и оскорбляют тебя, дорогой", – ответила я, а пожилой итальянский джентльмен, также сидевший за нашим столиком, наклонился к студентам, которые к этому времени уже собрались в гневную кучку, и сказал: "Не будьте глупцами, ребята. Синьор просто попросил перец".

Они тут же притихли, и их лица расплылись в улыбках.

"И это, – заметил американский журналист, сидевший рядом со мной, – лишь доказывает, сколь сильно нервничают во всём мире бедные детки, когда дело доходит до защиты тех 'измов', за которые они выступают".

Конечно же, он был прав, и эта атмосфера высокого напряжения по всей Европе была одним из самых изнурительных переживаний, с которыми я когда-либо сталкивалась.

"Что ж, мы, выходит, так и не нашли тишины и покоя в Старом Свете, – сказал Вик, когда мы сошли с корабля. – Давай отправимся прямо домой и чуточку отдохнём".

Послесловие переводчика

Очень надеюсь, что данное произведение, являющееся как бы второй частью логической дилогии, начатой изданной в мае текущего года книгой "Первая на возвращение. Аристократка в Советской России", и составляющее вместе с ней и выпущенной мной в мае прошлого года никогда прежде не публиковавшейся рукописью "Небесный путь в Россию. Дневник военкора" цельную трилогию взаимосвязанных романов-путешествий, написанных Ириной Скарятиной при участии и бесценной поддержке её американского мужа Виктора Блейксли, было Вам интересно и дало, как и мне, недостающие исторические знания, пропущенные через личные эмоции и переживания писателей, являвшихся очевидцами происходившего, а также пищу для размышлений о том, как описанные события ровно 90-летней давности связаны с тем, что творится в мире сегодня.

Дам лишь несколько цитат из американской рецензии на эту книгу: "Бывшая русская аристократка и отставной офицер Военно-морского флота США – это идеальное сочетание для разумной, непредвзятой и в то же время сочувственной оценки нынешней быстро меняющейся европейской обстановки, контрастирующей с её довоенным и додиктаторским прошлым … Их умение всегда быть в том месте, где рождаются новости, и способность кратко и драматично описывать сцены, интерпретируя их в свете очень человечного понимания, делают их звёздными репортёрами, и удивительно, что какая-либо новостная служба не перехватила их во время недавней поездки за границу, из которой они на днях вернулись в Нью-Йорк, и не послала военкорами в Эфиопию. Ирина обладает исключительной квалификацией, чтобы нарисовать панорамную картину современной Европы на фоне довоенного империализма со всеми его плюсами и минусами: родившись в царской России, она выросла в роскоши крупной помещичьей знати, изучала историю Европы, практиковалась в английском, русском, французском и немецком и была наделена острой наблюдательностью, очень тёплой, чувствительной и любящей натурой, а также искренним интересом и состраданием к тем, кому повезло меньше, чем ей". (Нэшвилл Баннер, 13/10/1935)

Хочу посвятить свою работу по переводу данной книги своему ДЕДУШКЕ по маме, Трубино́ Алексею Даниловичу, который через 7 лет после изложенных в ней обстоятельств, встал вместе со всем советским народом на защиту своей Родины от фашистско-нацистских выкормышей Гитлера, Муссолини и прочих "вождей" и от звонка до звонка прошёл всю войну, являясь старшим техником-лейтенантом бронетанковых войск.

И просто обязан от всего сердца сказать огромное спасибо за любовь и всестороннюю поддержку своей супруге Галине, за неоценимую меценатскую помощь Инне Евгеньевне Трубиной, за очень значимый материальный вклад Олегу Григорьевичу и Наталье Павловне Безниным, Андрею Петровичу Шабанову и Владе Юрьевне Назаровой и, конечно же, всем своим преданным читателям за внимание к моему творчеству, за добрые и искренние слова в мой адрес и в адрес замечательных Ирины Скарятиной и Виктора Блейксли.

Королёв, июнь – сентябрь 2024, Алексей Белов-Скарятин

Примечания

1

От переводчика: Французское "mon Dieu" – "Боже мой".

2

От переводчика: Французское "Tiens, Papa – voici, Papa!" – "Вот, папа – сюда, папа!"

3

От переводчика: Французское "chéri" – "дорогой".

4

От переводчика: Французское "Alors ç'est Jésus!" – "Так это Иисус!"

5

От переводчика: Французское "américain depuis le bateau" – "американец с лодки".

6

От переводчика: Курт фон Шлейхер (1882 – 1934) – генерал, сделавший карьеру в 1920-е в рейхсвере (вооружённых силах Веймарской Германии) и служивший связующим звеном между армией и политиками; рейхсканцлер Германии с декабря 1932-го по январь 1933-го года, предшественник Гитлера на этом посту и, таким образом, последний глава правительства Веймарской республики. Застрелен по приказу Гитлера во время "Ночи длинных ножей" 30 июня 1934-го года вместе со своей женой Элизабет. Хотя основной целью этой акции была расправа с руководителями СА (боевой организации Национал-социалистической немецкой рабочей партии, называвшейся также "штурмовиками" или "коричневорубашечниками"), Гитлер велел заодно убить и нескольких своих политических врагов, к СА отношения не имевших, в число которых входил и фон Шлейхер.

7

От переводчика: Эрнст Рём (1887 – 1934) – немецкий государственный, политический и военный деятель, один из лидеров национал-социалистов и руководитель СА. Рём и члены СА считали себя авангардом "национал-социалистической революции". После прихода Гитлера к власти они ожидали кардинальных перемен в жизни Германии, включая привилегии для себя. Они не догадывались, что Гитлер более не нуждался в "штурмовиках" с их опытом уличного насилия. Офицерский корпус рейхсвера требовал устранения Рёма и роспуска СА в качестве условия поддержки Гитлера. Несмотря на идейную близость, Гитлер принял решение пожертвовать Рёмом и некоторыми другими лидерами "штурмовиков".

8

От переводчика: Франц фон Папен (1879 – 1969) – немецкий государственный и политический деятель, дипломат. С июня по декабрь 1932-го года возглавлял правительство, получив назначение во многом благодаря протекции генерала фон Шлейхера, который стал военным министром. Но позже, под влиянием того же фон Шлейхера, пользовавшегося доверием президента Гинденбурга, правительство Папена было отправлено в отставку, что привело к личному конфликту между Папеном и Шлейхером, значительно поспособствовавшему дальнейшему продвижению нацистов к власти. В январе 1933-го года с разрешения Гинденбурга Папен провёл переговоры с Гитлером и вошёл в его кабинет в качестве вице-канцлера. В середине июня 1934-го года Папен выступил в Марбургском университете с речью в поддержку взглядов консервативных сил рейхсвера, а также финансовой и деловой элиты Германии, которые были недовольны нацистской риторикой и экстремизмом. Эта критика привела в ярость верхушку нацистской партии и Гитлера. В "Ночь длинных ножей" канцелярия Папена была захвачена и подвергнута обыску, а сам он на три дня оказался фактически под домашним арестом. От ликвидации его спас лично Геринг, бывший в ту пору не только премьер-министром, но и главой тайной государственной полиции (Гестапо).

9

От переводчика: Герман Геринг (1893 – 1946) – политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, являвшийся в ней вторым по влиянию после Гитлера. Занимал множество постов, сыграл важную роль в организации военно-воздушных сил Германии, люфтваффе, верховное командование которыми осуществлял практически весь период Второй мировой войны. Как военный преступник был приговорён к смертной казни, но покончил жизнь самоубийством.

10

От переводчика: Архипелаг на юго-востоке Северного моря, принадлежащий Германии.

11

От переводчика: "Чертог мёртвых" – в германо-скандинавской мифологии небесный замок, куда попадают после смерти павшие в битве воины.

12

От переводчика: Судоходный канал в Германии, соединяющий Балтийское и Северное моря. Его строительство продолжалось 8 лет, и он был введён в эксплуатацию в июне 1895-го года. Является одним из самых загруженных судоходных путей Европы. После Первой мировой войны канал стал международным, оставаясь под немецкой администрацией. Гитлер отказался от его международного статуса в 1936-ом году. После окончания Второй мировой войны канал вновь вернулся к открытому международному использованию.

13

От переводчика: Для тех, кто не читал цикл романов "Миры Эры": Генералом в семье Скарятиных называли отца Ирины, Владимира Владимировича Скарятина; Маззи – так Ирина с самого раннего детства называла свою мать, Марию Михайловну, урождённую княжну Лобанову-Ростовскую; Профессором в семье Скарятиных называли семейного учителя, Николая Алексеевича Максимо́вича; Наной в семье Скарятиных называли английскую няню Ирины, мисс Дженнингс; Шелли в семье Скарятиных называли немецкую гувернантку Ирины, фройляйн Шелл.

14

От переводчика: Йозеф Геббельс (1897 – 1945) – немецкий политик и пропагандист, один из ближайших сподвижников и верных последователей Гитлера. 30 апреля 1945-го года после самоубийства Гитлера и в соответствии с его политическим завещанием Геббельс сменил его на посту рейхсканцлера Германии. Пробыв в должности один день, он совершил самоубийство вместе со своей женой Магдой, которая перед этим отравила их шестерых детей.

15

От переводчика: Хорст Вессель (1907 – 1930) – нацистский активист, штурмфюрер СА, поэт, автор текста песни, начинавшейся словами "Знамя ввысь" и ставшей позднее гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Он умер от заражения крови после ранения в голову во время нападения на него активистов Коммунистической партии Германии. Гибель Весселя была политизирована управлением пропаганды Геббельса и впоследствии активно использовалась в нацистской агитации.

16

От переводчика: Эта версия была очевидной нелепицей, так как фон Шлейхер испытывал столь острую неприязнь к Рёму, что даже никогда не пытался скрывать этого на публике, а вот подозрения в желании фон Шлейхера восстановить в Германии монархию были, скорее всего, небезосновательны.

17

От переводчика: Энгельберт Дольфус (1892 – 1934) – австрийский политический деятель, лидер Христианско-социальной партии правого толка, позднее преобразованной в ультраправый "Отечественный фронт". Был канцлером Австрии в 1932 – 1934-ом годах. Активно противостоял политике аншлюса Австрии, проводимой Гитлером. Его привлекал итальянский фашизм, и он заручился поддержкой Муссолини в своём противостоянии с Германией. В целях предотвращения политических выступлений как нацистов, так и левых партий Дольфус отказался от созыва парламента, распустив его нижнюю палату, запретил деятельность и Коммунистической партии Австрии, и Социал-демократической партии Австрии, и Национал-социалистической немецкой рабочей партии, установив в итоге в стране авторитарный режим, известный как австрофашизм.

18

От переводчика: 12 февраля 1934-го года анархисты и социалисты подняли вооруженное восстание в Линце, тут же подхваченное Веной и другими городами Австрии. Оно было жестоко подавлено. Правительственные войска ввели в Вену артиллерию с целью устрашения восставших. В возникшей перестрелке было убито или ранено несколько сотен человек, а всего по стране с обеих сторон погибло и пропало без вести до 1600. Правительство провело массовые аресты, заполнив построенный ещё в 1933-ем году концлагерь Вёллерсдорф. Многие из лидеров социал-демократов и профсоюзного движения, не успевшие выехать из страны либо принципиально остававшиеся там, были казнены через расстрел или повешение.

19

От переводчика: Члены СС – так называемых "отрядов охраны" – военизированных формирований Национал-социалистической немецкой рабочей партии, первоначально входивших в состав СА и предназначавшихся для охраны лично Гитлера, партийных организаций и мероприятий. В 1934-ом году СС были выделены из СА в отдельную структуру и подчинены самому Гитлеру и рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. В 1933 – 1945-ом годах в ведении СС находились концентрационные лагеря и лагеря смерти. Начиная с 1936-го года в подчинение руководству СС постепенно перешли все государственные полицейские и разведывательные службы гитлеровской Германии, в том числе тайная государственная полиция (Гестапо) и военная разведка (Абвер).

20

От переводчика: Немецкое "gemütlich" – "уютно".

21

От переводчика: Фриц Тиссен (1873 – 1951) – немецкий предприниматель, ещё в 1923-ем году оказавший серьёзную материальную поддержку национал-социалистической партии и с 1930-го публично поддерживавший Гитлера и продвигавший его на пост рейхсканцлера. Критиковал погромы евреев и надвигавшуюся войну Германии со странами Запада. В сентябре 1939-го года эмигрировал вместе со своей супругой, дочерью и зятем, оказавшись в итоге во Франции. После захвата Франции немцами был арестован и выслан в Германию, где прошёл через ряд концентрационных лагерей, но выжил.

22

От переводчика: Гуго Стиннес (1870 – 1924) – немецкий предприниматель и политик, активный националист, сторонник германской экспансии в Европе.

23

От переводчика: Немецкое "grosser Skandal" – "большой скандал".

24

От переводчика: Сергей Нилус (1862 – 1929) – русский православный писатель, публицист и мистик. Активно развивал идею всемирного иудео-масонского заговора.

25

От переводчика: Альфред Розенберг (1893 – 1946) – государственный и политический деятель нацистской Германии, один из наиболее влиятельных членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии и её идеолог. Как военный преступник был приговорён к смертной казни через повешение. Стал единственным из десяти казнённых, который отказался произнести на эшафоте последнее слово.

26

От переводчика: Немецкое " Drang nach Osten" – "Поход на Восток".

27

От переводчика: В период между двумя мировыми войнами (1919 – 1939), наименование польской территории, которая отделила германский эксклав Восточная Пруссия от основной территории Германии. Эти земли были переданы Польше после Первой мировой войны по Версальскому мирному договору. За пределами Польского коридора остался город Данциг (Гданьск), где немцы представляли большинство населения.

28

От переводчика: Немецкое "Vater" – "Отец".

29

От переводчика: Вудро Вильсон, американский политик, историк и политолог, занимавший пост 28-го президента США в 1913 – 1921-ом годах, приложил немало усилий по мирному урегулированию после окончания Первой мировой войны, в результате которого Германия не была бы столь унижена и её внутриполитическая ситуация не скатилась бы к анархии и большевизму, однако не нашёл поддержки своим так называемым "Четырнадцати пунктам" со стороны других участников подготовки Версальского мирного договора от Франции, Италии и Великобритании, а также республиканской оппозиции в Конгрессе самих Соединённых Штатов.

30

От переводчика: Американская финансовая компания, занимающаяся международными банковскими операциями и в те времена дававшая путешественникам возможность приобретения и использования так называемых дорожных чеков.

31

От переводчика: Центральный банк Германии с 1876-го по 1945-ый год.

32

От переводчика: Немецкое "kolossal" – "колоссально".

33

От переводчика: Немецкое "Vaterland" – "Отечество".

34

От переводчика: Так называлось совместное советско-германское авиатранспортное предприятие, занимавшееся перевозками пассажиров и почты в Европе в 1920 – 1930-х годах. Немецкое "Deutsch-Russische Luftverkehrs" ("Deruluft") – "Немецко-российское воздушное сообщение".

35

От переводчика: Луи Блерио (1872 – 1936) – французский изобретатель, авиатор и предприниматель. Стал первым пилотом, перелетевшим Ла-Манш ещё в 1909-ом году.

36

От переводчика: Крупнейшее морское сражение Первой мировой войны, в котором сошлись германский и британский флоты. Произошло 31 мая – 1 июня 1916-го года в Северном море близ датского полуострова Ютландия в проливе Скагеррак. Со стороны Британии всем флотом командовал адмирал Джон Джеллико, а входящими в него линейными крейсерами – адмирал Дэвид Битти. Со стороны Германии флотом руководил адмирал Рейнхард Шеер. Обе страны заявили о своей победе: Германия – в связи со значительными потерями британского флота, а Британия – в связи с явной неспособностью германского флота прорвать британскую блокаду.

37

От переводчика: Немецкое "Kameraden" – "Товарищи".

38

От переводчика: Немецкая 420-миллиметровая мортира.

39

От переводчика: Знаменитый пивной сад в Берлине.

40

От переводчика: Американский вестерн 1934-го года.

41

От переводчика: Немецкое "bitte" – "пожалуйста".

42

От переводчика: Немецкое "danke schön" – "большое спасибо".

43

От переводчика: Немецкое "Warten sie, warten sie" – "Погодите, погодите".

44

От переводчика: По-английски "Mothersill's" – популярное в 1930 – 60-х годах канадское средство, как облегчавшее, так и предотвращавшее морскую болезнь, укачивание в самолётах и поездах, тошноту и головные боли во время движения в транспорте, скалолазания и т.п.

45

От переводчика: Немецкое "verboten" – "запрещено".

46

От переводчика: Чуть больше 900 метров.

47

От переводчика: Немецкое "fabelhaft" – "фантастически".

48

От переводчика: Немецкое "ganz kaputt" – "совсем сломалась".

49

От переводчика: По-немецки "Frisches Haff", что означает "Свежий залив", – лагуна в южной части Балтийского моря, отделённая от моря многокилометровой песчаной косой. Сейчас называется Калининградским заливом, поскольку на нём находится город Калининград – бывший Кёнигсберг.

50

От переводчика: Ныне город Советск в Калининградской области.

51

От переводчика: Обо всём этом подробно рассказывается в моём романе "Миры Эры. Книга вторая. Крах и надежда".

52

От переводчика: Французское "charmante" – "очаровательная".

53

От переводчика: Такое прозвище отец Ирины дал ей, когда она была ещё совсем маленькой девочкой.

54

От переводчика: Такое прозвище, взятое из сказки Андерсена "Маленький Тук", Ирина дала ей, когда была ещё совсем маленькой девочкой.

55

От переводчика: Такое прозвище Татьяна дала Ирине во времена её раннего детства.

56

От переводчика: Короткометражный анимационный фильм Уолта Диснея, вышедший в 1934-ом году и совмещавший героев из сказок "Три поросёнка" и "Красная шапочка". Знаменитая песенка оттуда известна в русском переводе как "Нам не страшен серый волк".

57

От переводчика: Французское "Un clou, monsieur" – "Гвоздь, сэр".

58

От переводчика: Французское "Je ne sais pas" – "Я не знаю".

59

От переводчика: Настоящая фамилия по отцу-украинцу, балетмейстеру, – Феса́к или Фисакова, однако позже она взяла фамилию матери-шведки, прима-балерины Киевского театра оперы и балета. Была советской и позже американской актрисой кино. До 1929-го года снималась в СССР, а в 1930-ом году эмигрировала и продолжила карьеру в Европе и Соединённых Штатах.

60

От переводчика: Так и случилось. В рамках политики реконструкции кладбищ и в связи с созданием так называемого "Некрополя мастеров искусств" советские власти в 1935 – 1937-ом годах осуществили перепланировку расположенного на бывшей территории Александро-Невской Лавры Тихвинского кладбища, свезя туда из других мест по всему городу около шестидесяти надгробий, объявленных историческими и художественными ценностями, и упразднив там многие могилы, которые, по их мнению, таковыми не являлись.

61

От переводчика: Евангелие от Матфея, глава 23, стих 27 – из обращений Иисуса к книжникам и фарисеям, лицемерам.

62

От переводчика: Историософский роман знаменитого русского писателя и религиозного философа Дмитрия Мережковского о Леонардо да Винчи, где показано возвращение античных ценностей великими художниками эпохи Возрождения после монашески сурового Средневековья.

63

От переводчика: Макет под названием "Сукхавати – Чистая земля Будды Амитабхи" был создан монахами старейших буддийских монастырей Бурятии.

64

От переводчика: Для тех, кто не читал цикл романов "Миры Эры": Докой все в семье Скарятиных называли семейного доктора, Иосифа Адамовича Круко́вича, поляка по происхождению.

65

От переводчика: Имеется в виду семейная легенда, гласившая, что из-за участия прадеда Ирины Якова Фёдоровича Скарятина в убийстве императора Павла I на род было наложено проклятие на три поколения и старшие представители мужского пола в каждом из них должны были умереть насильственной смертью. В частности, дед Ирины Владимир Яковлевич Скарятин, будучи егермейстером императорского двора, пал от шальной пули во время охоты. Об этом подробно рассказывается с моими детальными комментариями в сносках в книге "Первая на возвращение. Аристократка в Советской России".

66

От переводчика: Речь здесь идёт о трёх сыновьях великого князя Константина Константиновича, Иоанне, Константине и Игоре, которых вместе с другими членами дома Романовых в ночь на 18 июля 1918-го года зверски убили под Алапаевском.

67

От переводчика: Французское "folle journée" – "безумный день".

68

От переводчика: Порядка тридцати копеек, ведь один доллар тогда равнялся одному рублю пятнадцати копейкам.

69

От переводчика: По-английски "Muir and Merrilees" – один из крупнейших торговых домов в Российской империи, основанный двумя шотландцами – Мюром и Мерилизом – и имевший большие магазины в Санкт-Петербурге и Москве. В самом главном из них, открытом в 1908-ом году на Театральной площади рядом с Большим театром и национализированном советской властью после революции, с 1933-го года располагается ЦУМ (Центральный универсальный магазин).

70

От переводчика: Имеется в виду ГУМ (Государственный универсальный магазин) на Красной площади.

71

От переводчика: Единица объёма сыпучих товаров, используемая в английской системе мер. Один бушель равняется 35 почти с четвертью литрам.

72

От переводчика: Посёлок в 50 километрах от Минска, который в те времена находился на границе с Польшей.

73

От переводчика: Немногим более девяти с половиной тысяч километров.

74

От переводчика: Подразумевается начальный период становления Соединённых Штатов и завоевания Дикого Запада.

75

От переводчика: Порядка 45 метров.

76

От переводчика: Замок Паскевичей, родственников Ирины по материнской линии, детально описан в главе "Гомель" моего романа "Миры Эры. Книга первая. Старая Россия".

77

От переводчика: Имеется в виду стихотворение Александра Сергеевича Пушкина "Бородинская годовщина", в котором вместе с другим своим творением того же 1831-го года "Клеветникам России" он выразил свои взгляды на подавление Польского восстания, будучи твёрдым противником польской независимости, в которой видел прямую угрозу для российской государственности.

78

От переводчика: Французское "La Petite Marechale" – "Маленький Маршал".

79

От переводчика: Речь идёт о Мариано Тельес-Хироне, являвшемся 12-ым герцогом де Осуна, известным по всей Европе (в том числе и в России, где он возглавлял испанское посольство с 1856-го по 1868-ой год) своим эксцентричным образом жизни и непомерными тратами из личных средств – он даже отказался от своего государственного жалованья посла и заявил, что возьмёт целиком и полностью на себя содержание посольства Испании в России.

80

От переводчика: Путеводитель, название которого происходит от фамилии немецкого издателя Карла Бедекера – составителя наиболее известной продукции подобного рода.

81

От переводчика: Польское "Jeszcze Polska nie zginęła" – "Ещё Польша не погибла".

82

От переводчика: Немецкое "Deutschland über alles!" – "Германия превыше всего!"

83

От переводчика: Речь идёт о наркоме по иностранным делам СССР Максиме Литвинове, представлявшем страну в Лиге Наций с 1934-го по 1938-ой год.

84

От переводчика: По-немецки "Grünes Gewölbe" – "Зелёный свод" – это музейная коллекция драгоценностей в Дрездене, бывшая княжеская сокровищница Веттинов, охватывающая период от Ренессанса до классицизма. Одна из самых известных и богатейших сокровищниц мира.

85

От переводчика: Фигурная композиция "Дворцовый приём в Дели в день рождения Великого Могола Аурангзеба", выполненная из золота, более 5 тысяч бриллиантов, а также рубинов, изумрудов, большого сапфира и жемчужин. Один из главных экспонатов музея.

86

От переводчика: Основной перевал через Белые горы в штате Нью-Гэмпшир, США.

87

От переводчика: Знаменитый датский астроном, астролог и алхимик эпохи Возрождения.

88

От переводчика: Буржуазно-демократическая революция в Чехии 1848 – 1849-го годов.

89

От переводчика: Чешский проповедник, мыслитель, идеолог чешской Реформации. Стал национальным героем чешского народа.

90

От переводчика: Теолог консервативного иудаизма в США.

91

От переводчика: Один из архангелов в иудейской каббале.

92

От переводчика: То́маш Ма́сарик (1850 – 1937) – чехословацкий политический деятель, один из лидеров движения за независимость Чехословакии и в течение 17 лет её президент.

93

От переводчика: Немецкое "nicht hinauslehnen" – "не высовываться".

94

От переводчика: Тюремный фургон для перевозки арестованных.

95

От переводчика: Энгельберт Дольфус был очень маленького роста, над которым постоянно насмехались его оппоненты.

96

От переводчика: Американская мелодрама 1933-го года, которую снял режиссёр Сидни Франклин и выпустила компания Метро-Голдвин-Майер. Сюжет основан на одноимённой театральной пьесе, созданной американским драматургом Робертом Эмметом Шервудом. В ней эрцгерцог, изгнанный из Австрии, возвращается в Вену для общения со своими старыми друзьями и встречается с бывшей любовью своей жизни, которая уже замужем за психоаналитиком.

97

От переводчика: Анна Захер, в девичестве Фукс, жена Эдуарда Захера, основателя отеля, которая с молодых лет показала себя весьма предприимчивым и деловым человеком, став правой рукой мужа в деле управления отелем, а после его смерти в 1892-ом году полностью взяв управление на себя. В 1930-ом году умерла прямо на работе.

98

От переводчика: У Анны Захер имелся свой неповторимый стиль: она постоянно курила сигары и не расставалась с двумя французскими бульдогами.

99

От переводчика: Отряды самообороны – военизированное объединение, действовавшее в Австрии с 1919-го по 1938-ой.

100

От переводчика: Эрнст Рю́дигер Шта́ремберг (1899 – 1956) – австрийский политический деятель, главный организатор австрийских фашистов. Занимая посты министра внутренних дел Австрии (1930) и вице-канцлера (1934 – 1936), а также будучи руководителем хеймвера, нёс ответственность за разрушение парламентаризма в Австрии. Накануне аншлюса Австрии Германией неожиданно изменил свои позиции и стал ярым сторонником независимости своей страны. После её оккупации германскими войсками эмигрировал, был лишён австрийского гражданства и участвовал в борьбе с нацизмом.

101

От переводчика: Антон Ри́нтелен (1876 – 1946) – австрийский политический деятель. Будучи членом Христианско-социальной партии и послом в Италии, тем не менее симпатизировал австрийским нацистам, и во время путча 1934-го года убийцы Дольфуса попытались провозгласить его канцлером Австрии. После провала путча был осуждён на пожизненное заключение за государственную измену. Был освобождён после аншлюса, но в политике больше участия не принимал.

102

От переводчика: Курт Шу́шниг (1897 – 1977) – австрийский политический деятель, один из главных лидеров австрофашистского режима, занимавший пост канцлера Австрии после гибели Дольфуса вплоть до аншлюса страны Германией, когда был арестован и сначала содержался в застенках гестапо, а с 1941-го по 1945-ый год находился в концентрационных лагерях Дахау и Заксенхаузен (последний знаменит тем, что там же содержались сын Сталина Яков и Степан Бандера).

103

От переводчика: Чуть более полутора метров.

104

От переводчика: Пограничный перевал в восточных Альпах между Австрией и Италией. Немецкое вторжение в Австрию в поддержку путча было предотвращено благодаря гарантиям независимости и дипломатической поддержке, предоставленным Австрии фашистской Италией. Её диктатор Муссолини, на которого ориентировался Дольфус, узнав о путче, отправил на границу с Австрией три итальянские дивизии.

105

От переводчика: Этот случай детально описан в главе "Дача в Царском и арест" моего романа "Миры Эры. Книга вторая. Крах и надежда".

106

От переводчика: Франц Иосиф I (1830 – 1916) – с 1848-го года император Австрии, король Богемии и апостолический король Венгрии, с 1867-го года император Австро-Венгрии.

107

От переводчика: Вильгельм Ми́клас (1872 – 1956) – австрийский политический деятель, президент Австрии (1928 – 1938), крайне непопулярный среди австрийских нацистов, потому что отверг отмену смертного приговора по отношению к убийцам Дольфуса. После аншлюса был посажен под домашний арест и отстранён от политической жизни страны.

108

От переводчика: Опера немецкого композитора Рихарда Вагнера.

109

От переводчика: Красивейшая немецкая деревня в Верхней Баварии в 90 километрах от Мюнхена. Известна на весь мир тем, что там, в память о счастливом избавлении её жителей от чумы, с 1634-го года каждые 10 лет с несколькими перерывами на войны и другие неприятности разыгрывается под открытым небом представление-мистерия "Страсти Господни".

110

От переводчика: Военнообязанные запаса второй очереди.

111

От переводчика: Пивная, где основали нацистскую партию.

112

От переводчика: Итальянское "forestieri" – "иностранцы".

113

От переводчика: Гимн итальянской Национальной фашистской партии. Итальянское "giovinezza" – "молодость".

114

От переводчика: Итальянское "Il Duce" – "Вождь".

115

От переводчика: Патриотическая песня. Итальянское "La Patria" – "Родина".

116

От переводчика: Итальянское "non dimenticare" – "не забывайте".

117

От переводчика: Французское "le fameux Monsieur Hichens" – "знаменитый месье Хиченс".

118

От переводчика: Итальянское "Natale" – "Рождество".

119

От переводчика: Прорыв в августе 1914-го года, в начале Первой Мировой войны, двух германских военных кораблей, линейного крейсера "Гёбен" и лёгкого крейсера "Бреслау", в Константинополь через акваторию, находившуюся на тот момент под контролем британского Средиземноморского флота. Германцы умудрились избежать столкновения с превосходящими силами противника и достигли цели, после чего были переданы в состав турецкого флота.

120

От переводчика: Русский бронепалубный крейсер, участвовавший во время Русско-японской войны в Цусимском сражении, но уцелевший и вернувшийся позже на Балтику.

121

От переводчика: Итальянский трансатлантический лайнер.

122

От переводчика: Итальянское "La Bella Napoli" – "Красивый Неаполь".

123

От переводчика: Итальянское "stupido" – "тупица".

124

От переводчика: Холмистый выступ в море в северной части Неаполитанского залива, откуда открывается один из лучших видов в Неаполе и находятся несколько античных достопримечательностей.

125

От переводчика: Древнеримский дорожный туннель внутри Позиллипо, который позже назвали криптой и связали с именем античного поэта Вергилия.

126

От переводчика: Озеро близ Неаполя, представляющее собой заполненный водой вулканический кратер почти круглой формы. В "Энеиде" Вергилия Эней спускается в Аид через пещеру рядом с этим озером.

127

От переводчика: Древнеримский город-курорт.

128

От переводчика: Древнеримский город близ Неаполя, погребённый под слоем вулканического пепла в результате извержения вулкана Везувий в 79-ом году нашей эры.

129

От переводчика: В греческой мифологии богиня луны, чародейка и колдунья.

130

От переводчика: Аксель Му́нте (1857 – 1949) – шведский врач и писатель, своими руками построивший на Капри виллу и в честь неё назвавший своё главное произведение "Легенда о Сан-Микеле", которое стало мировым бестселлером.

131

От переводчика: Итальянское "ritirata" – "туалет".

132

От переводчика: Викто́р Эммануи́л II (1820 – 1878) – король Сардинского королевства c 1849-го года, а с 1861-го года первый король единой Италии, которому приписывают выдающиеся заслуги в деле её объединения.

133

От переводчика: Братья Гракхи – устоявшееся обозначение двух известных древнеримских реформаторов, Тиберия и Гая. Оба были убиты своими политическими оппонентами.

134

От переводчика: Итальянское "fratelli" – "братья".

Content

Ирина Скарятина, Виктор Блейксли
Новые миры взамен старых

Часть Первая. Германия

По пути в Гамбург

Первая кровавая чистка

Битва за марку

Военные музеи и старые друзья

Первая на полёт назад

Часть Вторая. СССР

Приход моды в Ленинград

Гостиница "Астория"

Церковь и государство в 1905-ом

Суеверия и религия

Жизнь Зины в Выборгском районе

В царских дворцах

Транспорт и американцы

В деревне и в Москве

Цель большевизма

Из Москвы в Варшаву

Часть Третья. Митропа

Воспоминания о Польше

За кофе о Германии и России

Дрезден и Прага

Свидетели путча

Обераммергау и Мюнхен

Новая Италия

Послесловие переводчика

Примечания