Угляренко Пётр Владимирович

Поражение гроссмейстера

Пётр Владимирович Угляренко

Перевод с украинского на русский: Евгений Роменович Сова

Рассказы

Закарпатское областное книжно-газетное издательство

Ужгород, 1963 год

Последнее свидание

Не хотелось Фоме возиться с теми ботами, но Настя настояла: мол, поедешь, а мне и выйти не в чем. Осень, всё зальет, что и шагу не ступишь. Включил лампочку, которая качалась низко над самым столом, бросил на стульчик, обитый кожей, подушечку, завязал фартук. Совсем новые боты, а прохудились. Наклеит заплатку и готово. Подсунул на краешек бутылочку с клеем, рашпилем зачищал резину, думал: давай бабе боты, когда сапоги целые, как раз на непогоду. Так чистенькие и будут стоять, пока не вернётся. Вдруг подобрел - пусть. С тех давних пор, как получил письмо с фронта и понял, что теперь навеки остались одни, - ни в чём Насте не перечит, пусть ей будет легче. Она не знает, но видно, догадывается, потому что иногда находит на неё такая грусть, что страшно смотреть, будто ум теряет. Друг друга поддерживают, потому что и ему иногда бывает так, что жить не хочется.

Капнул клеем на зачищенное место, растёр пальцем, дунул, чтобы скорее сохла резина. Через окно увидел во дворе Настю с корзиной через плечо. Вернулась с базара. Улыбнулся про себя - собирает в дорогу, будто он неизвестно куда едет. Два дня суетится. На сундуке - гора пирогов, полно всякой жарки. Придётся выбрасывать, если не будет кому отдать. Говорят люди, что в санатории кормят на поправку. Век прожил, да не видел, что оно такое. А тут говорят, езжай, Фома, подлечи свою печень. Даже путёвку в дом принесли. Не забыли. Хоть третий год на пенсии, а помнят. Не шутка - тридцать лет изо дня в день на поле. И звеньевым, и бригадиром. Ещё и сапожничество. Никому не отказывал, когда надо что-то пошить, починить. Наклеил заплатку, придавил сверху колодкой, чтобы крепче взялась.

Вошла Настя, тяжело опустилась на скамью.

- Устала?

Сняла с головы платок, стряхнув, сложила на коленях. За уши заложила волосы, которые тоненькими седыми прядями свисали на лицо. Тяжело дышала. Сдаёт старуха. Он ещё ничего, держится, а Настя с каждым днём слабеет. Как одну оставит? Поставил боты на стол, чтобы видно было - уже залатал:

- Может, я не поеду, а?

- Езжай, езжай, ты что! - встрепенулась, будто чего-то неожиданно испугалась.

- А ты как?

- Ничего. Бог даст - как-то переживу.

Насте надо в санаторий, а они - ему путёвку. Возраст такой, что как-то бы дожил и так. Всё равно не много осталось. Напугался, подумав, что может остаться на свете один, без бабы, среди четырёх стен, среди добра, которое за долгие годы насобирали. Для Якова, думали. А теперь кому останется? Ком подкатил к горлу, забило дыхание. Отвернулся, прокашлялся и, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, спросил:

- Что там среди людей слышать?

- Говорят, Евсей вернулся.

- Евсей?

- Руденков, из Стебного. С войны слухов не было, а теперь пришёл.

- Вернулся... Может, и Яков? Я видел сон. Как будто иду за плугом, а вой стоит в конце поля. Сначала не узнал - солнце ослепило, а потом вижу - Яков. Такой, как и был - молодой, безусый, только одежда на нём аж искрится, горит. Побежал к нему, а добежать не могу. А он смеётся, говорит: не надо, папа, я сам приду к вам, объявлюсь, когда будет время... Что ж - другие приходят. Сколько вернулось, что и вестей не было. Может, и Яков явится?

Молча стал одеваться. Настя не спрашивала. Накинула платок и вышла вслед за ним.

Шли напрямик по тропинке через почерневшие от непогоды покосы. Фома с корзиной яблок впереди, а Настя в нескольких шагах позади. Стебный за рекой, за лугами, густо заставленными копнами. Когда-то и Стебный и их Забуча были одно хозяйство, одна артель. Имел коня и в бригаду ездил верхом. Кавалерист старый, с первой войны, потом с гражданской. С Будённым на белополяков ходил. Яков тоже в лошадях разбирался. Малый, ещё и шести не было, а уже гонял верхом. Впервые, когда увидел его на коне - испугался, подумал: упадёт ребенок, разобьётся. Пастухи научили. С Настей всегда в работе, а он с пастухами. Как-то до полуночи бегал, ища парня, всё село поднял, нашёл на ночном с лошадьми. Тут, под Стебным... Всыпал немного, чтобы знал, как отца-мать уважать. Самому жалко было, уговаривал: просись, сынок, говори, что больше не будешь. Только зубы стискивал. Маленький, а с характером.

С Евсеем вместе в школу ходили. И вот Евсей вернулся, а Якова нет и никогда не вернется. Те, кто пал в бою, не возвращаются. И Яков пал, где-то в Карпатах, под Ужгородом. Геройской смертью. В документе написано. Из штаба прислали. Хорошо, что встретил почтальона, потому что Настя бы не выдержала. Ничего не знает, надеется. Живёт надеждой, что когда-нибудь постучится в окошко...

У моста подождал, пока подойдёт. Пропустил вперед, поддержал, потому что дощатый настил на проводах, шатается. Тропинка запетляла над рекой. Хотелось Фоме знать, о чём думает Настя. Оборачивался, ждал, что она окликнет его, заговорит. Нет, шла молчаливая, задумчивая, раз за разом качая головой.

Вскоре показались огороды и сады, за которыми - белые цинковые крыши Стебного. К дому Руденкова повёл Фома Настю через огороды, через пожелтевшую, сухую картофельную ботву, прибитую дождями к земле. Во дворе никого, прикрыты ставни. Вылез из будки пёс, замахал хвостом. «Узнал», - подумал Фома, бросая собаке кусок хлеба. Когда ещё жил старый Руденко, часто гостил у него. Вспоминали ребят, как были парубками они в Забуче и Стебном. Немного не дожил, чтобы увидеться с сыном. Легче бы и умиралось. А жена ещё раньше, в голодный год после войны. Постучал палкой о каменные ступеньки перед крыльцом:

- Эй... Есть кто живой?

- Господи, тише... - выскочила из дверей раскрасневшаяся молодая женщина с расстёгнутой кофтой - видно, кормила младенца. Узнал - Докия, самая молодая из рода, которая недавно из Забучи парня в приёмы взяла. Сбросил шляпу, вытер пот со лба:

- Привет, Докия.

- Здравствуйте.

- А что, Евсей дома?

- Спит.

- Разбуди его, пусть выйдет.

Докия какое-то мгновение в нерешительности постояла на крыльце, а потом скрылась в доме, откуда слышался детский плач. Корзину с яблоками Фома поставил на ступеньки. Видел, что Настя еле держится на ногах, устал и сам, но Евсея хотел дождаться стоя. Евсей... Привёл старуху спрашивать за Якова, а его и косточки сгнили. Как будто хотел осмотреть двор - отвернулся. Не к лицу мужчине плакать.

Вышел на крыльцо хозяин - с широкой, на всю голову лысиной. Худой, морщинистый, как старый дед. Знал: перед ним Евсей, Якова товарищ, а смотрел и не мог поверить. Ничего не осталось в нём от того парня, которого в сороковом провожали в войско... Мелькнуло: вернулся бы Яков, и его, может быть, не узнал бы. Да нет, Яков не вернётся... Просто голова затуманивается от тех мыслей. Так и стояли молча. Во дворе - Фома с Настей, а на крыльце, на две ступеньки выше, - Евсей. Наконец Фома собрался с духом, подступил на шаг.

- Это ты, Евсей?

- Я,

- Не узнаёшь?

- Дядя Фома из Завучи, - поспешила на помощь брату Докия.

- А... - Евсей недоверчиво посмотрел вниз. Фома подхватил корзину с яблоками:

- Гостинец вот... Золотой ренет. Яков сажал, твой товарищ. Не встречал, случайно, в тех краях, откуда прибыл?

- Нет, - покачал головой Евсей и спросил: - Яков что, тоже безвестно?

- Безвестно... Сколько лет ни слуху, ни духу, а вот мать надеется. - Спохватился, добавил: - вдвоём надеемся... Люди приходят. И ты вот вернулся. Скажи хоть, далеко тебя судьба занесла?

- Далеко. В Австралию - слышали такую землю?

- Слышали, когда Яков учился. Рассказывал - за морями и океанами.

- За морями.

- Так, говоришь, Якова не встречал?

- Не приходилось.

Посмотрел на Настю. Словно окаменела. Только пальцы дрожат на опущенных бессильно руках. И ничего не скажет, не спросит, не придёт ему на помощь... потому что уже не находит слов говорить с Евсеем. Если бы позвал в дом... А то какой-то недовольный, нахмуренный. Будто сердитый на кого-то, чего-то боится. Взял старуху за плечо.

- Пойдём, Настя.

- Пойдём.

- Прощай, - повернулся к Евсею.

- Идите...

Евсей стоял на крыльце, смотрел вслед, а собака бежала за стариками, жалобно скулила, будто просила прощения за молодого хозяина, который так неприветливо встретил гостей. Только у моста пёс остановился, не зная, бежать ли дальше или возвращаться назад. Фома сошел с дороги:

- Может, немного отдохнем?

Настя отдышалась после быстрой ходьбы. Знал, что надо заговорить с женой, успокоить и утешить, но никакие слова не шли на ум. Думал о далёкой Австралии. Яков когда-то книжку читал, а потом рассказывал. Оба с матерью слушали. О бескрайних степях, где вместо зайцев водятся кролики, что сколько бы ни было охотников, а их не пострелять. О диких животных, что в сумках под животом носят маленьких. Странная, далёкая страна. Заскучал за домом Евсей, не выдержал...

А сколько ещё там и по всему миру человеческих сыновей... Матери и отцы только зря ждут. Настя легла на траву, запрокинула вверх голову. Испугался:

- Что с тобой?

Захлипала, заслонившись платком. Не успокаивал - пусть выплачется, легче станет. Затихла, кончиками платка обтёрлась. Вдруг вскочила и зашлёпала по дощатому настилу. Так уже и шли домой: Настя впереди, а Фома понемногу плёлся за ней. И корзина с яблоками не обременяла, потому что её оставил там на ступеньках, а еле переставлял ноги. Уже подходя к своему дому, догнал Настю, спросил:

- Что скажешь - таки приехал?

- Приехал.

- Может, и наш Яков там, в Австралии?

- Кто его знает.

Только когда оказался в доме, почувствовал Фома, что у него неудержимо разболелась печень. Схватился обеими руками за бок и лёг в постель. Настя принесла грелку, и тогда стало легче. Долго не спал, прислушиваясь, как дышит старуха. Несколько раз вставал, подходил к её кровати. Шёпотом звал - не отзывалась. А ему хотелось разбудить жену, рассказать, как когда-то давно получил смертное сообщение и что по сей день хранит его. Сели бы они вдвоём и поплакали над злой судьбой, которая забрала от них сына, одиночку. И фотографии не осталось, лишь маленькая с отрезанным уголком, снимался на паспорт. Не осмелился, решил: пусть и до смерти не знает. Тайну спрячет в себе, пусть ждёт, надеется. С надеждой лучше, чем без надежды. Лишь под утро заснул. И снилось ему, будто шёл в поле и, повернувшись лицом к солнцу, звал сына: «Где ты, Яков, отзовись?» Но вместо Якова на голос откликнулся Евсей. Стоял на мостике через реку и смеялся - волосатый весь, без рубашки, с гнилыми пеньками во рту вместо зубов. Натерпелся страху, проснулся мокрый.

В доме пахло свежеиспечённым хлебом. Слышалось, как в кухне хлопочет Настя, гремя посудой. На дворе серело. У стены принимал причудливые очертания старинный комод. Там, в верхнем ящике, альбом с фотографиями и между ними маленькая картонка. Всё, что осталось от их сына. И ещё с детских лет дырявые штанишки, заляпанные чернилами.

В кухне опять что-то лязгнуло. Не спится Насте, возится. То ли с молодости так привыкла и иначе не может, то ли для того, чтобы время быстрее шло. В заботах дни уплывают, как вода. Открыв из кухни дверь, Настя позвала:

- Фома, вставай... Уже час.

Поднялась на рассвете, чтобы собрать его в дорогу, а он и забыл, что утром на поезд. Спустил ноги с кровати. Зачем ему ехать? Может лучше отнесёт путевку, пусть другие, помоложе лечатся, а для его печени и грелка хороша? Уже давно дальше своего районного городка не выезжал. Страшно отрываться от дома. Обеими руками почесал затылок.

- Не чешись, - снова заглянула Настя в дверь.

- Знаешь, Настя...

- Что?

- Может, я не поеду? Зачем мне?

- Ты вылечишься.

- А ты же как - одна, без меня?

- Переживу как-нибудь.

- Как будто ты меня выталкиваешь, хочешь, чтобы я уехал, а?

- Конечно... хочу.

Упаковала чемодан, набила сумку продуктами. Взяла на плечи, вынесла из дома. Фоме не осталось ничего другого, как пойти за Настей.

Подошёл поезд. Фома занёс вещи на своё место и вышел в тамбур. Настя, повязанная белым платочком, стояла на перроне и смотрела не на него, Фому, а куда-то вдаль. Как будто бы действительно вытолкнула его из дома, чтобы остаться одной. Если бы молодой - может и приревновал бы. Когда-то же переживал, глядя, как за Настей ухаживают мужчины. Хороша была и, пока не поженились, ухажёров имела много. А теперь и ревновать не может. Старая, еле дышит, а тех, кто когда-то хотел отбить от него Настю, давно и на свете нет. Только вдвоём они остались...

В душе поднималась тревога. Выпроваживает Настя его из дома, не хочет, чтобы остался. Никогда раньше этого не было. Всегда упрекала, когда на час-другой опаздывал, не спала, ожидая. А теперь - что случилось с Настей? Застыла на одном месте, хоть бы обернулась, посмотрела. Уже хотел крикнуть – «Настя», но протяжно загудел локомотив, неожиданно дёрнулся, вагон закачался и поплыл мимо перрона. Тогда Настя оглянулась, стянула с головы платочек, замахала им в воздухе, крича:

- Прощай, Фома.

Сказала: прощай... Словно расставались навек, как будто никогда уже не встретятся, не увидятся. Тяжёлая грусть начала овладевать душой. Представлялось Фоме, что через месяц он вернётся домой, а Насти нет. Зачем тогда ему жизнь? В тот же миг сердце у него не выдержит, разорвётся. Сам он не хочет оставаться, не хочет. Что с его жизни? Ни людям, ни себе... За окном каждую минуту менялся пейзаж: но Фома ничего не замечал. Перед глазами всё время стояла старая его жена Настя с белым платочком в руках. Думал - как она одна, больная? Молил судьбу, чтобы застал её живой, когда вернётся с лечения. Дал себе слово - вернётся, тогда всё расскажет Насте, чтобы хоть перед смертью знала правду. Не хватит у него сил свою тайну забрать с собой в могилу.

Думал Фома о своём и не замечал, какие люди едут с ним в вагоне, какие станции проходит поезд. Ничего не ел, забыв, что под лавкой полная сумка пирогов и жаркого. Успокоился лишь к вечеру. Выглянул в окно, засмотрелся на трактор, который тянул за собой по чёрной пашне три сеялки. Лёгкая пыльца поднималась из-под колёс. Залюбовался простором, думал - что может быть милее сердцу земледельца, чем видеть широкую степь, а на ней трактор, сеять хлеб и представлять, как зашумит он колосьями?! Земледелец с деда-прадеда и сына растил для земли. Якова. Думал, вернётся из войска и пойдёт к нему в бригаду. Будет радоваться мать, встречая отца и сына с работы... Не порадовалась. Жизнь проходит в слезах, в тревоге, в муках. Трактор развернулся, парень-прицепщик махнул фуражкой. Фоме показалось, что он приветствует его, желает ему счастливой дороги, доброй удачи. Только какой удачи уже ждать на старые дни, на преклонный возраст? Говорил про себя: тебе удачи, парень, у тебя вся жизнь впереди.

Фома даже не заметил, как заборонованное поле и трактор на нём остались позади. Железную дорогу тесно обступили здания. Рядом с вагоном побежала ещё одна колея, потом вторая. И уже их стало столько, что трудно и сосчитать. Длинные ряды товарных вагонов и пассажирских поездов. Забившись куда-то в середину, поезд, которым ехал Фома, остановился. Фома из своего вагона видел, что делается в соседнем поезде. Оттуда смотрела на него девочка с красным бантиком на голове. Женщина с книжкой тоже то и дело бросала взгляд на окно. Вошёл проводник с двумя стаканами чая на подносе. Женщина отложила книжку, подсунулась ближе к окну, отхлебнула из стакана. Молодая, красивая женщина и с ней дочь, - думал Фома. Мелькнуло - он на курорт, а они, вероятно, оттуда, загорели на солнце, почернели... Соседний поезд начал двигаться. Фоме показалось, что составы уже расходятся, но к его окну подкатил второй вагон и остановился. Внимание Фомы привлекла белая эмалированная табличка вдоль вагона. Прочитал на ней: «Москва-Ужгород».

От неожиданности аж зарябило в глазах. Москва-Ужгород... Это там, в Карпатах, где сложил голову Яков... На военном кладбище его могила... Долгие годы мечтал: оставить работу, всё, хоть ступить ногой на ту землю, которую полил своей кровью Яков... Только мечтал. Потому что, что бы сказал Насте? Не мог отобрать у неё надежды, что лишь одна держит её на свете. А время шло, отходили за днями дни, шли годы. Даже карта, которую купил в своём сельмаге - почернела, потёрлась, и на ней уже не разобрать, где те Карпаты, среди которых Ужгород, военное кладбище с могилой Якова. Он едет на море, а тот, соседний, поезд - в Ужгород. Ошибся значит и та женщина с ребёнком не с моря. Гостила, вероятно, в Москве, а теперь возвращается домой. Возила внучку показать деду и бабе... А ему надо лечить больную печень... Спохватился: о чём он думает, чем забивает голову? Ему надо быть там, в том поезде. Не нужно моря. Пусть везёт его в Карпаты, к Якову. Испугался - поезд сейчас отойдёт, а он и не успеет. Немного, всего одна минута нужна, чтобы перескочить из одного вагона в другой. Схватил чемоданчик и как раз успел, потому что поезд уже тронулся. С разгона вскочил на подножку. Уже потом вспомнил, что оставил в том, первом поезде сумку с продуктами, которые запаковала ему Настя в дорогу. Напрасно только рано вставала, беспокоилась.

Пережил немало неприятностей Фома, пока доехал до Ужгорода. Платил штраф, покупал новый билет. Подчинялся всему, лишь только бы его не высадили. Рассуждал: день-два переживёт, а потом домой. Удивится Настя, что так рано вернулся. Скажет, что море ему не понравилось, мол, ему лучше, когда Настя сделает грелку. Побеспокоится немного, потом поймёт... Завуч посмеётся, что старый Фома сбежал из санатория. Несколько дней почешут языки, а потом всё пройдет. Появится что-то другое, о чём люди будут говорить, а старое забудется. А может, наступит такое время, что он всё расскажет Насте...

Ужгород встретил прибывших дождём. Мелкий, колючий, он сеялся с тёмного, обложенного облаками неба, как сквозь решето. Впереди, перебрасывая большой чемодан из одной руки в другую, шла женщина с дочерью, которую видел в окно из своего курортного поезда. Догнал, взял девочку за руку:

- Вы местные?

- Нет. - Женщина поставила чемодан на мостовую. - В гости.

- К деду? - улыбнулся девочке, которая, узнав Фому, удивлённо заморгала глазками.

- К деду, - вздохнув, сказала женщина, снова берясь за чемодан.

В вокзале растянулся на скамейке, ожидая рассвета. Снова думал о Якове, которого война оторвала от родного дома и занесла далеко за горы, о которых помнил ещё с первой войны. Шли на Карпаты, а вернулись на Краков. Забучанцев и тогда здесь полегло немало. «Что это за горы Карпаты, - крутилось в голове, - что столько крови забрали?» Гор не видел, но казались они Фоме чёрной высокой стеной, потому что проезжали их ночью, и сколько не всматривался в окна, видел только темноту, будто те горы от него мир заслонили. Вспоминал Настю - как она там одна, без него справляется?

Первым утренним автобусом, подошедшим к вокзалу, доехал до маленькой базарной площади в центре, которая с каждым мгновением всё больше и больше наполнялась человеческим гомоном. Удивлённо прислушивался к незнакомой речи, боялся, что никто его не поймёт. Но мальчик, к которому он обратился, не только его понял, но и вызвался показать дорогу. Шли по узенькой улочке вверх, пока не остановились перед высокой металлической оградой. Поблагодарил мальчика и попрощался, потому что хотел войти на кладбище один. Пусть наедине побудет со своим сыном, Яковом. Пусть расскажет ему всё, о чём думал целые годы, как плакал от горя. Только сил, чувствовал, с каждым шагом становится всё меньше и меньше.

Еле поднялся по ступенькам к двум танкам с опущенными вниз стволами орудий. На мраморных плитах с обеих сторон выбиты золотыми буквами имена: «Полковник Комаровский... Лейтенант Свиридов... Сержант Иванов... Двадцать неизвестных красноармейцев...» Двадцать неизвестных... Ноги задрожали. Может, среди неизвестных и он, Яков?.. Неизвестный солдат... Только на второй доске нашёл свою фамилию... Яков... Ефрейтор. Не неизвестный, как те двадцать. Имя его золотыми буквами на мраморе. Яков... В этой земле. Слёзы заливали глаза. Пусть. Хоть теперь выплачется, когда никто не видит. Не мог отступить от доски, пока не почувствовал, что возле него кто-то остановился.

Знакомая женщина с девочкой. Сказала, в гости, а они тоже сюда. Пусть себе поплачут. Зашагал между могилами вверх, ища ту, к которой приехал. Вот она, во втором ряду, четыреста двадцатая. Застонал, упав на колени.

До позднего вечера пробыл вместе с сыном Фома. А когда стемнело, вернулся на вокзал, в комнату отдыха, где ему дали кровать. Думал: ещё день побудет с сыном, а потом домой, потому что Настя... Ещё должен и с ней увидеться, попрощаться... путь свой в жизни закончил. Больше ему ничего не надо, ни к чему не стремится душа. Не спалось - за окном хлюпал дождь. Надоедливый осенний дождь беспрестанно стучал в оконные стёкла.

Утро тоже было дождливым. Облака низко обложили город, и казалось, что над ним кто-то набросил дырявый шатёр. Колючий ветер бил в лицо. Боясь выйти на улицу, люди толпились в подъездах, в подворотнях, прятались под зонтиками, под брезентовыми капюшонами. Только Фома, не замечая непогоды, широко шагал по улице. Шёл на последнее свидание с Яковом. Возле мраморных плит на мгновение остановился, нашёл свою фамилию и тогда - вверх между рядами каменных холмов к густому самшитовому кусту, который широко разросся на могиле сына. Издалека увидел: возле куста склонённая черная фигура. Вздрогнул от неожиданности. Не он один, ещё кто-то ходит к Якову, склоняет голову в скорби. Может, невеста, которую они с Настей никогда не видели, невестка, которая родила бы им внуков. Медленно, шаг за шагом приближался к могиле. И вдруг бросились в глаза резиновые ботинки с небольшой круглой заплаткой на подошве. Совсем, как те, которые перед поездкой починил. Настин платок с длинными кистями. Сердце чуть не выскочило. Она...

- Настя...

Вскочила, будто своим голосом напугал её, подняла вверх затуманенные слезами глаза. Испуганная смотрела и не верила, что перед ней её Фома, которого только два дня назад выпроводила на лечение в санаторий. Проглотила слюну, что-то хотела сказать, но не смогла, снова медленно опустилась на гранит. Взял за плечи:

- Ты знала? Знала?

- Знала, Фома.

- Как же так? Вот он, смертный лист, у меня.

- И у меня.

Вытащили письма. Похожие, в один день писанные... В штабе, наверное, перепутали, и вместо одного послали два. Выходит, зря столько лет хранил свою тайну... И Настя тоже...

- Почему ты молчала, Настя?

- У тебя сердце... печень... Боялась.

Молча склонились над могилой. В мыслях кружилось: «Вот и увиделись мы с тобой, Яков... Вдвоём с мамой. Ты слышишь нас? Прощай, любимый... Навсегда.»

А вокруг плакала осень, дождём-слезами сея над землёй.

Спасайте, мама

Важно, ни на кого не глядя, шёл Ваня по улице. В одной руке сжимал деньги, чтобы не потерять, а во второй рецепт, который только что выписал фельдшер Антон Фёдорович. Купит лекарство, и матери сразу станет лучше. С ним тоже так было. Трясла лихорадка, но мать напоила его горьким настоем, который принесла из аптеки, и выздоровел. Так и мама. Пусть поднимается скорее, потому что без неё плохо. Он - старший, ещё кое-как может, а Юленька совсем маленькая. Всё на руки хочет. А как мама возьмет её на руки, когда уже третий день лежит в постели и не поднимается? И папы нет. Уехал с людьми лес рубить. Вернётся лишь на зиму, а теперь только осень. Мужчин дома больше нет, только он, Ваня. По хозяйству справляется: дрова рубит, воду носит, убирает. Только варить не умеет. Раз попробовал, да уха получилась такая нехорошая, что Юленька бросила ложку. Зато, как выздоровеет мать, попросит её наварить токань с брынзой или пляцок напечь. Пляцки даже лучше. Очень вкусные со шкварками. Даже облизывался Ваня, вспоминая, как он ел пляцки с салом. Но потерпит, пока мать встанет.

О коврик у крыльца почистил сапоги. Внимательно осмотрел, не осталось ли грязи. Надо, чтобы чисто. Раз был в аптеке, запомнил: везде бело, пол блестит. Представил, как подаст в окошко рецепт, как аптекарь тётя Лена - знает её хорошо, живёт напротив через улицу - возьмёт его, а Ваня немножко подождёт, пока вынесет ему бутылку с лекарством. И скорее домой. Хоть бы кто хотел его остановить, хоть бы что интересное не случилось - и не посмотрит. Выходит мать, тогда уже нагуляется.

Едва приоткрыв дверь, протиснулся боком в аптеку, где возле столика-прилавка находилось несколько молодых женщин. Наверное, сельских, но не знакомых Ивану, потому что Загорье большое. Такое большое, что ещё никогда Ваня не прошёл его из конца в конец: и верхний, и нижний конец, и Зворина, и Дил, и присёлок высоко в горах, который по вечерам только огоньками поблёскивает на холмах. Стал сбоку, ища глазами тётю Елену. Знал: она бы сразу заметила его и спросила: мол, что хочешь, Иванко? Но тёти Елены не было ни за прилавком, ни за стеклянным окошком. Думал, может, она там, во второй комнате, где все стены заставлены шкафами, а в каждой полно всевозможных банок и склянок. Нет, оттуда вышла совсем незнакомая Ивану аптекарша. Раздала лекарства. Женщины одна за другой вышли, и Ваня остался один. Протянул рецепт. Аптекарша пробежала его глазами, заглянула в один шкаф, другой.

- Нет.

- Что нет? - не понял Ваня.

- Лекарств. Таких сейчас нет.

«Лекарств нет... А как же мама? - сразу мелькнуло в голове Ивана - Мама больна и без лекарств... нельзя.... И Антон Фёдорович говорил, что лекарства нужны. Лихорадку сбить...» Вдруг увидел в воображении, как ворочается мать на постели, как утирает рукавом вспотевший лоб. Ждёт лекарств, чтобы выздороветь, наварить им с Юленькой токань... Задрожал, коротко остриженные волосы ощетинились, глаза расширились. Стоял и не мог сдвинуться с места.

- Что с тобой, мальчик?

- Ничего...

- Почему ты так побледнел?

- Мама больна. Лекарства нужны.

- Чей ты? - спросила снова, беря из рук Ивана рецепт.

- Левков... Из долины...

Снова пошла во вторую комнату. Обрадовался, ожидая, что вернётся с бутылкой. Даже на цыпочках поднимался, заглядывая в распахнутую дверь. Вернулась с пустыми руками, и снова пугливо забилось сердце Ивана. Нет лекарств... Нет... Не выздоровеет мама, не поднимется. Отвезут её, как недавно бабушку, на кладбище, засыплют мокрой холодной землёй, и ничего не останется от мамы, лишь холмик земли, накрытый еловыми ветвями. Картина перед глазами стояла такая реальная, что Ване и в самом деле показалось, будто его матери нет уже на свете. Забыл, где он, куда и зачем пришел. Горько всхлипывал, раз за разом утирая грязными, давно не мытыми ручонками глаза.

- Успокойся, мальчик, - подала аптекарь Ване стакан с водой. Отпил глоток и отставил на прилавок. Не верил, что в аптеке нет таких лекарств, которые нужны его маме... Может, забрали те женщины, которые были здесь перед ним? Тогда он догонит их, попросит, пусть дадут бутылочку, лишь одну маленькую бутылочку. Знает: у них останется, его лекарства тоже остались, когда он болел, а потом выздоровел... Только бы знать, куда бежать, чтобы найти тех женщин, которые только что вышли из аптеки... Уже бросился к двери, но аптекарша повернула: мол, рецепт забыл, мальчик. Посоветовала, когда вернулся:

- Надо в Ужгород, там есть.

- В Ужгороде?

- Правда. Может, кто-то будет ехать, пусть привезёт.

«Ужгород... Ужгород...» - закрутилось в Иванковой голове. А может женщины ему одолжат лекарства? Бросился в одну улицу, другую, но нигде никого не увидел. Только греблись во влажной траве куры, болтались в потоке утки и собаки бегали наперегонки. Постоял минутку, неизвестно чего выжидая, и медленно пошёл домой. Думал о далёком Ужгороде, о лекарствах для матери, которые только там можно купить. Ужгород... Далеко за горами и лесами. Бабушка, когда ещё живая была, рассказывала, как ходила она когда-то в долину на жатву. В Ужгороде, в магазине покупала конфеты, чтобы принести детям в подарок. И папе, когда едет на север, сначала надо в Ужгород. Старшеклассники ездили на колхозной машине на экскурсию, а его, Ивана, не взяли, потому что маленький. А какой он маленький? Большой... Мать так и говорит: «Ты уже у меня хозяин». Ужгород... Может, кто-то будет ехать, - вспомнил совет аптекарши... Пойдёт вечером за молоком, поспрашивает...

Юлька играла в песке. Старой ржавой банкой из-под консервов носила воду от водосточной трубы и поливала землю, замешивая «тесто». Испачканная, с чёрными, грязными подтёками на лице, с кусочками засохшей грязи в белых, как лён, волосах. Поднял на руки:

- Эх ты, малышка...

Радовался, что не плачет. Поставил сестричку на песок, хотел спросить о матери, а потом раздумал: что она, маленькая, знает, что понимает? Вошёл в дом, позвал с порога:

- Мама...

Никто не ответил, лишь послышался приглушенный стон. Подошёл к кровати, ещё раз повторил:

- Мама...

Не отозвалась, лишь повернулась так, что заскрипели пружины. Из полураскрытых губ время от времени слышалось тяжёлое дыхание. Видел: спит... Спит мама... Болезнь её утомила, и она уснула... Отогнал муху, которая зажужжала над материнским лбом. Сам не любит, когда его по утрам пробуждают мухи, и чтобы снова заснуть, надо с головой залезть под одеяло. Мать спала, а Ваня отгонял мух и радовался, что мама спит. Может, проснётся и уже встанет, может, никаких лекарств ей не нужно. Не всегда больным нужны лекарства. Вон Юлька никогда их не пьёт. Сколько раз с мамой хотели залить ей хотя бы ложечку - нет, не хочет, да и только. И без лекарств здорова.

Радовался, что мать спит, но с нетерпением ждал, когда проснётся... Улыбнётся, погладит по головке: мол, ты у меня хороший, Ванечка, совсем большой... Но наступили сумерки, а мать не просыпалась. Накормил сестрёнку, положил спать, а сам снова сел на стул возле матери. Мать спала, тихо посапывая. Ване и самому захотелось спать. Не раздеваясь, лишь подложив под голову небольшую сенную подушечку, разлёгся на скамье. Заснул.

И снился Ване город. Странный, причудливый город с высокими железными башнями вместо домов. Будто ходил он между тех башен, искал какую-то аптеку, чтобы закупить лекарства для матери. Но только ни одной аптеки не нашёл. Хотел кого-то спросить, чтобы посоветовали ему, где дальше искать, да только в какую улицу не сворачивал, везде пусто и безлюдно. Только башни покачиваются на ветру, гудят, как те телеграфные столбы, которые неизвестно куда бегут мимо их Загорья. Дальше как будто в том городе заблудился и не знал, как выйти из него, чтобы вернуться домой, к матери, к маленькой Юленьке... Только не плакал, потому что взрослые не плачут. А он уже тоже взрослый, не маленький, как их Юленька... Потом откуда-то из-за угла появилась кучка женщин. Взявшись за руки, загородили всю улицу. В широких юбках, хромовых блестящих сапогах... Узнал: это же те, что из их Загорской аптеки забрали все лекарства. Обрадовался: вот он и нашёл их, нашёл... Бросился женщинам навстречу, чтобы спросить, не одолжат ли для его матери бутылочку, маленькую бутылочку... Папа им вернёт и лекарства, и деньги, когда с севера приедет домой... Но женщины вдруг разлетелись в разные стороны. Увидел, что это вовсе не женщины, а белые лебеди... Стоял, засмотревшись в небо, а они круг за кругом кружили у него над головой. Потом все вместе захихикали, раз за разом повторяя: «Ванечка... Иван...» От того лебединого крика и проснулся. Поднял с подушки потную голову, прислушался. Действительно, его кто-то зовет. Только не лебеди, которые всё ещё продолжают махать перед глазами крыльями... Мать... Мама зовет. Вскочил со скамейки:

- Мама... Мама... Я здесь.

- Воды... - услышал Ваня сквозь стон. Зачерпнул кружкой из ведра, стоявшего на табуретке у порога, поднёс к кровати:

- Пейте, мама... Пейте.

Глаз не открыла и потому, ища кружку, махала в воздухе худощавой рукой, на которой отчётливо вырезались две синие, натянутые как струны, жилы. Задержал материнскую руку. Подняла голову, пила, жадно припав к кружке. Вскоре захлебнулась, закашлялась, дёргалась на кровати, будто какая-то невидимая сила поднимала и бросала её.

- Мамочка... Мамка... - испуганно шептал Ваня. Кружка с водой вырвалась у него из рук и упала на пол. А он стоял и не мог отвести взгляда от матери, которая жалобно стонала, время от времени щёлкая зубами...

Лихорадка прекратилась, Ваня видел - мать успокоилась и будто снова уснула. Вернулся на свою скамейку под окном. Только уже не лёг, а задумчиво выглянул в окно, за которым едва-едва серел рассвет. Лекарство надо матери... Лекарство... Вдруг мелькнуло: почему не может поехать в Ужгород, чтобы купить для матери лекарства? Закрутил головой, будто отвечая себе: нет, страшно... Кто его знает, где тот Ужгород? А потом: боится, как маленький... Разве такой, как Юленька? Большой... Набирался храбрости и уже действительно представлял, что он взрослый, что всё ему под силу, как тому богатырю из волшебной сказки... Не только достать лекарство, горы может перевернуть... Да, да... - решил, он сам поедет в Ужгород и привезёт матери лекарства. Тогда она выздоровеет, а без них... Перед глазами снова мелькнул могильный холмик, под которым навеки осталась лежать его бабушка.

- Нет, - застонал вслух, вскакивая на ноги, - Мама будет жить... Будет жить...

Подняв над головой фонарь, смотрел в бледное, обескровленное материнское лицо. Всё в душе кричало: будет жить! Будет жить!.. Казалось, будто тысячи голосов со всех углов дома отзываются ему: будет жить... будет жить... Только лекарства надо... Лекарства... А они далеко, в Ужгороде... Сейчас же, не задерживаясь, побежит Ваня через горы... Начал собираться. Замотал портянками ноги, подвязал опанаки - сапоги в дороге не годятся, говорят люди, что в опанаках легче - на плечи полушубок и сумку, в которую упаковал краюху хлеба, кусок солонины, комочек соли... Рецепт и деньги сложил отдельно и спрятал в свой один-единственный карман в штанах. Юленьке к кровати подставил кувшин с молоком, чтобы было чем позавтракать.

В предрассветных сумерках, как тень, прошмыгнул Ваня на улицу. Ещё раз оглянулся на дом, на жестяного петуха, который одной ногой стоял на дымоходе и смотрел на тёмную тучу, которая как раз проплыла над домом и заслонила луну. Петух на дымоходе качнулся на ветру, заскрипел. Он словно подал сигнал тем, настоящим петухам, которые сразу начали обзываться то из верхнего, то из нижнего угла. И петухи, и собаки, которые вслед за этим громко залаяли на всей округе, казалось, пробудились от ночного сна и загудели специально для того, чтобы выпроводить Иванка в дальний путь... «Я скоро, мамочка, не задержусь...» - повторил мысленно Ваня и побежал вниз к ручью, который недалеко от окраины за густым лозняком вливается в реку.

Тропинка плелась под самым берегом. Река плескала, перламутром играла вода при лунном свете. На горизонте то возникали, то вдруг исчезали силуэты гор. Ване казалось, что скоро они заслонят ему дорогу. Но сколько он ни шёл вперёд, они, как бы ни теснились к реке, всё же давали ему дорогу. И всё время перед Иваном стелилась дорожка. Она то спускалась совсем к воде, то поднималась по грунту и опять спускалась вниз, пряталась между густых лозняков, выбегала на равнину длинная, как нить, которой нет ей края. Но ухватившись за один конец, Ване хотелось её скорее размотать, чтобы выйти на дорогу, которая где-то там впереди пересекает реку. Думал, что до рассвета дойдет, но взошло солнце, пригрело в спину - впереди один и тот же вид: синие горы, которые всё время теснятся к реке. Ноги притомились, и внутри засосало. Присел на камень, спустив к воде ноги, развязал сумку. Смотрел в воду и как в зеркале увидел мать. Будто она проснулась и позвала: «Иван...» Вскочил. Отдохнёт потом, когда придёт, а сейчас... Матери нужны лекарства.

Впереди что-то загрохотало, раз, два, как гром среди белого дня. Столб бледно-розового дыма рванул в небо, смешался с облаками. Ваня на мгновение остановился, прислушиваясь, а когда двинулся дальше, увидел: тропа кончилась, её перегородил обломок скалы, который откололся от горы и не докатился до воды. Остановился, с обрывистого берега взглянул в реку. Полная. Не такая, как в Загорье. Холодная и тёмная. Цепляясь за кусты, вскарабкался на гору. А когда оказался на вершине, снова услышал, как впереди что-то задвигалось и загудело. Словно какие-то шмели зажужжали над головой. В лицо ударило горячей струей. Упал, схватившись обеими руками за землю, потому что казалось, горячий воздух сдует его с вершины, как пылинку. Пахло едким дымом, от которого сразу заскрежетало в горле. Со временем всё стихло. Между кустами пролез вперёд и с удивлением увидел, что перед ним глубокая пропасть - гору словно кто срезал ножом. И сколько глазом ни кинь - нигде ни травинки, ни какого-то куста - везде серая пустыня. Будто она поглотила и траву, и лес, и всё вокруг. Только вдруг среди пустыни засуетились люди. Маленькие, как муравьишки. Догадался Ваня: каменоломня, откуда привозят люди в Загорье камень на хаты.

Вдали едва виднеется плес реки. Ему надо туда, к реке, чтобы не сбиться с дороги. Мелькнуло: может вернуться назад, чтобы обойти гору, но ведь она не одна, горы прижимаются друг к другу плотно, как стена. По крутому склону справа пополз вниз. Опанаки скользили по камню, как лыжи на снегу. Еле успевал цепляться руками за колючие побеги шиповника, который кустился между деревьями.

С разгона вскочил в кучу сухого хвороста, сложенного под горой. Куча сразу зашевелилась и расползлась. Фыркая и всё время чихая, как человек, нанюхавшийся табака, из кочки выскочил медведь. Ваня побледнел от страха, но встать на ноги не мог, не было сил. Широко раскрытыми глазами смотрел на зверя и ждал: вот-вот он подойдёт к нему, ударит лапой, заест, и никто не будет знать, куда он делся, а мама будет ждать лекарства... Медведь стал на задние лапы, выпрямился, повёл головой вокруг, будто хотел рассмотреть того, кто нарушил его покой... Почесался, зевнул и лениво пошагал в чащу.

Ваня отлежался, пока сердце у него не успокоилось, и тогда поднялся. Не терпелось ему поскорее выбраться из лесной гущи, которая угнетала его так, что даже трудно было дышать. Однако сколько он ни сворачивал налево, лесу, казалось, не было конца. Всё чаще и чаще стали попадаться буреломы, глубокие провалы, которые снова и снова пришлось обходить. А впереди никакого просвета, лишь тёмная чаща и сквозь густые ветви едва-едва виднеется солнце. Неописуемый страх начал овладевать Иваном. Вдруг он заблудился и никогда не выберется из леса? Разорвут его и съедят хищные звери... Хотелось плакать, только слёзы сдерживал - нельзя, не маленький. Шёл вперед и вперед, ища просвета между деревьями.

Неожиданно наткнулся на дорожку, которая поперёк пересекала лес. Обрадовался: дорога... Свежая колея от колёс. Видно, кто-то недавно проехал на телеге. Должна куда-то вывести, никуда не свернёт... Вскоре послышалось, как кто-то впереди стучит топором... Ускорил шаги: сейчас кого-то увидит, поспрашивает. Побежал навстречу стуку. Но стук сразу прекратился. Испугался, может, ему только показалось? Закричал во весь голос:

- Э-ге-гей...

- Гэ-эй - отозвалось издали. И снова тишина. А потом лошадиное ржание. Громкое, усиленное эхом. Ване показалось, что все лошади из Загорья вдруг собрались тут в лесу... Лошади без людей не могут. Значит кто-то есть, покажет ему дорогу, выведет к реке. Услышал и человеческий голос. Дальше конский топот. Сколько имел сил, побежал вперёд, успел рассмотреть повозку, которая, почти перевернувшись, залетела за поворот. Крикнул вдогонку:

- Стойте... Стойте...

В ответ ещё раз заржал конь - и мёртвая тишина. Недалеко увидел срезанное дерево с наполовину обрубленными ветками. Самовольный порубщик. Испугался и убежал... А Ваня же ничего не хотел, только спросить...

Дорога, думал Ваня, быстро выведет его из леса, приведет к какому-то жилищу, а она, наоборот, завела его в ещё большую чащу. Шёл по следу, а она неожиданно исчезла. Дорога была, но над ней так низко нависли кусты, что приходилось наклоняться или разводить ветви руками. Полз под кустами, как в каком-то туннеле, пока совсем выбился из сил. Сбросил с плеч сумку, лёг на почерневшие от дождей листья. Решил: полежит немного...

Казалось Ване, что отдыхал он только мгновение, потому что как лёг навзничь, так и проснулся. Только удивился, почему так темно вокруг. Везде тёмная стена, хоть прикасайся к ней рукой. Ночь. Пришла ночь. Пощупал вокруг себя - где сумка... Нашёл, притянул ближе. Боялся пошевелиться, потому что казалось, держится он на краешке скалы, а вокруг него со всех сторон пропасть. Вздрагивал, когда слышал какой-то треск или шорох. Привиделось, что это караулит за ним медведь или другой зверь, вышедший ночью за добычей. Звери боятся огня, хорошо бы разжечь костёр. Но спичек в дорогу не взял... Со всех концов поглядывали на Иванка какие-то хищные глаза, горели огоньками. Нарушая ночную тишину, угукала сова, под листьями шуршали мыши, потому что им приманкой служила сумка Ивана с хлебом. Всё время слышались чьи-то шаги, трещали ветки. Над головой какая-то невидимая птица трепетала крыльями.

До утра Ваня уже не сомкнул глаз. Наконец наступил рассвет. Вспыхнул сразу, неожиданно. Ещё минуту назад в лесу стояла такая тьма, что хоть глаз выколи, а теперь всё вокруг прошито золотыми нитями. Будто между землёй и небом кто-то успел за ночь натянуть тысячи звонкоголосых струн. На росистых листьях, на траве и даже на опанаках Ивана - везде играли солнечные зайчики. Перекликались птички. Воздух звенел. Мраком, туманом плыло перед глазами Ивана. Хотелось спать. Но только подумал об этом и вдруг подскочил. Показалось, что где-то близко, в нескольких метрах шумит, переливается вода. Может, наконец, наткнулся на реку? Так и есть - река... Теперь уже не собьётся с дороги, попадёт в Ужгород, принесёт маме лекарства.

Полноводная река не прыгает через камни, а катится волнами. У берегов, как от мыла после стирки, бьётся белая пена. Проплыл мимо плот с одиноким рулевым, который беспрестанно бил и бил по воде своим длинным веслом, направляя плот по течению. Рулевой не смотрел вокруг, не видел Ивана, который бежал вдогонку, окликая... Хотелось ему, чтобы плотик остановился, прибился к берегу и взял на борт его, Ивана... Плыл бы и плыл за водой, и никакие скалы не преградили бы ему пути, вплоть до того пути, который ведёт в Ужгород...

Выбился Ваня из сил, а плота не догнал. Он всё больше и больше отдалялся и наконец слился с синей дымкой вдали. Спустился к самой воде, оглядывался, ожидая, что за одним плотом, вынырнет второй, и он ещё издалека даст о себе знать, чтобы плотовод успел увидеть его. Будет кричать, пока не остановится. Только плотов больше не было, и Ваня снова сошёл на тропу.

Начали встречаться ручейки и потоки, вливавшиеся в реку. Одни из них перепрыгивал, другие преодолевал вброд, не разувая опанаки. Вот солнце уже повернуло к полудню, а пути не видно и река всё льётся и льётся. Мысль подгоняла: скорее... скорее, чтобы опять не заночевать в лесу. В животе сосало, хотелось есть, но бежал и бежал вперёд. Неожиданно остановился. На мели увидел лодку. Привязанная верёвкой к пеньку на берегу, она слегка качалась на волнах, труся бортом о камень, который выпирал из скалы. Двинулся дальше, оглянулся, снова остановился. Лодка притягивала внимание, не мог отвести от неё взгляда. Дёрнул за веревку - ещё больше заколыхалась. Только оттолкнуться от берега, и река сама понесет её, как тот плот с рулевым... Так быстро, что и лошадьми не догонишь. Чужая лодка... Нет, он вернет её, привяжет к этому пеньку, только купит лекарства для мамы, чтобы она выздоровела... В одно мгновение вскочил в лодку, дёрнул веревку, и - только замелькали берега перед глазами Ивана.

Весело и спокойно сразу стало у Ваньки на душе. На лодке, которая летит быстро, как птица, он догонит упущенное время. Жалел, что вчера не попалась ему такая лодка. Где бы уже мог быть. Течение прибивало лодку то к одному, то к другому берегу. Горы остались лишь с одной, правой стороны реки, а с другой - равнина, поле с почерневшей от дождей стернёй и одинокими копнами еще не вывезенного хлеба. Глядя на них, Ваня неожиданно увидел путь, да-да - путь, к которому он так хотел добраться. Лодка ему помогла, в одно мгновение долетел. Самого пути не видел - узнавал его по машинам, которые одна за другой вылетали из-за горизонта и сразу сползали в долину. Радовался: еще немного, и доберется до берега... Но лодка вдруг остановилась, как будто под водой её что-то задержало. Крутанулась в одну сторону, потом в другую и закружилась так, как волчок на столе. Ваня быстро, быстро заработал веслом, но лодка лишь сильнее крутилась. От долгого кручения закружилась голова. Берег рядом, а добраться нельзя. И путь... Уже добежал бы до него...

Позади посреди течения неожиданно появился плот. Тот, который Ваня ждал и не дождался. Увидев перед собой лодку, рулевой закричал:

- Эй... Эй, берегись...

Ваня снова заработал веслом. Напрасно. Лодка кружилась на месте. А плот приближался. Ваня видел, как заработал гребец, пытаясь повернуть плот, как подскочили к нему ещё двое на помощь. Плот взял вправо, а потом снова сполз к середине реки и помчался на лодку. Ване казалось, гора надвигается на него, падает и у него нет сил, чтобы убежать от неё. Поднявшись во весь рост, закричал:

- Мамочка... Спасите, мамочка...

Только эхо, будто насмехаясь над несчастьем, отозвалось издали: мамка... спасайте...

Ничего не мог понять Ваня. Он лежит на кровати, хотя всегда спит на лавочке... Может, это материнская кровать, а она перешла на лавочку? Или с Юленькой поменялся - у неё тоже такая металлическая кровать? Только маленькая, на ней бы он не поместился. Моргал глазами и ничего не мог понять. Комната какая-то незнакомая. Стол, накрытый белой скатертью, на нём вазочка с цветами. Тихо и пусто. Нет, не пусто. Вон кто-то в голубом платочке. Узнал: тётя Лена, их соседка. Как раз хорошо, что её увидел, спросит о лекарствах для мамы. Может, та аптекарша не знает, только она. Даст ему лекарства, и он отнесёт своей маме. Пока она не спряталась, надо позвать. Сделал попытку подняться с подушки, а голова закружилась, и перед глазами всё потемнело. Но все же глухо позвал:

- Тётя...

- Что, Ванечка? - наклонилась тётя Лена над постелью, - Тебе что-то болит?

- Голова. - Снова перед глазами потемнело. Опять хотел встать, но не мог. Казалось Ванечке, что кто-то его держит, всё его тело спутано веревками. Застонал: - Пустите... Мне в Ужгород надо. Маме лекарства...

- Успокойся, Ванька, успокойся... - Опять до сознания дошёл голос тети Елены. Затих, открыл глаза. Вспомнил, как закружила его лодка в водовороте, как быстрина бросила на него плот. В дверях ещё кто-то появился. И его узнал: фельдшер Антон Фёдорович, это же он приходил к его маме и выписал тот рецепт... Следил за фельдшером глазами, пока тот приближался. Остановился над кроватью, улыбнулся, будто что-то хочет спросить. Нет, он его лучше спросит, Ваня:

- Мама... Лекарства надо...

- Твоя мама в Ужгороде, Иван.

- В Ужгороде?

- Да. На самолёте повезли. Прилетел за ней.

На самолёте. А он ей так и не нашёл лекарств... Ничего, найдёт маму в Ужгороде, придёт к ней... Или пусть она придёт... А это кто? Юленька, его маленькая сестричка... Маленькая... А он большой, взрослый... Юленька рассказывает:

- Я тётю Елену слушаю... Дала мне бублик... Он сладкий... Вот попробуй.

- Юленька суёт Ване в рот бублик, а он отворачивается. Бублика ему совсем не хочется, съел бы лучше токань с брынзой или пляцок со шкварками...

В окно виднеется улица, дом снизу вверх оббит драницей. На камине на одной ноге жестяной петух, их дом... Маму забрали, и теперь они с Юленькой у тёти Елены... Память прояснялась. Постепенно всё вспомнилось Ване: как отправился он на рассвете в путешествие, чтобы принести из Ужгорода лекарства, как встретился в горах с медведем, а потом сел на чужую лодку и поплыл по реке... Ждёт мать лекарств, а он не принёс их... Тоска сжала сердце, обильным дождём полились из глаз слёзы. Уже чувствовал себя не взрослым, а совсем таким, как Юленька, даже ещё меньше...

Чужая

Просунул руку в щель между решётками, чтобы потрепать собаку, которая настороженно караулила у будки во дворе. Огромный рыжий пёс вскинул вверх уши, гремя цепью, побежал к плетню, но сразу успокоился, закрутил хвостом. Карл обрадовался:

- Узнал, Босой, узнал...

Вошёл во двор, дал Босому кусок колбасы, который специально для этого взял с собой. Ждал, что собака сразу набросится на еду, но Босой только минутку подержал колбасу в зубах и отложил её, а сам вскочил на Карла, будто хотел обнять его своими крепкими лапами. Карл радовался всему: собаке, которая возбуждённо прыгает вокруг, скулит, не находя себе места, тому, что возвратился в родной дом, за которым довольно заскучал, радовался горам, которых очень не хватало ему в степях, где три года поднимал целину... С крыльца, густо оплетённого виноградом, сбежала женщина.

- Карлуша... Сынок... Ты приехал?

- Я приехал, мама. Видите - приехал.

Карл не успел опомниться, как оказался в материнских, по-мужски сильных объятиях. Она то крепко прижимала его голову к груди, то порывисто отталкивала от себя и, хватая за руки, чтобы не упал, каким-то странным взглядом заглядывала в глаза. Позади, не смея приблизиться, переминался с ноги на ногу отец - худощавый, маленький, совсем как мальчик, если бы не седина в голове и морщины-бороздки на лице, по которому своим неумолимым плугом прошло время. Карлу хотелось поздороваться и с отцом, а мать ни на минуту не отпускала его от себя, пока от радости и возбуждения не устала. Опустила руки, и Карл сделал шаг в сторону отца. Поспешила впереди, снова схватила Карла за шею, как бычка на верёвке потащила за собой в дом.

- Отдохни, Карлуша. Отдохни с дороги...

- Не надо, мама, я не устал... - упирался, а мать, как бы не слыша, повалила Карла на кровать и начала стягивать с него сапоги. Карл вывернулся, вскочил на ноги:

- Подождите, мама... Я скажу вам кое-что.

- Говори, сынок, говори...

- Я не один. Там Орыся.

- Кто?

- Орыся... Обручились с ней.

Испуганно вскрикнув, Карл подскочил к матери, потому что увидел, что она вдруг схватилась за сердце и начала клониться наземь. Протянул руки, чтобы поддержать, но она неожиданно выпрямилась и бросилась навстречу:

- Что ты сказал, Карлуша? Что ты сказал?

- Орыся, - повторил Карл.

- Чужую привёз?! - Как раненая львица, металась по дому, запричитала, будто по умершему. Всех слов, которые у матери с ненавистью вылетали изо рта, Карл не понимал, улавливал лишь мысль. Надеялась, что вернётся сын, принесёт ей радость, а он вернулся такой, что пусть бы и не возвращался. Чужой невестки она не хочет и не примет, ни за что не примет. Только через неё, мёртвую, могут переступить порог. Весь век для сына добро складывала, а теперь пусть всё погибает, лучше сожжёт, чтобы ничего не досталось чужой... Карл сидел в кровати среди горы перин, а мать, не успокаиваясь, металась из угла в угол. Отец, которого мысленно звал Карл себе на помощь, умоляюще - это были первые его слова с тех пор, как Карл вошёл в дом, - бросил с порога:

- Успокойся, мать. Успокойся...

- Молчи!... - прикрикнула на него так громко, что сразу втянул голову в плечи и прижался спиной к стенке... Снова подскочила к Карлу, затрясла за плечи, словно бы пытаясь привести в сознание:

- Карлуша... Родной... Сынок... Ты пошутил? Ты пошутил, правда? У меня есть девушка для тебя. Хорошая. И приданое хорошее: новый дом, хозяйство, виноградник. Хочешь - сразу и свадьбу отгуляем. Неделю будем гулять - хочешь?

- Нет, мама... Дал слово Орысе.

- Слово... Что мне твоё слово? Здесь моё слово.

- Тогда прощайте... - Ступил к двери Карл. Вероятно, не ожидала такой реакции, потому что на мгновение растерялась, замолчала, потом подскочила к двери, чтобы загородить собой выход, щёлкнула замком и на всю ширь раскрыла руки:

- Не пущу... Попробуй только.

- Пустите.

Отступила, потому что ей неожиданно пришла в голову другая мысль, широко распахнула дверь:

- Иди... Иди, если матери тебе не жалко... - А дальше, возможно, надеясь, что жалостью проймёт сына, горько зарыдала, упала на колени, подползла к порогу:

- Сыночек мой, я же тебя выходила, вырастила... Пожалей меня, пожалей... Не для себя - для тебя прошу. Для твоего счастья. Слышишь? Пообещай, что сделаешь всё, как хочет мать?

- Ты полюбишь её, вот увидишь. Орыся - хорошая, - стоял на своем Карл. Мать неожиданно вскочила:

- Не жалеешь матери? Слёзы мои на тебя не действуют?.. - Толкнула к распахнутой двери: - Иди, чего стоишь!.. Всё равно - вернешься, будешь проситься домой, только...

Только Карл уже не слушал, что говорит мать, быстро сбежал по ступенькам во двор, где ему, загрохотав цепью, снова бросился под ноги Босой... Сердито отпихнул его, хлопнул калиткой и выскочил на улицу.

Чёрные зловещие облака закрыли горы на горизонте. Надвигались оттуда на город, и казалось, что на землю сходят ранние сумерки. В воздухе пахло грозой, которая вот-вот начнётся. Тревожные мысли и ещё более тревожные чувства овладели Карлм. Рвался домой, столько рассказывал Орысе о городе среди гор, о дворике возле дома, где властвует Босой. Уговорил поехать с ним.

А теперь что? Куда деваться? Свой родной дом, как чужой. Хуже чужого. Там, в степи, никто не отказывал, когда просился на ночь... А здесь... Родная мать выгнала из дома. Под надвигающуюся непогоду... Что скажет Орысе? Как посмотрит она на него?

Орыся ждала его в маленьком скверике.

- Задержался... Я уже думала...

- Что?

- Не знаю. Только страшно чего-то стало. Еле дождалась. Что там?

- Пойдём в гостиницу, Орыся. Скорее, а то дождь собирается.

- Не хочешь домой?

- Никого нет. На замке. И соседи не знают... Потом наведаюсь... - Врал, потому что стеснялся сказать правду.

Не думал Карл, что первую ночь в родном городе он будет ночевать в гостинице. Дождь стучал в окно, а он, заложив руки под голову, смотрел в потолок на полоску света, которая отражалась от фонаря на улице. Хорошо, что Орыся спит и не мучает его вопросами.

Орыся... Странное имя. Такого в Карпатах нет. Только там, за горами. А встретились они ещё дальше - в далёкой Казахской степи... От железной дороги до совхоза перегоняли тракторы. Своим ходом, четыре-пять километров в час. Как пешком. На второй день пути съехали в балку и глазам не поверили: внизу небольшое голубое озерцо, а вокруг него хаты - белые, подведённые жёлтыми завалинками, с крашеными разноцветными наличниками на окнах. Здесь остановились на ночь. Вечером в клубе девушки пели, а тогда она одна – «Повей, ветер, на Украину...» За девичьими голосами и сам устремлялся к зелёным Карпатам... На второй день, как загудели моторы, принесла трактористам завтрак. «Девушка, скажи, откуда ты, что так хорошо знаешь по-нашему, по-украински?» Засмеялась: «Родители из Галиции, а я здешняя, здесь выросла.» Спросил: «Как же зовут тебя?» - «Орысей». Махнув платком, побежала вниз к селу, которое крышами выглядывало из балки. Крикнул вдогонку: «Орыся!.. Я приеду за тобой, Орыся!..» И будто в ответ донеслось: «Приезжай...» Или, может, это только так показалось? Всё равно, только в ушах всё время, пока добирался до совхозной усадьбы, звучало: «Приезжай». Через месяц приехал и забрал Орысю с собой. Пошла за ним, доверилась его рукам, его сердцу. Радовалась, что вдвоём поедут в Карпаты. И вот приехали...

Что делать? Что делать? Не спал до утра и всё думал и думал Карл. День-два поживут в гостинице, пока покажет Орысе город, горы, а тогда... Не надо ему ни дома, ни того добра, которое за всю жизнь насобирала мать... Не пойдёт и попрощаться, пусть остаются при своем добре, а он... С отцом так и не поздоровался. Стоял перед глазами - маленький, беспомощный, с грустью в лице. Никогда не повысил голоса, никогда не разгневался, хоть перепадало ему и пинков в спину, и оскорблений: мол, недотёпа, глупый, немощный... Не раз спрашивал мысленно: зачем вы так с папой, мама? Только мать есть мать. Боялся её, но ведь и любил. Уехал из дома, всё плохое забылось, в письмах писала: «Сыночек, воробышек мой...» Хотелось скорее увидеться, показать ей свою Орысю, певунью-галичанку, что судьба свела их вместе в Казахской степи...

Открыл окно, подставил голову под прохладную струю предрассветного весеннего ветра. Где-то далеко лаяла собака. Карлу показалось, что это Босой... На улице кто-то кашлянул. Вглядывался в предрассветный мрак, вскрикнул от неожиданности: под фонарём, держа над головой зонтик, в тёмном плаще с поднятым воротником, стоял отец. Он вздрогнул, начал оглядываться, ища, откуда донёсся до него голос. Заглянул в открытое окно, но никого не увидел, потому что Карл, одеваясь на ходу, уже сбегал по ступенькам вниз. Зонтик из рук старика упал на мостовую в лужу, но он и не заметил этого. Держал Карла за обе руки, пытался обнять, но лбом достиг только к груди.

- Почему ты... почему ты... один, под дождём? - Так завелось ещё с детства, что мать называет на «вы», а отца на «ты»...

- Мама послала... Сказала, иди, ищи, верни.

- С Орысей? - обрадовался Карл.

- Нет, нет... Одного. Говорит - какой ты отец, если не вернёшь сына домой?

Карл вырвался из отцовских объятий.

- Ты иди уже, папа, промокнешь... А маме скажи: думали остаться, а теперь уехали. В совхозе нас примут, не выгонят. Будем жить. - Увидел, что отец грустно склонил голову. - А может, и ты к нам приедешь? Правда, приедешь? На дорогу тебе пришлю - платят у нас хорошо... Скажи, приедешь, папа?

- А её, Орысю, можно увидеть? - спросил вместо ответа. Он почти не слушал Карла и думал о своём. Болезненно сжималось сердце, что ничего не может сделать, чтобы жить по-человечески, чтобы не быть чужим в собственном доме... Повторил просьбу: - пусть выйдет...

- Не надо, папа... Зачем? - Испугался, что Орыся узнает правду. - Лучше тогда, когда приедешь к нам...

- Хорошо, - неохотно согласился старик. Карл поднял зонтик, взял отца под локоть, чтобы отвести поскорее от отеля. Но не успел сделать и шага, потому что Орыся из окна приказала:

- Стойте... - Через минуту она уже была возле них. Будто в чём-то провинилась, оправдывалась: - Я слышала... Всё слышала...

В коротком плаще, из-под которого выглядывала белая ночная рубашка, с взъерошенными от сна волосами, выглядела, как русалка, которая, воспользовавшись дождливым ночным часом, вышла из реки прогуляться по набережной. Сначала отцу, вероятно, так и подумалось, потому что, взглянув на Орысю, он сразу же посмотрел в реку, которая плескалась внизу за высоким каменным парапетом. И снова на Орысю... Не мог разобрать, то ли непрошеная слеза скатилась с глаза, то ли с фонаря упала на лицо холодная дождевая капля. Русалка... Ещё не знал её, лишь только увидел и уже полюбил. Прошептал:

- Дочка...

- Папа...

Бросились друг к другу, обнялись, а потом стали, взявшись за руки, совсем как дети, и смеялись. Но смех вдруг оборвался. Наступила такая тишина, что все трое слышали лишь своё тяжёлое дыхание.

- Я проведу тебя, - напомнил Карл.

- Дойду, - возразил.

Прошло несколько дней. Как-то на рассвете - Карл с Орысей ещё спали - в их номер в гостинице кто-то тихонько застучал. Карл приоткрыл дверь и увидел на пороге отца. Возбуждённый и весёлый, он аж смеялся, ноги у него прямо плясали. Поспешил:

- Собирайтесь... Собирайтесь - пойдём.

- Куда?

- Домой, Карл, домой...

Карду, как и в первый раз, подумалось - мать сменила гнев на милость и послала за ними. Ничего не расспрашивал отца, а поспешно стал одеваться. И скоро все втроём быстро шагали по улицам пробуждающегося утреннего города.

К воротам, потянув за собой цепь, бросился Босой... Искоса взглянул на Орысю. Вот сейчас, думал Карл, на порог выйдет мать и скажет: «Заходите, дети...» Медленно поднимался по ступенькам и всё ждал: вот-вот она появится... Но зашли в одну комнату, вторую - её не было.

- А мама? - спросил отца.

- Нет, - радостно ответил старик, - Уехала...

Вот оно что... Уехала, а отец воспользовался случаем, чтобы пригласить их в дом. Нет, такой пир им не нужен. Лучше уйдут... Но как оставить отца? Старался для них, хотел сделать приятное. Достаточно его обижает мать. Однако не удержался, легко упрекнул:

- Зачем... Не надо.

- По-человечески будет... А потом...

Не договорил - засуетился. Карл только удивлялся тому, что происходит. Неизвестно откуда появились в доме какие-то незнакомые люди: мужчины и женщины. Начали выносить столы и стулья, весь сад перепутали проводами, подвешивая между деревьев цветные лампочки. Карл с Орысей никакого участия в работе не принимали, лишь молча наблюдали, не понимая, что делается и для чего... Несколько раз Карл останавливал отца, спрашивая, но старик только отмахивался руками и загадочно улыбался, отвечая: «Подожди, сын, недолго уже...» В полдень, хотя светило яркое солнце, в саду включили электричество. В углу на маленькой лужайке между деревьев заиграла музыка: цыганский оркестр из нескольких скрипок и бубен. Неизвестно откуда появились на столах блюда. Началась свадьба.

Уезжая домой, Карл надеялся, что родители устроят ему свадьбу, но чтобы так громко? Зачарованными глазами смотрела вокруг Орыся, ей казалось, что они с Карлм попали в сказку. Играла музыка. Танцевали пары - не только в саду, но и на улице за забором. Во все щели заглядывали во двор любопытные детские глаза. Отец счастливый и возбуждённый ходил между гостей, время от времени обнимал сына с невесткой. Ничего не говорил, лишь молча улыбался. Но и без слов Карл понимал старика: хочет, чтобы на всю жизнь у них с Орысей осталась памятка, чтобы там, где они будут жить, всегда вспоминали свою свадьбу в родном доме... «Будем вспоминать», - думал Карл. И хотя вокруг была радость, сердце его обнимала тоска. Свадьба без матери, она ничего не знает. Чувство было такое, будто они свой брак с Орысей крадут у кого-то...

Гости попросили молодую спеть.

- Какую, Карл? - спросила шёпотом.

- Нашу.

Поняла. Ту, что пела тогда в степи, песню, которая свела вместе их сердца. Орыся пела, и всё вокруг затихло. Притих сад, замолчали птицы, не бряцал цепью Босой, замерли, припав к щелям в заборе, дети.

Меж горами там долина,

В той долине есть хатына.

В конце Карл стал подтягивать, и ему почему-то казалось, что они с Ариной вдруг перенеслись в то небольшое село над голубым озером в степи, а Украина далеко-далеко...

Пение оборвал гром, ударивший прямо над головой.

- Паскуды! Без меня? Обманул, чтобы я уехала, а сам свадьбу... Не надо мне чужой в доме!..

- Чужая? Ты сама чужая... Для меня... Для сына...

Отец стиснул кулаки и решительно пошёл навстречу матери. Никогда раньше таким Карл не видел своего отца. Рос на глазах. Мать не выдержала и, закрыв лицо руками, шаг за шагом начала отступать, а отец всё ближе и ближе подходил к ней. Все слышали, как он без конца проговаривал: «Чужая... чужая...» Маленький человек превратился в великана.

Солдатская могила

Шуршат спелые колосья. На солнечных струнах играет ветер. Какая-то неизвестная птичка, как чайка над морем, беспрестанно носится над пшеничными волнами, напевая свою бесконечно-однообразную мелодию. Мне тоже хочется петь, но своим голосом я лишь порчу симфонию. Поэтому молча радуюсь, что снова в степи. Умышленно не поехал автобусом, чтобы пройтись по тропинке между полями. Заскучал по степи, не могу надышаться её ароматами. Вижу - созревшая пшеница ждёт человеческих рук, чтобы лечь ровными покосами. Перед глазами почему-то стоит мать, как вытягивает из печи рыхлый хлеб из новой муки.

Три года не был я дома и всё это время думал о степи. Вспоминалось, как в детстве с такими, как сам, мальчишками выгонял каждое утро скот к высокому кургану, который называют в нашем селе Казацкой могилой. Как парнем встречался здесь с Галей, пряча от людей свою любовь, своё счастье. Судьба сложилась так, что после войны оказался я далеко от родных мест и редко когда приходится бывать дома.

Вдали виднеется наше село. Высокий купол колокольни, служащий теперь пожарной башней. Вокруг зелёные сады. Зеркально светятся, поигрывают зайчиками цинкованные крыши. Останавливаюсь, оглядываюсь вокруг. Станция почти спряталась в лощине, угадывается лишь по глухим паровозным гудкам, доносящимся с той стороны. Где-то далеко под машинами курится путь: но пыль не долетает до меня, рассеиваясь в пространстве. Под рощей, как корабль в порту на причале, стоит комбайн, готовый в любой момент сняться с якоря и пуститься в плавание.

Тропинка вывела на дорогу. Сейчас, думаю, увижу могилу: холмик земли, деревянную пирамидку с красной звёздочкой на ней и букет свежих цветов.

Так было в прошлый раз. А теперь о могиле будто забыли. Заросла высокой травой, пирамидка наклонилась, звёздочка перержавела, просвечивает дырочками. Дощечка с надписью, кого хоронит сырая земля, отломана. Пытаюсь вспомнить, но память ничего не подсказывает мне. Ку... Ку - вертится в голове. Повторяю фамилии, которые приходят на память - Кузнецов, Куприянов, Кудряшов - бесполезно. Смутно становится на душе.

Вхожу в село, всё время оглядываюсь на могилу и вспоминаю. В предыдущий мой приезд ходили мы с братом Николаем в степь слушать перепелов. Возвращались домой - встретили на тропинке женщину в белом платке, с букетом полевых ромашек в руках. Она подошла к могиле, положила цветы, склонив голову, посидела на траве и повернула к роще, за которой на берегу Супоя раскинулось ближайшее от нас соседнее село.

В селе пусто. За огородами пробираюсь к своему дому, а перед глазами почему-то всё стоит запущенная могила. Вот и покосившийся плетень. Лениво вылезает из будки Сирко. Потягивается, крутит хвостом. Узнал, но ведёт себя так, будто ничего в том странного нет, что видит меня, как будто встречаемся с ним каждый день. «Эх ты», - укоризненно говорю я Сирко, - «Тебе всё равно...» Порог закрывает обильная вишня. Жду: сейчас, ещё один миг - и увидит меня мать. Но на дверях колодка. Дома ни матери, ни Николки. Заглядываю через забор в соседний двор, зову:

- Галя...

Надеюсь: сейчас увижу её, свою первую любовь, с которой разлучила жизнь. Но вместо неё из-за дома выглядывает беловолосая, до черноты обожжённая солнцем девушка. Улыбаясь, моргает длинными ресницами. Догадываюсь - дочь, Галина дочь. Только как зовут - не знаю. Наугад спрашиваю:

- Ты Галя?

- Оксана, - отвечает девушка и не сводит с меня взгляда. Сравниваю - такой у меня младший сын, даже похож.

Вокруг Галиной хаты розовые мальвы.

Склоняют головки к завалинке, будто утомились от жары и ищут тени, чтобы немного отдохнуть. А Оксана всё время смотрит и смотрит на меня, губы у неё шевелятся, как будто хочет мне что-то сказать. Подмигиваю девушке, спрашиваю:

- Ну, так как, Оксанка?

- Бабы Кели нет, - вдруг бросает она.

Смеюсь: баба Келя! Это моя мать. Уже стала бабой. А провожая меня на фронт, имела столько, как вот я сейчас - сорок. Скоро и меня вот такая вот девчонка назовет дедом. Не хочется... Оксанка объясняет: только что вдвоём с Николкой ушли с обеда. Знаю, теперь уже не вернутся до вечера. В селе заканчивают работу, как темнеет. Другой бы сын, узнав, где работают люди, пошёл бы к матери в поле, а я - не знаю, как это и пришло в голову, - прошу Оксанку наломать мне мальв. Подаёт один цветок, потом второй, а я всё протягиваю руки через забор, пока не получаю целый букет. В хлеву беру лопату. И так с букетом в одной руке, с лопатой во второй, направляюсь по сельской улице в ту сторону, откуда пришёл, к степи.

Вот и безвестная могила. Несколько минут молча стою над ней, потом поодаль в канаве набираю лопату чёрной влажной земли. Хочу насыпать такой холмик, чтобы не разрушался, чтобы не сдвинули его дожди и непогода. Пот льёт с меня градом, а я ношу и ношу землю. Бугорок растёт, поднимается. Утрамбовываю его и со всех сторон аккуратно укладываю дёрном, выравниваю пирамидку и тогда на свежей могиле раскладываю мальвы. Хочу ещё на столбике написать имя, но в голове только крутится: Ку... Ку... - больше ничего. Как теперь узнаешь, кто похоронен здесь, над степной дорогой, под моим родным селом? Горят мальвы на солнце, а я стою и вспоминаю, как когда-то в сорок первом пришлось отступить к Москве. На автоколонну налетели юнкерсы, забросали бомбами. Рядом со мной в придорожной канаве лежал Иван Чупринов. Вдруг спина у него покраснела, кровь забила ручьём. Юнкерсы отбомбились и улетели, а Чупринов остался в канаве - большой, упитанный, как дуб. Здесь же его и похоронили. Засыпали землёй, на деревянный столбик прибили дощечку. Вспоминаю Чупринова, друга-товарища, и думаю: и его могила так заброшена, сгнил столбик? Вспоминаю, грустно смотрю на мальвы и слышу, как кто-то издалека зовёт:

- Симка... - И ещё раз: - Симка!..

Это я, только я, потому что и голос узнаю. Это мать. А с ней браток Николка. Бегу им навстречу, протягиваю руки: «Мама, родная... Любимая моя матушка. Старушка моя баба Келя.» Мать с разгона падает мне на грудь. Капают из глаз слёзы, стекают на руки и пекут огнём. Материнские слёзы... Взрослый сорокалетний сын, я и сам плачу. Только Николка сбоку смеётся. Сирота, без отца вырос, а парень здоровый, крепкий.

- Что здесь, сынок? - спрашивает мать, вытирая глаза.

- Могилу я правлю, мам.

Мать подходит к могиле. И мы уже все вместе стоим над ней. Уже было успокоилась, а теперь снова плачет. Всхлипывая говорит:

- Так и он...

- Кто?

- Папа ваш...

Погиб он на чужбине, Николка даже не видел его. Родился после того, как матери пришло сообщение: «Муж ваш пал геройской смертью...» Смотрит мать на могилу, и я знаю: грустно ей, что не знает могилы отца, некуда носить цветы. Поехала бы искать, да разве найдёт? Сколько их на земле, кто знает, в какой муж, отец... Чтобы оторвать мать от грустных дум, спрашиваю:

- Этот кто - не помните?

- Помню... Не здешний - из России... Везли на машинах в госпиталь, а он не доехал.

И так бывало. Ещё хочется мне знать о женщине, которая носила сюда цветы и теперь почему-то перестала. И это знает. Мать всё знает. Умерла.

- Значит, теперь некому?

- Не знаю, сынок.

Уже садится солнце, когда мы втроём возвращаемся домой. На улице возле нашего дома играет Оксанка со своими подружками. Улыбается нам, радуется. Это она бегала искать бабу Келю на поле. Подходит Галя:

- Привет, Симка! Приехал?

- Приехал, Галя... Как дела?

- Спасибо...

Галя смотрит на меня, а я на неё. Мне хочется знать, помнит ли она нашу любовь, вспоминает ли, как целовались на Казацкой могиле в степи. Я вспоминаю. И тогда мне одновременно и радостно, и грустно. А ей, Гале? Я не знаю. Я лишь вижу, что постарела, очень постарела. Глубокие борозды под глазами, прядь седины... Галя, Галя... В жизни не всегда так бывает, как хочется, как мечтается.

Коля заносит в хлев лопату, отпирает колодку. Оксана на улице кому-то говорит:

- Пойдёмте на Солдатскую могилу...

Что она сказала? Оксанка ещё раз приглашает подруг в степь, на Солдатскую могилу... Когда-то маленькими ребятишками мы бегали играть на Казацкую могилу. А они, малыши - на Солдатскую... Казацкая и Солдатская могилы в степи. Лежат в сырой земле безымянный украинский казак-запорожец и русский солдат из Калуги или Тамбова... Безымянные герои. Дожди смыли надпись с дощечки, а потом и сама она исчезла. Ку... Ку... - снова крутится у меня в голове. Куприянов, Кузнецов - нет, не припомню. Перебегает мысль: разве не всё равно? Ему все равно. Всё равно Оксанке и её подружкам, которые сейчас, взявшись за руки, кружатся вокруг безымянной могилы. Не всё равно лишь ей, далёкой матери, что понятия не имеет, где, в каком крае осталась могила сына.

...Прошла ночь. Быстро, как через поле заяц, пронёсся день. Вечереет. Мать с Николкой провожают меня в степь. Галя стоит посреди улицы. Спрашивает:

- Уже едешь, Симка?

- Еду, Галя, прощай.

- До свидания.

Сворачиваю к могиле, чтобы попрощаться с ней. И что это? Рядом с увядшими мальвами - букетик свежих ромашек. Кто их положил? Может, Оксанка с подружками, а может кто-то другой. Не знаю. Только кто-то от меня перенял эстафету. Могу быть спокоен. Всегда на Солдатской могиле в степи возле нашего села будут цветы. И память будет жить о ней вечно.

Комбайн отошел от рощи-причала, раскачивается на пшеничных волнах. Ветер играет на солнечных струнах. Шуршат спелые колосья. Извечным своим гомоном полна степь.

Поражение гроссмейстера

- Катерина Ивановна!.. Тётя Катя, - позвал санаторный массовик Костя, заглядывая в хозяйственную комнату, где на деревянных полках горами поднимались груды белья. Из-за стеллажей вышла хозяйка с красивым, но очень бледным лицом, которое казалось белее, чем её косынка и халат, отдававшие теплом от утюга. Скептически осмотрев парня, спросила:

- Куда это ты так вырядился?

Костя был в цветастой рубашке, которая покроем напоминала женскую блузку навыпуск, с модерновой причёской. Ответил, слегка краснея:

- Культурное мероприятие.

- И меня приглашаешь?

- На танцы после ужина, а сейчас у меня сеанс.

- Гипноза?

- Шахматной игры на двадцати досках.

- Сам со всеми будешь играть?

- Гроссмейстер. Из пятой палаты. Нужно несколько столов из столовой. Можно?

- Бери.

В просторном вестибюле, на пушистом китайском ковре, Костя сдвинул вместе десять столиков, все вместе накрыл куском красного сатина, закупленного для написания майских лозунгов. В один ряд выстроил шахматные доски. Екатерина Ивановна начала расставлять фигуры. Костя удивился:

- Умеете?

- Что тут мудрёного?

Когда всё было готово и только не хватало игроков, чтобы занять свои места, Екатерина Ивановна поднялась по крутой лестнице на второй этаж, прошлась по длинному коридору, мимоходом бросив взгляд на пятую палату, где жил гроссмейстер, и остановилась у окна, из которого видно было всю территорию санатория: лесопарк с множеством аллей и дорожек, усыпанных золотистым песком, рыбный пруд с низким берегом, над которым возвышались ивы. Посреди пруда, подняв вверх руки, стояла белокаменная русалка, а вокруг неё играли серебристые карпы, раз за разом выбрасываясь из воды. В лесной чаще виднелись маленькие домики и густо между ними - палатки.

За спиной скрипнула дверь, оглянулась. Пятая палата... Гроссмейстер... Смотрела, как закрывает дверь, думала: «Немолодой... С сединой...»

Хотелось взглянуть в лицо, но он, сверкнув стеклами очков, повернулся и пошёл к лестнице. Видела - сутуловатый, с длинными худыми руками, которые неуклюже выглядывают из коротких рукавов пиджака. Ступил на одну ступеньку, на другую... Никогда в жизни не видела гроссмейстера. Ждала - может, обернётся, поднимет голову...

В коридоре было пусто и тихо. Только из вестибюля долетали приглушённые голоса, среди которых распознавала молодой бас Кости-массовика. Называет её тётей... Разве уж такая старая? Только подумала об этом - и сердце тревожно ударило в грудь: один раз, другой... На какое-то время притаилось, словно совсем остановилось, и снова забилось.

Спустилась вниз. Гроссмейстер сидел в глубоком кресле, и опять видела только его седую голову и широкие сутуловатые плечи. Смотрел куда-то за окно. Санаторные шахматисты, которым не терпелось помериться силой с чемпионом, занимали за столиками места. Между всеми суетился, мелькал своей цветастой рубашкой Костя. Он сначала сел посередине, потом передвинулся на край. Махая в воздухе руками, считал игроков. Один раз, потом второй - девятнадцать, одного не хватало. Проверил по списку:

- Иванова нет... Где Иванов?

- Иванов!.. Инженер Иванов! - раздалось по всему санаторию. Костя нервничал. Красные пятна с его рубашки как будто перешли на лицо. Он то садился, то порывисто вскакивал, пытливо поглядывая на гроссмейстера, который, казалось, не обращал ни на что внимания, сосредоточенно над чем-то размышляя.

Какая-то неведомая сила подтолкнула Катерину Ивановну к столу. Подошла, отодвинула стул, стала так, будто ей хотелось вблизи посмотреть на гроссмейстерскую игру. А он медленно, маленькими шагами приближался с противоположного конца. Иногда останавливался, поднимал руку, скреб пальцами за ухом, делал ход и шёл дальше, не отрывая взгляда от шахматных досок. Поднял голову лишь тогда, когда оказался на краю стола. Хотел уже возвращаться назад, но Екатерина Ивановна, сама не понимая, как это произошло, подвинула королевскую пешку на две клетки вперёд. Гроссмейстер остановился, сделал свой ход и перешёл к соседнему столику.

Так повторялось несколько раз. Гроссмейстер подходил к её столику, Екатерина Ивановна делала ход, он быстро отвечал, иногда снисходительно улыбался и шёл дальше. А после пятнадцатого хода, когда вдруг вывела своего коня вперёд и объявила первый шах, удивлённо поднял брови, задумавшись, наморщил лоб. Поскрёб пальцами за одним ухом, потом за другим, взъерошил волосы и лишь тогда ответил.

Костя свою партию проиграл первый. Сбросив шахматы в кучу возле пустой доски, перешёл на другой конец стола и стал сбоку, удивляясь: он - шахматист-категорник - проиграл, а тётя Катя держится. Гроссмейстер всё дольше задерживался у крайнего столика. После второго шаха начал анализировать. Мыслью вернулся к первому ходу, который сделала Екатерина Ивановна, рассуждал: ничего особенного, простой русский дебют... А теперь - похоже на шотландскую партию. Разгадывал: примеряется на пешку, чтобы открыть путь для ладьи. Говорил себе: не получится, больше не подставлю короля под шах. После нескольких новых ходов гроссмейстер улыбнулся, посмотрел Екатерине Ивановне в глаза: мол, доигралась. Действительно, после тяжёлого эндшпиля чёрные получили хороший шанс на выигрыш.

Пришла очередь задуматься Екатерине Ивановне. Уже не спешила с ходом. Опускала руку то на одну, то на другую фигуру, примерялась, выжидала. Белое её лицо оросилось мелкими капельками пота. Хотя в вестибюле настежь были открыты все окна и двери - ей всё равно не хватало воздуха. Уже не стояла, как в начале игры, а придвинула стул и села. Съёжилась над столом, опёрла на руки голову. В начале игры внимательно наблюдала за гроссмейстером, видела, как он снисходительно улыбается ей, а потом забыла о нём, ничего не видела вокруг себя. Перед глазами были лишь шахматные фигуры, с её стороны - белые, а с другой - чёрные. И ещё видела костлявые, узловатые руки, которые переставляли пешек с одной клетки на другую. После какого-то хода - их было много, столько, что уже и не могла сосчитать, - Катерине Ивановне показалось, что она проигрывает, уже хотела перевернуть доску, рассыпать фигуры, но её опять что-то сдержало. Рука сама потянулась к коню. Решительно обменяла его за туру.

Все партии закончились, только они продолжали играть. Гроссмейстер устал. Опёрся на спинку кресла, склонил голову над доской так, что волосы ему упали на глаза. Не откинул, смотрел на доску. Костя, сам того не чувствуя, нервно дёргал себя за рубашку, расстегивая и застегивая пуговицы. Он никак не мог прийти в себя от удивления - сестра-хозяйка, одинокая женщина со следами вечной грусти на лице, тётя Катя, как он привык её звать, соревнуется с гроссмейстером. Конечно, гроссмейстер. Но... Костя не заметил, как всё произошло, только вдруг увидел, что королевский фланг чёрных остался открытым, королю негде найти надёжного укрытия... Гроссмейстер вынул из бокового кармана пиджака аккуратно сложенный носовой платок, развернул его, вытер вспотевший лоб, поднялся, сказав тихо:

- Сдаюсь... Проиграл...

Екатерина Ивановна тоже поднялась и, никому не говоря ни слова, даже не посмотрев ни на кого, медленно пошла в закуток под лестницей, в свою комнатку. Закрыла дверь на ключ, а сама упала на кровать. С того времени, как она, стоя у окна, увидела гроссмейстера, сердце ее не переставало биться. За время игры могла хорошо рассмотреть его. Удивительно похож на него, Гришу - первую и последнюю её любовь... Только теперь начала понимать, что её потянуло, что заставило сесть за шахматный столик. Вытащила из-под кровати большой фанерный чемодан с облезлой краской. Выложила на постель бельё, с самого дна взяла толстую книгу с оборванными переплётами и надписью на титульной странице: «Эмануил Ласкер. Учебник шахматной игры». Внизу над маркой издательства, издавшего учебник, виднелась едва заметная надпись химическим карандашом: «Родной, горячо любимой Кате на память об Одесских катакомбах.»

Одесские катакомбы... Уже не могла сдержать воспоминаний, которые вдруг заполонили её, разлились наводнением, вышли из берегов, как река, которая не может вобрать в себя всех потоков и притоков, вливающихся в неё после первого весеннего ливня, когда в горах бурно начинают таять снега. Гриша... Дружили ещё с детства, в одну школу ходили. Потом - катакомбы. Из подземелья выходили на боевые задания: взорвали водокачку, пустили под откос эшелон. Что только не делали немцы, чтобы уничтожить партизан. Травили газом под землёй, перекрывали все выходы. Приходилось прекращать всякие действия и ждать, пока враг успокоится, снимет стражу. И потянулись долгие дни ожидания.

Как-то сидела в полумраке у коптилки, которая тускло мигала, всё вокруг покрывая копотью. Подошел Гриша, спросил: «В шахматы играешь?» Отрицательно качнула головой. «Хочешь, научу?» Спросил и показал на книжку: «Эмануил Ласкер. Великий шахматист. Вот читай.»

Развернула книжку на тех словах, которые тогда показал Гриша и, хотя знала их наизусть, прочла: «Представим себе, что некий маэстро, вооружённый знанием своего дела, хочет научить играть в шахматы юношу и привести его в класс. Сколько времени на это нужно? Я предлагаю такой расчёт: правила игры с упражнениями - 5 часов; элементарные эндшпили - 5; несколько дебютов - 10; комбинация - 20; позиция - 40; практическая игра с анализом - 120 часов... Таким образом, затратив 200 часов, юноша, даже если он не имеет шахматного таланта, должен сделать такие успехи, что займёт место среди тысячи...»

Согласилась учиться. Хоть этим, думала, можно будет коротать время. Гриша вытесал фигуры. Одни оставил желтыми - по цвету песчаного камня, другие покрасил сажей, которой было в подземелье больше, чем достаточно. Вдали от тайника в маленьком боковом туннеле горой поднималась куча камней. Там себе облюбовали место. По несколько раз разбирали каждую задачу, каждую партию, приведённую в учебнике. Стейниц, Чигорин, Капабланка, Нимцович, Шпильман... По нескольким фигурам, расставленным на доске, могла сказать: гамбит Стейница, защита Нимцовича... Рассказывал Гриша и о Ботвиннике. Но о нём в учебнике ещё ничего не было. Издали его раньше, чем Ботвинник завоевал славу. А может, по нему тоже учился?

Наступало 1 мая 1943 года. Думали - как хорошо было бы в этот день дать знак людям, показать, что партизаны живы, никакой силой их не сломить. Осторожно провели разведку. Хотя прошло больше трёх месяцев, как не обнаруживали жизни, над каждым выходом из подземелья стоял часовой с пулемётом. Никакой силой не прорваться. Были заживо замурованы и ничем не могли себе помочь. Может быть, так бы и не вышли оттуда, да помог случай. Опять сидели с Гришей на куче камней, где имели свой столик. Вдруг услышали, как где-то сбоку булькает вода. Это было где-то совсем близко, за камнями, которые загромождали весь тоннель. Казалось, они после какого-то обвала сдвинулись в подземелье. Гриша вскочил и никому не говоря ни слова, начал откатывать глыбы. Помогала ему, сколько было сил. Лишь когда увидели свет, позвали командира. Осторожно разобрали завал и нашли выход. Смотрели на небо, слушали, как где-то близко плещется море, и не могли надышаться.

Уже не помнит, кто предложил в день Первого мая поднять над городом красный флаг, чтобы видно его было и с моря, и со всех уголков. Но как, где, кто сможет это сделать? Много планов обдумали, а к согласию не пришли. И тогда Гриша сказал: «Я подниму флаг». Вызвалась ему помогать. Гриша согласился: парень и девушка - так лучше, меньше подозрений.

Была лунная, звёздная ночь, когда покинули катакомбы. Тихо и пусто вокруг. Только внизу, под скалой, плескалось море. Побежала к воде и сразу шмякнулась в пенистые волны. От холодной воды тело обледенело, а всё равно не могла накупаться. Гриша помылся до пояса, обмотал вокруг себя флаг - красный школьный флаг, который сам и принёс в катакомбы. Как сегодня помнит: посередине золотыми нитками вышит портрет Ленина, а по краям кисти. Взявшись за руки, пошли в город.

Потёмкинская лестница. Приморский бульвар... Наконец - городской собор. На высоком куполе - острый шпиль. Вот на этот шпиль и повесит Гриша красный флаг. Допытывалась, как он это сделает. Успокаивал - не раз здесь бывал, подвалы и чердаки как свои пять пальцев знает. Выбрали место, откуда бы она могла наблюдать и подать сигнал, если бы что-то случилось. Гриша пошёл. Видела, как головой вниз нырнул в тёмное подвальное окно. Так и запомнилось: небольшое тёмное окошко, кудрявая Гришина голова. Прижавшись в уголке между двумя стенами, смотрела на церковный купол. Ждала: вот-вот затрепещет на шпиле красный флаг. Только не дождалась. Наткнулся патруль, задержали и повели. Допрашивали. Но о чём могли допросить? Вскоре оказалась в концлагере в Констанце. Там дождалась свободы. Сразу же поехала в Одессу, искала Гришу, товарищей по катакомбам. Никого. Узнала лишь, что в тогда Первого мая вся Одесса была на улицах. Все смотрели и не могли насмотреться на флаг с портретом Ленина, который развевался над церковным куполом. В катакомбах ещё нашла этот учебник с Гришиной надписью. Медицинской сестрой ушла на фронт... Потом судьба привела в этот санаторий в Карпатах.

Пока Екатерина Ивановна, закрывшись в своей комнате, предавалась воспоминаниям, - игроки окружили гроссмейстера. Допытывались - как это случилось, что он проиграл. Но он только разводил руками, сам ничего не понимал. Знал лишь одно - женщина, с которой играл, хорошо разбирается в шахматах. Рассуждал: с такими успехами за год-два могла бы стать гроссмейстером. Надо бы поговорить с ней. Костя привёл гроссмейстера к её комнате, постучал:

- Екатерина Ивановна...

Встряхнулась, спрятала шахматный учебник под подушку, поправила косынку на голове. Костя опять её зачем-то ищет. Открыла дверь. Костя остался у дверей, а гроссмейстер вошёл в комнату. Молча смотрели друг на друга. Видела, как нервно шевелит длинными пальцами. Спросила:

- Интересуетесь, как живу? Вот, - развела руками, показывая комнату.

- Нет... Пришёл поблагодарить.

- За что?

- За вашу игру... Я догадываюсь, что у вас был хороший учитель. Не скажете, кто он?

- Вот... - вытащила из-под подушки учебник Ласкера. Видела, как руки гроссмейстера задрожали, когда он развернул первую страницу и прочитал вслух: «Родной, горячо любимой Кате...» Глубоко вздохнул, пробежал несколько страниц, засмотрелся на рисунок шахматной доски, обведённый синими чернилами. Шептал: «Гриша... Бедный Гриша...» Не выдержала:

- Вы знали Гришу? Знали?

- Брат мне... Ему бы сейчас быть гроссмейстером.

- Он жив? Что с ним?

- В сорок пятом, под Берлином...

Под Берлином. Значит, могла бы найти, могла встретить, но судьба повела в другие края. Гриша... Такой был. Немного сутуловатый, с длинными руками. Наверное, поэтому и билось сердце, когда увидела его брата.

- Скоро турнир шахматисток в Киеве. Хотите играть? - нарушил долгое молчание гроссмейстер. - Я помогу.

Возразила: нет, играла лишь так, казалось - он вернулся, Гриша... Теперь, может, уже никогда не будет играть. Раскрыла шкаф, сняла с полки несколько жёлтых фигурок, вытесанных из камня:

- Возьмите на память... Гришины... В катакомбах нашла.

- Тётя Катя! - вдруг влетела в комнату черноволосая девушка в белом халате. Остановилась в дверях, застеснялась.

- Что, Оля? - спросила её Екатерина Ивановна.

- Отдыхающие приехали. Принимать надо...

Вышла на крыльцо навстречу прибывшим. Над верандой ветер полоскал красные флаги, уже вывешенные к празднику. Могла бы стать шахматисткой, как вот гроссмейстер. Могла бы - только зачем? Шахматы - это игра, развлечение. Для другого нужна людям. Сестра из неё лучше, чем шахматистка... На фронте научилась, перевязывая раны бойцам... Сестра... и воспоминания не так разбивают сердце.

Только когда заглянет в учебник Ласкера и прочитает ту надпись, что оставил Гриша...

Скрипка Страдивари

Мог бы и не убирать в комнате - зачем? Ведь для того и берёт Варвару, чтобы послужила ему на старые дни. Только пусть знает, что он - порядочный человек, не какое-то там ничтожество. Уберёт, чтобы вошла и увидела, что ему надо. Не много: уют, всегда чистое бельё и само собой - еда. Чтобы не ходил, как всё это время, с котелками в столовую... По локоть закатал рукава, подошёл к двери и оттуда взглянул на комнату, как будто хотел примериться, за что сначала взяться. Только нет - как всегда, как делал это каждый день, осматривал свой достаток. С удовольствием, с какой-то трепетной радостью, что даже слезились глаза, говорил себе мысленно: ни у кого такого нет, ни у кого... Не одну комнату - дом целый можно обставить. Вещи как будто улыбались, и к каждой хотелось подойти, погладить, сказать ласковое слово. Вот музыкальный уголок - старый Бехеровский рояль, который и сквозь густую пыль сверкает лаком. Сверху на нём в раскрытой коробке перламутровый аккордеон, а на стене в ряд две скрипки, одна из которых Страдивариса, гавайская гитара и... балалайка, самая любимая его. В балалайке его отрада, всегда берёт в руки, когда сходит на сердце печаль... Давно небелёные стены завешаны картинами, над которыми вьётся чёрная паутина.

Потянул по потолку метлой, глаза запорошил мел. Под кровать подсунул щербатый горшок, накрытый картонкой. За окном повернул к солнцу ряд нарезанной мелкими лоскутками картошки - пусть сушится. А потом с тряпкой в руках вышел на лестницу. Чуть не забыл... Несколько раз плюнул на грязную медную табличку, прибитую к двери, и со всей силы начал тереть её тряпкой. Медь заблестела, и скоро на ней можно было прочитать: «Кондратий Фёдорович Решётников». И больше ничего. Читайте, люди, и догадывайтесь, кто он, Кондратий Фёдорович, - врач, инженер, адвокат? Кто его знает, только видно, не простой человек, коли при входе такая визитка. Так думал и сам Кондратий Фёдорович: не простой он человек, не простой...

После всего ещё дунул на медь. Полюбовался, как она вдруг покрылась сизой туманной пленкой, и ещё раз протёр. Как зеркало, в котором отразился длинный, загнутый пузырьком, с небольшой бородавкой на кончике нос Кондратия Фёдоровича, большие, как вареницы, уши. Остался доволен и собой, и своей работой. Перегнувшись через перила, взглянул на ступеньки вниз - может, она уже идёт, Варвара? Представил, как поднимется на площадку и ей сразу бросится в глаза визитка... Не сразу позвонит, несколько минут полюбуется ею, а потом... Только не поспешит открывать, выдержит минутку, другую... Сразу всё поставит на место. С женщинами нужно строго. Лишь иногда, один раз в жизни поблажка, чтобы ждала её, чтобы от того была счастливой. Хоть не на своём опыте, а убедился в этом. Не один год прожил на свете, видел всяких людей, всякого семейного счастья насмотрелся...

Внизу лишь скрипнула дверь и больше ничего - тихо. Закрылся в комнате. Будет выглядывать в окно. Увидит: всегда ходит с той стороны, где сберегательная касса... Протиснулся за письменный стол и прильнул к окну. Должен увидеть, как будет идти. По походке, по тому, будет ли идти быстро или, наоборот, медленно - поймёт, что думает, будет ли служить ему верой и правдой или просто хочется ей погреться на его богатстве... Поймёт сразу, как только увидит... После того, своей первой женитьбы, думал, что всю жизнь проживёт один. А теперь видит, что нельзя. Кто-то должен быть в доме, потому что всё может случиться. По ночам задыхается, разные страшилки лезут в голову... Мог бы кого угодно взять. Вдов и одиноких женщин в городе много. Но остановился на Варваре. Она больше всего ему подходит. Задумался и не заметил, как возле витрины сберкассы с вывешенной в ней таблицей выигрышей по лотерейным билетам, остановилась женщина, держа над головой полосатый зонтик для защиты от солнца. Может, она, Варвара? Женщина открыла лицо - нет, не она... Чуть не обознался... Будет служить, потому что почти спасает её. При других обстоятельствах, может бы, и не согласилась, не пошла. Поэтому поспешил... Как всегда, тогда шёл с котелками в столовую за реку. Дешевле и повар знакомый: обязательно вместо одного черпака два вольёт... До столовой можно по улице, а он через скверик - не так солнце печёт и посидеть можно, отдохнуть... Сидела на его лавочке, той, где он всегда останавливается. Попросил:

- Позвольте, мадам?

Отвернулась и закрыла глаза платком. Через минуту услышал, что шмыгает носом - плачет. Подвинулся ближе, прислушиваясь. Не ошибся. Видел в руках мокрый платочек. Немолодая женщина, думал, оплакивает кого-то из родных. Сочувственно спросил:

- У вас горе?

- Горе... Горе... - И захныкала так, что прохожие начали оглядываться. Постарался успокоить:

- Не надо, мадам. Слезами горю не поможешь. Перестаньте.

Будто и вправду поняв, что слёзы ни к чему, - затихла. Начала рассказывать. Приехала к дочери, да не поладила с зятем. Выгнали из дома, и теперь не знает, куда ей податься, одной, старой... Прервав рассказ, спросил:

- Как вас называть, мадам?

- Варварой зовут.

- А я, - слегка приподнялся, - Кондратий Фёдорович... Только не Рылеев... Решётников... Будем знакомы, мадам.

- Будем.

- Я помогу, коли захотите.

Знал, где сдаются комнаты, сопроводил, а на другой день навестил: мол, как устроились. Чтобы было чем развлечься, принёс с собой сшивку журнала «Нива» за 1909 год. Положил на стол, развернул первую страницу, с которой смотрела молодая красавица в свадебной фате. У её ног витали ангелы, держа в руках «Ниву». Вдвоём рассматривали иллюстрации. Внимание привлёк портрет бородатого деда с палицей в руках и в почти современной шляпе с подогнутыми полями, граф Салиас де Турнемир... Придержал рукой страницу, не давая Варваре пролистать дальше:

- Романист. «Братья Орловы», «Манжажа», «Владимирские монахи»... Не читали?

- Не помню.

- А я читал... читал... читал... Вальтер Скотт - слава России... А теперь забыли.

- Всё забывается.

- Нет, мадам, не говорите... Не всё. Я многое помню.

- Значит, хорошая память.

- Дело не в памяти.

- В чём же?

- Я бы вам объяснил, мадам. Только это политика. А политикой я не занимаюсь. С семнадцатого года.

Политикой не занимались - пили чай, крепкий русский чай, только не из самовара, как бы хотелось Кондратию Фёдоровичу, а из чайника. Так и начал заходить - по вечерам, на стакан чая.

Через неделю, возможно, через две после того первого вечера и решил. Испугался. Ночью вдруг начал задыхаться: не хватало воздуха, на грудь как будто кто-то положил огромный камень. Казалось - наступает конец... Со временем стало легче, отдышался, успокоился. Только заснуть уже не мог. Не мог отвлечь от себя мысли о том, что неожиданно смерть может его застать в постели. Никто не будет знать. Долго-долго будет лежать, пока зловонием не наполнится весь дом, и только тогда люди выломают дверь...

Не этого боялся, не смерти - вечных людей на свете нет, к каждому придёт последний час. Горько было от сознания того, что он один, одинокий, в большом многотысячном городе нет у него ни одного приятеля, ни одного близкого человека, чтобы погоревал, узнав о его смерти, провёл в последний путь... Провёл, как человека. Ведь он - человек... Не хочет, чтобы его облили хлоркой и неизвестно где закопали...

Вот тогда и решил, что кто-то должен быть дома, кого-то надо взять к себе. Усыновить ребёнка? Нет, не в силах уже о ком-то заботиться. За ним самим уход нужен. Решил, что лучший выход - это жениться. Остановил свой выбор на Варваре. Он спас её из беды, и она будет служить ему верно, как тот пёс, которого вырвали из будки живодёра... Только не торопился, ещё несколько дней колебался, раздумывая, пока снова не начал задыхаться по ночам. Утром купил у цветочницы на углу букетик гвоздик, завернул взятой в столовой салфеткой и... увидел соперника. Из-за угла увидел, как с Варварой у порога разговаривает лысый старичок, раз за разом обтирающий вспотевший лоб. Мысль погнала с опережением - может, опоздал пока обдумывал? Только не позволит ему, не позволит, имеет на Варвару большее право! Старичок уже распрощался. Встретившись на дороге, смерили друг друга презрительными взглядами. Держа за спиной цветы, допытывался:

- Кто такой?

- Кто?

- Этот лысый.

- Просто знакомый.

- Пусть не ходит сюда.

- Почему?

- А вот... Держи... - Пока Варвара ставила букетик в воду, обдумывал, что и как будет говорить... Нет, не сказал, что за ним нужен уход. Об этом потом. Повёл себя деликатно; мол, оба старые, одинокие, почему бы не соединить жизнь? Чтобы доживать век вместе. Вдвоём легче. Две пенсии вместе. У него квартира и всё, что нужно. Никогда не была у него? Тем лучше, приятно удивится... Так и хочет, чтобы удивилась. Живёт в самом центре, напротив сберкассы. На третьем этаже, но этажи низкие, можно смело считать - на втором. Очень удобно. Вход прямо с лестницы. Ничего не надо нести, только то, что имеет Варвара при себе... Говорил, а она, склонив голову, молчала. И сам замолчал, ожидая, что ему ответит. Молчание. Думал, что не поняла его, опять начал о том, что им, двум одиноким, надо вместе. Спросила:

- Серьёзно? Не шутка...

- Не шутка, Варвара... Завтра и приходи. Жду - хорошо?

- Хорошо.

Чтобы не забыла, оставил на столе визитную картонку - точнейшую копию медной пластинки на двери, только на визитке под именем ещё и адрес.

Согласилась, сказала: хорошо... Значит, придёт, не обманет... Зазвенели на столе часы, за ними вторые, и третьи в шкафу, за плотно закрытой дверью. Глухо... Уже час ждёт, а Варвары нет. Улыбался: женщины, они такие, любят, чтобы их ждали... Ничего, подождёт... Ещё час подождет, потому что знает: не легко так сразу сложиться и решиться... Пусть размышляет, ему спешить некуда... В комнате прибрался, накрыл на стол, нашёл даже бутылку старого вина, сохранившегося с тех, давних времён... Закуски маловато, но присмотрелся: Варвара много не ест, не так, как Ота...

Ота... Так и звалась Ота. Отилия. Было это после семнадцатого, в том году, когда перестал заниматься политикой. Понял, что ни к чему, что надо тише, незаметнее. Как та маленькая щепка среди бурного моря, которая сколько её не поднимают волны, сколько не бросают в пучину, - всё время на воде, качается взад-вперёд и ей ничего. Хуже тем, кто не повинуется, кто становится наперекор волнам. Бывало, что попадал и к белым, и к красным - никто не задел, потому что всем его служба нужна: станционный телеграфист... Иногда возникала мысль - никому в этом не признавался, только втайне себе - сорвать банк и, набив кошельки золотом, убежать за границу, в солнечную Ниццу... Не осмелился. А потом было поздно. Так и остался станционным телеграфистом. Отилию встретил тоже так случайно, как Варвару. Встретил случайно, а знал с детства, даже приходилась дальней родственницей. Когда всё затихло и наступил мир, ездил в Москву, чтобы забрать новое телеграфное оборудование для станции. На Арбате сошлись лицо в лицо:

- Отилия...

- Кондратий... Жив?

- Живой.

Рад встрече, видел, и она, Отилия, рада. Потому что свои... Пригласил к себе в отель. Рассказывал Отилии о том, как выжил. Сам слушал. Только не понимал: говорит Отилия правду или шутит? Смеясь, рассказывала что будто бы вышла замуж за комиссара, но в первую ночь, только легли спать, вызвали его в комендатуру и уже больше домой не вернулся... Так, мол, и не узнала, что такое комиссарская любовь... Отилия... Сидела в глубоком кресле, заложив ногу на ногу. Бесстыжая и соблазнительная. Не выдержал, кровь ударила в лицо: комиссар не вкусил любви, он вкусит... Вывернулась, дав громкую пощечину:

- Ну, ну...

- Отилия, поедем со мной, поженимся...

- О, это другое дело.

Через неделю были дома. Он надеялся, что Отилия будет ему благодарна. Нет, хотела, чтобы во всём повиновался ей. Всё мог стерпеть, лишь одно нет - никогда не могла наесться. Всё, что было в доме, вынесла на базар, меняя на хлеб. Всё проела. Боялся, что придёт время, и его съест. Живьём. Или променяет на базаре на продукты, как какую-то ненужную вещь. Нервничал, по ночам просыпался, кричал. Проклинал судьбу, которая свела его с Отилией. Со страхом наблюдал, как с каждым днём пустеет дом... Не выдержал, оставил всё и уехал. Убежал, чтобы не могла и найти... Больше с тех пор не женился. Зачем - чтобы объедали его, разоряли? Самым большим утешением стали вещи, которые скупал, снося и свозя в дом. Холостяковал, обходя женщин дальней дорогой. Только изредка, когда волновалась кровь, выходил на улицу, стоял в подворотне, ожидая, не встретится ли кто. Жил ещё одно время со станционной уборщицей. За то, что ничего у него не требовала. А больше - нет, женщин не знал. И не хотел знать. Никогда ему не приходило в голову, что надо бы иметь ребёнка. Любил вещи, с которыми любил разговаривать, как с друзьями, рассказывая им о своих сокровенных желаниях. им верил, на них полагался - не объедят, как чуть не объела Отилия, не предадут. Бессловесные друзья, с ними жил, ими утешался... Если бы хотел, то о каждой вещи мог бы написать целую историю. Вот хотя бы та скрипка Страдивари на стене.

Было это ещё тогда, когда жил с Дарьей - станционной уборщицей. Не молодая, суровая женщина, она неизвестно почему привязалась к нему. Возможно, жалела его одиночество, потому что и сама одинока. А может, видела в нём «господина» и испытывала удовольствие, что знается с ним. Кто знает. Никогда не расспрашивал Дарью, кто она, откуда, имеет ли где-то родственников. Приходил, пил чай, а потом ложился в постель. Рано вставал, наскоро съедал завтрак, который успевала приготовить Дарья, и на работу. А у Дарьи в деревне жил брат. Пришёл он к сестре в гости, принёс на продажу скрипку. В революцию, когда жгли барское имение и потом делили помещичье имущество, досталась ему скрипка. Только зачем она в доме? Повёз в город продать. Кондратий Фёдорович сразу понял - не простая скрипка. Спросил, сколько бы хотел за неё. Ответил: кто его знает, сколько дадут, может, рублей пять... Не торговался, вытащил из кармана деньги, положил на стол. А сам не пошёл - побежал со скрипкой домой. Никому не показывал своей покупки. Нашел каталог скрипок Страдивари и там определил: одна из них... У специалистов потом приценился: дороже золота... Висит на стене, радует глаз. А иногда слушает, как играет. Бывает такое время, особенно тогда, когда весна переходит в лето и на улице начинается гроза - сама звенит. На улице непогода, шугает ветер, гремит гром, а в комнате тоскливо звенит скрипка, как будто чья-то невидимая рука касается её струн... Скрипка Страдивари, купленная за пять рублей, - разве не интересная история?

А рояль Беккера? За бесценок купил, как и скрипку. Только за те часы, которые отбивали время в шкафу, заплатил дорого. Очень хотелось иметь. Зато марка какая - оригинал «Павел Буре». Ни у кого не осталось. «Павел Буре»... Часы совсем круглые, как лук. С хвостиком, к которому прикреплена золотая цепочка. Часы и вместе музыкальная шкатулка. Каждый час открывается окошко, архангел Гавриил высовывает в него свою золотую трубу... Колокол и трубный глас - всё вместе... В голодный год, в тридцать третьем. За золотые царские монеты. Сам бы мог обменять их в торгсине на муку, а отдал за часы. А тот перламутровый аккордеон из Германии привёз. Служил во время войны в интендантстве - трофейный... Вещи, вещи... Набрал их за свой век много.

Опять забили часы на стене, и «Павел Буре» в шкафу подал голос. Устал стоять у окна, сердился: что она себе думает, Варвара? Сколько он её должен ждать? Ведь придёт, обязательно придёт. Что ей остаётся делать? Два интеллигентных человека вкупе - разве плохо? Простой телеграфист, а не меньше знает, чем она, учительница. В гимназии раньше не так учили, как теперь: и греческий, и латынь... Всё помнит, а Варвара забыла. А, может, в их пансионате не так и спрашивали, как у них в гимназии? Конечно, женский род, им на уме одно... В молодости... А старость придёт - уже не до любви... Варвара... Моложе лет на десять, проживёт дольше... Оставит ей всё: эту комнату, вещи, которые всю жизнь были лучшими его друзьями. Ни разу ничего не попросили, ни разу не предали... Жаль, конечно, всего. Жаль жизни... Но что сделаешь - семьдесят и сердечные спазмы по ночам. Все умирают, и он должен умереть... Умрёт и всё оставит Варваре. За то, что присмотрит в последние дни, побеспокоится, проведёт в последний путь. Напишет завещание и возьмет с неё клятву, что всё сделает, как запишет... Будет лежать, как человек. Вербу, плакучую иву пусть посадит над могилой. Чтобы разрослась, опустила ветви вниз и плакала. Есть такие ивы, которые всегда плачут, даже в самую сухую пору капают. А под ивой - чёрный гранитный камень. Портрет и под ним надпись: Кондратий Фёдорович... Кто он и что он, когда родился, когда отошёл из этого мира... Подробно ещё не продумал, что надо написать на каменной плите, но подумает, ещё успеет подумать... Конечно, за уход, за памятник, который поставит его на могиле, платит Варваре дорого. Но что должен делать - ни семьи, ни друзей - никого. Не выйдет на улицу и не скажет: вот мой дом, люди, всё ваше, берите...

Нет, уже устоять не мог, примостился за письменным столом, на котором среди множества разнообразных чернильниц и статуэток лежала кучка белой, чистой бумаги. Может, пока есть время, составит себе эпитафию? Нарисовал плиту, перечеркнул ее несколькими линиями. Написал сверху: «Кондратий Фёдорович»... Задумался: не мешало бы выбить на камне семейный герб. Как-никак, а всё-таки дворянин... При жизни никому не признался, после смерти пусть знают... Варвара сделает. Рисовал по памяти герб, который украшал когда-то веранду в их доме: чёрная ласточка с фиалкой в клюве на белом фоне... Рассказывали, что дед - уездный судья - первый нарисовал его, а потом дал сделать барельеф... Кто его знает, что имел тот дед в виду, сам бы придумал другой герб, но на смерть и этот годится: чёрная ласточка с цветком в клюве... Без конца, разными буквами выписывал свое имя, а дальше ничего не мог придумать. Склонив голову на бумагу, задремал.

Проснулся, потому что услышал: кто-то звонит. «Варвара», - мелькнуло в голове, - «пришла!». Открыл дверь, а на лестнице пусто. Снова закрылся в комнате, заходил между креслами и стульями, между торшерами разных форм и фасонов и разнообразными подставками для цветов, на которых не стояло ни одного вазона... Не понимал, что случилось, почему Варвара не приходит, ведь договорились. Неожиданно мелькнула мысль: может, тот, лысый старичок? Соперник... Разве только он один на свете? Наверное, сделал предложение, и она пошла к нему... А чем он лучше? Может, богаче? Нет, нет - такого добра ни у кого нет. Уже ненавидел того, лысого. Размышлял: чем приворожил её? Разве он, Кондратий Фёдорович, не был вежлив, как самый элегантный кавалер? Называл старым хорошим словом - мадам, целовал руку... Ещё не знал, что сделает предложение, а хотел понравиться, мол, хоть и старый, а чувства молодые.

Бегал по комнате, всё время наталкиваясь на вещи, выпиравшие из каждого угла, и в душе всё сильнее и сильнее кипела ненависть к сопернику, отбившему у него Варвару, Только не знал, что делать, чем помочь себе, чтобы возвратить Варвару... Должна быть с ним. Должна присмотреть за ним до смерти, потому что сам не может, страшно, каждую ночь ложится спать с мыслью, что уже не проснётся, не встанет... Решил, что лучше всего, коли сам убедится во всём. Найдёт Варвару всё равно, где бы она ни была, и спросит: почему изменила ему, пусть прямо ответит... А таки изменила. Иначе и нельзя сказать - только изменила.

Сбежал по ступенькам на улицу, заглядывая то в одну, то в другую сторону. Может, уже подходит, и он её встретит? Не видно. Пошёл навстречу, внимательно осматривая каждую женщину, которая встречалась ему на дороге, словно во всякой хотел видеть Варвару.

Нет, чужие, незнакомые... В скверике за мостом присел на скамейку, где впервые увидел Варвару и познакомился с ней. Мимо пробежал лысый старичок. Узнал - оглянулся, но не остановился, исчез за углом. Кондратий Фёдорович вскочил за ним, но когда выбежал на улицу, старичок исчез, будто в воду канул. Вернулся на скамейку, чтобы немного утихомирилось волнение. Почти не моргая глазами, засмотрелся на двух девочек, которые куда-то несли сосновый венок, оплетённый чёрной траурной лентой... Кто-то отошёл из этой жизни, а он ещё жив и о живой думает. Ему надо вернуть Варвару, а если и не вернуть, то спросить, почему она изменила ему, почему обманула... Ведь столько надежд возлагал, почти по-юношески любил! Совсем так, как когда-то в гимназии любил Отилию... От волнения разболелась голова, дрожали ноги, трудно было встать. Но всё же пересилил себя, медленно пошёл к выходу из скверика. Вот и дом, где нашёл Варваре комнату. Старый особняк с резной верандой... Совсем, как дворянское гнездо... Увидел хозяйку, спускавшуюся по ступенькам во двор, поднял шляпу:

- Что, Варвара Павловна дома?

Подняла глаза, пытливо посмотрела, как будто не поняла, что он спросил, спохватилась, ответила:

- Дома... Только...

- Что, только?

- Мертва. Преставилась утром.

Преставилась... Испуганными глазами смотрел на хозяйку. Не может быть. Пошутила, наверное, ведь Варвара на десять лет моложе, ей ещё жить и жить. Своё имущество ей решил оставить. Словно холодным вихрем начало обвевать Кондратия Фёдоровича со всех сторон. Преставилась... Господи боже, что же это? - мелькнуло в голове... Хозяйка настежь распахнула дверь, будто предлагая, чтобы он посмотрел сам... Ноги так дрожали, что едва преодолел ступеньки. Вошёл в знакомую комнату, в которой не раз бывал... Варвара... Лежала под белой простынёй, сложив руки на груди. У изголовья - свеча. Позвал, как будто хотел пробудить:

- Варвара...

Дымила свеча, шкворчал расплавленный воск, стекая на влажную тарелку,... На столе развёрнутая «Нива». Сочувственно смотрел с картины граф Салиас де Турнемир... Перевернул страницу, глаза впились в строчку стихотворения:

Привет тебе, привет прощальный

Шлю в эту ночь!

А я всё тот же усталый гость

Земли чужой...

Не стал дочитывать, только взглянул на подпись: Блок... Александр Блок. Повторил про себя: «А я всё тот же гость усталый земли чужой...» Свеча догорала, воск плавился, растекался по тарелке, превращаясь сразу в твёрдую скорлупу... Задул огарок, чтобы не дымил. Ещё раз бросил взгляд на мёртвую в кровати и тихо вышел из комнаты...

У подъезда стояли девочки с венком, которых видел в скверике. Со свитком чёрного крепа в руках перебежал улицу лысый старичок... Соперник. Обошёл его сбоку. В душе уже не было ненависти, но встречаться с ним не хотел. Мысленно спрашивал: «Варвара, зачем так?» Чувство было такое, будто она не оправдала его надежд, подвела, обманула... Хотел, чтобы провела его в последний путь, установила на могилу чёрную гранитную плиту. Только ей мог довериться, а теперь что? Кого возьмёт к себе в дом? Кому нужен? Старый, немощный... Даже добро, богатство никого не соблазнит... Никому он не нужен, как не нужна ему скрипку Страдивари и уникальные часы знаменитой фирмы «Павел Буре»... Ничего не нужно.

Еле выполз на третий этаж. Заглянул на медную табличку на двери, насмешливо заговорил про себя: Кондратий Фёдорович... Кондратий Фёдорович... Не Рылеев, нет - Решётников... Тот, далёкий Кондратий оставил след на земле, навеки... А он? Ни знака. Прогудел по миру... Не людей, - вещи лучшими своими друзьями имел... Так без людей, с вещами и умрёт... И следа не останется, никто не будет ходить на могилу... Варвару не жалел, жалел себя, что остался обманутым...

В комнате не хватало воздуха. На всю ширь распахнул окно. Опираясь руками на подоконник, смотрел на улицу, но ничего не видел. Перед глазами плыл туман. В этом мареве вдруг возникла уборщица со станции - Дарья... Показалось, послышался её голос, будто упрекала: «Ты что, Кондратий, забыл меня? Почему не придёшь, не наведаешься? Чай на столе и кровать раскрыта.» Хотел ответить: «Я сейчас приду, Дарья... Сейчас...» Только опомнился. Куда пойдёт? Долго надеялась на него, потом оставила всё и уехала в село к брату... Слышал, что замуж вышла... А от Отилии он сам сбежал, сбежал, потому что побоялся, что объест его... Много ела... Да ведь в голодное время все много едят, все не могут наесться... Разве сам такой не был? Нет, сам никогда не голодал, царские пятёрки в торгсине на муку менял... Отилия... Оставил и сбежал. А жена, законная, венчанная в церкви жена... Могли бы жить до сих пор, если бы не пожалел вещей. Не человека, нет, а вещей. Теперь поедет, найдёт Отилию и вернёт. Скажет: «Я оставил тебя, а теперь прошу - вернись. Будешь есть сколько захочешь. Ничего не пожалею - бери, продавай, что хочешь делай - ведь мне уже ничего не надо»... В мыслях уже ехал, приближался к тому домику, где когда-то имели с Отилией квартиру... Только вдруг понял, что никуда он не поедет. Сил не хватит, не осмелится отправиться в дальнюю дорогу. И кто знает, что случилось с ней? Или, оставшись одна, умерла в тот голодный год, или нашла себе другого комиссара, который её, видно, любил, - и сейчас забавляет внуков, рассказывая им о далёком прошлом? Никогда не думал, что будет жалеть об Отилии, а теперь это пришло, через много лет... «Всё тот же гость усталый земли чужой», - всплыла в уме строка из блоковского стихотворения. Таки в самом деле - уставший гость на земле... Только не земля чужая, а он чужой... Уставший и чужой... Всему миру чужой. И Варваре... Потому что, если бы не чужой - пришла бы к нему. Напрасно убрал комнату, хотел удивить своим богатством, всем, что теснится вокруг, не давая дышать... Предпочла лучше умереть. И теперь его, чужого, кто проведёт в последний путь? Кто склонит со скорбью голову, вспоминая его?

Снял со стены балалайку, провел пальцем по струнам, проверяя строй, а потом со всей силы скребнул дебелыми чёрными ногтями. Струны жалобно застонали, а потом засмеялись, повторяя: «Балалаечник... Обманутый балалаечник...» Ударил балалайкой об пол, и она разлетелась на мелкие кусочки. Это не успокоило. Всё вокруг бил, крушил, ломал... Сбросил со стола чернильницы, так что ковёр на полу сразу захрустел, топтал ногами фарфоровые фигурки. Бил кулаком по зеркальной крышке рояля. Срывал со стен картины. Был, как невменяемый. Сам не понимал, что делает. Тяжело дышал, жадно глотая воздух... Восстал против вещей, которым служил всю жизнь, забыв о том, что надо служить людям. Поднимал руки вверх - казалось, что с его руками поднимается вверх ещё много рук: сухие, все в синих прожилках - Варварины, упитанные, как лопаты - Дарьи, пушистые - Отилии... Множество рук, и все они бьют и молотят. Помогают ему освободиться из плена, избавиться от рабства. Под кроватью ударил ногой горшок, накрытый картонкой. И тогда обессиленный упал в кресло. Повёл вокруг глазами. Только скрипка Страдивари осталась одиноко висеть на стене. И её уничтожит. Хрупкая и нежная, сразу переломится. Поднялся, чтобы добраться до скрипки, но не сделал и шага. Совсем бессильный упал и не мог пошевелиться, а глаза не отводил от скрипки. Не жалел её, тянул к ней руки, чтобы разбить, а не мог подняться. Горько рыдал, спрашивая себя: почему очнулся только теперь?

Вечерело. В раскрытое окно врывался свежий ветер, носился по комнате. Он, вероятно, своей невидимой рукой коснулся струн, потому что одинокая скрипка на стене зазвенела... Скрипка Страдивари. Она тоже, видно, освободилась из плена.

Над притихшей комнатой лилась странная песня о ещё более странной человеческой жизни.

Операция на сердце

На лестнице Виктор Алексеевич пожалел, что забыл взглянуть на окна, светятся ли они. Привык возвращаться в пустую, неприветливую квартиру, привык к одиночеству, а сегодня хотелось, чтобы Неонила была дома. День выдался тяжёлый - надо бы тепла и покоя. Слегка нажал на кнопку. Там, в коридоре, что-то сердито зарычало - некогда отремонтировать звонок. Ждал, но за дверью - тихо. Опять весь вечер придётся быть наедине со своими мыслями. Задубевшими на морозе пальцами - перчатки забыл в больнице - вынул из кармана ключи.

Включил свет, осмотрелся. С подоконников свисали ледяные сосульки - после дневной оттепели к вечеру прижал мороз, а в комнате не топлено. Придвинул к печке, где лежало несколько сырых поленьев, своё мягкое кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза. Усталость брала своё - дремалось. Но вдруг вскочил, в первое мгновение не поняв, что произошло, потом понял - телефон. Неохотно поднял трубку:

- Я слушаю.

Узнал - Неонила. Скороговоркой объяснила: она сегодня идёт к швее. Не дослушал. В висок ударила кровь. Сколько тех платьев нужно? С долгами никак не могут рассчитаться. Принёс с кухни недопитый стакан чая и кусок чёрствого хлеба. С утра ничего не ел. Прислонился спиной к холодной печке. Телефон зазвонил снова. Обиделась - пусть, он больше обижен. Хоть бы обед приготовила. Сердито глотнул холодный чай. А телефон звенел, аж захлёбывался, как младенец от плача - на минуту затихал и снова громко отдавался по всей квартире. Снял трубку:

- Ну что там?

Издалека донеслось:

- Доктор Сенько?

- Простите... Я думал... - Виктор Алексеевич насупил брови. - Что случилось? - Из больницы объяснили: привезли женщину из отдалённого района, у неё сердечные спазмы, нужна срочная операция.

- Хорошо, хорошо, я сейчас... - Последние слова сказал, когда уже положил трубку. На лестнице услышал, что в квартире снова раздавался телефонный звонок - на этот раз он наверняка знал, что это Неонила... Пусть...

На улице кружил вихрь. В лицо сразу словно кто бросил пригоршню снега. Махнул рукой навстречу машине с зелёным огоньком, который, как причудливый глаз, смотрел из-за ветрового стекла.

- Областная больница.

Водитель, словно поняв, что дело срочное, быстро помчался по длинному бетонному мосту на другой берег реки. Всю дорогу Виктор Алексеевич думал о женщине, которую должен был оперировать. Кто она? Откуда она?

Дежурный врач подал историю болезни и рентгеновские снимки. Виктор Алексеевич поднёс к свету чёрную плёнку с серыми пятнами на ней. Да, сужение клапана, диагноз правильный. Придержал очки, едва державшиеся на переносице, перевернул страницу мелко исписанной истории заболевания, прочитал - Ксения Онищук... Перед глазами поплыл туман; на лбу выступили капельки холодного пота, по спине словно пробежали мурашки. Не может быть!.. Протёр стекла очков, которые, вероятно, от его волнения вспотели, ещё раз прочитал первую строку. Да - Ксения...

Больная лежала на операционном столе. Широко открытые глаза не моргали, хотя прожекторы с обеих сторон стола были направлены на них. Сенько сначала увидел только белки, синеватые, с тонкими кровяными прожилками. Зрачки чёрные, с едва заметными жёлтыми ободками на голубом фоне. Это её глаза. Отступил на шаг назад. Казалось, Ксения поворачивает взгляд к нему, укоризненно поднимает брови. Но нет, это ему только так кажется. Подошёл ближе, взял за руку - жилка едва-едва пульсирует. Сестра завязала ему маску, взял скальпель - руки дрожали. После наркоза больную накрыли белой простынёй - уже не видел её глаз. Только краешек тела - сожжённой солнцем кожи, которая и до зимы не побелела. Где-то там под ней было сердце, её, Ксенино сердце, тяжело раненное жизнью. Видно, не сладко ей жилось за то время, что не виделись.

Провёл скальпелем. Из-под острого лезвия тоненькой струйкой брызнула кровь. Мимоходом взглянул на часы, которые с противоположной стороны на стене беспрестанно щёлкали маятником. Без четверти десять... Вот и сердечный клапан, лишь немножко коснуться его скальпелем и - конец. Приказал:

- Кровь! Быстрее!

Тело впитывало ту кровь, которую выталкивал из себя причудливый аппарат - он свисал с потолка над операционным столом. Хирург коснулся сердечного клапана рукой... Зашил рану и ждал, пока снова не услышал равномерное, глухое биение.

Виктор Алексеевич вернулся к операционной сестре. Марлей, смоченной в холодной воде, она обтёрла ему вспотевший лоб.

Снял простыню с Ксениного лица - жёлтое, как воск. И всё же выделялся шрам на правой щеке - когда-то в детстве, рассказывала ему Ксения, обожглась у печи... Бросил в умывальник рукавицы. Всё...

Телефонный аппарат в приёмной почему-то походил на пришпиленного к стене чёрного жука. Позвонить Неониле, чтобы не беспокоилась? Она, вероятно, уже дома. Протянул руку, но сразу же мелькнуло - зачем? Просмотрел бумаги на столе дежурного врача. В руках снова оказалась история болезни Ксении Онищук. Читал - колхозница, тридцать восемь лет... Ему тридцать девять, на год старше. Село Вербово... Тошнило, казалось, что он со страшной скоростью кружится на карусели, - вокруг него всё идёт кругом. Село Вербово... Там лишь чаща и горы, а сверху, когда оно не закрыто облаками, синее небо.

Возвращался тогда из долины. Почти из долины услышал песню, которая неслась ему навстречу. Остановился. Заслушался. Кто же так красиво выводит? Удивился - Ксения.

Хоть соседи они, а никогда не приходилось слышать, чтобы пела. Засмущалась, замолчала. Попросил:

- Пой, Ксения!

Покачала головой - нет, стеснялась. Молча стояли на горной тропинке и смотрели друг на друга. Белая кофта из самодельного конопляного полотна, с вышитой манишкой, как магнитом, притягивала глаза к узорам... Девушка затянула шнурочек под шеей, отступила в сторону:

- Пропусти.

Не сдвинулся с места. Смотрел, как белеют среди густой травы босые ноги. Когда исчезла в гуще, крикнул:

- Ксюша!

Далеко, под самой Говерлой, отозвалось – «Ксюша!»... И дальше снова отовсюду откликались горы – «Ксюша!..» Сначала громко, потом тише, пока ветер не затрусил над головой верхушками и всё смешалось с лесным шумом. Прислушался к шуму, ожидал, что Ксения ещё споёт. Но в долину долетал лишь перекликание лесорубов и пастухов.

...Через полгода, холодной осенью, когда над нотариальной управой в Вербовом затрепетал на ветру красный флаг, провожала Ксения его в армию. Шёл на фронт добровольцем. До самого перевала торбу с продуктами, которую запаковала ему в дорогу, сама несла на плечах, говорила:

- Ничего, я быстро вернусь домой, а тебе далеко...

Вербовое обвили облака, небо сыпало дождём. Среди гор молча прижимались они друг к другу. Прятала лицо на его груди, он гладил её мокрые косы. Припал к губам:

- Прощай, Ксюша.

Путаясь в облаках, словно в паутине, которые обнимали его со всех сторон, бежал по тропинке вниз, не останавливаясь. А Ксения кричала:

- Возвращайся!..

Снова горы со всех сторон эхом отдавались: «Вер-тай-ся...»

Остановился - ни гор, ни Ксении не видел - всё окутали облака.

Вернулся в Вербовое через год. В госпитале после ранения не долечили, приехал выздоравливать дома. Встретились на горной тропинке у края села. Прижавшись, сидели на тёсаном бревне возле родничка, который кипел между камнями. Рассказывал о Дуклянском перевале в Чехословацких Татрах, где его подкосила вражеская пуля. Плакала. Замолчал, вытер на бледном лице потёки от слез, взял в обе руки её голову, пристально посмотрел в глаза, словно хотел заглянуть в душу.

- Давай поженимся.

- Поженимся? - переспросила, словно не поняла. Опустила глаза, наморщила лоб, задумалась.

- Почему ты молчишь?

- Тебе надо учиться.

- Мне?

- Езжай в Ужгород.

Ещё не доехал из госпиталя домой, а уже знал: открыт в Ужгороде университет и при нём подготовительные курсы. Принимали с незаконченной гимназией. Хотелось и учиться, но влекло и к Ксении, в Вербовое, к овечьему стаду, которое перед тем, как пойти в армию, пригнал с горного пастбища...

На цыпочках через комнату прошёл дежурный врач, присел на обитый клеёнкой стульчик, положил перед собой какие-то бумаги. Среди них Виктор Алексеевич увидел старенький паспорт с потрёпанной серой обложкой. Невольно потянулся к нему, развернул - Ксения Онищук, её документ.

Перелистывал страницы. На листочке под названием «отдельные пометки» - небольшой штампик: регистрация брака гражданки Онищук Ксении Ивановны и Сенько Виктора Алексеевича, - дважды перечёркнутый синими чернилами.

Такой штамп стоял и в его паспорте. Ещё тогда свою фамилию Ксения оставила, словно знала... А кто перечеркнул штампик? Развода же не добивался - просто бросил и всё. Сама, видно, вычеркнула... и из бумаги, и из сердца. Ещё перевернул одну страницу. Упала на стол фотография курносого мальчика лет десяти с маленькой чёлкой, которая свисала ему на лоб. Совсем её, Ксенины глаза - чёрная крапинка, а вокруг ободок...

Из палаты, где за открытой дверью лежала после операции Ксения, послышался стон. Вскочил, стал возле кровати. Может, проснулась? Стонала сквозь сон. Лоб её сморщился, будто заснула с тяжёлой мыслью. Легонько поднял руку, чтобы посчитать пульс. В голове пробежало - если бы знала, может, и не позволила бы и прикоснуться. Сердце билось учащённо, но равномерно. Операция прошла удачно - будет жить. Оделся.

- До свидания... - обернулся от порога, - Камфору через два часа.

Город спал. Фонари дневного света с обеих сторон моста прокладывали в реке, которая и в январские морозы не замерзает, серебристую тропинку, похожую на лунную. Отяжелевшие ноги не слушались. Остановился возле парапета. Смотрел, как сыплется в воду мокрый снег - снова оттепель. В Карпатах за зиму всего бывает - и дождей, и снегов. С другой стороны реки, на горе, освещённой прожектором, учебный корпус университетского медицинского факультета. Шесть лет провёл за теми стенами... Потом ещё три года в столице, в аспирантуре. Защитил диссертацию. Это всё она, Ксения... Ждала, слала деньги и пакеты, гордилась, какой у неё ученый муж, первый врач из Вербового.

На втором курсе аспирантуры познакомился с Неонилой. Пригласила в своё общество. Весь вечер не мог отвести от неё взгляда - очень красивая. Почему-то казалось, что попал в другой, странный мир... Закружилась голова. В мысли назойливо лезло - он будущий учёный, а жена у него... Нет, ему под стать Неонила. Учёной из неё, пожалуй, не будет, но какой человек - с ней не опозоришься.

Шли дни за днями, и всё дальше и дальше отходило Вербовое, расплывалось в тумане, казалось маревом. На летние каникулы повезла его Неонила на родительскую дачу в Сочи. А Ксения ждала в Карпатах.

Только раз до боли сжалось сердце. Ехали на озеро Рицу, в машине никого, только они вдвоём и впереди шофёр. Дорога извивалась над берегом моря, шторм бросал волны на скалы, - они разбивались на мелкие капельки, развеивались в воздухе и приятно холодили тело... Над волнами шумели чайки, а дальше на горизонте виднелись силуэты кораблей.

Подставив ветру лицо, Неонила прислонилась к его плечу. Волосы её развевались, щекотали ноздри. Ничего не хотелось, только бы всё время в открытой машине лететь навстречу ветру, дышать морем и... Неонилой. Путь вдруг повернул от моря и запетлял по ущелью, со всех сторон сжатой горами. Выпрямил руку из-под Неонилиной головы, приподнялся. Дорога, окружающий пейзаж показались очень знакомыми, будто уже здесь бывал. Вспомнил - в Карпатах, если ехать на Синевирское озеро, тоже такой путь: узкие серпантины, острые скалы над головой, лесная чаща, которая прячет солнце.

Ехали по той дороге с Ксенией. Грузовик бросало из стороны в сторону. Со всей силы держались за борта. Всё время с правой стороны маячила пропасть, аж жутко. Много слышал о Синевирском озере или, как называют его в Карпатах, - «Морское око», уговорил Ксению поехать на экскурсию... В груди что-то сжало. Ксения ждёт его, а он... Неонила снова склонила голову на плечо. Слегка оттолкнул:

- Прекрати.

- Что с тобой? - притворилась удивлённой, но вдруг громко засмеялась - Глупенький, голова кружится...

Впереди зеркалом заблестело озеро, гладкое, ни волны на нём, лежало как будто под тонким льдом. Совсем, как «Морское око». Вокруг высокий обрывистый берег, окружённый густым лесным кольцом. Вдали виднеется обнажённая скалистая вершина с деревянной башней. Неподвижно стоял у воды, вглядываясь в зеркальную поверхность. Неонила коснулась своей бархатной ладонью его руки, пожала пальцы. А ему казалось, что они с Ксенией стоят на берегу Синевирского озера и друг друга держат за руки. В этот момент осознавал, что Ксения не заслуживает такой обиды, чувствовал, что он виноват. И Ксения была далеко в Карпатах, а рядом с ним стояла красивая, ласковая Неонила, дочь его профессора. Не осмелился оттолкнуть. Отец Неонилы - оппонент во время защиты диссертации. Он думал: «Ксении откровенно всё напишу, объясню...»

Но разве мог найти такие слова, чтобы ими оправдать свою измену? Со дня на день откладывал, пока не вернулся в институт, когда закончились каникулы. Может, ещё не скоро написал бы, но как-то Неонила принесла ему на кафедру письмо. Конверт подписан большими неуклюжими буквами. В лицо ударил жар - Неонила знала о Ксении, но он никогда не давал читать её письма. А тут понял - сама прочитала, потому что конверт разорван. Нехотя вынул свёрнутый вдвое лист бумаги из ученической тетради. Давно это было, а запомнилось навеки.

«Дорогой мой муж», - писала Ксения, - «что-то очень долго ты не отзываешься ко мне. Может, ты заболел, или, может, занят так, что нет времени хоть строчку написать. Вам, учёным, вероятно, работы хватает... Поздравляю тебя с днём рождения, сообщаю, что послала тебе сушёных абрикосов, ты же очень их любишь, а лето прошло и не отведал. А ещё извещаю тебя, что ты, дорогой мой, имеешь сына. Не писала тебе ничего, потому что не хотела беспокоить. А теперь, думаю, ты сыну обрадуешься. Всё хорошо обошлось, я здорова и сынок здоров. Напиши, как бы ты хотел назвать его, а я думаю, пусть будет Виктор - Виктор Викторович... Кончай, муж, скорее свою науку и приезжай домой, прижми к сердцу своего сына.»

В голове застучало - сын... так скоро! Не ожидал. Почему же тогда ничего не сказала? Стало душно, словно отовсюду повеяло горячим паром. Сын - что же делать?

Ксения и сын были далеко, а Неонила рядом. Прижала голову к груди, ласкала:

- Поеду, заберу его, а она пусть остаётся...

Ксения ждала от него ласкового слова, а он... Послал денежный перевод, словно хотел заплатить им за большую любовь, за материнские муки, за всё, что отдала верховинка ему, чтобы он стал учёным. На переводе Неонила дописала; мол, хоть вы и родили Виктору сына, но ему не пара. И если вы умная женщина - не будете портить ему карьеру и жизнь. Перевод вернулся к нему с надписью: «Деньги оставь, Виктор, себе - пригодятся. Проживём с сыном и без твоей милости. Прощай навсегда.»

Вероятно, тогда и перечеркнула загсовский штамп в паспорте. Это уже сколько лет? Бывал у родных в Вербовом не раз, а Ксении не видел. Умышленно пряталась, зная о его приезде. Говорили, что она уехала на Донбасс. Теперь, значит, вернулась домой...

Снег сыпал и сыпал, слепил глаза. Вот уже река загустела, как клейстер. Всё стоял и стоял у фонаря. Текла под мостом вода, без конца текли, сбегали, как вода, его мысли. Когда, наконец, сдвинулся с места и побрёл по набережной, ноги подламывались. Сочувственно спросил милиционер:

- Помочь?

Заморгал глазами - что такое? Вот и новый дом, где ему недавно дали квартиру. Глянул вверх - дома окна светятся. Зазвонил - долго, протяжно... Потом ещё раз. Жена стояла на пороге - с её плеч свисал халат, дымила сигареткой. Молча отстранил. Грел руки у электрического камина. Она тихо подошла, обняла за шею:

- Бедненький мой, устал. - Нервно встряхнул плечами. Она положила голову на спину, мурлыкала: - Твоя Неонила любит тебя. Ты же такой умный. Читал - сегодня опять писали о скальпеле хирурга Сенько.

Да, о его работе уже давно пишут. Хоть бы и эта ночная операция на сердце... Вдруг стало тошно, искал платок, но вместо него вынул маленькую фотографию, которую видел в паспорте Ксении. Не понял, как это она оказалась в его кармане. Поднёс к свету - мальчик смотрел на него ясными глазами.

- Какой красивый! - засмотрелась на фотографию и Неонила. - Правда, это ты, Виктор, когда был маленьким?

- Похож?

- Очень.

- А ты говорила.

После того денежного перевода, который Ксения от него не приняла, Неонила заставила его считать недели и месяцы, мол, не убивайся, всё равно же сын не твой, родился же когда. Правда, родился он не в срок - этим хотел оправдаться Сенько перед самим собой.

- Что я говорила?

- Ничего... Уже поздно.

- Что поздно? - допытывалась Неонила - Говори, что с тобой случилось? Какой-то странный сегодня.

Выдернул из стенного выключателя розетку - сколько электричества уходит, лучше бы печку растопила. Наблюдал, как в камине чернеет раскалённая спираль, снова засмотрелся на фотографию, сказал сам себе:

- Витя, сынок...

Неонила недослышала:

- Что-то сказал?

Не ответил. В голове закружилась: Витя... Сын... Нервно заходил по комнате, чувствовал духоту, расстегнул воротник, настежь открыл окно. Лицо сразу же засыпало снегом. В коридоре хлопнула дверь, где-то зазвенело стекло, - сквозняк гулял по квартире.

Раздетый, расхристанный выскочил на лестницу.

- Виктор, куда же ты, вернись! - крикнула Неонила, а он сломя голову мчался вниз. Кололо в ушах: «Вернись, вернись...» Всё равно теперь, пусть кричит, пусть...

Город просыпался, светились окна в домах, кое-где встречались пешеходы. Удивлённые, останавливались, оглядываясь, а он куда-то бежал, словно кого-то догонял. Ничего не видел перед собой - ни города, красивого закарпатского города, широко раскинувшегося по обоим берегам реки, ни людей. Плыл перед глазами туман, и в нём одно за другим возникали и исчезали миражи - серые горный тропинки в Карпатах, Синевирское озеро, дорога на Рицу, шторм на море, чайки над волнами, высокий перевал в горах, Ксения с кружевной торбой за плечами. Казалось, будто он снова идёт в добровольцы, и молодая верховинка провожает его в опасный путь. Потом всё исчезло. Перед глазами остался только маленький мальчик с родными глазами.

Очнулся. Чувствовал себя так, будто кто-то тупым скальпелем оперировал ему сердце... Оно болит, кровоточит, и нет надежды, что когда-нибудь заживёт.

Содержание

Последнее свидание

Спасайте, мама

Чужая

Солдатская могила

Поражение гроссмейстера

Скрипка Страдивари

Операция на сердце

*

Редактор Ф. Д. Кривой

Художник В. И. Демидюк

Художественный редактор Л. С. Макаренко

Технический редактор М. Р. Лучкив

Корректор В. О. Мазур

Переводчик Е. Р. Сова

Закарпатское областное книжно-газетное издательство,

г. Ужгород, площаль Советская, 3.

Закарпатская областная типография,

г. Ужгород, площадь Корятовича, 16.

Тираж 10 000 экземпляров.

Content

Угляренко Пётр Владимирович Поражение гроссмейстера

Пётр Владимирович Угляренко Перевод с украинского на русский: Евгений Роменович Сова

Рассказы

Последнее свидание

Спасайте, мама

Чужая

Солдатская могила

Поражение гроссмейстера

Скрипка Страдивари

Операция на сердце

Содержание

*