Уилкинсон С.

Предназначение человека. От Книги Бытия до «Происхождения видов»

Samuel Wilkinson

PURPOSE: WHAT EVOLUTION AND HUMAN NATURE IMPLY ABOUT THE MEANING OF OUR EXISTENCE

© 2024 by Samuel T. Wilkinson

© Измайлов В. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление

* * *

«Психиатр Сэм Уилкинсон раскрывает глубинную суть недавних открытий, проливающих свет на то, как эволюция сформировала противоборствующие аспекты человеческой природы, и указывающих на существование Бога-Творца, задумавшего нас с определенной целью.

Если вам, как и многим другим представителям нашего технологического общества, не дает покоя вопрос, можно ли совместить науку и веру, эта книга, столь же строгая и точная в интеллектуальном плане, сколь убедительная в духовном, успокоит и вдохновит вас».

Фрэнсис Коллинз, доктор медицинских наук, руководитель проекта «Геном человека», автор книги «Язык Бога» (The Language of God)

«Эта книга незаменима, с какой стороны ни смотри. Прекрасно написанная и тщательно проработанная в исследовательском плане, она действительно способна изменить вас. С ее помощью вы посмотрите на себя, на Землю и на цель человеческой жизни под совершенно другим углом – совсем не так, как раньше!»

Грег Маккеон, автор книг «Эссенциализм» и «Без усилий», ставших бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс»

«Уилкинсон приводит убедительные доводы в пользу того, что лучшие и худшие стороны человеческой природы являются порождением эволюционных сил индивидуального и родственного отбора, действующих вместе на протяжении невообразимо долгого времени. Эволюция – это инструмент, при помощи которого Бог создал человека и дал ему шанс выбрать добро, а не зло, откликаясь на противоборствующие внутри него влечения. Прекрасное исследование, проницательное и провоцирующее».

Лора Бриджуотер, профессор микробиологии и молекулярной биологии, Университет Бригама Янга

«В дискуссиях об эволюции и смысле жизни – нужно сказать, зачастую довольно острых – книга “Предназначение человека” подобна глотку свежего воздуха. Уилкинсон со всей серьезностью относится к представлению о том, что “все эволюционирует”, и замечает, что эволюция, по всей видимости, ответственна не только за наш генетический материал, но и за несомненную дуальную природу человека – другими словами, за конфликт между эгоизмом и альтруизмом, агрессией и сотрудничеством. Эти аспекты нашей природы позволяют предположить, что даже если отдельно взятые эволюционные этапы случайны, то высшие принципы, направляющие эволюцию, свидетельствуют о наличии ясной и очевидной цели. Я настоятельно рекомендую эту книгу всем, кто хочет быстро и не испытав разочарования понять, как современная наука помогает нам вести жизнь, исполненную смысла».

Трой Ван Вурхис, профессор Массачусетского технологического института, автор книги «Достоверность: нужно ли нам что-то, кроме науки?» (Certainty: Is Science All You Need?)

«Доктор Уилкинсон подарил нам прекрасный – можно сказать, шедевральный – комплексный труд, призванный ответить на величайший из возможных вопросов. Объединяя открытия из сфер биологии, психологии, социологии, философии и теологии, он говорит о том, что во все времена и во всех культурах позволяло нам обрести чувство цели. Эта книга – руководство, составленное интеллектуалом и позволяющее отыскать смысл жизни».

Роберт Джордж, профессор юриспруденции кафедры им. Маккормика, Принстонский университет

«Любой, кому интересно, как научное понимание реальности может сочетаться с представлением о цели человеческого существования, получит от этой книги небывалый прилив вдохновения».

Дирк Эверс, профессор теологии, Галле-Виттенбергский университет имени Мартина Лютера, Германия

«Уилкинсон совершил нечто невероятное: он дал научно обоснованный ответ на самый неподатливый из философских вопросов – и сделал это в элегантной, увлекательной прозе, которую с удовольствием прочтет любой мыслящий человек. Эта книга изменит вашу жизнь. Поскольку она говорит не только о том, как жить, но и о том, зачем, особенно полезно будет ознакомиться с ней молодым людям, пытающимся найти цель в это полное неопределенности время. В целом же книга поможет каждому, кто задумывается о смысле жизни».

Джон Морли, профессор Йельского университета

«Уилкинсон мастерски объясняет, как и почему наши основополагающие социальные институты – в том числе брак и семья – играют ключевую роль в нашей жизни, поддерживая и направляя нас. Восхитительная и по-настоящему важная книга».

У. Брэдфорд Уилкокс, профессор социологии и директор Национального брачного проекта, Виргинский университет

«Уилкинсон выдвигает решительный аргумент в поддержку того, что сама человеческая природа, со всей ее сложностью, свидетельствует о наличии определенной цели нашего существования. Обращаясь к фундаментальным открытиям эволюционной биологии, он успешно примиряет два мировоззрения, порой соперничающих друг с другом, и убедительно объясняет, почему наше существование – не просто случайность. По утверждению Уилкинсона, недавние открытия, полученные в процессе изучения нашей эволюционной истории и связанные с природой человека, подтверждают то, что давно уже стало известно благодаря гуманитарным наукам, – граница между добром и злом пролегает в сердце каждого. Доводы Уилкинсона настолько точны и доступны, что понять их будет несложно даже человеку, далекому от науки. Эта книга – огромный и важный вклад в наше представление о том, кто мы и какими должны быть».

Томас Гриффит, бывший федеральный судья Апелляционного суда США по округу Колумбия

«В своей живой, полной свежести и мастерски написанной книге Сэмюэл Уилкинсон исследует увлекательные проблемы эволюции, свободы, смысла и религии. Сложные идеи объясняются на простом и понятном языке, а все возможные аргументы получают подробное и всестороннее рассмотрение. Читателю придется по душе знакомство с этим пытливым, но скромным мыслителем. Для любого, кому интересны глубокие вопросы человеческой жизни, эта книга будет ценной и мотивирующей».

Рой Баумайстер, избранный президент Международной ассоциации позитивной психологии (IPPA) и соавтор книги «Сила воли. Возьми свою жизнь под контроль», ставшей бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс»

«В биологической науке давно уже принято с недоверием относиться к телеологии – аргументации, ставящей цель выше причины. Сэмюэл Уилкинсон бросает вызов общепринятой установке: в своей новой книге он стремится докопаться до сути нашего существования, утверждая, что эволюция не была случайной, а в человеческой природе есть место не только порокам, но и добродетелям. Как психиатр, специализирующийся на изучении депрессии, Уилкинсон находит свою цель: восстановить веру в сердцах людей и привнести в их жизнь некий смысл. Преданный защитник теистической эволюции, Уилкинсон утверждает, что цель нашего существования – сделать выбор между добром и злом, присущими нам изначально.

Уилкинсон, которому жизнь представляется своего рода экзаменом, делится своей системой взглядов, помогающей человеку выбрать его лучшую сторону, обрести максимально возможное личное благополучие и, таким образом, научиться жить достойно. Пусть его точку зрения разделяют далеко не все (к таким людям я отношу и себя), нам следует по крайней мере признать, что тема этой книги уходит корнями в самые истоки человеческого бытия».

Роберт Лоренс Кун, создатель и ведущий серии программ «Ближе к истине» (Closer to Truth) на канале PBS

Моим героям, Кэтрин и Фрэнку Брайт

Предисловие

Мнимая несовместимость науки и религии доводила меня до белого каления еще на первом году обучения в медицинской школе. В колледже, где я учился прежде, религиозную веру поощряли, поэтому оставаться верующим там было легко. Однако спустя три месяца после его окончания я женился, и мы с супругой переехали в Балтимор, что в штате Мэриленд. Там я и поступил в медицинскую школу при Университете Джонса Хопкинса – место, подарившее мне массу потрясающих впечатлений и чудесных друзей. В отличие от колледжа, в академической среде медицинской школы никто не пытался привить мне религиозную веру – более того, ее все время подтачивал краеугольный камень моих сомнений: теория эволюции. Как можно примирить веру в благого Бога, создавшего нас, с эволюционным процессом, который, как кажется, не имеет никакой цели? Лично мне это стоило огромных усилий. Посудите сами: если мы – продукт случайного хода эволюции, жизнь оказывается лишенной и цели, и смысла. Я много месяцев бился над этой проблемой и пережил своего рода откровение, целиком изменившее мой образ мысли. Совершенно внезапно в моей голове принципы самых разных дисциплин сложились в единую картину. Тогда я понял, что эволюция – не случайна. Она имеет направление, и это направление естественно. Еще важнее, что то, как она сформировала человеческую природу, породило сильнейшие формы любви и привязанности, которые мы можем наблюдать в семейных отношениях. Родители любят своих детей так сильно именно потому, что эволюционировали ради этой любви. Эта книга – моя наилучшая попытка объяснить, исходя из личного опыта, как я смотрю на мир.

Представленный в этой книге взгляд на мир был и остается для меня чрезвычайно убедительным и вдохновляющим как с научной, так и с духовной точки зрения. Думаю, в какой-то степени он окажется полезен для всех, поскольку отвечает на ряд фундаментальных вопросов, связанных с человеком. Есть ли цель у нашего существования, и если да, то какая? Эгоисты мы или альтруисты? И где искать источник человеческого счастья? Надеюсь, эта книга прольет на них свет и поможет вам совместить современные научные теории происхождения человека с верой в Бога, создавшего нас с определенной целью.

В процессе работы над книгой я опирался на множество дисциплин, в том числе на эволюционную биологию, психологию, философию и социологию. Поскольку область моих профессиональных знаний довольно узка (я занимаюсь психологией человеческой депрессии и суицида), мне регулярно приходилось полагаться на знания и энтузиазм многочисленных представителей тех областей науки, в которых я не являюсь специалистом. Я часто заимствую их идеи, не забывая делать надлежащие ссылки и приводить прямые цитаты. Я также искренне благодарен всем, кто великодушно согласился проверить отдельные фрагменты моей книги на достоверность.

Несмотря на то что одна из главных целей этой книги – показать, что наука и вера не противоречат друг другу, частные вопросы веры она не затрагивает. Причина, по которой я не говорю о теологии и столь часто обращаюсь к науке, заключается в широких разногласиях по поводу природы Бога. Впрочем, все религии, как правило, едины в своей основе: их сближает вера в высшую силу и цель человеческого существования, а также ряд практических установок, помогающих вести нравственную жизнь. Когда я упоминаю Бога в этой книге, я говорю о Нем в самом широком смысле – как о благом Существе, создавшем нас, наделившем нас целью и желающем нам счастья.

Глава 1

Наука, религия и бессмысленность существования

С Природой, верно, в ссоре Бог, Раз посылает сны она настолько злые?

АЛЬФРЕД, ЛОРД ТЕННИСОН. IN MEMORIAM A. H. H

Нэшвилл, Теннесси, январь 1925

Голосование завершилось: семьдесят один – за, еще пятеро решили воздержаться. Законодательная власть штата Теннесси приняла билль, объявляющий преступлением преподавание любой теории, противоречащей Библии. В соответствии с новым законом – Актом Батлера – преподавание теории эволюции в публичных школах оказалось под запретом. Еще спустя два месяца Остин Пи, в то время занимавший должность губернатора штата, утвердил его. Другие штаты, в том числе Техас, Кентукки и Нью-Йорк, и прежде рассматривали возможность принятия подобного закона, и хотя учителям рекомендовали не рассказывать на уроках об эволюции, Теннеcси стал первым штатом, где это было признано преступлением.

Новый закон повлек за собой волну горячих дискуссий. Защитники свободы слова сразу начали искать «подопытного кролика» – того, кто готов умышленно нарушить новый закон, чтобы проверить, как он работает, представ перед судом. Американский союз защиты гражданских свобод опубликовал в местной газете объявление: «Требуется учитель из Теннесси, желающий воспользоваться нашими услугами, тестируя закон в судах. Наши адвокаты полагают, что прецедентное дело имеет шанс на успех, а значит, учитель не потеряет должность… Все, что нам нужно, – это клиент-доброволец»[1].

На призыв откликнулся Джон Скоупс, 24-летний тренер по футболу и учитель на замену из маленького городка под названием Дейтон. Не прошло и месяца, как Большое жюри предъявило ему официальное обвинение в нарушении нового анти-эволюционного закона штата Теннесси (забавно, что в частных беседах Скоупс даже не мог припомнить, высказывался ли он по поводу данной теории). Этот обвинительный акт положил начало процессу, позже названному кем-то «Судом столетия». Все же в истории за ним сохранилось иное название – «Обезьяний процесс». По сути, он оказался не только формальным судебным разбирательством, но и рекламным трюком: к участию в процессе Скоупса склонили городские главы – в надежде, что огласка, которую получит судебное разбирательство, положительно скажется на экономике Дейтона. В город сразу же устремились знаменитости, так что первые несколько недель их стратегия продолжала работать. На стороне обвинения выступал Уильям Дженнингс Брайан, троекратный кандидат в президенты от Демократической партии и откровенный защитник религиозного фундаментализма, а на стороне защиты – Кларенс Дэрроу, возможно, самый известный во всей стране адвокат по уголовным делам.

Летом 1925 года, по мере того как приближался день суда, в Дейтоне крепла атмосфера карнавала. Шесть кварталов маленького городка (население которого в то время не превышало 2000 человек) были преобразованы в пешеходную зону[2]. Торговцы продавали еду и сувениры, в числе которых можно было найти Библию и игрушечных обезьян. Вывели двух шимпанзе, один из которых расхаживал в клетчатом костюме[3]. Показывали даже «промежуточное звено» между людьми и шимпанзе – им был 51-летний низенький житель Вермонта с покатым лбом и выступающей челюстью[4]. Чтобы сделать репортаж, со всей страны в маленький Дейтон съехались прославленные журналисты, и больше недели «Обезьяний процесс» не сходил с первых полос главных американских газет[5].

Слушания начались 10 июля 1925 года. Сообщали, что один ученик средней школы, давая показания под присягой, сказал: «Я отчасти верю в эволюцию, но только не в эти обезьяньи дела»[6].

В рамках изначальной стратегии защита требовала от председательствующего судьи отклонить закон, направленный против теории эволюции, как неконституционный. В своей страстной речи адвокат защиты Кларенс Дэрроу провозгласил: «Сегодня мы наблюдаем попытку уничтожить образованность, – попытку не менее бесстыдную и наглую, чем те, что предпринимались в Средневековье!»[7]. Тем не менее судья отказался постановить, что закон противоречит конституции. Следующий крупный конфликт разгорелся вокруг спора, удовлетворять ли требование защиты о привлечении научных экспертов, готовых выступить в поддержку теории эволюции. После нескольких дней размышлений судья опять отказал стороне защиты и запретил вызывать экспертов в качестве свидетелей. По сути, это решение поставило крест на всей стратегии стороны защиты[8].

Наконец, за день до завершения процесса Дэрроу предпринял крайне неожиданный шаг и призвал самого Брайана, выступавшего одним из главных обвинителей, дать показания в качестве эксперта по Библии. Брайан, уверенный в своей способности отстоять веру, был рад подобному предложению, даже несмотря на то, что отвечать пришлось под присягой. Понимая, что решение по делу уже вынесено, другие обвинители настоятельно просили его не соглашаться на предложение Дэрроу. Но Брайан был упрям. Он прекрасно видел, что цель процесса не только установить, преподавал ли Скоупс теорию эволюции в публичной школе и нарушил ли он Акт Батлера. Как и для многих, для Брайана этот процесс стал воплощением борьбы религии и науки. Вопрос был не только в том, получит ли поддержку Акт Батлера, но и в том, как люди будут оценивать эти соперничающие мировоззрения и какое место каждое из них займет в пространстве общественной дискуссии. Мучительный и жестокий допрос, устроенный Дэрроу, заставил Брайана юридически отречься от библейского буквализма. И хотя с интеллектуальной точки зрения победа однозначно осталась за Дэрроу, достигнута она была настолько злонамеренно, мелочно и подло, что, судя по последующим газетным статьям, публика сочувствовала скорее Брайану[9].

Спустя одиннадцать дней напряженных судебных разбирательств, прошедших в изнуряющей духоте (погода сыграла определенную роль в решении судьи провести часть процесса под открытым небом[10]), обвинительный приговор был официально вынесен. Совещание присяжных длилось всего девять минут, причем бóльшая часть этого времени была потрачена на то, чтобы выйти из переполненного зала суда, а потом вернуться[11]. Скоупс был признан виновным в нарушении нового антиэволюционного закона, и его приговорили к выплате штрафа в сто долларов. Брайан и обвинители выиграли дело, несмотря на то что сам процесс оказался для них унизительным.

Не прошло и недели после завершения процесса, как Уильям Дженнингс Брайан умер во сне. Генри Луис Менкен, сотрудник «Балтимор сан», отреагировал на происшествие язвительной ремаркой: «Бог целился в Дэрроу, но промахнулся и попал в Брайана»[12]. Эпитафия на надгробии Брайана гласила: «Он сохранил веру».

Со временем «Обезьяний процесс» стал наиболее ярким олицетворением спора между наукой и религией. Возможно, по своей популярности он уступает лишь дню, когда Чарльз Дарвин впервые заговорил об эволюции как о серьезной научной теории. Это произошло в 1859 году – именно тогда он опубликовал свой труд под названием «Происхождение видов», объясняющий базовые принципы эволюции. И хотя Дарвин не касался вопросов, связанных с происхождением человека, многие из его коллег немедленно предположили, что подобная теория должна противоречить убеждению, согласно которому человек возник в результате особого, сверхъестественного акта творения, совершенного божественным существом (незадолго до публикации данной работы Томас Гексли, впоследствии ласково окрещенный «бульдогом Дарвина», отправил ему письмо, в котором выразил готовность защищать теорию эволюции в борьбе с фундаментализмом: «Я готов, я точу свои когти и клюв!»[13]). Во многом именно эта теория вбила клин между научным и религиозным мышлением. С одной стороны, «Обезьяний процесс» показал, что даже после Дарвина многие отказываются признавать, что эволюция хоть как-то связана с происхождением человека. С другой стороны, воинствующие атеисты утверждают, что теория эволюции устраняет необходимость в существовании Божественного Создателя, а значит, человечество только выиграет, если откажется от религии. Этот конфликт остается нерешенным и по сей день.

Для многих привычно делить человеческое мировоззрение на две основные категории: научное и религиозное. Когда мы спрашиваем, как все устроено и почему все происходит именно так, как происходит, мы неизбежно обращаемся к науке. Когда же мы ищем ответы на глубинные, волнующие душу вопросы (например, «Почему существует страдание?», «В чем смысл нашего бытия?», «Есть ли жизнь после смерти?»), многие не удовлетворяются научными объяснениями и обращаются к религии в попытке утолить свою жажду знаний.

Хотя многие и прежде пытались примирить эти великие силы, мне кажется, что на этом пути нам предстоит еще много работы. Оставшаяся часть книги – моя попытка добавить кое-что к тем идеям[14], которые помогают сочетать научные исследования с верой в Божественного Создателя, каким-то образом ставшего причиной того миропорядка, в котором мы существуем.

Одно из главных положений этой книги заключается в том, что эволюция была механизмом, при помощи которого Высшая сила создала все живое, включая людей. Большинство из нас говорят об этой силе как о Боге (хотя некоторые отвергают существование Бога, но признают существование некой Высшей силы) и верят, что Бог желает нам блага и любит всех нас, невзирая не недостатки. Многие также верят, что у Бога есть высшая цель, нашедшая свое воплощение в нашей жизни. Упоминая Бога в этой книге, я говорю о нем в широком смысле – как о благом Существе, создавшем нас и желающем нам счастья. Что касается других аспектов природы Бога, я стараюсь воздерживаться от их обсуждений.

Стремясь примирить науку и религию, я сосредотачиваюсь на двух дилеммах, которые прежде не мог разрешить. Путем упорного обучения и размышлений я со временем понял, что эти дилеммы не бросают вызов традиционной религии, как мне казалось раньше. В основу книги легли знания, полученные мной в ходе интеллектуальных странствий и призванные ответить на вопросы, которые ставят перед нами нижеописанные дилеммы. Возможно, она поможет тем, кто все еще не может примирить теорию эволюции с религиозным мировоззрением.

Дилемма 1: доктрина случайности

Первая дилемма связана с так называемой доктриной случайности. Если эволюция, как ее обычно понимают, проходила хаотично и бессистемно, можно сделать вывод, что человеческие существа – это всего лишь сложные молекулярные случайности. Создается впечатление, что подобный взгляд на эволюцию полностью устраняет возможность существования универсального смысла или цели в жизни. Как сказал прославленный биолог из Гарварда Эдвард Уилсон: «Ни один вид, включая наш с вами, не обладает целью, которая выходила бы за пределы императивов, порожденных его собственной генетической историей. Виды могут обладать огромным потенциалом в плане материального и ментального прогресса, но ими не движет никакая имманентная цель или внешнее руководство, выходящие за рамки их непосредственной окружающей среды или, в конце концов, эволюционной цели, к которой их автоматически направляет их молекулярная архитектура»[15].

Как будет подробнее сказано в следующих главах, я полагаю, что логика Уилсона ошибочна. Более того, его взгляды способствовали поддержанию идеи о нашем одиночестве во Вселенной, равнодушной и абсолютно бессмысленной.

С традиционной научной точки зрения теория эволюции Дарвина была агностической и даже прямо противоречила представлению о намеренной цели творения, ведь если главной действующей силой эволюции был дарвиновский естественный отбор, наше существование оказывается генетической случайностью и неизбежностью, вытекающей из условий окружающей среды. Крикливое меньшинство в мире науки – ультрадарвинисты – видимо, наслаждались, оспаривая возможность существования той или иной высшей цели, ссылаясь на предположительно случайный эволюционный процесс[16]. Их мировоззрение нашло выражение в словах одного ученого, который с резкой прямотой заявил:

«В совершенно естественном и неизбежном марше эволюции жизнь… абсолютно ничего не значит… и остается маленьким завихрением в первозданной слизи»[17].

На протяжении долгих лет я работал с пациентами, страдающими от депрессии, и обнаружил, что многим из них сложно найти цель и смысл жизни[18]. Я вижу в этом трагическую иронию. С одной стороны, представители современных развитых стран обладают многим из того, чего не было у людей древности. Им доступны лекарства, снижающие риск смерти и заболеваний. Новейшие технологии и обилие информации позволяют с легкостью узнавать о прекрасных культурах и бесчисленных обществах нынешних и минувших лет, а возможности для образования и отдыха намного превосходят те, которыми располагали ушедшие поколения. И все же многие из нас так и не могут обрести смысл и надежду в жизни.

По всей планете набирает обороты депрессия, уже успевшая стать главной причиной нетрудоспособности в мире[19]. В США за последние десятилетия пугающе возросло количество так называемых «смертей от отчаяния» (в числе которых суицид, случайное отравление алкоголем или наркотиками, а также заболевания печени, связанные с употреблением алкоголя)[20]. Одних только самоубийств за последние двадцать лет стало больше почти на 40 %[21].

Не менее трагическую тенденцию можно наблюдать на уровне институций. Пока я пишу эти строки, в США и многих других странах растет недоверие к организациям и политическому руководству. Нас все сильнее тревожит экстремизм, при этом все больше ослабевает желание считать себя частью какой-либо религиозной группы (да и в целом группы любого рода). Безусловно, в современном мире подобный цинизм имеет под собой массу причин, и все же я считаю, что главная из них – потеря веры. Веры в благого Бога. Веры в добродетель человека. Веры в абсолютную цель и смысл нашего существования.

Конечно, нельзя сказать, что этот цинизм, все больше и больше пронизывающий нашу культуру, восходит исключительно к дарвинизму, но отчасти он коренится именно в этом учении. Кажется, что многие сдались и решили, что если теория эволюции правдива и представляет собой естественный процесс, в ходе которого возникла жизнь на Земле (в том числе и жизнь человека), то все мы обречены жить, дышать и умирать в мире, лишенном смысла. Другими словами, мы существуем лишь потому, что наши гены – эти умные «репликаторы»[22], чудесным образом собранные воедино внутри каждой клетки[23], – хорошо воспроизводятся и выживают. Следовательно, с точки зрения строгого дарвинизма любой намек на высшую цель человеческого существования, по всей вероятности, будет воспринят как ересь.

Впрочем, многие до сих пор находят это мировоззрение неудовлетворительным или, как минимум, недостаточным. По всему миру самые разные люди – богатые и бедные, образованные и неграмотные – пребывают в постоянном поиске глубинного смысла и цели жизни, хотят как можно полнее раскрыть свой личный и коллективный потенциал. Льюис Томас, знаменитый врач, занимавший пост декана в Йельской школе медицины, хорошо выразил это стремление:

«Я не могу смириться с доктриной случайности; не могу смириться с представлением о бессмысленности и слепом случае, господствующем в природе. И все же я не знаю, чем заменить ее, чтобы мой ум наконец успокоился… Мы говорим – по крайней мере некоторые из нас – об абсурдности положения, в котором оказались люди, но говорим об этом лишь потому, что не знаем, какая роль нам отведена и каково наше предназначение»[24].

Даже среди самых ярых сторонников теории эволюции есть те, кто подвергает сомнению доктрину случайности. Если биологическая жизнь – всего лишь результат действия слепых сил природы, тогда почему мы, являясь продуктами случайного биологического процесса, с таким упорством ищем смысл и цель?

Я приложу все усилия, чтобы разрешить эту первую дилемму доктрины случайности и показать, что 1) эволюция не была случайной, но имела определенное направление (и, возможно, имеет его до сих пор); 2) глубокое понимание природы человека и эволюционное наследие, придавшее ей форму, свидетельствуют о наличии определенной цели нашей жизни. В действительности, благодаря системе взглядов, объединяющей принципы эволюционной биологии, психологии, социологии и философии, мы можем не только сделать вывод, что у нашего существования есть цель, но и предположить, какова она.

Дилемма 2: наша эгоистичная суть

Вторая дилемма, которую мы должны разрешить, состоит в том, что в представлении большинства людей эволюция говорит о человеческой природе: все мы по своей сути жадные, агрессивные и корыстные существа. С учетом руководящего принципа естественного отбора (согласно которому выживают наиболее приспособленные особи) легко понять, почему люди решили, что теория эволюции придает особое значение темным сторонам нашей природы. В процессе развития человеку (или гоминину) стало выгодно делать запасы во времена голода. Если бы он не был эгоистом, то рисковал бы умереть голодной смертью, в то время как эгоист-гоминин выживал и передавал свой эгоизм по наследству. Подобным образом можно отнестись и к агрессии: эволюционирующий гоминин исчезал, если был слишком слаб и пассивен, чтобы защититься от нападения, в то время как его более агрессивный конкурент оставался в живых. Что касается неумеренного сексуального поведения, дарвиновская теория эволюции с легкостью объяснит и его. Доисторический самец-гоминин, способный привлечь нескольких самок и спариться с ними, имел больше шансов передать свои гены, чем более сдержанный и менее готовый к спариванию конкурент. Так можно судить и обо всех остальных человеческих пороках: жадность, ревность, неверность, высокомерие, воровство и агрессия объясняются механизмом естественного отбора. В одной из историй, бытовавших в конце XIX столетия (недостоверной, но от этого не менее выразительной), прекрасно отражено знакомое многим чувство: услышав о теории эволюции и ее последствиях, некая женщина восклицает: «Дорогой, давай надеяться, что это неправда, но если это все-таки правда, давай надеяться, что о ней не узнают все!»

По мнению некоторых, дарвиновская теория эволюции превратилась в жестокую и безрадостную картину «природы с окровавленной пастью»[25]. Если мы – порождение эволюции, из этого следует, что мы эгоистичны, агрессивны и алчны. Рассуждая об этом, Уильям Дженнингс Браун выразился так: «Есть и другое возражение [против эволюции]. Теория Дарвина предполагает, что человек достиг своего нынешнего совершенства, руководствуясь законом ненависти – безжалостным законом, в соответствии с которым сильные вытесняют и уничтожают слабых»[26]. Но действительно ли эволюция обязывает нас относиться к человеческой природе настолько пессимистично? Правда ли, что люди – отвратительные, жестокие эгоисты? Даже сейчас некоторые пылкие дарвинисты утверждают, что биологическая история человечества не оставляет нам никакого шанса следовать принципам морали. Вот что об этом говорит эволюционный биолог Ричард Докинз: «Предупреждаю, если вы стремитесь… к созданию общества, члены которого дружно, великодушно и самоотверженно трудятся во имя общего блага… даже не думайте опираться на их биологическую природу… ибо мы рождаемся эгоистами»[27]. Для большинства людей такой подход к природе человека – горькая и угнетающая пилюля, ведь принятие того, что эволюция ответственна за нашу природу, заставляет их смириться с позицией, согласно которой человек – своекорыстное существо, а также со всеми чудовищными выводами, которые из этого следуют.

И все же со временем ученые осознали, что природа человека сложна. Например, младенцы еще до того, как начать говорить, проявляют поразительную склонность помогать другим, даже незнакомым, людям. Десятки экспериментов говорят не только об удивительной склонности людей к альтруизму, но и о том, что именно благодаря эволюции мы считаем альтруизм благотворным[28]. Интересное наблюдение было сделано в ходе эксперимента с детьми, не достигшими двух лет: те из них, кто отдавал свою конфету другому, чувствовали себя счастливее, чем те, кто ее получал[29]. Откуда берется эта склонность к альтруизму? Как эволюция создает существ, предрасположенных к тому, чтобы отдавать и даже жертвовать собой в чрезвычайных обстоятельствах? Отвечая вкратце, можно сказать, что есть несколько эволюционных механизмов, сформировавших человеческую природу. Во многих случаях эти силы влекли нас в разные стороны, таким образом порождая в нас противоположные наклонности. Следовательно, хотя эгоизм остается неотъемлемой и плачевной частью природы человека, альтруизм также представляет собой врожденную и не менее мощную сторону, присутствующую в каждом из нас.

В последующих главах я надеюсь убедительно показать, что эволюция ответственна не только за темные наклонности человека – она также лежит в основе просоциального и морального поведения. Это поможет нам справиться со второй дилеммой и увидеть, что мы не окончательно – или, по крайней мере, не только – эгоистичны. Разрываясь между эгоизмом и альтруизмом, мы оказываемся вовлеченными в непрерывный конфликт, поэтому неудивительно, что в нашей жизни так много трудностей и надрыва.

В целом идея книги состоит в том, что именно при помощи эволюции Божественное существо создало жизнь на Земле, включая жизнь человека. Если это так, то при тщательном изучении и правильном понимании эволюции и человеческой природы мы сможем увидеть, в чем состоит цель нашего существования. Другими словами, то, как мы были сотворены, поможет нам понять, для чего мы были сотворены. Правильное представление о том, как это случилось, также поможет лучше разобраться в человеческой природе и узнать, как стать счастливее и сформировать общество, раскрывающее добрые гены нашей природы.

Принцип 1: эволюция не была случайной. Еще со времен Дарвина по умолчанию предполагалось, что эволюция была полностью случайным и бессистемным процессом. Другими словами, если бы вы могли отмотать время на несколько миллиардов лет назад и запустить процесс эволюции заново, природа явила бы совершенно иной результат. Однако недавние открытия побудили многих ученых пристальнее отнестись к этой точке зрения. Одной из главных причин для этого послужил биологический феномен, известный как конвергентная эволюция. Это процесс, в ходе которого неблизкородственные виды эволюционируют независимо друг от друга, но приобретают одну и ту же структуру или способность, позволяющие им справляться с одинаковыми проблемами – скажем, проблемой полета. Например, летучие мыши, птицы и бабочки имеют крылья и могут летать, но при этом у их общего предка не было ни крыльев, ни способности к полету. Значит, летучие мыши, птицы и бабочки научились этому независимо друг от друга. Эхолокация – способность перемещаться в пространстве, посылая вокальные сигналы и интерпретируя их паттерны в зависимости от того, как они отражаются от физических структур, – развилась независимо у летучих мышей, дельфинов и одной из разновидностей креветок. Следовательно, можно говорить, что практически любая биологическая черта или структура эволюционировала не единожды. Создается впечатление, что в этом процессе были задействованы принципы высшего порядка, задающие направление эволюции.

Хотелось бы пояснить: я не утверждаю, что эволюции не было. Но с учетом того, насколько поразительно сложна жизнь, нужно поставить под сомнение предположение о том, что этот процесс был совершенно случайным. С этим согласны даже самые упрямые дарвинисты. Вероятность того, что элемент случайности имел место, действительно велика, но поскольку в процессе эволюции раз за разом возникали одни и те же биологические формы, мы можем предположить, что она также была подчинена высшим химическим и физическим законам. Некоторые ученые даже говорят о «более глубоких организационных процессах, поддерживающих эволюцию»[30], и признают, что даже если течение эволюции было случайным, это еще не значит, что таким же был и ее исход. Кажется, что все обстоит именно так, даже если мы не понимаем высших принципов, ответственных за эволюционный процесс. С учетом естественных законов, управляющих Вселенной, появление жизни в известном нам виде представляется неизбежным.

Принцип 2: по всей видимости, в ходе эволюции природа успела заложить в нас противоборствующие наклонности. Как было сказано выше, те выводы касательно человеческой природы, к которым подводит нас эволюционный процесс, представляют собой одну из ключевых причин, по которым нам до сих пор так тяжело смириться с идеей об эволюции. Легко вообразить мир, в котором выживают лишь агрессивные и жестокие эгоисты, и все же картина остается куда более сложной. Некоторые эволюционные механизмы, в том числе взаимный альтруизм, непрямая реципрокность, родственный, индивидуальный и, возможно, даже групповой отбор (подробнее о них будет сказано позже), влекут нас в разные стороны. В результате эгоизм, агрессия и жестокость стали нашими печальными спутниками – но ими же стали альтруизм, сотрудничество и доброта. Именно это явление я буду называть дуальным потенциалом человеческой природы. Следует отметить, что просоциальные наклонности человека, такие как любовь, альтруизм, сотрудничество и прочие, вероятно, сильнее всего проявлялись в отношении тех, с кем в процессе эволюции гоминин чаще всего делил свой генетический материал. Иными словами, положительные наклонности прочнее всего укреплялись среди членов первобытной семейной ячейки.

Принцип 3: свобода воли – ключевой аспект человеческой природы. Несмотря на значительный прогресс в области нейробиологии и понимании человеческой природы, свободу воли по-прежнему трудно рассматривать в качестве предмета научного исследования. И все же с точки зрения субъекта свобода воли неоспорима. Мы живем сознательной жизнью. Никто не думает о себе как о некой пассивной части мозга или тела. Мы все считаем себя, по крайней мере отчасти, «ответственными» за то, чтобы свободно направлять и контролировать свое внимание, мысли, речь и действия. И пусть даже ведомые благой целью ученые и философы высказываются против существования свободы воли, непрестанно возрастающая совокупность доказательств в ее пользу поддерживает представление о том, что мы ею обладаем. Как именно эволюция наделила нас свободой воли (и как эта воля развивается с младенчества до зрелости в отдельно взятой личности), все еще остается великой тайной. Более того, наличие свободы воли еще не означает, что ее не ограничивают факторы, связанные с биологией или окружающей средой, или что наши решения не подвержены в значительной степени влиянию культуры. В конечном итоге я склонен видеть в имеющихся у нас наблюдениях из области психологии доказательство, что на каком-то базовом уровне люди – это свободные, ответственные и агентные существа. Этот принцип жизненно важен для точного понимания природы человека и играет решающую роль в формировании цели нашего бытия.

Если задуматься о вышеописанных принципах, то может показаться, что цель нашей жизни (или, по крайней мере, одна из целей) – выбрать одну из соперничающих сторон: альтруизм или эгоизм, сотрудничество или агрессию, любовь или похоть. Если выразить эту же мысль в терминах, от которых мы по большей части уже отказались, то можно сказать, что основополагающая цель человеческого бытия в том, чтобы сделать выбор между добром и злом, присущими нам изначально. Жизнь – это экзамен.

Во второй половине книги я поделюсь системой взглядов на человеческую природу, в основу которой легли эти принципы. Эта система поможет понять, как выбрать нашу лучшую природу (и тем самым создать достойное общество), а также взойти на вершину индивидуального счастья и благополучия (и тем самым выбрать достойную жизнь).

Принцип 4: крепкие семейные отношения – ключ к достойной жизни. О человеческом счастье написано много книг, и хотя этих книг недостаточно, чтобы узнать о нем все, мы уже сейчас, благодаря огромному количеству психологических свидетельств, можем чрезвычайно отчетливо увидеть, что отношения с другими – это важнейший фактор нашей радости и удовольствия[31]. Я утверждаю, что причиной этого является эволюция. Прежде, когда запасы ресурсов были скудны, а бедствия – многочисленны и внезапны, наличие крепких отношений и сплоченного коллектива играло действительно важную роль в жизни человека – настолько важную, что в результате формирование и поддержание крепких взаимоотношений стало важнейшим фактором нашего эмоционального здоровья. Видимо, именно поэтому мы можем с уверенностью сказать, что отношения, наиболее значимые для эволюции (и самые значимые для нашего счастья), – это отношения с теми, с кем мы обмениваемся генетическим материалом: с нашей семьей. В качестве небольшого примера рассмотрим человеческое потомство. Поскольку новорожденные дети крайне хрупки, со временем они эволюционировали, приобретя способность вызывать в родителях глубокий эмоцинальный отклик, выражающийся в любви и заботе. Иначе они бы просто не выжили.

В действительности все обстоит именно так. Любой родитель расскажет вам о том глубоком чувстве любви, которое пробуждается в душе, когда вы впервые держите свое новорожденное дитя. Именно так сформировала нас эволюция. Ничто в нашей жизни не сможет оказать на нас столь положительное влияние, как формирование и поддержание хороших отношений с членами семьи. Именно так мы устроены. Именно такими сотворил нас Бог.

Принцип 5: крепкие семейные отношения – ключ к достойному обществу. С учетом дуального потенциала человеческой природы множество свидетельств говорит о том, что укрепление семейных отношений помогает людям выбирать свои лучшие стороны[32]. Это особенно справедливо в отношении мужчин (которые в целом в большей степени ответственны за насилие, преступления, убийства, жестокость и другие дефекты социального поведения). Когда мужчина оказывается активно вовлеченным в социальную роль отца, он раскрывает лучшие стороны своего характера. Важнейший вывод, сделанный социологами, состоит в том, что воспитание детей помогает нам стать менее эгоистичными и более законопослушными гражданами. Как заметил один автор: «Отцовство в большей степени, чем любое иное занятие, помогает мужчинам стать хорошими людьми: они становятся более склонными подчиняться закону, быть достойными гражданами и думать о нуждах окружающих. Если говорить более отвлеченно, то отцовство позволяет направить мужественность – в частности, мужскую агрессию – на полезные для общества цели»[33]. Так происходит, потому что сильнейшие формы альтруизма, любви и сотрудничества берут начало именно в семейных отношениях – в том виде, в котором сформировала их эволюция. Вовлеченность в обеспечение и воспитание наших детей – самый мощный способ, при помощи которого природа заставляет нас раскрыть свои лучшие стороны. Огромное множество социальных проблем, стоящих сегодня на повестке дня, можно связать с распадом семейных отношений, особенно между отцами и детьми. Кратко говоря, ключ к достойной жизни и достойному обществу в том, чтобы укреплять отношения между родителями и детьми, насколько хватит сил, ведь эти отношения – итог эволюционного пути, пройденного нашей природой.

Есть одна история – о человеке, который чинил крышу, но вдруг потерял равновесие и начал падать. В страхе за свою жизнь он воззвал к Богу: «Господи, помоги мне, и я покаюсь в грехах!» Как только человек произнес это, его штаны зацепились за гвоздь, торчащий из крыши, удерживая его от падения. Повиснув на гвозде, человек сказал: «Не обращай на меня внимания, Господи, штаны уже зацепились!» Эта история сообщает нам кое-что важное: мы часто думаем, что если Бог проявляет себя в нашей жизни, то происходит это каким-то непонятным для нас образом. Но я не считаю, что пути Господни всегда неисповедимы. Человек, падающий с крыши, был спасен благодаря торчащему из нее гвоздю; но как знать – может, это Бог использовал гвоздь, чтобы спасти человека?

Полагаю, со временем мы сможем понять и Его пути, и то, как именно Он сотворил нас. Вполне возможно, что для этого Он использовал принципы эволюции. В знаменитом эссе, написанном в 1973 году, эволюционный биолог Феодосий Добржанский писал: «Неправильно считать сотворение и эволюцию взаимоисключающими альтернативами. Я креационист и эволюционист. Для Бога, или Природы, эволюция – это способ творения»[34].

И хотя одна из моих главных целей – показать, что наука и вера не пребывают в конфликте, я храню молчание о частных вопросах веры и, более того, часто обращаясь к науке, почти не затрагиваю теологию. Но это не значит, что я отказываюсь от идеи о Божественной силе, стоящей за сотворением человека. Я часто говорю о «природе» или «эволюции» как о силе, которая формирует и преображает наши психические способности. В таких пассажах вы вполне можете использовать эти термины вместо слова «Бог», если хотите. Для меня это не так важно. Как я намереваюсь показать в главе 2, эволюция не была случайной. Это был Божественный механизм творения.

Людям науки, посвятившим жизнь созданию системы представлений, основанной на естественных законах, иногда сложно согласиться с представлением о сверхъестественном Боге, описанном иудео-христианской традицией, поскольку им кажется, что чудеса, творимые этим Богом, противоречат законам природы. Я же полагаю, что это мнимое противоречие. В моем представлении часть Божественной силы опирается на абсолютное знание всех законов природы[35]. Бог действует не вопреки им, а в соответствии с ними – просто иногда мы, смертные, становимся слишком надменными и забываем, что далеко не все из них нам понятны. Думаю, это непонимание отношений между Богом и природой отчасти и является причиной предполагаемого конфликта между наукой и верой. Я согласен со словами нобелевского лауреата Чарльза Таунса:

«Наука пытается понять, на что похожа Вселенная и как она устроена, включая нас, являющихся ее частью. Религия же стремится постичь цель и смысл нашей Вселенной, а также цель и смысл нашей собственной жизни. Если у Вселенной есть цель или смысл, они должны отразиться в ее строении и поведении – и, следовательно, в науке»[36].

Надеюсь, эта книга убедит читателей не только в том, что эволюция и религия не противоречат друг другу, но и в том, что путь, по которому эволюция вела нашу природу, отражает в себе цель и смысл нашей жизни. Итак, приступим.

Глава 2

Эволюция: случайность или направленный процесс?

Один раз – это случайность. Два – возможно, совпадение. Но три и более – уже закономерность[37].

Еще со времен Дарвина некоторые биологи учат нас, что эволюция была совершенно случайным и бессистемным процессом. Некоторым из нас, особенно тем, кто верит в Бога, трудно принять это, ведь случайный процесс не согласовывается с представлениями о Творце, создавшем нас с определенной целью. В этом и состоит дилемма доктрины случайности. По своей сути традиционный подход к эволюции предполагает, что, если запустить ее заново, отмотав время на несколько миллиардов лет назад, природа породит нечто совершенно иное[38]. Но не так давно возникло еще одно мнение, согласно которому эволюция не полностью случайна и непредсказуема, и хотя начаться она может со случайных мутаций, к финальной точке ее, по всей видимости, направляют естественные законы и ограничения. Главной причиной возникновения этой (до сих пор дополняющейся) картины стал феномен, известный как конвергентная эволюция. Конечно, аргументы, приведенные в этой главе, не доказывают, что у нашего существования есть универсальная цель, и все же они дают этому предположению право на жизнь.

Дивергенция? Нет, конвергенция!

Один из краеугольных камней теории Дарвина состоит в убеждении, что все виды живых существ произошли от единого предка. С течением времени эти виды все больше отдалялись от первоисточника под влиянием различных сил, связанных с окружающей средой и выживанием. Так родилось великое разнообразие, которое столь радостно наблюдать сегодня. Изображения эволюционного древа жизни, подобные тому, что приведено на рис. 2.1, показывают, каким образом различные широкие группы животных произошли от общего предка. Например, млекопитающие, рептилии, рыбы и птицы известны как хордовые и являются частью широкой группы животных, именуемой Chordata phylum. Таким образом, предполагается, что все млекопитающие (включая нас с вами), а также рептилии, рыбы и птицы произошли от общего, более примитивного вида. Хордовые, в свою очередь, равно как и другие группы животных, вроде артроподов (крабов, лобстеров, насекомых) и моллюсков (осьминогов, улиток, кальмаров), являются частью еще более крупного царства животных и, следовательно, имеют общего, еще более древнего и примитивного предка.

Наконец, царство животных, а наряду с ним и другие царства (в число которых, среди прочего, входят растения, грибы, бактерии, слизевики и многие другие чудесные организмы) произошли от общей и единственной простой клетки[39]. Эта первая клетка появилась из первичного бульона, который, как говорят нам ученые, существовал на Земле четыре миллиарда лет назад.

По мере разветвления древа структуры видов начинают различаться все больше, их представители занимают разные экологические ниши и идут по разным эволюционным путям. Однако еще во времена Дарвина биологи подметили одну любопытную деталь: даже с учетом разветвления внутри разных видов часто можно наблюдать схожие структуры, позволяющие решать схожие проблемы. Другими словами, несмотря на различные отправные точки, эволюция подталкивает виды к развитию одних и тех же структур или функций[40]. Это называется конвергентной эволюцией. Прежде ученые считали, что примеры такой эволюции исключительны, сейчас же их признают чрезвычайно частыми.

Рис. 2.1. Картина эволюционного дерева

Обратите внимание на крылья птиц, летучих мышей и бабочек (рис. 2.2). Они довольно похожи по внешнему виду и функциям. Похоже и их строение: туго натянутая мембрана, прикрепленная к твердому каркасу. Общий предок этих крылатых созданий (живший примерно 550 млн лет назад) не летал, а значит, птицы, летучие мыши и бабочки отрастили крылья и научились летать независимо друг от друга. Другими словами, эти виды не унаследовали способность к полету от общего предка – все они развили ее независимо друг от друга[41].

Рис. 2.2. Графическое представление конвергентной эволюции крыльев. Последний общий предок птиц, летучих мышей и бабочек не обладал крыльями и не умел летать. Крылья сформировались независимо друг от друга как минимум у трех видов (к ним по порядку ведут литеры А, Б и В)

Рассмотрим также пример дельфина и акулы. Дельфин – млекопитающее с костным скелетом, а акула – рыба с хрящевым скелетом. Последний их общий предок ничем не напоминал их сегодняшний облик, и все же современные акулы и дельфины чрезвычайно похожи друг на друга (рис. 2.3). Хотя акулы никогда не выходили из воды, а предки дельфинов обитали на суше, каким-то образом и у тех, и у других независимо друг от друга сформировалось тело обтекаемой формы, а также спинные и грудные плавники, позволяющие быстро плавать. Для многих типов акул, как и для дельфинов, также характерны темно-серый цвет спины и светлое подбрюшье. Благодаря такой защитной окраске их труднее заметить и сверху, и снизу, что помогает им незаметно приближаться к добыче или скрываться от хищников[42].

Кроме того, некоторые животные обладают эхолокацией – способностью перемещаться в пространстве, ориентируясь на звук. Этот поразительный дар – еще один пример конвергентной эволюции, произошедшей у летучих мышей[43], зубатых китов, дельфинов[44], птиц[45] и даже у некоторых видов креветок[46]. Эти животные могут посылать звуковые сигналы и интерпретировать их паттерны по мере того, как звуковые волны отражаются от физических структур, свойственных местной окружающей среде. Некоторые животные так хорошо овладели этой способностью, что могут с их помощью обнаруживать такие маленькие объекты, как москит, и такие тонкие, как человеческий волос.

Рис. 2.3. Конвергентная эволюция у дельфинов и акул

Представьте, как появляется шелковая нить. Ее производят несколько видов насекомых, в том числе пауки, определенные типы мотыльков и муравьи-портные. Поразительно и само вещество, и процесс его возникновения. Например, паучий шелк изначально представляет собой жидкую тягучую смазку. За то время, пока смазка выходит из тела паука, ее белки должны быстро перестроиться и трансформироваться в шелк, причем время, которое занимает процесс, выверено до невозможности точно: если бы смазка трансформировалась прежде, чем покинуть тело, паучьи железы оказались бы забиты шелком. При этом, если бы она трансформировалась хоть на мгновение позже, вместо шелковой нити паук бы выплевывал жидкость[47]. И все же биологи утверждают, что различные формы этого удивительно тонкого процесса развились независимо по крайней мере у двадцати трех разных типов животных[48].

Возможно, самый удивительный и наиболее часто упоминаемый пример конвергентной эволюции – глаз камерного типа. Такой глаз – которым, среди прочих видов, обладаем и мы, – состоит из нескольких элементов: внешней прозрачной оболочки, способной отражать свет; линзы, способной к переменному фокусированию света; диафрагмы, диаметр которой подгоняется под уровень яркости, а также мышц, которые движутся в точной гармонии с мышцами другого глаза и мгновенно приспосабливаются к тонкой настройке гироскопа внутреннего уха. Ученые Пол Блум и Стивен Пинкер писали: «Чрезвычайно маловероятно, что материя может образовывать структуры, способные на то, на что способен глаз»[49]. И все же в результате эволюции глаз камерного типа развился у шести (если не больше) представителей различных видов, в том числе у группы морских животных, являющихся близкими родственниками дождевых червей[50]. У кальмара тоже есть камерный глаз, развившийся независимо и поразительно похожий на наш (рис. 2.4).

По утверждению ученых, последний общий предок людей и кальмаров жил приблизительно 500 миллионов лет назад. Именно тогда наши виды пошли разными путями, что, однако, не помешало глазам камерного типа развиться и у них, и у нас.

Конечно, есть и другие типы глаз. Фасеточные глаза также развились независимо у организмов, не связанных тесным родством; среди них – насекомые и один из видов креветок. В отличие от камерного, фасеточный глаз имеет множество линз, каждая из которых развивается почти поверх предыдущей. С эволюционной точки зрения фасеточным глазам сформироваться в какой-то мере легче, чем глазам камерного типа, и все же их строение остается невероятно сложным[51].

Рис. 2.4. Конвергентные формы глаз у людей и кальмаров

В целом, согласно оценкам экспертов, в той или иной форме глаза независимо развились по крайней мере у сорока различных видов[52]. Каким-то образом они развиваются у сложных видов, живущих там, где есть свет. Вот что сказал об этом Ричард Докинз: «По-видимому, жизнь, по крайней мере в известном нам виде, до неприличия желает иметь глаза… Если она есть на других планетах нашей Вселенной, можно ручаться, что глаза появятся и там, и работать они будут по тем же оптическим принципам, что и здесь, на Земле. Существует не так много способов создать глаз, и вполне возможно, что жизнь в известном нам виде знает их все»[53].

Конвергенцию можно наблюдать и на гораздо меньших уровнях. Существует множество примеров конвергентной эволюции, происходящей внутри клетки. Например, ее можно наблюдать в фотосинтезе – необычайном процессе, в ходе которого растения поглощают солнечную энергию и запасают ее в форме сахара. Сегодня ученые утверждают, что определенный тип фотосинтеза (C_4-фотосинтез) развился независимо по меньшей мере у шестидесяти различных видов наземных растений[54].

Конвергенция: правило, а не исключение

Биологи все отчетливей понимают, что конвергентная эволюция – это правило, а не исключение[55][56]. Саймон Конвей Моррис, палеобиолог из Кембриджа, отмечает: «Конвергенция повсеместна. Я не могу представить ничего, что эволюционировало бы лишь раз – помимо очень, очень редких исключений»[57]. Похожим образом выражается и Ричард Докинз: «Необычайно сложно представить что-либо, эволюционировавшее лишь однажды». Докинз сделал на этой мысли особый акцент, попросив своего коллегу Джорджа Макгэвина назвать несколько эволюционных адаптаций, произошедших однократно, и Макгэвин смог перечислить не так уж много[58].

Мы обнаруживаем все больше примеров конвергенции и постепенно понимаем, что эволюция – не случайный процесс. «Видимые результаты естественного отбора и других формообразующих процессов, – пишет Конни Барлоу, – ни в коем случае не следует воспринимать как случайный карнавал форм и функций»[59]. Исследуя повторение одних и тех же скелетных форм у представителей разных видов, биологи Роджер Томас и Вольф-Эрнст Райф приходят к выводу: «Хотя случайность играет исключительную роль в направлении течения эволюции, на ее исход она влияет в куда меньшей степени»[60].

Обратим внимание на рис. 2.5. Предположим, нам нужно добраться из точки А в точку Б. Для этого есть четыре возможных пути, и чтобы выбрать из них один, нужно бросить игральный кубик. Таким образом, наш путь определит случайность, но независимо от пути исход будет одним и тем же: мы придем в точку Б. Данный пример хорошо описывает новое представление об эволюции, к которому за последние несколько десятилетий привела нас конвергенция. Некоторые ученые даже говорят о «глубинных организационных принципах, лежащих в основе эволюции»[61], и признают, что даже если ее течение случайно, мы не можем сказать того же о ее результатах[62].

В чем же причина столь широкой распространенности конвергенции, особенно с учетом предположения, что в основе эволюционных изменений лежат генетические мутации? Весьма вероятно – и это бросает вызов традиционному научному мышлению, – что не все мутации были случайны[63]. Столь смелое допущение в одном из основополагающих утверждений дарвинизма не опровергает теорию эволюции. Даже Ричард Докинз, сегодня являющийся одним из самых ревностных защитников теории Дарвина, признает это: «Для естественного отбора нет необходимости в том, чтобы мутация непременно была случайной. Отбор продолжает делать свою работу независимо от того, направлена мутация или нет»[64].

Рис. 2.5. Четыре пути, сходящиеся в одной точке

Но давайте пока оставим в стороне возможность того, что Божественное участие направляло генетические мутации (посредством естественных законов и процессов), и согласимся с общепринятой наукой, предположив, что мутации были случайными. Если это действительно так, то почему конвергентная эволюция получила настолько широкое распространение? Хотя многое в данной области до сих остается неясным, можно предположить, что все дело в ограничениях, которые несет на себе эволюция. Существуют определенные законы и принципы, ограничивающие число возможных исходов, к которым она может привести. Поскольку естественный отбор проходит принужденно, количество вариантов исхода эволюции остается ограниченным. Следовательно, когда мы сталкиваемся с проблемами, которые ставит перед нами жизнь (как найти пищу, как передвигаться, как воспринимать окружающий мир, как сделать так, чтобы тебя не съели, и как воспроизвести себе подобных), эволюция неизменно предлагает одни и те же варианты решения.

Существует по меньшей мере две основные причины, ограничивающие количество направлений, в которых может двигаться эволюция. Во-первых, она не извлекает никакой пользы из умозрительных форм и структур – она «предпочитает» лишь те, которые дают ей какое-то преимущество. Во-вторых, многие ограничения, наложенные на эволюцию, связаны с законами физики и химии (например, геометрические и материальные аспекты, с которыми она сталкивается). Даже если какая-либо структура способна дать особи преимущество, строительные блоки, которыми располагает природа, просто не смогут сочетаться таким образом, чтобы ее создать[65].

Музей всех возможных животных

Ричард Докинз описывает различные формы жизни, возникшие в результате эволюции, через метафору Музея всех возможных животных[66]. В нем все животные располагаются бок о бок, так что по мере нашего продвижения по одному из коридоров музея отдельно взятая структура разве что самую малость отличается от тех, что стоят рядом. Например, если пойти на восток, шеи животных будут становиться все длиннее, а если повернуться и пойти на запад – все короче. Представим, что мы решили двинуться в ином направлении: если идти на север, длина шеи остается прежней, но меняется нечто иное – скажем, удлиняются рога; если же мы развернемся и направимся на юг, рога, наоборот, будут становиться короче. Наконец, если мы воспользуемся лифтом и поднимемся на верхний этаж, рога и шея останутся прежними, но станут острее зубы. Путешествуя по такому музею, мы быстро понимаем, что каждый экспонат обладает намного бóльшим числом характеристик, чем длина шеи, длина рогов и острота зубов. По сути, в каждой форме есть тысячи деталей, способных незначительно меняться. Так мы приходим к отрезвляющему выводу, что пространства, ограниченного лишь тремя измерениями, никоим образом недостаточно, чтобы описать Музей всех возможных животных, и если мы хотим сделать это, нам понадобится пространство с десятками (или даже сотнями) тысяч измерений. Представить себе музей в таком виде уже невозможно (если вы, конечно, не математик и не физик). Нам также придется признать, что подобный музей должен быть неизмеримо велик. По сути, число находящихся в нем животных будет в разы превышать число атомов в нашей Вселенной.

Чтобы воспользоваться преимуществами этой картины, но сделать ее более легкой для понимания, представим Музей всех возможных раковин[67]. Раковины – это окаменевшие и затвердевшие наружные скелеты, дающие защиту и укрытие улиткам, моллюскам и другим подобным животным. Если мы немного все упростим и обратимся к работе биолога Дэвида Раупа[68], написанной в 1960-х годах, то сможем воссоздать подобный музей с учетом трех факторов развития раковин: размера, спирализации и удлинения[69]. Из всех теоретически возможных раковин в природе встречается лишь очень малая их часть. Но если в теории возможно существование настолько огромного количества форм, то почему в действительности их оказывается так мало? Возможно, дело в том, что естественный отбор в них не нуждается – или же законы природы просто не дают их создать.

Те же принципы проявят себя, если мы попадем в Музей всех возможных скелетов. Роджер Томас и Вольф-Эрнст Райф воспроизвели такой музей[70] и обнаружили, что, несмотря на теоретическую возможность существования множества костных систем, в природе мы сможем найти лишь несколько. Они также пришли к выводу, что формы и модели известных скелетов «в значительной степени ограничены геометрическими правилами, процессами роста и свойствами материалов». «При условии достаточного запаса времени и экстремально большого количества эволюционных экспериментов, – пишут они, – открытие организмов, обладающих “хорошей” структурой, то есть отличающихся жизнестойкостью и способных появиться на свет из доступных материалов, было бы неизбежным и в принципе предсказуемым»[71].

Теперь давайте вернемся к Музею всех возможных животных. Как мы уже отметили, в нем невероятно много экспонатов – так много, что наш разум не в состоянии представить их все. Но доля животных, существующих в действительности, представляет собой лишь крошечную часть от общего числа теоретически возможных и представленных в нашем музее. Почему? Дело в том, что ход эволюции направлялся в соответствии с высшими законами, принципами и сдерживающими факторами (хотя мы до сих пор очень смутно понимаем, как именно это происходило). Эти «пограничные условия», как могли бы назвать их физики и математики, руководят процессом мутаций и формируют биологический мир, частью которого мы являемся и в котором живем. С этой точки зрения эволюция определенно не кажется случайным процессом, и с этим не спорит даже Ричард Докинз. Он сам пишет, что «эволюция не является теорией случайности. Это теория случайных мутаций, а также неслучайного накапливающего процесса естественного отбора»[72].

Не так уж просто понять, как процесс может быть одновременно случайным и направленным. Некоторые свидетельства, обнаруженные на микроскопическом уровне, позволяют предположить, что эволюционными изменениями управляет случайность. но когда мы вновь возвращаемся на макроуровень, у нас возникает чувство, что сам процесс, воспринимаемый как целое, был направленным.

Возможно, будет полезно сравнить этот процесс с распространенной технологией производства, известной как литье под давлением. В технологическом плане все сводится к тому, что твердый материал (как правило, одна из разновидностей пластмассы) нагревается до тех пор, пока не расплавится; затем его переливают в полую литьевую форму с заранее определенной структурой и в конце, убрав форму, получают материал, принявший ее очертания. Подобным образом производятся самые разнообразные предметы: ручки зубных щеток, детали машин, пластиковые бутылки и игрушки вроде кирпичиков LEGO™(рис. 2.6).

Рис. 2.6. Литьевая форма и кирпичики LEGO

Если бы мы наблюдали процесс литья под давлением на микроскопическом уровне, то движение молекул действительно могло бы показаться случайным. Но, сделав от микроскопа шаг назад, мы бы увидели, что случайное движение молекул ограничено формой. Следовательно, с макроскопической точки зрения это определенно не случайный процесс. Генетические мутации, направляющие процесс, вблизи могут показаться случайными, но на самом деле ими руководят сдерживающие факторы – законы химии, биологии и физики (в данной аналогии – физические границы литьевой формы). Эти сдерживающие факторы направляют мутации и формируют биологический мир, частью которого являемся мы с вами. Глядя на эволюцию с высоты птичьего полета, мы понимаем, что она не была случайной.

Эволюция: немыслимая или неизбежная?

Со времен Дарвина и серьезные ученые, и ревнители веры, скептически воспринимавшие эволюцию, пытались понять, как организмы, обладающие невероятно сложным устройством (подобным тому, что имеют люди, тигры или даже сравнительно простые бактерии), могли развиться вследствие простой генетической случайности. Физик Фред Хойл вспоминал: «Меня непрестанно терзала мысль, что число условий, при которых конструкция даже простого фермента могла оказаться неправильной, превышало число всех атомов во Вселенной. Спустя долгое время я до сих пор считаю, что даже целой Вселенной недостаточно, чтобы жизнь возникла в результате случайности, известной как слепые силы природы». Хойл, вовсе не входивший в ряды сторонников религии[73], пришел к следующему выводу: «Если интерпретировать факты исходя из здравого смысла, можно заключить, что сверхразум забавлялся с физикой, а также с химией и биологией, и что в природе нет слепых сил, о которых стоило бы говорить. Вычисления, основанные на голых фактах, кажутся мне столь исчерпывающими, что дальнейшую дискуссию по этому поводу я считаю излишней»[74].

Альберт Сент-Дьёрдьи, биохимик, получивший Нобелевскую премию, высказывал похожие мысли:

«Я никогда не мог в полной мере принять идею, что адаптация и гармоничное построение… сложных биологических систем, подразумевающие одновременные изменения в тысячах генов, возникли вследствие молекулярных случайностей… Вероятность того, что совместное изменение всех этих генов произошло в ходе случайных вариаций, практически равна нулю, даже если учесть, что изменения могли происходить на протяжении миллионов или миллиардов лет. Я всегда искал некий высший организационный принцип, ведущий живую систему к улучшению и адаптации»[75].

Думаю, что и Хойл, и Сент-Дьёрдьи оправданно сомневались в предположении, что эволюция случайна. Случайность действительно была частью процесса, но, по-видимому, ее роль была намного меньше, чем многие думали изначально.

В надежде помочь и ученым, и широкой публике понять, как природа создала сложную и упорядоченную биологическую жизнь, действуя случайно и постепенно, Ричард Докинз прибегает к аналогии. Представьте, что мы с вами находимся на невообразимо высоком пике так называемой горы Невероятности[76]. Одна из сторон горы представляет собой поразительно высокие отвесные скалы, глядя на которые сверху, мы видим, откуда начинался подъем. Могли ли мы взобраться по таким скалам? Сейчас нам кажется, что это нереально. Но Докинз говорит нам, что все зависит от перспективы. Если перевести взгляд на другую сторону нашей горы, мы увидим длинный и отлогий склон, позволяющий путешественнику медленно, методично, порой даже слишком короткими шажками, но все же подняться на гору. Впрочем, данная аналогия упускает из виду одну важную деталь – конвергентную эволюцию. Другими словами, даже по отлогой стороне горы мы поднимались неисчислимое количество раз, следуя одними и теми же путями. Пожалуй, гору Невероятности также можно назвать горой Неизбежности.

Теперь мы начинаем подозревать, что глубинные и высшие силы, направляющие организмы к независимому развитию сходных структур и функций, действительно существуют. Когда Дарвин впервые представил миру эволюционную теорию, эти сдерживающие факторы еще не были осознаны в полной мере. В отличие от физики и химии, биология не нуждается в принципах высшего порядка. Если бы вы попали на другую планету, физик, знающий ее массу и размер, мог бы предсказать точную траекторию брошенного вами мяча. С другой стороны, биолог – так было принято считать раньше – не может заранее ничего сказать о какой-либо предполагаемой внеземной форме жизни, и лишь недавно эта точка зрения была признана ошибочной. Более того, в биологии могут действовать высшие принципы и естественные законы, управляющие развитием жизненных форм, даже если мы не до конца их понимаем.

Со времен Дарвина биологи предполагали, что эволюция не знает, куда идет. Она неуправляема и случайна, словно «слепой часовщик»[77]. В конце концов, мутации действительно выглядят случайными. Однако на более высоком уровне, который открывается, когда мы делаем шаг назад, биологическая эволюция осуществляется при участии сдерживающих факторов[78]. Поскольку в распоряжении живых организмов имеется лишь весьма ограниченный набор способов, позволяющих справляться с такими распространенными проблемами, как добыча еды и восприятие окружающего мира, количество наборов биологической материи, к которым пришла эволюция, также ограничено. Позвольте особо подчеркнуть, что я не пытаюсь приуменьшить чудесную сложность и разнообразие жизни.

Учитывая, что на Земле обитают пять миллионов различных видов[79], человеческий разум не в силах постичь всей широты и глубины биологического мира. Но в то же время в сравнении с числом гипотетически возможных структур (а их неизмеримо много) число видов, возникших в природе, совершенно ничтожно.

Эмбриональное развитие: эволюция на ускоренной перемотке

Чтобы окончательно убедиться в том, что эволюция не была случайной, рассмотрим удивительный процесс эмбрионального развития, посредством которого отдельная клетка, возникшая в результате слияния сперматозоида и яйцеклетки (эмбриона), самоорганизуется в полностью развитый организм. В каком-то смысле можно сравнить этот процесс с эволюцией, если наблюдать ее на ускоренной перемотке. В случае человека развитие эмбриона занимает чуть больше девяти месяцев. Но процесс самоорганизации, приводящий к появлению критически важных тканей и органов – легких, почек, мозга и так далее, – на самом деле даже короче и завершается в пределах примерно десяти недель. В течение первых трех недель у развивающегося эмбриона уже начинает биться сердце. Еще приблизительно восемь недель спустя он перестает называться эмбрионом (это слово происходит от латинского и греческого корней со значением «разбухший») и начинает именоваться плодом[80]. В результате этого удивительного подвига природы «всего лишь за сорок один цикл деления клеток осуществляется переход от зачатия к полному формированию маленького человека»[81].

Эмбрион организует себя самым поразительным образом. Каждый человек, читающий эту книгу – и, более того, каждый когда-либо живший на Земле человек – начинал свое смертное существование как простая клетка. То, как именно наши сложные тела развиваются из этого простого источника, по сей день во многом остается тайной. Конечно, мы знаем, что эмбриональное развитие затрагивает гены, белки, размножение клеток и другие сложные биохимические процессы. По-видимому, за ним стоит некий поток или каскад биохимических событий, поскольку одни гены «включаются» в процессе взаимодействия с другими, которые в этот момент «выключаются». Но это едва ли не все, о чем сообщает нам современная биохимия. Например, мы знаем, что в эмбриональном развитии очень важное место занимает набор генов под названием Hox[82]. Эти гены помогают определить общее строение будущего тела человека. В частности, они говорят о том, какая часть эмбриона станет головой, какая – хвостом, а также сколько у него сформируется рук и ног. Тем не менее большинство деталей процесса остается для нас непонятным. Кроме того, мы до сих пор не можем найти ответ на более глубокий вопрос – благодаря чему самоорганизация вообще становится возможной. Мы можем лишь предположить, что поскольку самоорганизация характерна и для эмбрионального развития, и для эволюции сложных созданий, существуют дополнительные естественные законы и принципы, управляющие этим поразительным процессом. Однако по мере того, как мы наблюдаем и анализируем процесс эмбрионального развития, сразу же становится ясно, что происходит оно не по воле случая и не наугад: природа знает, что делает.

Из-за этого мы сталкиваемся с искушением экстраполировать процесс эмбрионального развития на процесс эволюции[83]. На молекулярном уровне мутации могут быть случайны, но если сделать шаг назад, в игру, судя по всему, вступают естественные законы высшего порядка (по большей части еще неизвестные), которые управляют всем процессом и служат причиной тысяч или даже десятков тысяч эпизодов конвергентной эволюции. Например, вполне возможно, что голубой цвет ваших глаз связан со случайным перераспределением генов, унаследованных вами от родителей. Однако то, что у вас вообще есть глаза, уже не является случайностью – как и то, что это глаза камерного типа, способные преломлять и фокусировать свет и обладающие структурой, почти идентичной той, что развивалась независимо у кальмаров и кольчатых червей. По-видимому, развитие глаз – один из неотъемлемых принципов самоорганизации биологической материи. Жизнь в известном нам виде не кажется случайной, если смотреть на нее крупным планом[84].

Конечно, широкая распространенность конвергентной эволюции не до конца примиряет теорию эволюции с верой в Бога и высшей целью нашего существования. И все же она позволяет нам сделать эти мировоззрения немного ближе друг к другу. Мне, по крайней мере, намного проще и в интеллектуальном плане приятнее думать о Боге, который сформировал и задал направление эволюционному процессу посредством высших принципов, нежели о Боге, доверившем свое творение воле случая. Надеюсь, я уже успел привести достаточно аргументов – или, по крайней мере, достаточно расширить ваш кругозор, – чтобы вы допустили возможность, что эволюция не была совершенно случайным процессом, но ею руководили, ее сдерживали и ее направляли естественные принципы более высокого порядка. Лично для меня подобное отношение к жизни позволяет разрешить дилемму доктрины случайности и продолжить поиск общей цели нашего бытия. Помните: подобный образ мышления не вступает в конфликт с теорией эволюции. Даже Ричард Докинз, открытый атеист и один из самых ярых современных дарвинистов, признает, что неслучайные факторы играли в эволюции важную роль.

Теперь обратимся к вопросу о людях. Если нас действительно создала Высшая сила путем эволюции (то есть посредством естественных законов), тогда для нас становится вполне возможно предположить, с какой целью это было сделано – при условии, что мы разберемся в нашей эволюционной истории и той внутренней природе, которой она нас наделила.

Глава 3

Эволюция. Наше биологическое и психологическое наследие

В чем суть человеческой природы? Что именно нас мотивирует? Еще один вопрос, тесно связанный с предыдущим: как работает наш разум – и почему он работает именно так? Дэвид Юм, один из величайших мыслителей эпохи Просвещения, полагал, что эти вопросы невероятно важны[85]. Ответы на них могут помочь – возможно, самым невообразимым для нас способом – перестроить общество и принести пользу всему человечеству. Если мы намерены понять истоки человеческой природы, нам нужно отчетливо видеть те эволюционные следы, которые к ним ведут.

В 1964 году в своем знаменитом обращении к Американскому зоологическому обществу биолог Феодосий Добржанский провозгласил: «Вне контекста эволюции ничто в биологии не имеет смысла»[86]. С тех самых пор биологи часто повторяли ту или иную версию этой фразы, подчеркивая, что эволюция помогла нам сформировать единую систему взглядов, позволяющую понять всю биологию. Исходя из этой логики, следовало бы предположить, что вне света человеческой эволюции изучение нашей природы остается абсолютно бессмысленным[87]. Какие модели поведения и особенности, заложенные в наших предков эволюцией, были переданы нам?

Какие свойства позволили или, вероятно, заставили людей собираться вместе и формировать столь сложные и причудливые социальные группы? Способность объединяться и образовывать общества – неотъемлемая часть человека, которая закладывалась в его биологическую природу на протяжении десяти тысяч поколений. В большей степени, чем любое другое создание, человек является социальным существом, получающим неизмеримое удовольствие от отношений с другими. Далее я постараюсь убедить вас, что наша социальная природа – это еще и источник наших лучших качеств.

Вскоре мы также увидим, что в самой сути людей кроется важное противоречие: формирование обществ приводит к расставанию с определенными правами и необходимости подавления эгоистичных инстинктов, которые в той или иной степени присутствуют в каждом из нас. Способность образовывать общества, как и способность быть эгоистичным, в сущности, влечет нас в противоположных направлениях, и все же у обеих наклонностей есть свои как биологические, так и эволюционные корни.

Естественный отбор

Существует несколько принципов, остающихся в теории эволюции ключевыми еще со времен Дарвина. Во-первых, все биологические организмы производят потомство. Во-вторых, представители этого потомства лишь незначительно отличаются как от родителей, так и друг от друга. В-третьих, в мире природы не все потомство выживает: одни становятся жертвой хищников, другие недостаточно успешны в поиске еды. Выжившее потомство склонно наследовать вариации и черты, которые помогут им выжить и размножиться. На протяжении поколений черты, дающие преимущество в выживании и воспроизводстве, выбираются природой и затем передаются следующим поколениям. Следовательно, имеет место увековечивание тех вариаций и черт, дающих наибольшее преимущество в борьбе за существование. Этот феномен известен как естественный отбор. Природа выбирает те характеристики, которые помогают организму выжить; в то же время характеристики, понижающие шансы на выживание, отвергаются и часто со временем уничтожаются природой. Вот что говорил об этом Дарвин:

«…Вариации, сколь угодно слабые и происходящие из какой угодно причины, будут способствовать сохранению особей и передаваться их потомству, если они приносят особям данного вида хоть какую-то пользу в их бесконечно сложных отношениях с другими органическими существами и физическими условиями их жизни. Точно так же и их потомки будут иметь больше шансов на выживание, поскольку из периодически нарождающегося множества особей любого вида может выжить лишь незначительное число. Этот принцип я называю… термином “естественный отбор”»[88].

В значительной степени на Дарвина повлияли наблюдения за животными, сделанные им во время своего пятилетнего путешествия на корабле «Бигль». Покинув Южноамериканский материк, судно задержалось на Галапагосских островах. Именно здесь Дарвин заметил незначительные различия между гигантскими черепахами, обитавшими на островах и на материке. Он также отметил вариации различных видов островных птиц. Среди них были тринадцать видов вьюрков, у которых различалась форма клюва. Дарвин пришел к выводу, что вариации формы клюва позволяли вьюркам по-разному кормиться, при этом каждая отдельная форма давала определенное преимущество в зависимости от доступности и изобилия еды, а также от ее расположения в укромных уголках и скальных расщелинах. Наиболее доступное объяснение этому явлению Дарвин видит в том, что все виды птиц произошли от общего предка, но постепенные изменения вследствие естественного отбора привели к незначительным различиям у тех или иных видов на тех или иных островах.

Дарвин не был первым, кто понял, что жизнь эволюционировала с течением времени и шаг за шагом. В 1835 году английский зоолог Эдвард Блит заметил, что «среди животных, добывающих себе еду благодаря проворству, силе или остроте чувств… самые организованные всегда получают больше; благодаря этому они становятся сильнее физически, что позволяет с большим успехом обращать в бегство противников и передавать свои качества большему числу потомков»[89]. Другими словами, животные, превосходящие других скоростью, быстротой и умом, имеют преимущество над своими сородичами в плане выживания.

Выражение «выживание наиболее приспособленных» было предложено в 1864 году английским биологом Гербертом Спенсером с целью объяснить принцип естественного отбора[90]. Термин «приспособленный» определяет набор особенностей и свойств, благоприятных для выживания. Особенности, обеспечивающие приспособленность и содействующие выживанию и воспроизводству, зависят от окружающей среды.

В 1970-х годах биолог Джон Эндлер обнаружил интересный пример, как различия в окружающей среде могут сказываться на преобладании различных особенностей. Изучая гуппи на Тринидаде, Эндлер и его коллеги заметили, что в зонах с меньшим количеством хищников эти рыбы имели более яркую окраску. Эндлер объяснял это тем, что яркая окраска гуппи могла выдавать хищникам их присутствие. Следовательно, в окружающей среде с обилием хищников природа должна отвергнуть такую особенность, как яркая окраска, именно потому, что яркий цвет будет бросаться в глаза хищникам. Эндлер проверил свою гипотезу, переместив стайку гуппи с темной окраской из области, где было много хищников, в область, где их не было вовсе. Популяция очень быстро эволюционировала, и в итоге цвет особей стал более ярким, поскольку самки предпочитали самцов с более красивой окраской. У гуппи, которых не тревожили хищники, окраска эволюционировала стремительно – всего за четырнадцать поколений[91].

Лекарственно-устойчивые патогены

Другой важный пример эволюции, спрятанный прямо у нас под носом, можно встретить в микроскопическом мире бактерий. Хотя в наши дни многие принимают существование антибиотиков как нечто само собой разумеющееся, всего несколько поколений назад – то есть до появления пенициллина – жизнь была совершенно иной. В 1940-х годах такие болезни, как пневмония, часто оказывались смертельными. Чарльз Флетчер, молодой врач той эпохи, принимавший участие в изначальных клинических испытаниях пенициллина, вспоминает свои чувства в момент поразительного открытия первого в мире антибиотика:

«Сложно передать восхищение, овладевающее вами, когда вы становитесь очевидцем удивительной победы пенициллина над инфекциями, от которых прежде не было эффективного лечения… Я мельком застал исчезновение этих “комнат ужасов” – кажется, так лучше всего описать те старые палаты, где держали гнойных больных… и помню, как впервые осознал, что нам больше никогда не придется бояться стрептококка или еще более смертоносного стафилококка»[92].

Антибиотики убивают бактерии, воздействуя на специфическую мишень. В качестве примеров таких мишеней можно привести ту или иную структуру (фермент или химический механизм) или процесс (репликация ДНК), критически важные для того, чтобы бактерии выживали и размножались. Впрочем, некоторые штаммы бактерий изобрели хитрые способы, позволяющие им подрывать действие антибиотиков, созданных для их уничтожения.

Возможно, один из самых распространенных примеров такой адаптации – грозный микроорганизм под названием «золотистый стафилококк». Он распространен достаточно широко, и его можно обнаружить на всей поверхности тела взрослого человека (по большей части на коже, а также в носовой полости и во рту). Как правило, эта бактерия живет в гармонии с человеческим организмом, но определенные ее штаммы могут вызывать широкий спектр опасных для жизни заболеваний, начиная с кожных болезней и заканчивая сепсисом. До появления пенициллина 80 % пациентов, у которых развивались инфекции, вызванные стафилококком, умирали; после его изобретения шансы выжить резко выросли. Все же ход эволюции был жесток, и использование пенициллина привело к избирательному воспроизводству штаммов бактерий, устойчивых к пенициллину. Эти штаммы производят ферменты, уничтожающие структуру пенициллина и избегающие его антибактериальное действие. К 1950 году примерно 50 % всех штаммов золотистого стафилококка были устойчивы к пенициллину[93].

В 1959 году был изобретен более мощный антибиотик – метициллин, неуязвимый для ферментов, уничтожающих пенициллин, в отличие от изначального пенициллина. Однако малая часть штаммов золотистого стафилококка произвела особый белок[94], благодаря которому бактерия становилась устойчивой даже к метициллину. По мере того как новый антибиотик набирал популярность, в результате естественного отбора тип золотистого стафилококка, обладающий устойчивостью к метициллину, начал размножаться еще более стремительно. Подобные формы этой бактерии известны под общим названием «метициллинрезистентный золотистый стафилококк», и хотя в крупных объемах метициллин уже не производится, термин по-прежнему используют для обозначения штаммов золотистого стафилококка, устойчивых ко всем формам пенициллина. В наши дни данная разновидность стафилококка остается серьезной проблемой, особенно в больницах, где эту лекарственно-устойчивую бактерию можно найти на телах многих пациентов и медицинских работников. Ежегодно метициллинрезистентный золотистый стафилококк убивает примерно 700 000 человек во всем мире. До недавнего времени против него был эффективен антибиотик ванкомицин, но в настоящий момент появляются новые формы бактерии, устойчивые даже к нему. В контексте инфекционных заболеваний устойчивость бактерий к лекарственному средству стала серьезным вызовом человечеству (и одной из причин, почему не стоит каждый день мыть руки антибактериальным мылом)[95]. Эта борьба между бактериями и все более мощными формами антибиотиков, напоминающая перетягивание каната, выступает классическим примером эволюции, очевидцами которой мы можем стать.

Современные представления об эволюции

И все же, несмотря на поразительное количество свидетельств (включая те, что мы имели возможность наблюдать воочию), значительная доля американцев не верит в эволюцию. По-видимому, это особенно справедливо в отношении человеческой эволюции. Опираясь на данные за 2009–2014 годы, Исследовательский центр Пью сообщил, что только 60 % взрослых верят, что люди эволюционировали с течением времени, и еще около 35 % верят, что человек существовал в своей нынешней форме с тех самых пор, как возникла жизнь[96]. Безусловно, нелегко перейти от наблюдения за свидетельствами эволюции бактерий к признанию того, что такие сложные организмы, как человек, тоже эволюционировали. Но к настоящему времени появилось уже много доказательств, что подобные процессы проходили и среди наших предков[97].

Несмотря на растущее число научных доказательств, в эволюцию – особенно эволюцию человека – многим до сих пор очень трудно поверить. Но почему? Почему с ее существованием так сложно смириться, особенно с учетом того, что, по мнению большинства ученых, именно она сформировала человеческую природу?

Одна из причин кроется в доктрине случайности. Мысль о том, что в основе нашего бытия лежит простая случайность, плохо увязывается с представлениями об универсальной цели человека (надеюсь, что мне удалось разрешить эту дилемму в главе 2, поделившись своими представлениями о неслучайной эволюции).

Вторая проблема (и вторая дилемма), заставляющая многих противиться дарвинизму, заключается в тех выводах о природе человека, к которым подводит нас эволюция (по крайней мере изначальное представление о ней). Нетрудно понять, почему эгоизм, алчность, насилие и воровство оказываются полезны в борьбе за жизнь. Некоторые прикрывались представлениями об эволюции, чтобы оправдать свой личный эгоизм и воплотить в жизнь бесчеловечную государственную политику. Вскоре после того, как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», несколько ведущих социологов и философов (в том числе Герберт Спенсер и Уильям Самнер) выступили с утверждением, что идея о «выживании наиболее приспособленных» применима в отношении не только природы, но и человеческих сообществ[98].Стойкие социал-дарвинисты выступали против государственных программ для бедных, поскольку такие программы, по их мнению, нарушали «естественный» порядок вещей. Порой они оправдывали евгенику, насильственную стерилизацию, проводимую по воле правительства, и войны, направленные на геноцид. Для некоторых полное согласие с тем, что за глубинной природой человека стоит эволюция, равнозначно принятию его абсолютно эгоистичной природы.

Еще одна причина недоверия к эволюции связана с нежеланием отказываться от своей свободы. Если эволюция в ответе не только за наше поведение, но и за наши тела, выходит, что мы – всего лишь органические машины. Что, если мы не сами выбираем, как поступить в той или иной ситуации, а заранее запрограммированы на выбор чрезвычайно сложной сетью генов, белков и нейронов? По мнению ряда ученых, подобное представление о себе лишает нас истинной свободы. Вот что говорит Эдвард Уилсон: «Если мозг – это машина, состоящая из десяти миллиардов нервных клеток, а разум – сочетание определенного количества химических и электрических реакций, то перспективы человека резко сокращаются: мы – всего лишь биологические существа, и наши души более не могут парить свободно»[99]. Другими словами, по мнению некоторых людей, эволюционная картина мира сильно ограничивает человеческий потенциал.

И все же наука по-прежнему дарит нам поразительные доказательства того, что эволюция, по крайней мере в некоторой степени, ответственна за нашу глубинную природу. На мой взгляд, это не обязательно плохо. Если подумать, эволюция предоставляет нам замечательную и даже оптимистическую линзу, сквозь которую можно рассмотреть природу человека и увидеть потенциальную цель жизни. Эта система, по крайней мере для меня, разрешает практически все сомнения, не дающие обществу признать человека порождением эволюции.

Гены как своеобразные единицы наследственности

В XIX столетии, когда Дарвин работал над теорией эволюции, никто еще не знал о генетике. И хотя уже давно было замечено, что особенности и свойства передаются от родителей к потомству, сам процесс все еще оставался за гранью понимания. Лишь в 1953 году Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон совершили свое прославленное открытие и показали, как четыре химических соединения (названные парами оснований) сочетаются и формируют извилистую лестничную структуру, известную как двойная спираль[100]. Эта удивительная структура делает возможной репликацию и передачу ДНК.

ДНК – сокращение от «дезоксирибонуклеиновая кислота» – по-настоящему прекрасное явление. Весь путь построения человеческого тела можно расписать при помощи всего лишь четырех биохимических букв (А, Ц, Г, Т), повторяющихся в различных комбинациях примерно три миллиарда раз. Если бы вы могли взять ДНК из отдельной клетки своего тела и максимально ее выпрямить, она протянулась бы примерно на 1,8 метра (что приблизительно в 100 000 раз больше реального диаметра средней клетки), а если объединить и распрямить всю ДНК, содержащуюся во всех клетках вашего тела, она бы протянулась на десятки миллиардов километров. Таким образом, мы могли бы несколько раз протянуть ее от Земли до Плутона и обратно[101]. Все же в действительности ДНК остается невероятно тонкой, и поэтому пространство, в которой она находится, тоже невероятно крохотное. Каждый раз, когда одна из ваших клеток делится, в новую клетку дублируется вся ее ДНК. И это происходит с изумительной точностью – по некоторым оценкам, на каждый миллиард скопированных букв совершается лишь одна ошибка[102].

Открытие ДНК как молекулярной основы генетики стало крепкой опорой для теории эволюции. Оказалось, что организмы, произошедшие, как принято считать, от общего предка, обладают поразительным сходством генетического материала (или ДНК)[103].

Главный парадокс генетики состоит в том, что организмы (в том числе и люди) могут обладать поразительным количеством общей ДНК, но в то же время сильно различаться[104]. Например, у людей 99,9 % общей ДНК, но при этом все мы поистине уникальны[105]. Ученые говорят, что наши ближайшие родственники – это шимпанзе[106]. У нас с ними примерно 99 % общего генетического материала[107]. И все же большинство людей скажет, что мы с шимпанзе различаемся чуть больше, чем на 1 %. Как это возможно, до сих пор остается загадкой. Если совокупно рассмотреть весь наш генетический материал, то окажется, что мы также имеем 90 % общих генов с кошками[108], 85 % – с мышами[109], 60 % – с курами[110] и колоссальные 45 % – с бананами![111] Лишь 2 % всех генов в нашем теле играют роль, которую мы традиционно считаем свойственной генам, то есть дают рецепт (или код) для белка. Это означает, насколько сегодня можно судить, что 98 % нашей ДНК вообще не кодируют белки. Девяносто восемь процентов! Но зачем они тогда нужны? В то время как малая их доля помогает управлять генами, кодирующими белки (включает их и выключает), подавляющее большинство ДНК не служит никакой известной нам цели. Было время, когда эту предположительно бездействующую часть генома язвительно называли «мусорной ДНК». Возможно, какая-то ее доля и правда мусор (гены, ставшие инертными в течение долгого хода эволюции). Но есть и альтернативное объяснение, и мне кажется, что оно более вероятно: возможно, эта часть ДНК имеет функцию, о которой нам ничего не известно.

Пределы генетического детерминизма

Гены – поистине удивительное явление. Все же за последние несколько десятилетий мы стали немного хуже понимать их реальную власть. Это непонимание привело к расцвету биологического (или генетического) детерминизма – идеи, согласно которой наше биологическое строение (в противоположность культуре, окружающей среде и личным решениям) является главным фактором, определяющим наше поведение.

Сегодня адвокаты по уголовным делам, выступающие в судах на стороне лиц, обвиняемых в насильственных преступлениях, часто ссылаются на так называемый «ген воина»[112]. Есть даже карикатура, на которой изображен адвокат, озвучивающий перед судьей заявление клиента: «Я невиновен по причине генетического детерминизма, ваша честь». Существует по крайней мере одна компания, готовая проверить ваш геном на наличие предполагаемого «гена неверности»: предоставив образец слюны, вы можете выяснить, есть ли в вас (или в вашем потенциальном спутнике) данный ген – и, следовательно, есть ли вероятность, что вы окажетесь неверными в романтических отношениях. И все это по смешной цене в $149! Та же самая компания поможет установить, есть ли в вашей ДНК любопытство и стремление и риску (так называемый «ген страсти к путешествиям»)[113].

Однако по мере того как мы узнаем о генетике все больше и больше, утверждение, что гены – это элементы, контролирующие наше поведение, становится все менее и менее убедительным. Вот что пишет один ученый (ни много ни мало биолог):

«Многочисленные комментаторы надеются, что наше генетическое приданое совершит подвиги, на которые оно не способно… Учитывая то, на какой уровень поднялась сегодня наука, фразы в духе “понимание генетических истоков личности поможет вам обрести себя и лучше относиться к другим” выглядят откровенно бессмысленными»[114].

В ходе подобных обсуждений мы зачастую неправильно понимаем утверждение, что гены не кодируют характер. Гены действительно не кодируют наши поведенческие особенности (скажем, доброту), но в подавляющем большинстве случаев они также не кодируют присущие нам физические свойства (например, цвет волос). В данном случае ряд неверных представлений восходит еще к школьным урокам, посвященным менделевской генетике. Возможно, вы помните рассказы о том, как Грегор Мендель выращивал горох, а также о доминантных и рецессивных признаках. Из этих основополагающих уроков мы знаем, что перекрестное опыление двух гороховин с гладкозерным горохом ведет к появлению потомства, три четверти которого имеют гладкозерный горох (доминантный признак), а четверть – морщинистый (рецессивный признак).

Однако со временем было обнаружено, что признаки, наследуемые в соответствии с простой менделевской моделью, – не правило, а исключение. У людей такое происходит невероятно редко. Примеры менделевской наследственности у людей можно объяснить заболеваниями (серповидно-клеточной анемией, муковисцидозом, болезнью Хантингтона и другими), но никак не нормальной физиологией. По-видимому, у нас просто не наблюдается нормальных процессов, которые следовали бы образцу менделевского наследования. Даже с теми особенностями, которые, как мы некогда полагали, были унаследованы в соответствии с этим простым образцом – к ним среди прочего относится цвет глаз, – все обстоит, как мы понимаем теперь, намного сложнее[115].

В действительности гены кодируют белки. Белки – это молекулярные машины, которые строят наше тело и позволяют ему функционировать безотказно. Одни белки борются с инфекцией и называются антителами. Другие помогают обеспечить структуру или поддерживают эластичность мышц (титин). Третьи передают сигналы через кровь и называются гормонами. Как много типов белков у человека? Доподлинно это неизвестно. Некоторые эксперты говорят, что наши гены производят от нескольких сотен тысяч до нескольких миллиардов различных типов белков[116].

По мере того как расширялось наше понимание генетики, поддержка генетического детерминизма постепенно ослабевала. Мы признали, что сами по себе гены не действуют как посредники, а регулируются (включаются или выключаются) так называемыми транскрипционными факторами. В свою очередь, эти транскрипционные факторы – и это наблюдение обернулось похоронным звоном для генетического детерминизма – управляются внешней средой. Вот что сказал об этом нейроэндокринолог Роберт Сапольски: «Бессмысленно спрашивать, что делает ген – имеет смысл только то, что он делает в той или иной среде»[117]. Что Сапольски подразумевает под средой? Это может быть среда внутри клетки, прямо за пределами клетки или в мире за пределами тела.

Большинство ученых предполагают, что гены оказывают некоторое воздействие на наши черты – как поведенческое, так и физическое, – но тем не менее сам процесс остается необычайно сложным[118] и косвенным. У нас есть лишь несколько примеров количественной связи генетической вариации с поведенческой реакцией. Даже когда мы находим генетическую вариацию, которую можно количественно связать с поведением, не удается оценить эту связь точно. Гены действительно формируют наше поведение и влияют на него. Но они его не определяют. Другими словами, нет гена эгоизма или гена агрессии, и точно так же нет гена доброты или гена сотрудничества. Безусловно, гены играют роль в нашем поведении, и все же реальность человеческой психологии все чаще представляется очень далекой от какого-либо рода генетически обусловленного поведенческого детерминизма. Это важный принцип, и в наших дальнейших рассуждениях он играет ключевую роль.

Уровни отбора

Вернемся к принципу естественного отбора. Есть одна невероятно важная концепция, о которой некоторые биологи говорят как о проблеме уровней отбора. Вопрос звучит так: на каком уровне биологической иерархии действует естественный отбор? На уровне генов? Клеток? Отдельных организмов? Групп? Выбирает ли природа наиболее приспособленный ген в естественном мире, где могут выжить не все биологические существа? Или она выбирает отдельный организм, обладающий особенностями, которые делают его наиболее подходящим для выживания? А что насчет наиболее приспособленной семьи?

При условии, что члены семьи имеют общие гены, возможно ли, что одни семьи соперничают с другими и наиболее сплоченная семья дает больше потомства? Как мы еще увидим, это критически важный вопрос, во многом определяющий все, что касается поведенческих особенностей, которыми эволюция наделяет те или иные виды.

Индивидуальный отбор. Когда Дарвин впервые предложил теорию эволюции, считалось, что главной единицей отбора выступает индивидуальный организм. Другими словами, природа избирала для организма черты и свойства, дающие индивидуальной особи больше шансов на выживание, а также на передачу этих черт и свойств следующему поколению. Таким образом, уровнем отбора, принятым по умолчанию со времен Дарвина, по большей части считался индивидуальный уровень. Элиот Собер и Дэвид Слоан Уилсон приводят в пример способность к быстрому бегу у популяции зебр:

«Например, у зебр постепенно возрастает скорость бега, поскольку более быстрые зебры с бóльшим успехом избегают хищников. Они также более приспособлены – им легче выживать, а вероятность того, что они дадут больше потомства, выше, чем у медленных зебр. Если потомство напоминает родителей, то частота встречаемости быстрых зебр – то есть доля хороших бегунов в стаде – увеличится. Обратите внимание, что зебра, способная к быстрому бегу, приносит пользу себе самой – не другим зебрам, не льву и не экосистеме в целом»[119].

Далее Собер и Уилсон объясняют, как индивидуальный отбор порождает одну из поведенческих особенностей – эгоизм – и уменьшает противоположную особенность, альтруизм.

«В примере выше естественный отбор благоприятствует тем, кто помогает себе сам. Из-за этого складывается впечатление, что помощь другим особям в выживании и размножении за счет собственного выживания и размножения – это явление, которое естественный отбор призван уничтожить. Если говорить кратко, то естественный отбор (на индивидуальном уровне) кажется процессом, который содействует эгоизму и искореняет альтруизм»[120].

Родственный отбор. В настоящее время представление о том, что естественный отбор действует на уровне отдельной особи – это установленная доктрина. Впрочем, ей многого не хватает. Сам Дарвин в «Происхождении видов» замечает потенциальную трудность, которая «поначалу казалась непреодолимой и действительно роковой для всей теории [эволюции]»[121]. Как получается, что у некоторых видов, особенно у тех, для которых характерен сложный общественный строй, возникают черты и поведение, пагубные для отдельной особи, но благоприятные для всего общества?

Например, пчелы при угрозе нападения жалят вторгшегося к ним человека или зверя. Жалящий аппарат пчелы имеет зазубрины: ряды стилетов, направленных вовне и подобных зубьям пилы (см. рис. 3.1), поэтому, если пчела ужалит зверя с толстой кожей (например, человека), жало будет действовать как анкерный винт. Как только жало вонзится, его уже нельзя будет извлечь, не повредив при этом жизненно важные внутренние органы пчелы. Исход – смерть пчелы, решившей ужалить. Но почему эволюция приняла именно такое решение? Возможно ли, что способность ужалить вторгшегося врага, несмотря на несомненную смерть отдельной особи, давала преимущество пчелиной семье? Кажется, дело именно в этом, поскольку пчелы редко жалят, находясь далеко от улья. Кроме того, пчела, защищая улей, не только жалит замеченного врага, но и выделяет гормон нападения, или феромон. Этот гормон сигнализирует другим пчелам об опасности, призывая их прийти на помощь и защитить улей[122]. Следовательно, естественный отбор, возможно, благоприятствовал развитию жалящего механизма и выделению феромонов, позволяющим принести пользу пчелиному сообществу, несмотря на фатальный исход для отдельной особи.

Рис. 3.1. Зазубренный жалящий аппарат пчелы

Однако наблюдение, которое изначально привело Дарвина в замешательство, было связано не c жалящим аппаратом пчелы, а с тем, что в ульях женские особи рабочих пчел полностью стерильны – другими словами, они не могут производить потомство[123]. В каждом пчелином улье насчитывается около 60 000 бесплодных рабочих женских особей, несколько сотен трутней и одна пчелиная королева. Если способность к воспроизводству – столь важная концепция в эволюции, почему ульи эволюционировали так, что в итоге они производят десятки тысяч бесплодных рабочих женских особей? То, что рабочие пчелы трудятся всю жизнь, чтобы поддержать несколько сотен трутней и пчелиную матку, которым предоставляется возможность размножаться, – драматичная демонстрация биологического альтруизма! Так в чем причина подобного поведения? Ответ, схематически намеченный еще самим Дарвином, заключался в том, что иногда естественный отбор действует не только на индивидуальном уровне. «У “общественных” животных, – пишет Дарвин, – [естественный отбор] будет адаптировать строение каждой особи к потребностям всей общины»[124].

У медоносных пчел все эти бесплодные рабочие особи – родственники королевы и трутней, с которыми они по большей части обладают одним генетическим материалом. Следовательно, их особенности передаются новым поколениям через королеву. Их бессмертные гены живут в тысячах племянниц и в сотнях племянников. Более того, перед медоносными пчелами поставлена задача построить огромный улей с достаточным количеством меда, чтобы хватило на всю зиму, а также обеспечить питанием и энергией личинки последующих поколений. Миссия такого масштаба требует самого грандиозного сотрудничества. Несомненно, пчелиный улей с недостаточно развитым уровнем сотрудничества уступит в плане приспособленности улью, где пчелы работают гармонично и сообща. Таким образом, мы сможем объяснить эти связанные феномены – наличие бесплодных рабочих пчел и высокую степень сотрудничества в улье, – если признаем, что естественный отбор может действовать не только на индивидуальном уровне, но и на уровне семьи. В таком случае он будет называться родственным отбором.

Эдвард Уилсон, биолог из Гарварда и один из ведущих в мире экспертов по вопросам, связанным с общественными насекомыми, описывает этот феномен следующим образом:

«Представьте взаимосвязанную группу особей, объединенных родством в пределах популяции. Кровные родственники сотрудничают друг с другом или оказывают друг другу альтруистические услуги таким образом, что это увеличивает среднюю генетическую приспособленность членов группы в целом, даже когда подобное поведение снижает индивидуальную приспособленность определенных ее представителей. Те, кто входит в группу, могут жить вместе или быть рассеянными по всей популяции. Обязательное условие заключается в том, чтобы все они вели себя так, как это выгодно группе в целом, и наряду с этим поддерживали тесный контакт с остальной популяцией. Это… родственный отбор»[125].

Отчасти родственный отбор становится возможным благодаря тому, что близкородственные особи имеют общий генетический материал. Эти гены, в свою очередь, действуют поразительно сложным способом, влияя на особенности и свойства следующего поколения. Вероятно, набор генов, оказывающий воздействие на особь и заставляющий ее вести себя так, как выгодно всей семье, будет передан даже в том случае, если это может нанести особи некоторый ущерб.

Изначально, еще в 1930-е годы, над этой концепцией родственного отбора работали двое биологов: Роналд Фишер и Джон Холдейн. Один из них прославился шуткой о том, что охотно отдал бы жизнь и за любого из двух своих братьев, и за любого из восьмерых кузенов. В этой шутке есть доля истины, которая в 1964 году нашла формальное выражение в правиле Гамильтона: чем теснее родственная связь двух биологических организмов, тем больше у них общего генетического материала и, следовательно, выше вероятность, что один из них будет готов пожертвовать собой ради другого. По большей части это и позволило эволюции развить в нас способность к альтруизму. Здесь для нас будет полезно еще одно наблюдение Эдварда Уилсона:

«Например, рассмотрим упрощенную группу, состоящую лишь из индивида и его брата… Если этот индивид альтруистичен, он готов пожертвовать чем-то ради брата. Он может отказаться от пищи или укрытия, в которых нуждается, отложить выбор партнера для спаривания или заслонить собой брата в момент опасности. С чисто эволюционной точки зрения важным результатом такого поведения будет потеря генетической приспособленности, выражающаяся в сокращении средней продолжительности жизни, уменьшении потомства, или и в том и в другом сразу, из-за чего личные гены альтруиста оказываются не столь широко представлены в следующем поколении. Но как минимум половина генов брата идентична генам альтруиста [в силу того, что они появились на свет от одних родителей]. Предположим, что в крайнем случае альтруист не оставляет потомства. Если его альтруистический поступок более чем вдвое увеличивает присутствие личных генов брата в следующем поколении, это… увеличит половину генов, идентичных генам альтруиста, и таким образом альтруист по-прежнему будет представлен в новом поколении. Многие гены, общие у таких братьев, будут кодировать склонность к альтруистическому поведению у потомков»[126].

В настоящее время родственный отбор и правило Гамильтона являются установленными доктринами в биологии. Мы даже можем видеть подтверждение этих концепций в людях. В ходе одного социологического эксперимента участников спрашивали, насколько охотно они помогли бы другим, оказавшись в той или иной ситуации, начиная с необходимости пожертвовать кому-нибудь деньги или почку и заканчивая тем, чтобы броситься на гранату. Чем ближе была родственная связь участников с нуждающимися, тем охотнее они помогали[127]. В другом исследовании люди были готовы дольше терпеть неудобства, если это было важно для членов их семей – в сравнении с теми случаями, когда дело касалось незнакомцев[128]. Еще в одном эксперименте сумма денег, которую рабочие-мигранты посылали в родную страну, зависела от того, были ли получатели их кровными родственниками[129]. Максвелл Бёртон-Челью и Робин Дан-бар сообщили о тесной корреляции между степенью родства с кем-либо и тем, к кому мы обратимся за помощью, попав во внезапную катастрофу[130]. Другими словами, правило Гамильтона применимо и к людям: альтруизм более вероятен по отношению к тем, с кем у нас имеется общий генетический материал[131].

Групповой отбор. Как следует из названия, групповой отбор представляет собой действие естественного отбора на групповом уровне[132]. Групповой отбор не всегда считали движущей силой эволюции – и споры об этом не утихают до сих пор. В 1960 году его высмеивали и отвергали с почти что религиозным рвением, отчасти из-за ложных и некорректных наблюдений, при помощи которых некоторые ученые поддерживали картину группового отбора; другая же причина заключалась в том, что изначальное определение группового отбора было слишком широким. Впрочем, в последние годы благодаря терпению и скрупулезной работе Дэвида Слоана Уилсона (а также других ученых) уточненная форма группового отбора вновь привлекает к себе внимание и получает некоторое одобрение. Все больше ученых признают, что в природе имеют место специфические обстоятельства, при которых групповой отбор оказывается правдоподобным объяснением появления физических или поведенческих особенностей у различных видов.

Классический пример фигурирует в работе Уильяма Мьюра и его коллег из Университета Пердью, пытавшихся вывести породу кур с повышенной яйценоскостью. Чтобы сделать это, понадобился эксперимент, связанный с эволюцией. В природе куры живут стаями. Индустрия разведения домашней птицы устроена так, что в клетках сидит по шесть – девять кур. Экспериментаторам предстояло отобрать из каждой клетки по две-три самых плодовитых курицы и объединить их в группу. Предполагалось, что плодовитые куры дадут плодовитое потомство, а затем, когда представителей этого потомства объединят в одну группу, можно будет усилить такой признак, как яйценоскость. Однако эксперимент, вопреки ожиданиям, привел к обратным результатам: в клетках с «суперкурами» последующие поколения начали откладывать меньше яиц, и приблизительно в шестом поколении в клетке, где некогда жило девять куриц, осталось три. Шесть кур погибли – их до смерти заклевали выжившие, да еще и повырывав им перья!

Вышло так, что наиболее плодовитые куры в каждой клетке достигали своей плодовитости, запугивая остальных и накапливая припасы. Таким образом, экспериментаторы отбирали куриц не только по наследуемому признаку яйценоскости, но и по признаку – также наследуемому – склонности к запугиванию других особей. По мере того как куриное потомство становилось все более агрессивным, куры расходовали так много сил на попытки выжить, что их все труднее было расходовать на несение яиц.

Как показал параллельный эксперимент, правильный подход состоял в обращении к принципу группового отбора. Вместо того чтобы разводить отдельных кур с наибольшей яйценоскостью, экспериментаторы на этот раз решили разводить таких кур группами. Потомки из клеток, где куры несли больше всего яиц, объединялись в группы и формировали новое поколение. В результате нового просвещенного подхода яйценоскость всего за несколько поколений повысилась на 160 %[133]. «Суперкуры» Мьюра – прекрасный пример действия группового отбора (хотя скорее искусственного, а не естественного). Устроители опыта избирательно вывели наиболее плодовитую группу кур, что позволило достичь еще большей плодовитости в последующих поколениях. Такое же наблюдение сделано в эксперименте над пауками[134].

Дарвин сам отмечал, что признаки, способные оказаться невыгодными на индивидуальном уровне (такие, как альтруизм), бывают очень полезными на групповом уровне, если ими обладает большинство членов группы. В 1871 году он отметил:

«Не следует забывать, что хотя высокий уровень нравственности дает каждому человеку в отдельности… лишь весьма незначительное преимущество… общее повышение этого уровня и увеличение числа даровитых людей несомненно дают огромный перевес одному племени над другим. Очевидно, что племя, собравшее большое число членов, наделенных высокоразвитым чувством патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия, – членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой ради общего блага, – должно одержать верх над большинством других племен, что и называется естественным отбором»[135].

Так обстоит со многими чертами, особенно с теми, что имеют поведенческую природу. Черта, которая при соперничестве внутри группы может показаться слабостью (например, альтруизм), способна оказаться великой силой, когда ею обладает большинство членов группы. Если куры, которых содержат в клетках, демонстрируют дружность и сплоченность, то их плодовитость будет намного выше, чем у кур в клетках, где все запугивают и забивают друг друга до смерти. Дэвид Слоан Уилсон в соавторстве с Эдвардом Уилсоном (между ними нет никакой родственной связи) красиво подвели итог данному наблюдению: «Внутри группы эгоизм одерживает верх над альтруизмом, но при этом группы альтруистов одерживают верх над группами эгоистов»[136].

Растущее число свидетельств позволяет предположить, что групповой отбор играет действительно важную роль[137], особенно для эволюции человеческого поведения[138]. Теория группового отбора способна дать изящное объяснение ряду наших поведенческих свойств, которые не часто встречаются в царстве животных: нашей предрасположенности к широкому сотрудничеству, нашей склонности вступать в дружеские отношения с людьми, не связанными с нами близким родством, а также нашей способности проявлять доброту (иногда анонимно) по отношению к людям, с которыми мы вряд ли повстречаемся в будущем. Математические модели, построенные экономистом Самуэлем Боулзом, свидетельствовали о том, что групповой отбор мог даже стать главной силой, ответственной за формирование поведения людей в доисторические времена[139].

В данном случае я не стремлюсь разрешить академический спор о том, мог ли групповой отбор на самом деле сформировать природу человека (этот вопрос до сих пор вызывает немало разногласий)[140]. Впрочем, принято считать, что родственный отбор действительно происходил и, несомненно, оказал ключевое влияние на человеческую природу. Однако в нашей эволюционной истории естественный отбор действовал более чем на одном уровне.

Многоуровневый отбор. В теории, как отмечали некоторые биологи[141], естественный отбор может действовать на любом уровне биологического существа (гены, клетки, особи, семейные группы и т. д.), где присутствует вариация наследственных свойств и где эти свойства повышают способность существа к выживанию и размножению. Эта деталь привела к развитию теории многоуровневого отбора, утверждающей, что в зависимости от окружения естественный отбор может действовать на различных уровнях – гена, особи, родственной группы или даже более широких групп. Отчасти теория многоуровневого отбора была призвана успокоить пылкие (и временами полные язвительных реплик) споры биологов о том, какой уровень отбора имеет наибольшее значение. Некоторые биологи выступали сторонниками геноцентричного подхода[142] и считали, что отдельный ген – это предельный уровень, на котором может действовать естественный отбор. Были и те, кто говорил о присутствии других уровней – и в некоторых случаях групп[143].

Как мы обсудим в дальнейших главах, эти уровни отбора наделили нас разными качествами характера, вступающими друг с другом в противоборство. Из них наиболее заметными являются эгоизм и альтруизм. Эгоизм – очевидный результат действия естественного отбора на индивидуальном уровне, в то время как альтруизм – по крайней мере по своей сути – проистекает из родственного отбора, поскольку родители поддерживают потомство, сохраняющее их собственный генетический материал. Сходным образом родные братья и сестры совершают альтруистические поступки по отношению друг к другу, а также к членам расширенной семьи. Способность к установлению дружеских контактов даже между отдельными представителями, не имеющими тесной биологической связи, – это мощная сила, источником которой оказывается естественный отбор, действующий на более высоком уровне, чем индивидуальный.

Предрасположенность к агрессии и конфликту также является результатом проявления естественного отбора на индивидуальном уровне. И все же самые стойкие формы сотрудничества проистекают из естественного отбора, действующего на более высоких уровнях. Подобное действие позволило группам людей вступать в союзы и стремиться к общим целям, недостижимым для любого отдельно взятого человека. Способность к жадности или щедрости можно трактовать в том же ключе: источником каждой способности становится естественный отбор, действующий на разных уровнях. Похожим образом мы могли бы посмотреть на способность к верности или предательству. Различные уровни отбора породили в нас противоречащие друг другу наклонности, проявляющие себя в широком спектре социальных навыков и моделей поведения в обществе. Об этом говорил эволюционный биолог Уильям Гамильтон, первопроходец в данной сфере:

«Несомненно, множество особенностей, скажем сопротивляемость заболеваниям, хорошее зрение или ловкость, приносят пользу отдельной особи, группе и виду. Но с большинством характерных черт, которые в целом можно назвать социальными, возникает некоторая проблема. Например, по мере того как язык становится все более сложным, нам предоставляется все больше возможностей извратить его ввиду эгоистичных целей: свободное владение языком помогает не только передавать сложные истины, приносящие пользу обществу, но и убедительно лгать. Также обратите внимание на ценность совести: чем меньше в группе совестливых людей, тем больше сил ей требуется, чтобы претворить в жизнь те правила, которые в ином случае принимаются по умолчанию и уберегают ее от распада. Следовательно, если рассматривать отношения индивида и группы как ступень в иерархической структуре популяции, можно прийти к выводу, что совесть является “альтруистической” чертой»[144].

Родственный отбор – не единственное объяснение того, как устроен альтруизм или иные формы просоциального поведения. В последующих главах мы исследуем и другие вариации эволюционных механизмов, позволяющих совершать поступки, направленные на благо общества. Важная мысль, к которой нам еще предстоит вернуться, заключается в том, что благодаря родственному отбору возникли самые стойкие формы просоциального поведения. Другими словами, мы в высшей степени биологически «запрограммированы» на сотрудничество, альтруизм и жертвенность ради тех, с кем у нас больше всего общего генетического материала, то есть ради семьи. И происходит это в силу родственного отбора.

В трех последующих главах мы детально рассмотрим несколько примеров того, как естественный отбор и другие принципы эволюции наделили людей свойствами характера, на первый взгляд совершенно противоположными. Эти склонности, противостоящие друг другу, играют решающую роль в выстраивании системы взглядов, в свете которой у нашего бытия появляется высшая цель.

Глава 4

Эгоизм и альтруизм

Не приносящее пользы улью не принесет ее и пчеле[145].

В 1985 году Кеннет Лэй основал энергетическую компанию «Энрон» со штаб-квартирой в Хьюстоне, а пять лет спустя нанял на должность руководителя финансового отдела многообещающего молодого консультанта Джеффри Скиллинга. Скиллинг был талантлив, с какой стороны ни взгляни. Он вошел в 5 % лучших учеников своего класса в Гарвардской школе бизнеса, где, по словам сверстников, проявил себя настоящим гением, способным выходить за пределы привычных рамок и воплощать в жизнь идеи, вдохновляющие своей новизной. После выпуска Скиллинг был принят на работу в престижную консалтинговую фирму, в то время сотрудничавшую с «Энрон». Там он и привлек внимание Лэя, который был настолько впечатлен интеллектом своего нового сотрудника, что даже создал для него целый отдел.

Скиллинг стремительно поднимался к вершине корпоративной иерархии и в 1996 году стал главным операционным директором – вторым человеком в структуре руководства. Он подчинялся только Лэю. К тому времени Скиллинг успел снискать репутацию высокомерного и резкого человека. Позже работники вспоминали один случай, когда Скиллинг, отъезжая с автостоянки в конце рабочего дня, пронесся мимо ряда машин (предположительно в них сидели его подчиненные), показывая средний палец[146].

Рассчитывая обеспечить себе карьерный рост в компании «Энрон», Скиллинг проводил политику агрессивного, почти беспощадного менеджмента. Его взгляды на мир бизнеса, да и на мир в целом сводились к тому, что жизнь – это борьба, в которой побеждает сильнейший[147]. Скиллинг полагал, что людьми прежде всего правят страх и стремление к личной выгоде. Корпоративная культура, созданная им в компании «Энрон», стала отражением его взглядов на жизнь. Например, он учредил комитет по оценке успешности проекта (PRC), в задачи которого входило наблюдение за процессом, проходившим дважды в год. Именуемый в просторечии «оцени и вышвырни», этот процесс представлял собой «оценку на 360°»: вашу эффективность оценивали люди, находящиеся в управленческой иерархии «ниже, выше и на одном уровне» с вами[148]. Каждый работник должен был получить оценку от пяти человек. Впрочем, другие люди, которые знали (и, возможно, недолюбливали) этого человека, могли оценить его по собственной инициативе.

Вслед за этим праздником злословия руководители созывали встречу комитета (на нее не приглашали сотрудника, о котором должна была пойти речь) и начинали его обсуждать. Как вспоминает бывший сотрудник компании Брайан Крувер, порой эти встречи вызывали «настоящее отвращение»: «Люди бились либо за вас, либо против вас, пока вы улыбались им с экрана со слайдами. Не было ни правил, ни ограничений. В вас, словно в мишень, летела вся грязь, которую только можно было накопать»[149].

В конечном счете сотрудника, подлежащего проверке, предстояло оценить по пятибалльной шкале на основании принудительного ранжирования. Это означало, что 15 % людей всегда получали «пятерку» (категория «худших»), а другие 15 % – «единицу» (категория «лучших»). Сотрудников, попавших в худшие 15 %, отправляли искать другую должность в компании. В то же время в их личном деле появлялась «черная метка» – каждый видел, что на собрании комитета по оценке успешности их определили в худшие 15 %. На самом деле, по словам одного из бывших работников, подобная судьба «больше напоминала медленное и мучительное увольнение»[150]. Так выглядела корпоративная версия «выживания сильнейших» в представлении Скиллинга.

Изначально казалось, что стратегии «Энрон» – беспощадные комитеты и другие практики – работают просто прекрасно. На протяжении 1990-х годов «Энрон» превозносили как одну из передовых и наиболее успешных компаний в США. Заголовки восхваляли новаторский бизнес-подход Лэя и Скиллинга. В конце концов в феврале 2001 года Скиллинг занял кресло главного исполнительного директора компании.

На графиках Уолл-стрит «Энрон» поднималась все выше. Однако обременительный процесс по оценке успешности привел к тому, что, двигаясь вверх по карьерной лестнице, и отдельные работники, и вся компания начали, мягко говоря, срезать углы. Сотрудники завышали стоимость финансовых операций, чтобы их вклад в работу компании выглядел более значительным, позволяя им войти в лучшие 15 % или же не попасть в худшие 15 %, после чего карьера в «Энрон» превращалась в мучительное умирание. Поскольку отдельные сотрудники продолжали завышать стоимость финансовых операций, воспринимаемая ценность (а вместе с ней и акции) «Энрон» взлетели до небес. Тем временем реальные активы компании были намного скромнее. Как выяснилось позже, с 1997 по 2001 год компания «Энрон» в отчете о прибыли и убытках завысила свои доходы приблизительно на $586 млн. В августе 2001 года, спустя шесть месяцев после повышения, Скиллинг внезапно подал в отставку, а несколько месяцев спустя «Энрон» объявила себя банкротом и вскоре прекратила свое существование. Тысячи работников потеряли свои места и пенсионные сбережения. Инвесторы потеряли миллиарды. По итогом продолжительного суда Скиллингу было предъявлено обвинение по двенадцати пунктам в мошенничестве с ценными бумагами, по пяти пунктам – в предоставлении ложных свидетельств аудиторам, по одному пункту – в инсайдерской торговле и по одному пункту – в тайном сговоре. Его приговорили к двадцати четырем годам тюрьмы, из которых он провел там всего двенадцать, после чего был переведен в особый приют, известный как дом «на полпути».

Что говорит нам о человеческой природе фиаско «Энрон»? Видимо, в сложных общественных системах группы, стравливающие индивидов в строгом соответствии с дарвиновским принципом, терпят неудачу. «Энрон» довела эгоизм, алчность и страх сотрудников до предела, заставив их совершать поступки, которые приносили краткосрочную выгоду, но в долгосрочном плане привели компанию к катастрофе.

В попытке сформировать в компании систему, подражавшую дарвиновскому естественному отбору, Скиллинг не подумал о том, что этот отбор действует на более высоком уровне, чем индивидуальный. Группы бескорыстных людей возобладают над группами эгоистов, поскольку сила сплоченной группы, члены которой готовы к сотрудничеству, всегда превосходит силу отдельного человека.

Крах «Энрон» являет собой пронзительно яркую иллюстрацию того, как соперничество на чисто индивидуальном уровне и порожденный им эгоизм могут, как ни странно, ослабить эволюционную приспособленность. Конечно, говоря о сниженной эволюционной приспособленности, биологи вряд ли имеют в виду тюремный срок, который получили Скиллинг и другие. Впрочем, не будет лишним заключить, что в доисторических обществах – подобных тем, в которых эволюционировали наши предки – серьезные нарушения кодекса поведения, аналогичные преступлениям, совершенным директорами «Энрон», могли привести к остракизму или даже смертной казни[151]. По мере того как социальные группы становятся сложнее, общества находят способы, позволяющие держать обманщиков под контролем. Вероятно, развитие институтов наказания, вины, стыда и раскаяния играло ключевую роль в неспособности предполагаемых обманщиков доминировать в обществе[152].

Как видно из истории «Энрон», в сложных социальных структурах естественный отбор, действующий на индивидуальном уровне, не всегда ведет к улучшению эволюционной приспособленности. Кроме того, он не объясняет поведение организмов, формирующих сложные общества. Дарвин сам отметил это, когда наблюдал за сложными взаимосвязанными группами, которые формировали общественные муравьи и пчелы. Зачем эволюция сотворила рабочих пчел, которые не обладают способностью размножаться и тем не менее проводят всю свою жизнь, помогая другим?

С этим также связана проблема альтруизма. В строго биологическом смысле альтруизм является поведением, которое дорого обходится индивиду, но приносит пользу группе. Каким образом естественный отбор, действующий на индивидуальном уровне, порождает альтруизм? Как получается, что один организм может пожертвовать собой ради другого? Какой эволюционной цели это могло бы послужить? Мы не знаем. И все же примеров альтруизма невероятно много – как у людей, так и у животных.

Как показывают наблюдения, птицы готовы рисковать жизнью ради своих птенцов. Когда потенциальный хищник приближается к гнезду, птица-родитель часто притворяется раненой или подлетает почти к самой земле, а порой даже приземляется прямо перед хищником. Такое поведение отвлекает внимание хищника от беспомощных птенцов, но создает значительный риск для жизни родителя[153].

Сходным образом ведут себя мартышки-верветки, когда издают громкие крики, предупреждая группу о приближении хищника. Такой крик увеличивает шансы группы на выживание, но в то же время повышает вероятность того, что на бдительного стража нападут[154].

Явление альтруизма частично объясняется уровнями отбора. Естественный отбор может действовать не только на индивидуальном уровне, но и на более высоких. Индивид готов проявить альтруизм по отношению к родственнику и тем самым повысить шансы на сохранение их общего генетического материала, особенно в том случае, если его у них много.

Два кораблекрушения на архипелаге Окленд

Впрочем, людям не обязательно находиться в близком родстве, чтобы проявлять альтруизм. Дружба людей, принадлежащих к разным семьям, необычайно распространена, по крайней мере в современном обществе. С какого-то момента нашего эволюционного прошлого люди постепенно начали осознавать, что им необходимо быть альтруистами по отношению друг к другу и объединяться в сотрудничающие группы. И хотя семья по-прежнему остается главной ячейкой общества, очень вероятно, что совместный труд становился все важнее также для людей, не связанных родством. Николас Христакис, социолог из Йеля, предоставляет потрясающий анализ двух кораблекрушений. Произошедшие в одном и том же месте в одно и то же время, они многое говорят о тех принципах, что лежат в основе нашего общества. Они также свидетельствуют о том, что в эгоистичных и альтруистичных группах выживание имеет различную ценность[155]. Отталкиваясь от анализа, который предлагает Христакис, легко представить, чем был выгоден альтруизм в нашем эволюционном прошлом.

В 1864 году два австралийских судна, «Графтон» и «Инверколд», потерпели кораблекрушение на противоположных сторонах архипелага Окленд, почти в 500 км к югу от материковой Новой Зеландии. «Графтон», имея пять человек на борту, налетел на скалы у южной оконечности островов. Проведя на островах год и восемь месяцев, все пятеро членов экипажа остались в живых. Двое из них вели дневники (используя тюленью кровь, когда закончились чернила), впоследствии опубликованные. «Инверколд», в свою очередь, имел на борту двадцать пять пассажиров и потерпел крушение на северной оконечности острова. Девятнадцать человек из двадцати пяти сумели добраться до берега, а до спасения дожили только трое. Стоит отметить, что, хотя обе группы стали жертвами кораблекрушения и провели на одном архипелаге больше года, ни одна не знала о присутствии другой.

Оба бедствия позволяют посмотреть на человеческую природу сквозь призму, полученную нами в ходе беседы о противоположных наклонностях человека. В особенности они помогают нам представить, как сходные обстоятельства и впечатления в нашем доисторическом прошлом могли благоприятствовать развитию наклонностей, противостоящих эгоизму и направленных на альтруизм, сотрудничество и сплоченность.

Изначально «Графтон» вышел в плавание с рабочим заданием – в ходе путешествия морякам предстояло оценить возможность разработки месторождений и охоты на тюленей на архипелаге Окленд. Командовали кораблем Франсуа Рейналь – делец, согласившийся профинансировать экспедицию, – и Томас Масгрейв, капитан корабля. Примерно в канун Нового года, когда корабль уже подходил к островам, с моря подул сильный порывистый ветер, заставивший команду встать в бухте на якорь в надежде переждать шторм. Однако буря была столь сильной, что якорная цепь не выдержала и разорвалась, отправив «Графтон» прямиком на скалистую отмель.

Христакис отмечает[156], что уже в тот момент, когда пятеро мужчин плыли к берегу, в коллективе успело сложиться определенное настроение. При крушении корабля Рейналь получил травму, из-за чего не мог бы добраться до суши без помощи со стороны. Масгрейв проявил настоящую храбрость: оказавшись в ледяной воде, он поплыл к берегу, удерживая на спине Рейналя. Уже у берега он прокричал другому члену команды, что больше не может держать Рейналя. К ним немедленно подплыл другой моряк, который взвалил на себя Рейналя и поддерживал его весь остаток пути. Первичный альтруистический поступок позволил объединить отдельных людей в сплоченную команду и подготовил их к тому, чтобы вынести все поразительные испытания, с которыми им пришлось столкнуться на протяжении почти двух последующих лет.

К счастью, развести костер удалось в первый же день. Следить за ним поручили травмированному и неспособному передвигаться Рейналю, в то время как остальные разбрелись по острову в поисках всего, что могло пригодиться для выживания. К несчастью, все они вернулись с пустыми руками. Сидя у костра и осознавая степень своего невезения, Масгрейв зарыдал[157]. Позже в своем дневнике капитан вспоминал, какие мысли одолевали его в тот момент: «Одному Богу ведомо, суждено ли нам оставить здесь свои кости… Что станет с моей бедной семьей, не имеющей средств к существованию? Мысли об этом сводят меня с ума. Я больше не могу писать»[158].

Отыскав на остатках корабля немного древесины и других припасов, они смогли разбить палатку в глубине острова. В течение следующих нескольких дней им удалось убить тюленя и поесть. Погода, как часто бывает на архипелаге Окленд, всю первую неделю была пасмурной и дождливой. В воскресенье, 10 января, наконец появилось солнце. Мужчины увидели в этом добрый знак. Рейналь сделал заметку в дневнике: «В этот мирный и благословенный миг, после всех ужасных бед, через которые нам довелось пройти, мы все… испытали самое искреннее и непреодолимое желание помолиться»[159]. Это чувство усилилось, когда среди припасов, принесенных с корабля, Масгрейв нашел Библию. Рейналь сделал еще одну запись: «Мы умоляли его прочесть нам какой-нибудь прекрасный отрывок из Евангелия… собрались вокруг него у палатки и слушали с глубочайшим вниманием». Когда он прочел о том, как Христос учил апостолов любить друг друга, все мужчины «расплакались»[160]. Чувство бескорыстной братской любви, ознаменовавшее первые дни после кораблекрушения, во многом помогло сплотиться и выжить всей группе.

Спустя месяц после кораблекрушения система отношений «предводитель – команда» заметно пошатнулась. Масгрейв был капитаном на судне, но на земле его власть формально не имела никакой силы. Поднялся ропот. Рейналь писал в своем дневнике: «До этого момента все работали сообща, в мире и гармонии. Я бы даже сказал, что это было настоящее, честное братство». И Масгрейв, и Рейналь понимали, что если они хотят выжить, их работа должна быть совместной.

Чтобы справиться с растущими разногласиями, мужчины решили сформировать подобие демократии и выбрать своего рода главу семьи. С этим решением согласились все, но с одним условием: если выбранный будет править плохо, его можно будет разжаловать. Этот договор был засвидетельствован на пустой странице в Библии Масгрейва. Все обменялись рукопожатиями и торжественно поклялись соблюдать условия договора. Затем было проведено голосование. Рейналь предложил кандидатуру Масгрейва. Его избрали единогласно, и Рейналь бескорыстно вызвался готовить еду на протяжении всей первой недели их нового общественного строя, дабы смягчить любые проявления недобрых чувств, которые в тот момент еще не успели утихнуть[161].

Проведя на острове примерно год, все поняли, что спасения ждать неоткуда, и тогда Рейналь убедил товарищей искать спасение самим. Они смастерили кузнечные мехи, чтобы с их помощью ковать гвозди, нагели и засовы. Они сшили паруса и прикрепили их к маленькой шлюпке, пережившей крушение. Вместе они вытесали новые шпангоуты – задача не из простых, поскольку все деревья на острове оказались сучковатыми и кривыми.

Вскоре после того, как они оснастили судно и спустили его в гавань, Масгрейв понял, что пятеро человек – слишком большое количество пассажиров для столь маленькой лодки и столь дальнего плавания (почти 500 км). В результате продолжительных обсуждений было решено, что двое моряков останутся на острове, в то время как Масгрейв, Рейналь и еще один их спутник преодолеют бурные воды и достигнут Новой Зеландии. Масгрейв дал обещание, что вернется и спасет оставшихся, как только сможет. Расставание было трогательным и печальным: «Все вознесли молитву Богу с просьбой помочь тем, кто собирался бросить вызов неистовому морю на хрупком кораблике, а также тем, кто оставался на скалистом острове сражаться в одиночестве с нуждой и отчаянием»[162]. Раздумывая над этой историей, один ученый отметил: «Эти пятеро были товарищами на протяжении почти двух лет… Они вместе страдали и боролись, и каждый из них работал ради общего блага. Добросовестное руководство, изобретательность, безграничное трудолюбие и выдающийся дух товарищества позволили им пережить невообразимые лишения»[163].

Проведя в море пять изнурительных дней и ночей, экипаж маленькой лодочки наконец-то прибыл в Новую Зеландию, на остров Стьюарт. Как только Масгрейв сумел обо всем договориться, он вместе с остальными вернулся на архипелаг и спас двух оставшихся моряков. Уже в момент отплытия Масгрейв заметил столб дыма. Мысль о том, что еще одна несчастная душа могла оставаться на островах, была для него невыносима. В результате и он, и его команда потратили еще много времени и сил на поиски других людей, оказавшихся в той же беде. На северной оконечности архипелага они обнаружили недавно умершего человека, в котором впоследствии опознали моряка с «Инверколда». Не пожалев сил, они устроили ему достойные похороны, вознесли молитвы и разожгли костер – как сигнал о своем присутствии, обращенный к тем, кто мог оказаться поблизости. Обыскать весь остров было невозможно из-за погоды, малого количества припасов и густых кустарников, не позволявших зайти вглубь острова. Масгрейв не мог с этим смириться. Вот что он писал позже в своем дневнике: «Признаю, что меня терзают сомнения [не оставил ли я кого-нибудь]. Меня все время преследует мысль о том, что несчастный страдалец, оставшийся где-то на острове, испытывает те же муки, какие выпало испытать нам»[164]. Уже после воссоединения с семьей Масгрейв третий раз вернулся на остров на пароходе – отчасти для того, чтобы избавиться от неотступной и мучительной мысли, что здесь мог остаться человек, все еще надеющийся на спасение.

О том, что довелось пережить выжившим с «Графтона», написано много книг. По мнению историков, можно говорить о нескольких факторах, позволивших всем пятерым выжить: руководство Масгрейва и Рейналя, находчивость экипажа и наличие припасов, которые удалось забрать с корабля. И все же самым очевидным фактором остаются сотрудничество и альтруизм. Безусловно, у членов экипажа были разногласия, иногда переходящие в жаркие споры. Но коллективный альтруизм, еще в самом начале засвидетельствованный бескорыстным спасением раненого товарища, сыграл решающую роль в том, что все они остались в живых.

К несчастью, с «Инверколдом» все обстояло иначе. Этот корабль (капитаном на нем был Джордж Далгарно, а первым помощником – Эндрю Смит) направлялся из Австралии в Перу и в мае 1864 года, как раз через пять месяцев после «Графтона», потерпел крушение на северной оконечности архипелага Окленд. Глубокой ночью экипаж «Инверколда» налетел на скалы, и каждому пришлось добираться до берега вплавь, отдавшись на милость волн и прибоя. В ту первую ночь погибли шестеро, в результате чего осталось девятнадцать человек, терпеливо ожидавших рассвета. С корабля они сумели спасти примерно два фунта свинины и столько же хлеба, но больше почти ничего. К счастью, у кого-то в кармане нашлись спички, и, несмотря на то что те промокли, выжившим удалось развести костер уже в первый день.

В течение первых нескольких дней они оставались у подножия скал, после чего небольшая группа рискнула взобраться наверх и обнаружила несколько диких свиней, одну из которых удалось поймать и съесть. Решив, что выжить на скалах будет легче, все поднялись туда – за исключением одного члена экипажа, пострадавшего при крушении. Покинутый, через несколько дней он умер. Первый эгоистичный поступок – решение бросить раненого на произвол судьбы – ознаменовал собой путь, по которому решили следовать выжившие с «Инверколда».

Через несколько дней группа из четырех человек отправилась охотиться за новой свиньей. Они преследовали ее почти весь день, и в результате обратно вернулись лишь трое: четвертый отстал, никто не стал его дожидаться, а на следующий день его нашли мертвым[165].

Примерно через месяц выжившие наткнулись на два пустующих дома, где нашли новые инструменты, среди которых был и топор. В дальнейшем это позволило им смастерить лодку, на которой они смогли исследовать местность и близлежащие острова.

Для социальной динамики этого коллектива были характерны частые расколы малых групп, причем некоторые из них время от времени воссоединялись. Наблюдалось отсутствие четкого руководства и сплоченности. Как следствие, многие члены экипажа погибали, уходя в лес в одиночку или по парам. После долгих месяцев, проведенных на острове, в живых осталось лишь трое: капитан Далгарно, первый помощник Смит и Роберт Холдинг, оказавшийся очень находчивым моряком. В конце концов они усовершенствовали свою лодку, для чего потребовалось разобрать один из домов – их твердая древесина послужила строительным материалом. К несчастью, в одну из ночей над островом разразилась буря, а наутро члены экипажа в отчаянии обнаружили, что их лодку унесло ветром и прибоем[166].

Со временем оставшиеся трое моряков с «Инверколда» тоже стали в каком-то смысле сплоченной группой (хотя отношения их были весьма натянутыми). Они оборудовали укрытие площадью примерно метр и ночевали там, спрятавшись под тюленьими шкурами. Вот что впоследствии вспоминал Смит: «Могу вас заверить, что когда мы закончили, убежище оказалось весьма удобным. В качестве кроватей мы использовали носилки, поверх которых натягивали тюленьи шкуры и набрасывали какой-то сухой травы. Одеяла тоже были из шкур тюленей»[167]. Шкуры также шли на починку одежды и обуви, поскольку, как свидетельствовал Смит: «К тому времени вся наша одежда уже износилась, и каждую неделю нам приходилось либо чинить обувь, либо делать новую»[168].

По мере того как троица боролась за выживание, менялась динамика лидерства. Наиболее приспособленным оказался Холдинг. В итоге командование группой по большей части перешло в его руки, хотя он был простым моряком, а двое других – офицерами. На своей маленькой лодке группа перебиралась с острова на остров, непрестанно выискивая источники более качественной еды. Наконец, во время охоты на северной оконечности архипелага они заметили испанский корабль «Хулиан» и, даже узнав, что многих моряков на нем поразила заразная болезнь, решили попытать счастья и взойти на борт.

События, разворачивающиеся на фоне их спасения, служат еще одним примером разобщенности, характерной для всего их годичного испытания. Еще когда «Хулиан» приближался к острову, Далгарно повернулся к Холдингу и резко сказал: «Не смей говорить с ними! Говорить буду я»[169]. Очевидно, ему не терпелось вернуть себе власть, которой он обладал по праву офицера. Вновь оказавшись на борту корабля, где ранговые различия имели больший вес, чем на острове, Далгарно, наверное, был очень доволен, когда им со Смитом оказали более достойный прием, чем Холдингу, которого поселили с обычными моряками. 26 июня 1865 года экипаж «Хулиана», а вместе с ним и трое выживших с «Инверколда» высадились в Кальяо, что в Перу. Первое время Далгарно и Смит не решались на публикации, имеющие какое-либо отношение к пережитым событиям, но со временем все же написали о том, что происходило на острове. Впрочем, их отношения к тому времени заметно ухудшились[170].

С учетом наших представлений о человеческой природе и эволюционных силах создается впечатление, что судьба «Графтона» и «Инверколда», потерпевших крушение в одном месте и одновременно, настолько близка к эксперименту в естественных условиях, насколько это возможно. Перед нами ценный учебный пример, подкрепленный письменным свидетельством того, какие поступки и наклонности, свойственные природе человека, оказались благоприятными для выживания. Некоторые историки утверждали, что экипаж «Графтона» смог выжить благодаря припасам и материалам, которые удалось раздобыть на разбитом корабле. Они отмечали, что уже двадцать минут спустя после кораблекрушения от «Инверколда» ничего не осталось, а единственной пищей в распоряжении команды были два фунта свинины и примерно столько же хлеба. С другой стороны, нельзя забывать, что вскоре выжившие с «Инверколда» наткнулись на убежище с инструментами, древесиной и прочими материалами. По-видимому, именно дух стал решающим фактором выживания. Команда «Графтона» работала сообща, и все в ней жертвовали своими силами ради общего благополучия группы, примером чего послужил их первый подвиг – спасение раненого Рейналя. Напротив, в экипаже «Инверколда» возобладал принцип «каждый сам за себя»[171], ясной иллюстрацией которого стало решение бросить раненого в первый день крушения[172]. Примеры «Графтона» и «Инверколда» служат иллюстрацией того, как естественный отбор мог в различных контекстах нашего эволюционного прошлого благоприятствовать не индивиду, а группе. И пусть моряки из команды «Графтона» не были связаны родством, легко представить, как принципы, явившие себя в действиях экипажа, – товарищество, сотрудничество и единство, – помогали выжить родственным группам.

В случае экипажа «Графтона» самоотверженный поступок, совершенный в самом начале кораблекрушения (когда Масгрейв на своей спине вытащил из моря раненого Рейналя), помог проявиться тому самому духу сотрудничества, который в дальнейшем позволил всей группе выжить[173]. Но в истории, как и в современном обществе, можно найти немало примеров подобного героизма. Военные награды по-прежнему вручаются храбрым бойцам, сражающимся в различных войнах. По большей части орденами награждают тех, кто рисковал своей жизнью, чтобы защитить однополчан или помочь им[174]. Нас до глубины души волнуют и вдохновляют рассказы о том, как ради друзей или сослуживцев люди идут на самопожертвование и порой даже на смерть.

Часто самые героические поступки, ставшие воплощением альтруизма, совершаются в моменты кризисов. Когда стрелок открыл огонь в аудитории в Шарлотте, в Университете Северной Каролины, 21-летний студент Райли Хауэлл набросился на него и сбил с ног. Это позволило блюстителям порядка схватить стрелка и тем самым спасти от гибели десятки студентов. Как ни печально, сам Хауэлл погиб, став одной из двух жертв стрельбы[175]. Шестидесятилетняя Лори Гилберт-Кэй совершила похожий подвиг, заслонив собой раввина, когда молодой человек открыл огонь в ее синагоге в Сан-Диего. Гилберт-Кэй погибла от пулевого ранения; пытаясь вывести из синагоги детей, раввин был ранен в обе руки, но выжил[176]. Кендрик Кастильо, 18-лет-ний студент из школы Хайлендс-Рэнч в Колорадо, бросился на стрелка в попытке защитить друзей и дать им время укрыться[177]. Оказавшись в критической ситуации, эти люди (по-видимому, инстинктивно) жертвовали собой, чтобы спасти других. Их истории – волнительный пример глубочайшего альтруизма.

Эдвард Уилсон утверждает, что эти невероятные примеры альтруизма – лишь «редкие случаи среди огромного множества более мелких проявлений смелости и щедрости, которые объединяют общества»[178]. Более того, человеческое общество построено на бесчисленных бескорыстных поступках – не столь героических, но все же достойных похвалы. Это стремление помочь другому, не основанное на эгоизме, позволило нам стать наиболее социально связанным видом среди живущих; оно являет собой сокровенную часть нашей природы, проистекающую из нашего эволюционного наследия.

Несколько десятилетий тому назад многие биологи могли утверждать, что это стремление к самопожертвованию усвоено нами благодаря культуре и вовсе не является биологически запрограммированным. Они полагали, что альтруизм прививается нам обществом, а потому имеет мало общего с биологической эволюцией. Подобная точка зрения отвергает любую роль генов или биологии в нашей склонности к доброте. Несомненно, культура и социальное воспитание могут способствовать развитию альтруизма, и все же недавние исследования показали, что мы также биологически «настроены» на то, чтобы помогать другим.

За последние два десятилетия психологи Феликс Уорнекен и Майкл Томаселло разработали и в мельчайших деталях проработали эксперименты по наблюдению за проявлениями альтруизма у детей. В одном ряде экспериментов они исследовали склонность полуторагодовалых детей помогать взрослому, с которым они только что повстречались. Эксперименты включали в себя несколько различных ситуаций, в которых взрослый притворялся, что ему нужна помощь (ронял маркер, расставлял книги). В большинстве случаев младенцы интуитивно помогали взрослому, причем даже тогда, когда взрослый просто устанавливал с ними зрительный контакт (скрытая форма просьбы). В целом дети без труда понимали намерения взрослого и охотно ему помогали, причем ни в одном из случаев их не награждали за хорошее поведение[179]. Данный эксперимент неоднократно повторялся в нескольких вариациях[180]. С самого раннего возраста, еще прежде чем научиться говорить и осмысленно общаться, младенцы «настроены» приходить на помощь в беде. Более того, как показал эксперимент Уорнекена и Томаселло, тот, кому оказывали помощь, не всегда был членом семьи.

Биология – по крайней мере в определенных ситуациях – однозначно вложила в нас склонность к альтруизму.

В предыдущей главе я говорил о том, что глубочайшие формы альтруизма проистекают из родственного отбора[181]. Людьми, связанными близким родством, могут руководить глубинные мотивы, призывающие их к самопожертвованию ради другого. Родители все время жертвуют собой ради детей – и те жертвы, на которые они идут, поражают. В наше время многие родители, по сути, отдают детям все свое свободное время и, можно сказать, живут жизнью своих детей. Так происходит (по крайней мере отчасти) потому, что в детях заключены родительские гены. Тем самым мы биологически «заточены» на проявление альтруизма в отношении своих детей – и на бесценные жертвы ради их блага.

И все же родственный отбор не единственный механизм, посредством которого в людях возник альтруизм. Как мы отмечали в рассказе о выживших с «Графтона», людям не обязательно состоять в кровном родстве, чтобы совершать альтруистичные поступки, даже когда ресурсы истощены, а угроза немедленной смерти реальна. Дружба, альтруизм и сотрудничество среди людей, не связанных кровными узами, являют собой невероятно важную часть нашего общества. Как объяснить это с точки зрения естественного отбора? Пожалуй, можно было бы сказать, что дружба в данном случае является побочным эффектом. Мы биологически запрограммированы проявлять доброту к родственникам, но наш мозг также способен направить ее за пределы реальных кровных уз. Пожалуй, в этом есть доля истины.

В главе 3 мы уже говорили о том, что даже с теми, с кем у нас нет родственной связи, нас сближает 99,9 % общих генов. Так зачем спорить из-за оставшейся доли 0,1 %? Множество исследований подтверждают, что родительская роль помогает «окультурить» взрослых, особенно мужчин. В сущности, родительский статус может способствовать развитию наших альтруистических и про-социальных способностей[182]. Например, для отцов, участвующих в жизни детей, просоциальное поведение характерно в большей степени, чем для бездетных мужчин или для тех, кто не уделяет внимание воспитанию ребенка. Одно многолетнее исследование, посвященное проявлению родительских чувств у мужчин, позволило выяснить, что в годы, предшествующие отцовству, в центре маскулинной идентичности находятся агрессия и эгоизм. С появлением ребенка эта идентичность меняется, и главную роль в самоопределении мужчины начинают играть их дети, а также проявляемые по отношению к ним элементы заботы и эмпатии. Так, отцы становятся менее эгоистичными, чем были до рождения ребенка[183]. Происходит это потому, что родительство – посредством родственного отбора – «настроило» их на проявление альтруизма.

Но альтруизм родителя также может быть направлен и на людей, не связанных с ним кровными узами[184].

Взаимный альтруизм и принцип «око за око»

Рассмотрим и другие теории, объясняющие альтруизм. Среди них – взаимный альтруизм, также известный как прямая реципрокность. Как следует из названия, это своего рода «услуга за услугу», помощь другим в надежде, а вернее, в ожидании того, что те, кому вы помогли, помогут вам в будущем. Биолог Роберт Триверс, развивший эту концепцию, отмечает, что «взаимный альтруизм перестает быть альтруизмом»[185]. Такой взгляд на человеческое просоциальное поведение немного циничен. Идея взаимного альтруизма поддерживается наблюдением, согласно которому взаимодействия внутри социальных групп время от времени повторяются. Если малые группы ведут себя альтруистично по отношению друг к другу, между ними возникает доверие, позволяющее людям полагаться на взаимный альтруизм.

В 1950 году двое ученых[186] разработали игру под названием «Дилемма заключенного», которая ясно показывала, как со временем взаимный альтруизм приносит свои плоды. Представьте, что двое членов преступной банды арестованы и на время отправлены под арест. Пока они находятся под арестом, им запрещено общаться друг с другом. Каждому заключенному предоставляется выбор: хранить молчание и СОТРУДНИЧАТЬ (друг с другом, не с полицией) или же ПРЕДАТЬ товарища (иными словами, «заложить» его). Если оба будут СОТРУДНИЧАТЬ (храня молчание), каждый из них проведет в тюрьме год. Если они ПРЕДАДУТ друг друга, каждый проведет в тюрьме два года. Если же первый ПРЕДАЕТ, а второй решает СОТРУДНИЧАТЬ, предатель выходит на свободу (в этом и заключается соблазн ПРЕДАТЬ), а сотоварищ остается в тюрьме на три года[187].

Очевидно, что для вас как для участника игры лучший выбор – ПРЕДАТЬ, пока ваш «подельник» будет СОТРУДНИЧАТЬ. Однако вы не можете пообщаться с товарищем, а потому не знаете, какую карту он разыграет. Если вы столкнетесь с подобной социальной дилеммой лишь один раз, ваша судьба по большей части будет зависеть от милосердия партнера. Но давайте предположим, что подобный сценарий повторяется снова и снова. В конце концов, в социальных группах, где люди бьются за ресурсы и постоянно решают, как им поступить – корыстно или альтруистично, – ситуации такого рода возникают неоднократно. Именно поэтому новая версия игры была названа повторяющейся «Дилеммой заключенного». В 1980 году был проведен конкурс: подающих надежды разработчиков игры и социологов (а также всех желавших принять участие) попросили ответить, какая стратегия является наилучшей в повторяющихся раундах «Дилеммы». Версий было немало, причем некоторые из них имели необычайно сложный алгоритм. Но в итоге выигрышная стратегия оказалась самой простой. Она состояла всего из нескольких строк программного кода и называлась «Око за око».

Стратегия начиналась с СОТРУДНИЧЕСТВА (т. е. c проявления альтруизма) в первом раунде, после чего каждый ход игрока (что следует из названия) копировал предыдущий ход другого заключенного. Если тот СОТРУДНИЧАЛ, стратегия «Око за око» предполагала СОТРУДНИЧЕСТВО на следующем ходу. Эгоистичные стратегии, предложенные в порядке конкурса, были безуспешными в долгосрочном плане, в то время как альтруистические стратегии оказывались успешными чаще[188]. Итоги конкурса показали, что взаимный альтруизм – как минимум, в условиях чрезмерно упрощенной модели реальности – возможно, развил в человеке иную форму альтруизма, пусть даже поверхностную, но характерную в отношении людей, не связанных с нами кровными узами. В современном обществе социальные обмены типа «услуга за услугу» встречаются очень часто[189].

Непрямая реципрокность и важность репутации

Тем не менее люди поразительно добры и альтруистичны, даже если социальный обмен не должен повториться или если оказываемая помощь не взаимна. В современном обществе существует множество примеров однократной анонимной отдачи: донорство крови, пожертвования в пользу голодающих детей из бедных стран, чаевые, оставленные официанту (несмотря на то что вы вряд ли когда-нибудь увидите его снова). Почему мы это делаем?

Чтобы объяснить такой тип поведения, ученые разработали теорию непрямой реципрокности, связанной с нашей репутацией[190]. Проще говоря, окружающие нас люди видят, как мы себя ведем. Если я приобрету репутацию альтруиста, то, вероятно, другие тоже начнут совершать альтруистичные поступки по отношению ко мне, поскольку решат, что я, скорее всего, отвечу им услугой на услугу. Если представить альтруистические поступки как форму социальной валюты (чуть ниже мы поговорим о парадоксе банкира), можно прийти к выводу, что у альтруистов «кредитный рейтинг» выше, чем у эгоистов. Возможно, в тяжелые времена тем, кто снискал репутацию «отдающих», помогут с большей вероятностью, чем тем, кто прослыл скупцом.

В поддержку этой гипотезы говорит наблюдение, согласно которому мы склонны вести себя более альтруистично и проявлять склонность к сотрудничеству, когда за нашим поведением наблюдают[191]. С правотой этой идеи сложно поспорить. Вспомните начальную школу и тоже с ней согласитесь. Если учитель – в классе, то школьный задира, как правило, держит себя в руках, однако стоит взрослому отлучиться, и поведение детей тут же меняется в худшую сторону. Ряд социальных экспериментов подтверждают этот интуитивный аспект человеческой природы: люди всегда ведут себя лучше, если за их поведением наблюдают[192].

Рис. 4.1. Денежные суммы, добровольно отданные за выпитое молоко в зависимости от образа «наблюдателя». Адаптировано и перепечатано с разрешения из источника: Bateson, et al., 2006

Особенно интересен тот факт, что наблюдатель в данном случае не обязательно должен быть человеком или вообще живым существом. Исследователь Мелисса Бейтсон вместе со своими коллегами разработала эксперимент, доказывающий, что кофейная кружка с изображенными на ней глазами тоже прекрасно справляется с ролью «надзирателя». Бейтсон занималась подсчетом денег, вносимых в ящик для пожертвования в университетском общежитии. Кружку она поставила на том же уровне, где, предположительно, должны были оказаться глаза пьющего кофе человека в момент внесения денег в общий фонд. Каждую неделю картинка на кружке менялась. По нечетным неделям на ней были изображены человеческие глаза, смотрящие на предполагаемого любителя кофе; в четные недели на ней были изображены цветы. В итоге оказалось, что в нечетные недели студенты вносили в общий фонд втрое больше денег, чем в четные (см. рис. 4.1)[193]. Мы видим, что непрямая реципрокность и репутационный фактор способны серьезно изменить поведение людей[194].

Высокая эволюционная ценность человеческих отношений

И все же прямая и непрямая реципрокность не могут в полной мере объяснить глубину человеческих отношений. Люди легко и охотно оказывают анонимную помощь, что явно противоречит правилам как прямой, так и непрямой реципрокности. Кроме того, нельзя забывать о дружбе. Настоящий друг выходит за рамки принципа «услуга за услугу», не строит и не поддерживает дружбу исключительно ради того, чтобы улучшить свою репутацию. Хороший друг – это тот, кто будет рядом, даже если вам нечего ему предложить. Дружба включает в себя не только трансакционные отношения. По сути, ожидание ответной услуги того или иного рода становится признаком ненастоящего друга[195]. Такие поверхностные отношения порой называют «дружбой до первой беды». Напротив, истинную дружбу делают ценной отношения как таковые. Ничто не приносит большее эмоциональное удовлетворение, чем знание о том, что кто-то будет заботиться о вас и любить, даже если вы не сможете предложить ничего, кроме тех же заботы и сострадания. В какой-то момент нашего эволюционного прошлого глубокие отношения стали необычайно важны для выживания – и, как следствие, стали невероятно полезны. Другими словами, эволюция, по-видимому, чрезвычайно высоко оценила человеческие отношения. Нашим предкам пришлось столкнуться с огромным множеством непредсказуемых бед – им грозили травмы, болезни, тяжелые погодные условия и неудачи на охоте или при сборе трав[196]. Именно способность людей создавать глубокие отношения, в которых они заботились друг о друге и в горе, и в радости, сыграла ключевую роль в борьбе за жизнь. По сути, эти глубокие отношения стали не менее важны, чем ресурсы, которые обычно ассоциируются у нас с выживанием в дарвиновском смысле этого слова, а именно – еда, убежище и секс. По степени полезности они также сравнялись с традиционными ресурсами, а в некоторых случаях стали даже важнее. Выстраивание доверительных отношений и с родными, и с неродными людьми стало важным не только для физического выживания, но и для эмоционального благополучия. Это, по крайней мере отчасти, произошло благодаря высокой эволюционной ценности отношений.

Эволюционная ценность отношений помогает разрешить проблему, которую психологи Джон Туби и Леда Космидес обозначили как «парадокс банкира». Он связан с загадкой эволюционных истоков дружбы (особенно дружбы с неродными людьми) и общей склонности нашего вида помогать тем, кто попал в беду, особенно в том случае, если попавший в беду не сможет ответить взаимностью. Тоби и Космидес описывают парадокс таким образом:

«У банкиров имеется ограниченная сумма денег, и они должны выбрать, куда их вложить. Каждый выбор – это риск: в совокупности вложенные средства должны принести чистую прибыль, в противном случае банкир выбывает из бизнеса. Подобный набор условий приводит к типичной проблеме банковской системы – банкиры одалживают деньги только тем, кому эти деньги не нужны. Суровая ирония парадокса банкира состоит в следующем: у людей, которым деньги нужны позарез, кредитные риски выше – и, следовательно, выше вероятность, что им будет отказано в кредите»[197].

Сходным образом ограничены и социальные ресурсы людей. Нашим предкам приходилось выбирать, в кого вкладывать свой социальный капитал. Если смотреть на это исключительно с точки зрения взаимного альтруизма, то человек, больше всего нуждающийся в помощи, также отличается наибольшим «кредитным риском» и, следовательно, с наименьшей вероятностью возвращает долг. Взаимный альтруизм не поощряет помощь и дружбу с такими людьми. Тем не менее во всех обществах в той или иной форме существовал механизм помощи нуждающимся. Развитие глубоких отношений, в которых друзья поддерживают тебя в час самой горькой нужды, стало тем самым способом, при помощи которого природа разрешила парадокс банкира[198].

По крайней мере некоторые истоки склонности к отношениям, не основанным на обмене товарами, услугами, одолжениями или на репутации, восходят к родственному отбору. Родители развили в себе способность к глубоким отношениям с детьми. По сравнению с другими видами потомки человека взрослеют необычайно медленно. С младенчества они совершенно беспомощны, а первые пятнадцать лет зависят от материальной и эмоциональной поддержки родителей. Вполне логично, что люди научились испытывать глубокое сострадание к своим детям, тем самым обеспечивая себе возможность воспитывать и растить их. Многие готовы тратить значительное количество сил, чтобы помочь молодой матери или ее новорожденному ребенку, даже если не состоят с ними в прямом родстве. Представители огромного множества культур выработали естественную склонность к защите и поддержке младенцев, детей и их матерей. Если учесть, что созревание человеческого потомства занимает довольно длительное время, родственный отбор представляется главным фактором, позволившим человеку развить в себе склонность помогать нуждающимся.

Родственный отбор позволяет предсказать, будут ли родители вести себя альтруистично по отношению к детям. Вероятно, в условиях необычайно долгого процесса созревания человеческого потомства, а также полной беспомощности в младенчестве родственный отбор сделал благотворной перспективу развития крепких и доставляющих удовольствие отношений детей и родителей. Даже сегодня, когда дети часто ассоциируются с огромными финансовыми обязательствами, многие решаются их завести. Почему? Потому что отцовство и материнство удовлетворяют наши самые сокровенные желания (по крайней мере могут), невзирая на трудности, которые связаны с появлением детей. Эволюция биологически «настроила» нас на то, чтобы заботиться о наших детях и испытывать удовольствие от заботы о них. Именно так она породила самые мощные формы любви. Чисто формальный подход, не уделяющий внимания эволюционной ценности человеческих отношений и эмоциональным аспектам родственного отбора, рискует упустить это из виду. То же самое можно сказать о взаимном альтруизме, или принципе «око за око». Альтруистичные поступки оборачиваются не только материальным благополучием – эволюция сформировала нас таким образом, что мы также получаем от него эмоциональную выгоду.

Великое множество психологических экспериментов подтвердило вознаграждающую природу альтруизма. В рамках одного из исследований студентам была предложена некоторая сумма наличных в конверте. Половина студентов получили указание к концу дня потратить деньги на себя – на оплату квитанций, на личные расходы и чтобы просто себя порадовать. Другой половине предстояло потратить деньги на кого-то еще или пожертвовать на благотворительность. К удивлению большинства людей (в том числе и самих студентов), те, кто потратил деньги на других, к концу дня чувствовали себя более счастливыми[199]. Этот эксперимент повторялся в разных вариациях много раз, и каждый раз альтруизм демонстрировал положительные результаты. Среди малышей, которым исполнился год и десять месяцев, те, кто отдавал конфеты, были счастливее, чем те, кто их получал. По-видимому, мы более счастливы, когда отдаем что-то, что для нас дорого. Другими словами, жертвуя тем, что принадлежит нам, мы получаем бóльшую эмоциональную награду, чем отдавая что-то не свое[200]. Еще в одном исследовании маленьких детей из сельских общин просили поделиться либо конфетой, доставшейся им в результате некоторых усилий (ценный дар), либо той, что досталась им как бонус к первой конфете (менее ценный дар). Оказалось, что дети, делящиеся более ценным даром, чувствовали себя даже лучше, чем когда его получали[201]. Возможно, древнее изречение справедливо, и дающий человек действительно блаженнее принимающего[202]. Более того, эмоциональная выгода, связанная с проявлением альтруизма, очевидна даже в том случае, если с принимающей стороной не устанавливается никакого контакта. Это позволяет предположить, что удовлетворение, которое испытывает человек, оказавший услугу, объясняется чем-то иным, кроме ожидания похвалы или возвращения долга[203].

Как же это работает? Кажется, что вышеописанные свидетельства бросают вызов нашему традиционному представлению об эволюции и выживании наиболее приспособленных. Зачем эволюции формировать человека, который чувствует, что дарение ради дарения благотворно – особенно в том случае, если тот, кому делается подарок, не является родственником? Опять же ответ, по всей видимости, связан с той высокой ценностью, которую эволюция привнесла в человеческие отношения. Вознаграждающая природа альтруизма, дающая о себе знать, когда наш альтруизм проистекает просто из добрых побуждений, – лишь одно из многих подтверждений, что в эволюции отношения играли особую роль.

Еще одна совокупность доказательств высокой эволюционной ценности отношений заключается в том, что отношения, наполненные заботой и вниманием, выступают одним из сильнейших предикторов здоровья, счастья и благополучия. Есть огромное количество наблюдений из области психологии, подтверждающих это[204]. Снова и снова психологические дисциплины говорят об одном: глубокие и постоянные отношения являются более крепким залогом счастья, чем богатство, социальный статус, образование и многие другие факторы[205].

Поговорим о том, что происходит, когда в жизни человека отсутствуют глубокие отношения. Наше общество создало системы (социальные сети), позволяющие вступать в контакт удивительно быстро (с эволюционной точки зрения) и с огромным количеством людей. Проблема в том, что бóльшая часть таких взаимодействий поверхностна и, следовательно, не приносит эмоционального удовлетворения. Одиночество делает людям больно, и пандемия COVID-19 стала слишком болезненным напоминанием об этой стороне нашей природы. Одиночество повышает риск развития депрессии, тревоги и даже суицидальных мыслей[206]. В ситуации, когда столь значительная доля наших взаимодействий осуществляется через цифровые платформы, мы все больше оказываемся вовлеченными в поверхностные социальные обмены. Если у нас нет близких отношений с друзьями и семьей, то в мире, где невероятно много связей и все соединены со всеми, мы по-прежнему жаждем общения, даже находясь среди массы людей.

Даже сегодня, когда многие утверждают, что биологические силы эволюции уступили место культурным силам, тесные отношения продлевают жизнь и защищают от смерти. По-видимому, одиночество (противоположность близких отношений) столь же пагубно для телесного здоровья, как ожирение или курение сигарет[207]. Если это справедливо в отношении современности, представьте, насколько важными были отношения, когда климат был изменчив, а влияние окружающей среды на способность выжить – чрезвычайно (ученые подтверждают, что в нашем недавнем эволюционном прошлом все обстояло именно так). Коллективный альтруизм и дух сотрудничества, проявленные и заботливо вскормленные экипажем «Графтона», позволяют представить жизнь наших предков, для которых тесные связи играли критически важную роль.

Подводя итог, можно сказать, что высокая значимость отношений для выживания и процветания человеческих социальных групп помогает понять множество явлений, которые прежде с трудом увязывались с дарвиновской теорией эволюции. Она также помогает понять, почему в современном обществе глубокие и личные отношения (известные как дружба) развиваются между неродными по крови людьми. Можно спорить о том, восходят ли истоки дружбы к групповому отбору, или она представляет собой лишь побочный эффект родственного отбора (а может, имеет иной источник происхождения). Но то, что эволюция благоволила развитию глубоких отношений среди родственников – отчасти из-за невероятно длительного периода созревания младенцев и их полной беспомощности при рождении, – не подлежит сомнению. Как родители, мы биологически «настроены» любить наших детей и заботиться о них.

Естественный отбор, действующий на индивидуальном уровне, бесспорно привил нам способность быть эгоистами. Такой была традиционная картина природы, нарисованная эволюцией в представлении дарвинистов. Жизнь изображалась как непрестанная борьба всех против всех, в которой выживали только сильные эгоисты. Люди и правда способны быть огромными эгоистами. И все же любопытно, что природа также наделила нас способностью к безоговорочному альтруизму. В какой-то степени это можно назвать парадоксом, но альтруизм и эгоизм в равной мере свойственны человеку. По-видимому, такие эволюционные механизмы, как родственный отбор, а также прямая и непрямая реципрокность сделали нашу природу отличной от той, что создал отбор, действующий на индивидуальном уровне[208]. Эдвард Уилсон отмечал, что эти эволюционные силы порождают внутри человека противоречия и конфликт, разрешение которого становится образом его жизни: «Нет ничего удивительного в том, что человеческий дух пребывает в постоянном смятении»[209]. В сущности, эволюция столкнула биологические и социальные движущие силы друг с другом.

К счастью, обсуждая дружбу, альтруизм и то, как именно выражается наше стремление к глубоким и серьезным отношениям, мы смогли убедиться, что из этих двух склонностей альтруизм оказывается сильнее. Тем не менее мы также подвержены эгоизму, угрожающему не только индивидуальному, но и общественному благополучию. Много ли найдется людей, которые не сожалели об эгоистичном поступке, поставившем под угрозу близкие отношения с другом или членом семьи? Внимание, уделяемое обществом экономическому и социальному статусу, иногда склоняет нас целиком посвятить себя карьере (и если мы не проявим осторожность, это может стать исключительно эгоистичным стремлением), часто в ущерб нашим личным и семейным отношениям.

С учетом того, что конфликт эгоизма и альтруизма неотделим от человеческой природы, нашим обществам будет полезно понять, какое окружение, какие ситуации и какие социальные механизмы с большей вероятностью позволяют обратиться к лучшей ее стороне. Поскольку за глубочайшими формами альтруизма стоят эволюционные силы, нашедшие свое проявление в семейных отношениях, те культуры, которые способствуют укреплению эмоциональных связей между родителями и детьми, а также членами расширенной семьи, получат, по всей вероятности, неизмеримые социальные блага[210].

Глава 5

Агрессия и сотрудничество

На протяжении всей человеческой эволюции один фактор оставался чрезвычайно важным. Можно полагать, что силы естественного отбора внедрили его в самую суть человеческой природы.

Этот фактор – сотрудничество[211].

– РИЧАРД ЛИКИ И РОДЖЕР ЛЕВИН

Человек – это не хрупкое, нуждающееся в любви существо. Значительную долю его задатков составляет склонность к агрессии. Присутствие других людей лишь искушает его поддаться этой агрессии, безвозмездно использовать их рабочую силу, овладеть их собственностью, унизить, причинить боль, истязать, убить[212].

– ЗИГМУНД ФРЕЙД

В каком-то смысле мы самые агрессивные из всех живых существ. История человечества изобилует таким количеством внутривидового насилия, какого обычно не встретить в животном царстве. Люди ранят, калечат и убивают других людей; нации вступают в кровавые губительные войны. Ни один другой вид не сравнится с нами в жестокости, которую мы можем проявить по отношению друг к другу.

Однако мы также развили в себе поразительную способность к терпению, доверию и пониманию. Из всех видов мы наиболее часто вступаем в сотрудничество. Примеры форм сотрудничества, которые мы можем счесть основными – скажем, запуск «волны» во время футбольного матча[213], – невероятно редко встречаются в мире животных. Наши самые впечатляющие технологические достижения – пересадка сердца, космические путешествия, сети спутниковой связи, суперкомпьютеры и так далее – не имеют себе равных в животном мире. Все это возможно лишь благодаря способности к сотрудничеству, глубоко свойственному нашей природе.

Как и в случае с эгоизмом и альтруизмом, эволюция парадоксальным образом встроила в нас противоположные склонности к агрессии и сотрудничеству. По-видимому, мы «запрограммированы» как на агрессию, так и на мирное содействие. Но как это возможно? В данной главе я постараюсь ответить на этот вопрос и разобраться, как и почему природа наделила нас противоположными наклонностями.

Начнем с агрессии.

В зависимости от научной дисциплины агрессию принято рассматривать с самых разных позиций. Этологи (изучающие поведение животных) занимаются оборонительной агрессией (например, когда пчелы защищают улей) или наступательной (когда гиены крадут тушу умершего животного). Психологи могут интересоваться целью агрессивного поступка – был ли он случайным, произошел ли намеренно, был ли совершен ради демонстрации силы, и так далее. Некоторым социологам, вероятно, интересен организационный уровень, на котором возникает агрессия, будь то война народов, преступления банд или убийство одного человека другим. Антропологи, в свою очередь, могут различать горячую (эмоциональную) агрессию или холодную (преднамеренную). В этой книге я буду отталкиваться от сравнительно простого определения агрессии как соперничества с другими за какой-либо жизненно важный ресурс, например, еду или укрытие.

Как и эгоизм, способность к проявлению агрессии легко объяснить с точки зрения эволюции. В традиционной дарвинистской модели агрессивная особь способна превзойти других и тем самым имеет больше шансов на выживание и размножение. С менее широкой – биологической – точки зрения агрессия призвана дать особи возможность сражаться за важные, но ограниченные ресурсы. В то же время насилие представляет собой отдельно взятый случай, когда агрессия выражается в нанесении физического вреда. Несомненно, люди на это способны: ужасные преступления, связанные с домашним насилием, а также изнасилования и убийства происходят во всех культурах по всему земному шару.

Один из главных споров, который сегодня ведут антропологи, заключается в том, насколько большая доля человеческой агрессии объясняется биологией и насколько большая – культурой[214]. Наследуем ли мы агрессивные наклонности – или в нас их воспитывают?

Возможно, вы надеетесь, что агрессия в большей степени выучена, а не присуща нам изначально, поскольку заученное поведение, по-видимому, можно изменить, тогда как исконно биологическое – нет. Но подобный ход мысли ошибочен. Даже несмотря на то, что истоки многих форм агрессивного поведения восходят к биологии, на них, как оказалось, тоже можно влиять (вспомним главу 3, из которой мы узнали, что главной движущей силой «включения» или «выключения» генов выступает среда). Культура и факторы, связанные с окружающей средой, могут влиять на биологические системы. Они способны как повышать, так и понижать уровень агрессии у многих видов, в том числе у людей[215][216].

Биологические факторы

Говоря о взаимосвязи между агрессией и биологией, мы сразу вспоминаем о таком гормоне, как тестостерон. На протяжении десятилетий многие ученые полагали, что увеличение количества тестостерона непременно должно повышать агрессию. В какой-то степени и в определенной обстановке это действительно так. Но истина – особенно в нашем случае – куда сложнее.

У людей в пубертатный период, а также во время беременности тестостерон играет важную роль в определении биологических различий между мужчинами и женщинами. Кроме того, он выполняет и другие первостепенные функции, в числе которых поддержание костной и мышечной массы, а также удержание под контролем системы, позволяющей нашему организму реагировать на воспаления. В этом отношении разница между мужчинами и женщинами состоит не в том, что у мужчин есть тестостерон, а у женщин нет, а в том, что у мужчин его гораздо больше (одно недавнее исследование позволяет предположить, что у мужчин, как правило, примерно в пятнадцать раз больше тестостерона, чем у женщин[217]).

Исследования показали, что тестостерон сильно влияет на агрессию у многих животных. Одним из первых это продемонстрировал немецкий ученый Арнольд Бертольд в 1849 году. Бертольд наблюдал резкие перемены в поведении и развитии цыплят после удаления семенников (главной области производства тестостерона). Эти кастрированные цыплята, так называемые каплуны, не вступали в типичные схватки за территорию с другими петухами и были намного менее агрессивны. Впрочем, когда Бертольд изымал семенники у обычных петухов и хирургически вживлял их в брюшную полость каплунов, последние начинали вести себя как нормальные петухи – и в том числе проявляли агрессию. Они сражались, кукарекали и искали возможность спариться. Однако при удалении пересаженных семенников цыплята-самцы снова начинали вести себя как каплуны[218].

В то время Бертольд еще не знал, что главной движущей силой этого процесса, как в дальнейшем показали эксперименты, выступает тестостерон. Когда его вводили кастрированным цыплятам (вместо пересаживания целых семенников), результаты были такими же, как в исходном эксперименте Бертольда. Сходные эффекты от воздействия тестостерона были отмечены у ряда видов, в том числе у некоторых ящериц, расписных черепах, голубей, певчих птиц, куропаток, оленей, крыс, меченосцев, перепелов, мышей и шимпанзе (и это далеко не все примеры)[219]. Представление о том, что тестостерон способен значительно повысить уровень агрессии, не подлежит сомнению.

На уровень агрессии влияют и другие биологические факторы[220]. Вспомним «ген воина» из главы 3. Его настоящее название – ген МАОА (сокращение от «моноаминоксидаза, тип А»). Он создает белок, который разрушает определенные типы нейромедиаторов, являющиеся частью головного мозга. Одна из версий этого гена (МАОА-L, где L обозначает «низкую активность» [англ. low activity]) довольно плохо справляется с разрушением этих нейромедиаторов. Полагают, что ее присутствие заставляет некоторых людей утрачивать над собой контроль, идти на риск и вести себя агрессивно. Один из экспериментов показал, что люди с геном МАОА-L с большей готовностью давали увеличенные дозы острого соуса «чили»[221] тем, кто, по их мнению, плохо к ним относился. В ходе еще одного исследования удалось обнаружить слабую, но устойчивую связь между присутствием гена МАОА-L у мужчин и склонностью к частому проявлению антисоциального поведения[222].

В дополнение к гормонам и генам с агрессией оказались связаны и паттерны мозговой активности. В 1990-х годах психолог Адриан Рейн просканировал мозг заключенных, отбывающих наказание в калифорнийских пенитенциарных учреждениях. Все испытуемые в количестве сорока одного человека обвинялись в убийстве. Рейн также сделал снимки мозга сорока одного «здорового» мужчины – по возрасту все они совпадали с представителями первой группы, но никого из них не обвиняли в убийстве. По сравнению со «здоровой группой» мужчин у заключенных наблюдалась повышенная активность в субкортикальной и лимбической областях мозга (зоны, помогающие регулировать эмоции). Это наблюдение привело Рейна к выводу, что убийцы, как правило, склонны испытывать более сильные эмоции[223]. Возможно, аномально высокий уровень активности в этих областях мозга сказался на мыслях, заставивших этих мужчин совершить убийство.

Возникает сильный соблазн сказать, что высокий тестостерон, определенная вариация «гена воина» и сверхактивная лимбическая система (как и любой другой биологический фактор) неизбежно становятся причиной агрессивного поведения. Подобные суждения, доведенные до крайности, принято называть биологическим детерминизмом. Согласно им, наше поведение определяется биологическим устройством, а не культурой, средой или личными решениями. Во многих исследованиях (хоть и не во всех) повышенный уровень тестостерона часто ассоциировался с криминальным поведением[224]. Кроме того, 91 % заключенных в США – мужчины[225], и тот же паттерн характерен для статистики насильственных преступлений: если верить глобальной статистике, приведенной ООН в 2019 году, мужчины в ответе более чем за 90 % совершенных преступлений и за 81 % убийств[226].

В 1994 году картиной мира, предлагаемой биологическим детерминизмом, воспользовались адвокаты Стивена Мобли, обвиняемого в убийстве молодого менеджера пиццерии. Улик против него было достаточно много, да и сам Мобли несколько раз признавал свою вину. В попытке смягчить приговор и заменить смертную казнь пожизненным заключением адвокаты предложили выстроить стратегию защиты, ссылаясь на принцип биологического детерминизма. Они утверждали, что, поскольку многие в роду Мобли были преступниками, его криминальное поведение обусловлено генетикой, а значит, причины преступления следует объяснять биологией. Как показал анализ нескольких поколений генеалогического древа Мобли, отдельные представители по крайней мере четырех поколений совершали акты насилия и агрессии, в число которых входили изнасилование, убийство, вспышки ярости, алкоголизм и супружеское насилие[227]. Затем его адвокаты привели цитату из исследовательского отчета, недавно опубликованного в престижном журнале Science, как подтверждение того, что вариант гена MAOA-L («ген воина») связан с агрессивным поведением[228].

И все же тот факт, что биология играет ключевую роль в человеческом поведении, не означает, что агрессия неизбежна. Наше поведение не предопределено биологически (казалось, что судьи, рассматривающие дело Мобли, были с этим согласны, и все же ходатайство о принятии научных свидетельств, смягчавших вину Мобли в этом вопиющем насильственном деянии, было отклонено). Люди намного более сложные и переменчивые существа, чем кастрированные цыплята, и когда нормальному представителю вида вводят тестостерон в надежде повысить уровень гормона, он, как правило, не становится от этого более агрессивным.

Последнее утверждение справедливо даже в тех случаях, когда у мужчин наблюдается аномально низкий уровень тестостерона – например, в случае расстройства, известного как гипогонадизм, или недоразвитие половых желез. Мужчины, страдающие от этого заболевания, – это своего рода мужчины-каплуны. При использовании тестостерона в ходе клинического лечения агрессивное поведение как побочный эффект проявляется крайне редко[229]. Более того, связь между уровнем тестостерона и различными измерениями уровня человеческой агрессии остается довольно незначительной[230]. Возможно, среди тех, кто совершает насильственные преступления, уровень тестостерона действительно превышает норму, но при этом нельзя забывать, что подавляющее большинство тех, у кого эти показатели выше средних значений, не совершают насильственных преступлений[231]. На самом деле в последнее время у нас становится все больше доказательств, что это агрессивное поведение приводит к повышению уровня тестостерона, а не наоборот. Другими словами, причина того, что у лиц, совершающих насильственные преступления, наблюдается высокий уровень тестостерона, отчасти связана с тем, что вовлечение в криминальную деятельность ведет к возрастанию количества тестостерона, циркулирующего в организме. Более того, в некоторых ситуациях тестостерон может подниматься и падать просто в силу ожиданий человека и его отношения к своим действиям[232].

Природа и воспитание

Не существует ни гена, ни набора генов, известного нам, который приводил бы к агрессивному поведению. Конечно, некоторые люди более предрасположены к агрессии, чем другие, в силу биологических причин или факторов, связанных со средой. Но биология – это не приговор. Генетические различия и биологические факторы, рассматриваемые сами по себе, лишь в незначительной степени ответственны за агрессивное поведение[233]. Как сказал Ричард Рэнгем, антрополог из Гарварда и эксперт по вопросам агрессии, гены могут «подталкивать к [агрессивному] поведению», но «редко определяют его»[234].

Важную роль играют как культурные факторы, так и те, что связаны с воздействием внешней среды. Одно из первых исследований, позволивших получить бесспорные свидетельства влияния культуры на человеческую агрессивность, провел в 1970-х годах антрополог Ричард Сайпс. В то время человеческую агрессию было принято рассматривать по принципу «влечение – разрядка». Агрессия уподоблялась гидравлической жидкости, давление которой со временем усиливается, в результате чего она выплескивается наружу. Этот всплеск может принимать множество форм, в том числе и экстремальную – форму тотальной войны. Впрочем, теория предполагала, что сообщества, вероятно, сумеют найти способы, позволяющие мальчикам и мужчинам освобождаться от своих агрессивных влечений без риска кого-то убить. Агрессивные виды спорта[235] (скажем, американский футбол или бокс) могли бы стать альтернативной отдушиной и заменой войны. Однако если бы модель «влечение – разрядка» работала правильно, мы бы могли ожидать, что в обществах, где популярны агрессивные виды спорта, будет меньше войн. Другими словами, если бы агрессивное поведение было преимущественно биологическим, то во всех культурах наблюдался бы приблизительно одинаковый уровень агрессии, будь то в форме войны или агрессивных видов спорта.

Сайпс решил проверить свою теорию на примере ряда сообществ. То, что он обнаружил, решительно опровергало представление об агрессии как о влечении, которое необходимо высвобождать. Среди самых воинственных сообществ 90 % практиковали агрессивные виды спорта, при этом в наиболее мирных сообществах их практиковали лишь 20 %. Это навело Сайпса на мысль, что агрессивное поведение могло произвести своего рода воспламеняющий эффект, подобный раздуванию огня ветром. Опыт Сайпса также может говорить о том, что ведение войн поощряет и другие формы агрессивного поведения в обществе. Результаты исследования противоречили модели «влечение – разрядка» и свидетельствовали в поддержку «культурной» модели человеческой агрессии. Сайпс показал, что агрессивное поведение прежде всего заучивается[236].

Утверждение Сайпса, что агрессия может быть результатом заученного поведения, согласовывалось с результатами, которые в ходе исследования получил психолог из Стэнфорда Альберт Бандура. В 1960-х годах Бандура и его команда провели серию экспериментов, в ходе которых маленькие дети наблюдали за тем, как взрослые вели себя по отношению к кукле Бобо (круглодонная кукла-неваляшка с низко расположенным центром масс, которая возвращается в исходное положение при попытке ее повалить). Половина детей следили за тем, как взрослые на протяжении десяти минут проявляли в отношении куклы агрессию (шлепали, били ногами или кулаками). Другие наблюдали, как взрослые на протяжении десяти минут просто играли с другими игрушками, не обращая на куклу внимания. Потом детей оставили одних, и уже взрослые наблюдали за тем, как те играют. Любой, у кого есть дети, прекрасно знает, что случилось потом. Дети, на глазах у которых взрослые вели себя агрессивно, проявляли высокий уровень физической и вербальной агрессии; дети, наблюдавшие за мирными и спокойными взрослыми, агрессии практически не проявляли[237].

За последние несколько десятилетий социологи собрали огромный массив данных, показывающих, как можно научиться агрессивному поведению[238][239], и эти данные согласуются с открытиями Сайпса и Бандуры. На самом деле некоторые современные исследователи сравнивают распространение насилия через социальное научение с инфекционным заболеванием[240]. Детям и подросткам особенно легко подцепить такой вирус, оказавшись под влиянием агрессивного человека. Особенно удивительным открытием стало то, что приучение к агрессии может работать в обе стороны: не только дети становятся агрессивными под влиянием родителей, но и родители – под влиянием детей[241].

Профессор Роуэлл Хьюзман из Мичиганского университета вместе со своей командой на протяжении нескольких лет собирали данные о детях, страдающих от непрекращающегося этнополитического насилия в израильско-палестинском конфликте. За три года они опросили 1200 детей и родителей. Степень подверженности насилию была ужасающей: 55 % детей видели, как погибали их друзья, 43 % – как кого-то пытают или берут в заложники, а 63 % – как кто-то плакал, потеряв близкого человека[242].

Один ключевой вопрос, на который пытались ответить Хьюзман и его команда, звучал так: «Повышает ли пережитое насилие вероятность того, что дети и подростки будут проявлять агрессию и применять насилие в отношении своих сверстников?» Ответом стало решительное «да». По сравнению с детьми, подвергавшимися насилию в наименьшей степени (менее 25 % опрошенных), среди тех, кто был подвержен ему больше всего (25 %), вероятность того, что они начнут душить сверстника, была выше в двенадцать раз; вероятность того, что они нанесут сверстнику удар (или будут угрожать) ножом, – в два раза; вероятность того, что они ударят сверстника кулаком или изобьют его, – в полтора раза[243].

Вопрос о том, почему в одних пострадавших от насилия детях развилась склонность к насилию, а в других нет, до сих пор остается открытым. Вероятно, важную роль здесь играют биологические факторы. Как утверждает гарвардский биолог Эдвард Уилсон: «С одной стороны, агрессивное поведение, особенно в самой опасной его форме… является усвоенным. Но это усвоение подготовлено… С учетом определенных условий у нас имеется сильная предрасположенность к тому, чтобы скатиться в глубокую, иррациональную враждебность. Враждебность с опасной простотой подпитывает себя и воспламеняет соответствующие реакции, которые очень быстро могут привести… к насилию»[244]. К несчастью, способность к агрессии и даже насилию – это часть человеческой природы, однако и биология, и культура также играют важную роль в его генезисе[245].

Предумышленная и спонтанная агрессия

Что мы увидим, если сравним агрессию людей и животных? В общих чертах агрессию, которую проявляют люди, можно разделить на два типа. В сравнении с большинством животных наша агрессия не столь рефлекторна и более обдумана. Эта дихотомия известна под несколькими названиями: «горячая – холодная», «реактивная – проактивная», «спонтанная – предумышленная», «рефлекторная – сознательная». Для наших целей я буду использовать термины «спонтанная» и «предумышленная». По сравнению с животными, особенно с теми, которые, по словам ученых, приходятся нам ближайшими биологическими родственниками, у людей крайне низок уровень спонтанной агрессии, но очень высока способность к агрессии предумышленной.

Антрополог Сара Хрди приводит классический пример уникального равновесия двух типов человеческой агрессии. Предположим, что вам нужно взойти на борт самолета, где находится две сотни шимпанзе. Вокруг будет царить яростный хаос, и вам повезет, если вы «сумеете выбраться, сохранив невредимыми все пальцы на руках и ногах». Она продолжает: «По всем проходам будут раскиданы окровавленные мочки ушей и другие части обезьяньего тела, ведь если столь огромное количество незнакомых особей окажутся в столь тесном пространстве самолета, откусить ухо врагу будет прекрасным способом нанесения увечий»[246]. Притом что в человеческом обществе нечто подобное происходит тысячи раз в день, примеры спонтанного насилия можно наблюдать крайне редко.

Впрочем, подъему на борт предшествует процедура проверки и интенсивные меры безопасности, специально разработанные для того, чтобы предотвратить менее спонтанные, но более смертоносные акты агрессии – например, со стороны террористов, решивших угнать самолет. Все мы с легкостью можем вспомнить жуткие примеры подобной агрессии. Помимо этого, существует война – самая смертоносная из предумышленных форм агрессии.

Война и террористические акты представляют собой лишь крайние примеры предумышленной агрессии, но в современном обществе много и других, не столь выразительных ее примеров. Сплетни, травля, даже агрессивное ведение бизнеса – все это может оказаться формой предумышленной агрессии. В отличие от спонтанной, предумышленная агрессия не возникает в пылу эмоций. Она требует планирования, согласованности и такого уровня интеллекта, который не обязателен в случае спонтанной агрессии.

Безусловно, людей до сих пор можно спровоцировать на проявление спонтанной агрессии. Наверное, почти все мы хоть раз в жизни выходили из себя: поддавались гневу, отвечая на провокацию, или кричали на любимого человека, а потом жалели об этом. Широкое распространение получили и более опасные формы спонтанной агрессии. Среди них – домашнее насилие. По оценкам Всемирной организации здравоохранения, во всем мире доля женщин, сообщавших о том, что им довелось пережить физическое или сексуальное насилие со стороны супруга, составляет 26 %[247]. Способность к спонтанной агрессии остается печальной частью нашей природы. Нас, как общество в целом, не должен удовлетворять никакой уровень домашнего насилия, помимо нулевого. Впрочем, среди людей проявление спонтанной агрессии остается явлением намного более редким, чем среди наших ближайших биологических родственников – шимпанзе, у которых 100 % самок сталкиваются с домашним насилием[248]. Сто процентов!

Если бы люди были столь же агрессивны, как шимпанзе, мы бы не смогли выполнять сложных и основанных на сотрудничестве задач, столь важных для общества. Так почему же наш уровень агрессии настолько ниже, чем у других видов?

Ричард Рэнгем и другие ученые утверждают, что снижение уровня спонтанной агрессии произошло, поскольку мы себя «одомашнили» – так же как одомашнили собак, овец, кур и других животных[249]. И хотя движущей силой этого процесса, как кажется, является культура, он определенно повлиял на нашу биологию. Считается, что в ходе эволюции человека половые предпочтения играли в «самоодомашнивании» важную роль.

То же самое можно сказать и о попытках примитивных социальных групп уберечься от слишком агрессивного вожака или альфа-самца. Некоторые свидетельства позволяют предположить, что именно «самоодомашнивание» позволило человеку достичь низкого уровня спонтанной агрессии сравнительно с шимпанзе и другими человекообразными обезьянами[250]. Например, у народа кунг, проживающего в Ботсване, вербальное выражение критики чаще всего связано с попыткой усмирить высокомерного мужчину, возомнившего себя «большой шишкой». Также есть основания полагать, что подобным образом дело обстояло в африканских культурах, возникших на континенте еще 45 000 лет тому назад[251].

Почему мы сотрудничаем?

Несмотря на способность нашего вида к проявлению агрессии и насилия, мы отлично работаем сообща. Люди в большей степени, чем любые другие приматы, формируют крупные социальные группы и выполняют сложные задачи, требующие сотрудничества с другими. Откуда появилась эта склонность к сотрудничеству? В чем эволюционные истоки этой черты?

Изначально биологи считали, что развитие способности людей к сотрудничеству объясняется взаимным альтруизмом. Подобная точка зрения снова возвращает нас к алгоритму «око за око», разработанному для повторяющейся «Дилеммы заключенного». Как вы можете помнить, эта дилемма представляет собой упрощенное воспроизведение неоднократных социальных обменов – ситуаций, в которых каждый из двух игроков может СОТРУДНИЧАТЬ или ПРЕДАТЬ, при этом не зная, как поведет себя другой. В интересах обоих участников было бы вести долгое сотрудничество, однако если один из игроков ПРЕДАЕТ, в то время как другой СОТРУДНИЧАЕТ, предатель получает краткосрочную выгоду. Стратегии, поощряющие сотрудничество, оказываются наилучшими, в то время как те, что основаны на эгоизме, приводят к плачевным результатам. В каком-то плане объяснение стремления к сотрудничеству стратегией «око за око» звучит убедительно. По-видимому, оно особенно справедливо в случае наших ближайших родственников, шимпанзе[252].

И все же в других случаях стратегия «око за око» – довольно поверхностное объяснение стремления людей к сотрудничеству (и столь же поверхностное объяснение человеческого альтруизма). И хотя современное общество предоставляет огромное число примеров сотрудничества, основанного по принципу «услуга за услугу», исследования человеческой природы позволяют говорить о том, что наша способность к нему намного глубже и серьезнее, чем простой обмен «око за око». Психологические эксперименты с участием детей – в том числе те, что провели Феликс Томаселло и Майкл Уорнекен в главе 4, – показали, что нам свойственно врожденное стремление к сотрудничеству. В ходе экспериментов Томаселло и Уорнекен выяснили, что маленькие дети идут на сотрудничество незамедлительно (даже если их об этом не просят), оказывая помощь незнакомцам и не ожидая за это награды[253]. Даже когда исследователи обещали детям награду, их поведение по-прежнему базировалось на принципах сотрудничества. Более того, дети, получавшие награду, проявляли меньшее стремление к сотрудничеству в последующих экспериментах[254]. Последнее наблюдение (известное психологам как эффект чрезмерного обоснования) дает нам понять, что само по себе сотрудничество, в сущности, уже является для человека наградой. Если же ему предоставляется еще и внешняя награда, это может пагубно отразиться на внутреннем стремлении к сотрудничеству и, как ни странно, ослабить его.

Томаселло работал над этой темой на протяжении десятилетий. Он провел десятки экспериментов, позволивших ему заключить, что наше стремление к сотрудничеству – это естественная предрасположенность[255]. Он приходит к этому выводу по нескольким главным причинам: 1) дети охотно идут на сотрудничество еще до того, как обретают способность говорить, и еще прежде, чем родители начнут учить их тому, как быть полезными; 2) так ведут себя дети в самых разных культурах; 3) дети делают это, не ожидая награды или похвалы от отца или матери; 4) рудиментарные формы подобного поведения также характерны для шимпанзе, наших ближайших эволюционных родственников[256].

Врожденное стремление человека к сотрудничеству, проявляемое еще в младенчестве, нельзя объяснить лишь взаимным альтруизмом (иными словами, сделать это, отталкиваясь от сценария повторяющейся «Дилеммы заключенного», в рамках которого, по условиям эксперимента, можно было СОТРУДНИЧАТЬ или ПРЕДАТЬ). Но откуда же оно появилось? Почему мы так хорошо сотрудничаем, даже обладая склонностью к предумышленной агрессии?

Групповая динамика

Некоторые ученые утверждают, что эти противостоящие друг другу склонности на самом деле связаны и развивались совместно. Это подтверждают результаты наблюдений за современными сообществами охотников-собирателей, которые, как говорят антропологи, в плане поведения и групповой динамики похожи на наших предков.

В 1961 году антрополог Карл Хайдер провел какое-то время среди народа дани в удивительной местности Новой Гвинеи – Великой долине. В своей книге «Мирные войны» (Peace-full Warriors) он описал дани как добрых и спокойных людей, разозлить которых очень не просто. Их сообщества зависели от поддержки друг друга, и, пока у них не возникало конфликтов с другими племенами, они жили тихо и мирно. Но как только между племенами разгорался конфликт, дани становились невероятно воинственны и агрессивны[257]. Вот что писал Ричард Рэнгем, подводя итог наблюдениям Хайдера: «Среди дани мы наблюдаем высочайший процент убийств, когда-либо зафиксированный в истории… Если бы весь остальной мир вел себя так же, тогда отвратительная и шокирующая цифра в 100 миллионов смертей – именно столько погибло в войнах за весь XX век – возросла бы до непредставимой величины в два миллиарда»[258].

В антропологических записях можно найти множество схожих примеров. На острове Борнео, среди даяков, мужчина, прежде чем ему позволят жениться, непременно должен убить врага, притом что убить кого-то из своего племени – ужасное преступление[259]. Сходным образом даяки поощряют убийство представителей других племен, но не допускают подобного среди членов своего племени. Вот что писал в начале XX века один антрополог: «Убийство врага во время открытой войны считалось добродетельным поступком. В то же время учение, выраженное в одном древнем законе, гласило, что убийство соплеменника и убийство чужака – это преступления совершенно разного порядка»[260]. В северо-восточной Индии проживает народ ангами. Известно, что обычно они ведут себя мирно и не обманывают друг друга, однако по отношению к чужакам они демонстрируют «такую кровожадность, вероломство и мстительность, какие почти невозможно представить»[261]. Примерно та же закономерность – мир внутри группы в противоположность межгрупповой вражде – была отмечена в сообществах североамериканских индейцев времен колонизации Северной и Южной Америк европейцами.

Во всех упомянутых случаях общий принцип кажется очевидным: в малых сообществах охотников-собирателей люди проявляют доброту по отношению к своим и сурово относятся к чужакам[262]. Подобное поведение по отношению к своим и чужим психологи называют внутригрупповым фаворитизмом и внешнегрупповой дискриминацией. Подобная предвзятость лежит в основе межплеменной вражды и ксенофобии, свидетелями которых мы становимся в более крупных сообществах по всему миру. Мы добры к тем, кого считаем частью нашей группы, но неприветливы (или даже враждебны) к тем, кто к ней не относится.

Но кто составляет группу? Люди одного цвета кожи? Одной политической принадлежности? История и опыт позволяют предположить, что эти различия, как ни печально, действительно способны создать условия для решительного благоволения к своей группе и враждебности к чужим. Многочисленные эксперименты, проводимые психологами в течение долгих лет, показали, что существуют методы и средства, заставляющие людей отождествлять себя с группой даже на основании мельчайших различий[263]. В одном социальном эксперименте исследователь, одетый как бегун, притворялся, что подвернул лодыжку, и падал на глазах у футбольных фанатов, идущих на матч любимой команды. Помогали ли ему проходящие мимо фанаты? Исследователь был одет в майку одной из команд, и поведение фанатов зависело от того, поддерживали ли они эту команду[264]. Даже маленькие дети, несмотря на их врожденную склонность к сотрудничеству и поддержке, отдавали предпочтение тем, кого видели в майках того же цвета, что и у них[265].

Тот факт, что люди, по-видимому, имеют врожденную предрасположенность отождествлять себя с теми, кто входит в их социальную группу, и проявлять доброту по отношению к ним, объясняет, почему некоторые ученые считают, что сотрудничество и агрессия эволюционировали совместно. Классический социальный опыт, известный как эксперимент в национальном парке Робберс-Кейв, очень наглядно показывает, как это может происходить[266].

В 1954 году психолог Музафер Шериф и его коллеги пригласили группу из 22 двенадцатилетних мальчиков в летний лагерь, расположенный в национальном парке Робберс-Кейв, в горах юго-восточной Оклахомы. В лагере было все, что могло понадобиться для отдыха юных мальчишек. Те никогда прежде не встречались друг с другом, но росли в схожей обстановке. Они были хорошо воспитаны, прилежно учились и росли в стабильных семьях с отцом и матерью.

Когда мальчики приехали, исследователи, выступающие в роли персонала, случайным образом разделили их на две группы по одиннадцать человек. В первую неделю обе группы жили в достаточном отдалении друг от друга, поэтому прямого межгруппового взаимодействия не возникало (более того, в первое время обе группы были уверены, что в лагере всего одиннадцать человек). В течение первой недели исследователи наблюдали, как быстро мальчики, незнакомые друг с другом, смогут сформировать свою групповую идентичность. Им разрешили свободно общаться и дружить, вместе плавая, катаясь на лодках и готовя еду. Они ходили на занятия и участвовали в решении различных задач, каждая из которых требовала сотрудничества и совместного планирования (например, донести до реки лодку). По истечении недели каждая группа сформировала свою четкую идентичность. Появились лидеры, были установлены социальные нормы и санкции, накладываемые за девиантное поведение. Мальчики дали своим группам названия – «Орлы» и «Гремучие змеи» – и даже написали их на майках и флагах, пользуясь трафаретами.

На вторую неделю эксперимента Шериф и его команда устроили состязание между группами, чтобы понаблюдать, как в моменте будет меняться социальная динамика внутри каждой из них. Каждый этап состязания был тщательно продуман и неизменно представлял собой игру с нулевой суммой: в ней всегда были победитель и проигравший, что побуждало участников к максимальной межгрупповой конкуренции (перетягивание каната, тач-регби и так далее). Чтобы поднять ставки, дирекция лагеря объявила, что победители соревнований получат призы (карманные ножи, медали и другие памятные подарки).

Как и ожидалось, вскоре группы начали негативно относиться друг к другу. Имела место даже физическая агрессия, из-за чего экспериментаторам приходилось прерывать состязание. «Орлы» сожгли флаг «Гремучих змей». Те нанесли ответный удар и, дождавшись глубокой ночи, ограбили домик «Орлов». На следующее утро «Орлы» раскидали по территории «Змей» грязь и вещи соперников. По мере того как между группами разгорался конфликт, внутри них возрастала сплоченность и готовность сотрудничать. Мальчики становились все более агрессивными по отношению к представителям противоположной группы и все более отзывчивыми по отношению к представителям своей. Весь эксперимент являл собой классический пример динамики внутригруппового фаворитизма и внешнегрупповой дискриминации, стремительно развивающихся прямо на глазах исследователей[267].

Математическое моделирование также свидетельствует о том, что сотрудничество и агрессия могли эволюционировать совместно. Экономист Самуэль Боулз, разработавший множество таких математических моделей, даже говорит о межгрупповом конфликте как об «акушерке альтруизма». По словам Боулза, он и его коллеги создавали симуляции, воспроизводящие взаимодействие тысяч поколений на протяжении эволюционной истории. Группы состоят из индивидов, у которых в различной степени выражены альтруизм и эгоистичность, а также различные градации терпимости или враждебности по отношению к тем, кто в их группу не входит. Приняв во внимание крайне изменчивый климат, на фоне которого, по мнению ученых, происходила эволюция наших предков, Боулз обнаружил, что альтруизм и воинственные наклонности, возможно, оказывали друг на друга влияние. Его модели предполагают, что ни альтруизм (ключевой компонент сотрудничества), ни способность к воинственному поведению не эволюционировали раздельно. Эти способности нуждаются друг в друге[268]. Говоря об этом весьма неожиданном открытии, Николас Христакис, социолог из Йельского университета, отмечает: «Тот факт, что люди могут быть столь дружелюбными и добрыми, но в то же время переполненными такой ненавистью и яростью, приводит в замешательство… Это заставляет предположить, что на самом деле доброта и ненависть связаны… В прошлом условия прекрасно подходили для развития и альтруизма, и этноцентризма, но… только в том случае, если имели место оба этих явления»[269].

Модель, которую разработали Боулз и его коллеги, предполагает, что и агрессивное, и альтруистическое поведение наследуются через отдельный ген: генетики называют это простым менделевским наследованием. Это чрезмерное упрощение, но оно необходимо, чтобы приблизить к реальности сложную математику модели. Впрочем, Боулз сразу же отмечает, что передачу генетической информации в модели можно видоизменить, чтобы «охватить процессы культурного научения, а также… влияние сверстников, посторонних взрослых и родителей»[270]. Другими словами, даже если человеческие способности к альтруизму и войне по преимуществу основаны не на биологии, а на культуре, главная идея остается неизменной: «Сотрудничество и конфликтность эволюционировали совместно».

Конечно же, математические модели хороши ровно настолько, насколько хороши предпосылки, лежащие в их основе. Кроме того, следует помнить, что хотя все модели ошибочны в том, как они описывают реальность, некоторые из них все же могут нам в этом помочь[271]. Никто доподлинно не знает, правильны ли предпосылки, ставшие краеугольным камнем модели совместной эволюции альтруизма и войны, которую предложил Самуэль Боулз. Мы также не жили во времена, когда все, о чем мы сейчас говорим, происходило в реальности. Впрочем, данная модель интересна именно представлением о том, что обе наклонности нуждались друг в друге, чтобы эволюционировать. Возможно, альтруизм и сотрудничество развивались в зависимости от склонности к агрессии, соперничеству и даже воинственности. Другими словами, возможно, что наша склонность к добру не получила бы развитие без нашей склонности ко злу.

Открытия, совершенные в ходе эксперимента в парке Робберс-Кейв, а также математическая модель Боулза и наблюдение за современными обществами охотников-собирателей, прекрасно согласуются с тем, что известно многим как печальная истина человеческой природы. Конфликт может способствовать объединению людей внутри группы. В то же время война – это решающая игра с нулевой суммой, в равной степени воспитывающая и враждебность к внешним группам, и внутригрупповую сплоченность. Ученым и государственным деятелям это было известно еще много веков назад. Более того, многие дальновидные и злонамеренные политики начинали войны, чтобы таким образом свести свои политические счеты и объединить членов своей партии[272].

Высшие цели

Возможно, погружение в эти глубокие воды заставит кого-то покорно смириться с тем, что война, племенная вражда и ксенофобия неизбежны. Возможно, вы даже соблазнитесь мыслью о том, что конфликты и сегодня необходимы для формирования групповой сплоченности. Тем не менее все не обязательно должно быть именно так – и последний этап эксперимента в парке Робберс-Кейв ясно свидетельствует об этом. Вслед за вспышкой жестокой межгрупповой конкуренции, проявившейся во время состязательных игр с нулевой суммой, исследователи попытались объединить обе команды и стереть резко очерченные линии групповых различий. Для этого было опробовано несколько подходов. Содействие мирным встречам лидеров не помогло, поскольку те, кто соглашался сократить масштабы противоречий, утрачивали статус внутри группы. Проповеди о прощении и братской любви пропускались мимо ушей. Затем исследователи позволили группам взаимодействовать в том, что не предполагало конкурентной борьбы – в надежде, что это позволит сплотить всех как единый коллектив. Мальчики участвовали в совместных трапезах, вместе смотрели фильмы и ходили на межгрупповые экскурсии. Однако каждый раз они использовали любую возможность, чтобы выразить свою враждебность к противоположной команде. Даже приходя на совместные мероприятия, они занимали места строго в соответствии со своей принадлежностью к группе. Бросание едой и столовыми приборами в обеденном зале подогревалось взаимными оскорблениями.

Впрочем, межгрупповое единство начало проявляться, когда у обеих команд возникла высшая цель, требующая идти на сотрудничество. Исследователи прекратили подавать в их лагеря воду, отчего и «Орлам», и «Гремучим змеям» поневоле пришлось объединиться, чтобы вернуть все на свои места. Какое-то время они работали как одна команда, в результате чего межгрупповое сотрудничество укрепилось, а конфликт стал не так заметен. Но как только проблема была решена, поведение обеих групп снова ухудшилось. Тогда исследователи придумали еще несколько заданий, требовавших межгруппового сотрудничества, благодаря чему враждебность между группами стала еще менее резкой. Прочного единства удалось достичь лишь после серии испытаний, в которых обе группы шли к высшей цели: мальчишки вместе готовили еду, создавали общий фонд, из которого можно было взять фильм на прокат, вытаскивали застрявший в грязи грузовик. Между представителями групп начали возникать дружеские отношения, а оскорбления в адрес противоположной группы звучали все реже[273]. В один момент «Гремучие змеи» зашли настолько далеко, что даже пожертвовали деньги, выигранные в одном из предыдущих соревнований, чтобы угостить всех ячменным напитком. Когда же эксперимент подошел к концу, бóльшая часть мальчиков выразила желание возвращаться домой не на двух автобусах, а на одном. Рассаживались они сами, без участия взрослых, и на этот раз принадлежность к «Орлам» или «Гремучим змеям» не играла никакой роли[274].

Эксперимент в национальном парке Робберс-Кейв выводит на первый план нашу способность проявлять как агрессию, так и готовность к сотрудничеству. Многие социологи утверждают, что эти способности развивались постепенно по мере того, как в обществах становилось больше людей. Наиболее отчетливо они проявили себя в последние несколько веков, когда в результате демографического роста соперничество за ресурсы стало жизненно необходимым. Бои за территории становились все более ожесточенными. Ричард Рэнгем пишет: «Поскольку способность к сотрудничеству была жизненно необходима воинам для победы в бою, она стала основой исключительной предрасположенности человека к взаимопомощи».

Подобный ход мысли опирается на понимание того, что еда и другие ресурсы – ограничены. Первым об этом заговорил в своих трудах Томас Роберт Мальтус. Священнослужитель и экономист, Мальтус в 1798 году опубликовал крайне важный трактат под названием «Опыт закона о народонаселении»[275], в котором доказывал, что человеческое население увеличивается экспоненциально, в то время как производство еды – линейно. Мальтус предположил, что вскоре настанет время, когда спрос на еду стремительно превысит предложение. Следовательно, выживут далеко не все, а те, кто выживет, будут, по всей вероятности, обладать выдающимися навыками в охоте, поиске пищи среди отбросов и накоплении припасов. Естественно, эта концепция оказала значительное влияние на Дарвина, когда он формулировал идею об эволюции посредством естественного отбора. Со временем идея о том, что люди вынуждены быть агрессивными, враждебными и эгоистичными, чтобы выжить, начала преобладать среди ранних эволюционистов.

Но в какой-то момент все изменилось. Оказалось, что Мальтус был во многом неправ[276]. По мере того как человек приручал животных, которые обеспечивали его едой (овец и коз), а также выращивал злаки, выживание переставало быть игрой с нулевой суммой. В теории источники еды (сами по себе основанные на биологических популяциях) могли расти с такой же скоростью, как народонаселение. С развитием агротехники главным ограничивающим фактором производства еды стала нехватка рабочих рук для уборки урожая[277]. Земля была изобильна, природа щедро делилась своими дарами. На самом деле некоторые ученые утверждают, что лишь недавно (несколько тысяч лет назад) уровень конкуренции между людьми стал сколь-либо заметным. Вот что думают по этому поводу антропологи Джейн и Чет Ланкастер: «Если говорить об опыте людей и о чувствах, которые они испытывают, то на протяжении большей части истории большинство людей почти непрерывно ощущали, что их группа мала. Они стремились родить как можно больше детей и принять в свою группу как можно больше новых участников – по социальным, экономическим и политическим причинам. Земля и жизненно важные ресурсы предоставлялись всем и свободно»[278]. Вместо природы «с кровью на клыках», о которой писал Теннисон, мы вполне могли бы вообразить дивный мир, полный домашних животных и прекрасных садов, где наши предки трудились бы плечом к плечу, собирая урожай и делясь ресурсами.

Чтобы развить эту мысль, давайте представим: что, если бы хоть какие-то группы, готовые соперничать за драгоценную пищу, выбрали иную стратегию? Кажется, такое уже случалось в нашей эволюционной истории. По мере того как расцветала культура, а интеллект гоминид резко возрастал, группы, склонные к сотрудничеству, могли благоденствовать, в то время как группы, решившие соперничать друг с другом, оказывались в ситуации, выйти из которой можно либо победителем, либо проигравшим[279]. Группы, которые шли на сотрудничество во имя высшей цели, преуспевали гораздо чаще, чем те, что решали соперничать. Долгая история технологических достижений и культурного развития, которыми может похвалиться наш вид, свидетельствует о том, что в какой-то момент сотрудничество стало по меньшей мере настолько же влиятельным императивом, как война, а возможно, даже более могущественным[280].

Недавние исследования подтверждают представление о том, что высшая цель объединяет людей столь же эффективно, как межгрупповой конфликт[281]. Другими словами, мы склонны сотрудничать, когда перед нами стоит задача, выполнить которую можно только сообща. Группа людей в обществе охотников-собирателей будет заинтересована в том, чтобы вступить в союз с другой и вместе одолеть племя соперников в сражении. Впрочем, подобная мотивация проистекает из того факта, что ни один человек не может выиграть войну в одиночку. Вероятно, обусловленность цели конфликтом в данном случае не является обязательной. Не менее вероятно, что группа также может быть заинтересована в сотрудничестве, которое позволит ей возводить строения нового типа или изготавливать новые материалы. В таком случае ключевым моментом сотрудничества становится не конфликт с другой группой, а желание принять участие в такой деятельности, где общий вклад будет больше, чем чистая сумма индивидуальных усилий.

Возможно, определенная степень межгрупповых конфликтов, произошедших в нашем эволюционном прошлом, действительно способствовала сплоченности внутри групп охотников-собирателей. Впрочем, также вероятно, что движущей силой нашей способности к сотрудничеству было то, что, работая сообща, мы достигаем большего, чем в одиночку.

Так кто же здесь прав? Правда ли, что к развитию нашей способности сотрудничать привели межгрупповой конфликт, война и состязания с нулевой суммой? Или это высшая цель и общее стремление (независимо от того, называть их игрой с нулевой суммой или нет) позволили человеческому сотрудничеству настолько развиться? По всей видимости, оба утверждения справедливы. Как людям, нам свойственны предрассудки и ксенофобия, но мы также можем быть поразительно толерантны и вести себя мирно даже по отношению к незнакомцам. Обе способности встроены в нас эволюцией.

Награда за сотрудничество

Следует упомянуть еще один, последний аспект сотрудничества. По всей видимости, в какой-то момент нашего прошлого он оказался столь важным, что со временем стал благотворным сам по себе, даже в отсутствие высшей цели. Вернемся к работе Томаселло и Уоркенена, проводивших для демонстрации этого феномена социальные эксперименты с детьми. В одном из таких экспериментов взрослый незнакомец просил ребенка выполнить задание, предполагающее сотрудничество и требующее участия взрослого. Например, нужно было вытащить некий объект – допустим, кубик, – из цилиндра, прикрепленного к столу. Для этого взрослый должен был поднять цилиндр, чтобы ребенок мог вытащить кубик. Зачастую ребенок, только что забравший кубик из цилиндра, возвращал его обратно и жестом приглашал взрослого повторить, как будто говоря: «Давай еще раз!» Подобное поведение может говорить о том, что сотрудничество является более желанной наградой, чем достижение высшей цели[282]. На первый взгляд определение сотрудничества как самостоятельной цели может показаться странным, однако схожую картину мы наблюдаем и в случае альтруизма, который, как мы знаем из главы 4, оказывается благотворным сам по себе.

Такие открытия действительно интригуют. По всей видимости, в нашем прошлом сотрудничество стало настолько важным, что даже попытки прийти к нему приносили нам внутреннее удовлетворение. Следовательно, мы вправе ожидать, что принадлежность к какой-либо группе, нацеленной на сотрудничество, станет для нас такой же ценной наградой. Более того, желание быть сопричастным – это глубинная часть человеческой души.

В этом легко убедиться, если обратить внимание на то, что происходит, когда человека исключают из социальной группы. Большинству из нас знакома боль, следующая за таким отстранением. Что интересно, люди чувствуют эту боль, даже когда социальные отношения только установились и остаются поверхностными. В рамках онлайн-игры «Кибербол» (Cyberball) социальный психолог Киплинг Уильямс провел эксперимент, доказывающий, что даже в сети незнакомые люди способны вызывать друг у друга сильные эмоции. Изначально игроки должны были взаимодействовать в группах в режиме онлайн. Затем, по истечении нескольких минут совместной игры, одного человека исключали из группы. Уильямс установил, что исключенные игроки чувствовали гнев, печаль, уныние, беспомощность и в какой-то мере даже ощущали, что утратили смысл жизни[283].

Рассмотрим другие неприятные эмоции, сопутствующие нашим товарищеским отношениям. Стыд, смущение и вина, очень заметные у людей, но не столь очевидные у животных, позволяют нам демонстрировать личную приверженность группе, когда наше общественное положение находится под угрозой. В некоторой степени эти эмоции помогают улучшить социальные отношения, которые начали развиваться неблагополучно[284].

Многие ученые, в том числе Кристофер Бём и Ричард Рэнгем, утверждают, что наша моральная психология формировалась в то время, когда статус социального изгоя был чрезвычайно опасен и почти всегда приводил к смерти. Следовательно, можно говорить о том, что природа отвергала черты, которые вели к социальной девиации. Но не менее справедливо и то, что природа избирала признаки, улучшающие нашу социальность. А что, если человеческие отношения стали настолько необходимыми, что она избирала и само поведение, приводящее к длительным отношениям? Вероятно, это делалось с тем расчетом, что в какой-то момент альтруизм, сотрудничество, любовь, доброта и другие эмоции, направленные на благо общества, станут необычайно важными. По всей видимости, так и случилось. Мы уже видели на примере крушения «Графтона», как могут развиваться некоторые из этих черт, поскольку естественный отбор действовал на более высоком уровне, чем индивидуальный[285].

Независимо от того, как именно эволюция развила в нас способность к сотрудничеству, отношения (как и взаимодействие, необходимое для их поддержания), по-видимому, высоко ценились и вознаграждались в человеческом обществе. Эволюция распорядилась таким образом, что сегодня гармоничные и теплые отношения приносят радость почти всем людям. Как мы увидим в главе 9, ценность и теплота отношений – это сильнейший предиктор личного благополучия и счастья. Такая «психологическая архитектура» невероятно вдохновляет.

Глава 6

Страсть и любовь

Луговые полевки, морские коньки, бобры и белоголовые орланы, как правило, образуют пары на всю жизнь. Другие животные, такие как моржи и куры, склонны к промискуитету. Но что же люди? Моногамны мы по природе или распутны? Многие философы и психологи утверждают, что люди по сути своей сексуально распущенны, а традиционные моральные нормы, связанные с сексуальностью, только ограничивают нас и мешают наслаждаться удовольствием и свободой. Некоторые даже объявили, что моногамия противоречит нашей природе[286]. Так ли это? Если и так, то лишь отчасти.

С эволюционной точки зрения склонность к промискуитету объясняется очень легко. Эволюционирующий самец-гоминид, оплодотворивший многих самок, получает значительную эволюционную выгоду. Если говорить об этом вне связи с биологией, то движущей силой нашего распутного поведения, как правило, в первую очередь становится похоть (небольшая оговорка по поводу терминов: я буду говорить о склонности к поиску многих сексуальных партнеров как о сексуальной распущенности или как о краткосрочной репродуктивной стратегии).

А что насчет преданности в любви, которую антропологи могли бы назвать длительными отношениями пары? Среди млекопитающих долговременная связь между мужской и женской особями встречается нечасто. Шимпанзе и бонобо – которые, как говорят, являются нашими ближайшими родственниками – совершенно неразборчивы в половых связях. Так как же люди обрели способность к моногамии? (Еще одно краткое замечание по поводу терминов: такие определения, как долгосрочная репродуктивная стратегия, парная связь, моногамия и привязанность, в данной книге являются синонимами, обозначающими способность к постоянным отношениям[287].)

Для ясности следует отметить, что длительные отношения и сексуальная исключительность не являются правилом для всего спектра сексуальных отношений между людьми[288]. Однако в культурном плане постоянные отношения в той или иной форме практически повсеместны[289]. В противовес способности к промискуитету эволюция, по-видимому, также породила в нас желание длительных отношений с ожиданием сексуальной исключительности. Эта особенность находит отражение в наших эволюционировавших психологических и социальных способностях. К супругам мы испытываем глубокую эмоциональную привязанность, выходящую за рамки чисто сексуального наслаждения. Эта привязанность часто приводит к тому, что партнеры до безумия влюбляются друг в друга, вплоть до того, что у них улучшается телесное самочувствие, даже когда они просто находятся рядом. Результаты одного из экспериментов показали, что боль испытуемого значительно притупляется, если он держит за руку любимого человека[290]. В другом исследовании простой взгляд на снимок возлюбленного производил схожий болеутоляющий эффект[291].

Очередным свидетельством в поддержку нашей врожденной склонности к моногамии является то, как мы реагируем на неверность партнера, находящегося с нами в постоянных отношениях. Преданный партнер в таких случаях практически рефлекторно испытывает болезненный укол ревности, гнев, разочарование или все разом. Психолог Дэвид Басс и его коллеги провели ряд экспериментов, показавших, что даже в том случае, если мы просто представляем любимого человека в чужих объятиях, это автоматически вызывает в нас мощный отклик, за которым следует психологический стресс, а также усиливается сердцебиение, напрягаются мышцы, выступает пот[292]. Сексуальная ревность, вызванная неверностью, может быть очень сильной и опасной[293]. По сути, сексуальная ревность – главная причина супружеского насилия, порой заканчивающегося убийством[294]. Даже абсолютно нормальные в ином отношении люди могут проявить гнев, оказавшись перед риском, как выразился Басс, стать жертвой «браконьерских отношений». Подводя итог своего исследования, подтверждающего неизбежность сексуальной ревности, ведущей в насилию, Басс заключает: «При опросе 5000 человек, являющихся представителями шести культур, 84 % женщин и 91 % мужчин признались, что хотя бы раз фантазировали об убийстве, причем большинство представляло, как убивает – порой самым страшным и мучительным способом – тех, кто мешает их отношениям с сексуальным партнером»[295]. Подобные наблюдения лишний раз подчеркивают тот факт, что мы ожидаем сексуальной исключительности от романтических отношений[296].

В то же время, хотя мы искренне желаем постоянных и доверительных отношений, в нас сохраняется и противоположная сторона нашей природы, движущей силой которой прежде всего становится желание сексуальных удовольствий и разнообразия. По биологическим причинам, которые мы обсудим подробнее позже, мужчины особенно склонны к распущенности в отношениях и хотят как можно чаще менять половых партнеров. Поразительно, что эволюция ответственна и за стремление к длительным отношениям, и за желание разнообразия сексуальных связей. Если учесть, что беспорядочные связи неизбежно порождают ревность, трудно понять, как эти два соперничающих желания увязываются между собой. На индивидуальном уровне каждый человек примиряет эти противоположные импульсы.

Более того, общество не может удовлетворить оба желания путем создания соответствующих институтов. Со временем стало понятно, что длительная связь между парами является более прочной силой, а также доминантной силой[297].

Роберт Сапольски, эксперт по поведению приматов, преподающий в Стэнфордском университете, предлагает интересное упражнение, призванное объяснить уникальность брачного поведения людей[298]. Предположим, что вы обнаружили два новых вида: вид А и вид Б. Единственное, что вам о них известно, – это внешние различия самцов и самок. Самцы и самки вида А одинаковы по размеру, в то время как самцы вида Б намного крупнее и мускулистее. Черты лица у самцов и самок вида А относительно схожи, в то время как лицо самцов вида Б отличается заметной яркой окраской (вы уже думаете, что это как-то связано с особенностями их брачного поведения). Эти скромные наблюдения позволяют нам довольно точно описать их брачные паттерны.

Для какого вида характерна интенсивная борьба между самцами за доминирование? Для вида Б, где давление отбора благоприятствовало более крупным и мускулистым самцам.

У какого вида лишь небольшой процент самцов отвечает практически за все брачные отношения и воспроизводство? У вида Б – за это все и сражаются. В то же время почти все самцы вида А воспроизводятся по нескольку раз каждый.

У какого вида вклад отца в воспитание потомства больше? У вида А. Притом что почти все самцы имеют нескольких потомков, в их же интересах как можно больше о них заботиться[299]. Напротив, отцы вида Б почти ничего не делают для воспитания потомства.

Каково назначение чрезмерной окраски самцов вида Б? Она как будто говорит самкам: «Если я могу потратить столько энергии на мускулы и другие внешние примочки, значит, я в отличной форме – и вы явно не будете против, если мои гены окажутся в ваших детях!»[300]. Самок вида Б привлекают подобные проявления генетического превосходства. Напротив, самки вида А ищут стабильности, верности и такого спутника, который станет хорошим отцом.

Какой вид проявляет предрасположенность к длительным отношениям моногамных пар? Вид А. Для какого вида характерна высокая склонность к промискуитету? Для вида Б.

Где же относительно видов А и Б находимся мы? Верно: где-то посередине. Мужчины примерно на 10–20 % крупнее женщин и обладают бóльшим объемом мышечной массы. У мужчин и женщин слегка отличаются черты лица, причем для мужчин характерны более длинные зубы и волосы на лице. Все это свидетельствует о более ярко выраженной разнице между самцами и самками, чем у вида А, но менее ярко выраженной, чем у вида Б. Что касается поведения, то предрасположенность к промискуитету и зацикленности на краткосрочных репродуктивных стратегиях у мужчин явно выше. Кроме того, ими движет страсть. Но мы видим, что эволюция наделила мужчин и другой способностью: они также склонны заводить длительные моногамные отношения и делать все, чтобы как следует воспитать свое потомство.

Почти всем известны примеры из жизни друзей или членов семьи, когда один из партнеров предавал доверие другого. Это печальная черта человеческой природы. Очевидно, что эволюция сотворила нас со способностью к беспорядочным связям – и очевидно, что с точки зрения дарвинизма склонность к поиску многих партнеров давала определенное преимущество, особенно если речь идет о мужчинах.

Я не стану погружаться в детали и рассуждать о потенциальных возможностях, которые дает человеку сексуальная распущенность, свойственная нашей природе, – об этом и так уже написано достаточно книг[301]. Но люди довольно сильно отличаются от других млекопитающих именно тем, что склонны не только к промискуитету, но и к моногамным отношениям (среди прочих млекопитающих в такие отношения вступают лишь 9 % особей[302]). Как же развилась склонность к моногамии в людях? На самом деле никто этого не знает, поскольку никто из ныне живущих на планете людей не был свидетелем этого процесса. Все же на этот счет имеется некоторое количество теорий. Наиболее правдоподобная звучит так[303].

Примерно пять миллионов лет назад предки человека, которые прежде передвигались на четырех конечностях, начали ходить на двух ногах. Так люди смогли освободить руки для других занятий – например, для создания и применения различных орудий. Благодаря этому такие свойства, как интеллект и способность к адаптации, стали еще важнее, ведь именно они позволили людям совершенствоваться в использовании орудий и повышать свои шансы на выживание (я уже несколько раз говорил о том, что, по мнению ученых, геологическая эпоха, предшествовавшая текущей, была ознаменована крупными и непредсказуемыми катастрофами, в условиях которых интеллект и способность к адаптации были незаменимы[304]). Эти свойства, в свою очередь, потребовали наличия более крупного мозга. Однако если бы человеческий мозг стал крупнее, дети просто анатомически не смогли бы проходить через родовые пути двуногой женщины. Как поступила природа? Она решила сохранить примерно такой же размер мозга при рождении, но позволить ему развиваться на протяжении невероятно долгого времени после рождения[305]. Благодаря этому в человеческих семьях могли появляться поразительно умные потомки, умеющие легко приспосабливаться к новым ситуациям. Кроме того, человеческий мозг стал невероятно пластичным и способным к изменениям под влиянием среды.

Вслед за одной проблемой последовала другая: поскольку люди рождаются с крайне незрелым мозгом, в детском возрасте они оказываются совершенно беспомощны и невероятно уязвимы. Им постоянно требуются забота и внимание[306]. Как и у других приматов, о потомстве прежде всего заботилась мать, и, поскольку все ее силы уходили на заботу о ребенке, она не могла собирать достаточно еды или защищаться от хищников. Ей нужна была помощь[307], и эта обязанность легла на наиболее очевидного кандидата – отца потомства[308]. С эволюционной точки зрения отцы начали уделять своим детям все больше и больше времени, потому что больше, чем все другие, были заинтересованы в их выживании. По мере того как дети рождались все более беспомощными и недоразвитыми, репродуктивный успех мужчины уже не мог измеряться лишь тем, как много женщин он оплодотворил. Он должен был гарантировать, что его дети достигнут половой зрелости, а сам он станет дедом. В отличие от представителей более ранних эволюционных эпох, теперь мужчинам приходилось вкладывать немало сил в воспитание детей[309]. Даже в наши дни в обществах охотников-собирателей Парагвая уровень смертности среди детей, обделенных отцовской заботой, намного выше, чем среди детей, чьи отцы «вкладываются» в воспитание потомства[310]. Психолог Крис Фрейли и его коллеги заключают: «Если при отсутствии заботы и защиты со стороны обоих родителей младенцы подвергаются большему риску, чем при отсутствии одного родителя, возможно, при вступлении в брачные союзы давление отбора способствовало образованию пар, а также более значительному родительскому вкладу со стороны отца»[311]. Отцы обеспечивали защиту детей и помогали учить их охотиться, искать еду и заниматься собирательством. В эпоху плейстоцена, когда человеческие общества становились все более сложными, а выживание – сопряженным с еще большими рисками, отцовская забота стала изобильным источником эволюционных преимуществ. Вклад мужчин в заботу о детях естественным образом заложил основу для длительных моногамных отношений между родителями ребенка, что позволило нам развить способность к сексуальной верности.

Помимо возросшей необходимости участия отца в жизни беспомощного потомства, сдвигу к моногамии способствовали и другие факторы. По мере того как мужчина направлял на воспитание потомков все больше сил и уделял ему все больше времени, ему становилось все важнее знать, что дети на самом деле произошли от него. Если бы он, сам того не зная, воспитывал ребенка, рожденного от другого мужчины (и, таким образом, вкладывал огромное количество сил и ресурсов в чужое потомство), это бы оказалось не самой лучшей эволюционной стратегией. Так родился вопрос уверенности в отцовстве, порой беспокоящий современных мужчин. Если же говорить о женщинах, то проблемы уверенности в материнстве не может существовать просто в силу того, как дети появляются на свет. Брак и моногамия, которые позволяли паре неоднократно вступать в сексуальный союз, при этом ограничивая сексуальное взаимодействие за пределами супружеских отношений, усиливали уверенность мужчины в том, что он растит своих детей. Эта уверенность была крайне важна, поскольку в какой-то момент предки человеческих самок начали скрывать свою овуляцию (время, на протяжении которого соитие с наибольшей вероятностью приведет к беременности). Другими словами, мужчина почти никак не мог узнать, происходит ли у его спутницы овуляция, так что в том случае, если мать ребенка вступала в сексуальный контакт с несколькими мужчинами на протяжении месяца, было совершенно невозможно сказать, кто отец[312]. Этим мы отличаемся от многих видов приматов, представительницы которых во время овуляции демонстрируют крупные красные разбухшие гениталии, привлекательные для партнеров (среди млекопитающих примерно 95 % всех самок подают какой-то видимый сигнал, говорящий об овуляции). Таким образом, в эволюционном плане сокрытие овуляции стало еще более выгодным для брака и образования моногамных пар[313].

Следовательно, у людей такие явления, как способность к моногамии, вовлеченность в отцовство, возросший интеллект, улучшенная способность к адаптации, совершенно беспомощное потомство и сокрытие овуляции, могли эволюционировать совместно. По крайней мере в настоящее время это лучшая теория[314]. Безусловно, все эти особенности и свойства кажутся взаимосвязанными.

Итак, у нас есть определенная теория относительно того, почему развилась моногамия. Но как именно она развивалась? По мере того как происходили все эти изменения, эволюция, как полагают многие ученые, адаптировала эмоциональную привязанность между родителями и детьми, настроив нашу психику на длительные романтические отношения. В целом (подробнее об этом будет сказано в главе 9) привязанность между родителями и ребенком – это невероятно важная связь, формирующаяся между отцом, матерью и их малышом. Она эволюционировала по мере того, как дети рождались все более недоразвитыми и все сильнее зависели от родителей (сперва от матери, потом и от отца) в плане заботы, пропитания и воспитания. Из-за беспомощности человеческих детенышей эта привязанность у нашего вида особенно сильна. По сути, все, что делает младенец – плачет, гулит, улыбается, смеется, – призвано привлечь внимание родителей и усилить привязанность. Подобное поведение вызывает в родителях мощный отклик, находящий выражение в любви, заботе и волнении о ребенке. Если бы эта привязанность не сформировалась, человеческие детеныши не смогли бы выжить[315]. Пока ребенок растет и учится сначала ползать, а затем ходить, он исследует окружающий мир, и в этом исследовании отец или мать всегда служат ему надежной опорой. Если разлучить ребенка с родителями, он начинает волноваться, становится все более нервным и часто ударяется в плач. Многие ученые полагают, что со временем эта способность к привязанности была каким-то образом видоизменена и перенаправлена на развитие романтической близости и образование долговременных пар.

Есть ли у нас основания полагать, что любовь, выражающаяся в постоянных моногамных отношениях, берет начало в привязанности родителей к ребенку? Некоторые ученые высказывают гипотезу, согласно которой из-за долгого процесса взросления система привязанности, «встроенная» в наш мозг и особенно заметная на примере маленьких детей, на самом деле никогда не выключается (в отличие от млекопитающих) и сохраняется вплоть до взрослого возраста, когда у нас начинают появляться возлюбленные. Было отмечено несколько сходств между поведением, характерным для отношений матери и ребенка, и поведением, характерным для любовных отношений. Например, в обоих типах отношений люди чувствуют себя защищенными; кроме того, в отношениях матери и ребенка, как и в союзе влюбленных пар, обе стороны часто ощущают тревогу или угрозу, если их разделить. Также обоим типам отношений свойственны интимные формы телесного контакта и взаимная увлеченность друг другом[316]. Кроме того, тип отношений, сложившийся у человека с родителями в детстве (надежный, тревожный или тревожно-избегающий), также проявится в отношениях с любимым человеком[317] (что подтверждается функционированием нашей эндокринной системы[318]).

Независимо от того, развилась ли наша способность к романтической любви из привязанности к родителям, в нас определенно заложен потенциал, позволяющий формировать длительные постоянные отношения. Не так давно среди ученых было популярно мнение, что романтическая любовь является культурным продуктом западного мира. Вполне возможно, что в истории человечества значительная часть браков заключалась не по любви, а из иных соображений, однако утверждение, будто любовь – это недавнее изобретение западной культуры, не соответствует истине. Этот миф был развенчан в ходе важнейшего антропологического исследования, охватившего более 160 различных мировых культур. Авторы исследования Уильям Янковяк и Эдвард Фишер обнаружили примерно в 90 % этих культур убедительные свидетельства романтической любви с ожиданием верности. Согласно их выводу, данные исследования «позволяют предположить, что романтическая любовь представляет собой универсальную человеческую ценность»[319].

Что поразительно, идея романтической любви встречается в самых разных культурах. Современные исследования указывают на то, что верность является наиболее значимой ее частью – намного более важной, чем сексуальное влечение. В подавляющем большинстве культур и у мужчин, и у женщин любовь выражается в сексуальной исключительности (отказе от любовных отношений с другими), а также в стремлении делиться своими ресурсами и рожать детей[320]. Как правило, эти отношения находили формальное выражение в институте брака, который на протяжении большей части человеческой истории оставался символом объединения сексуальных, материальных и эмоциональных ресурсов ради зачатия и воспитания нового поколения.

Некоторые ученые также полагают, что предпочтения, которые женщины оказывали своим потенциальным партнерам – иногда их называют «женским выбором», – возможно, также сыграли важную роль в укреплении моногамии в человеческих парах. Другими словами, в процессе эволюции у прародительниц современных женщин развилось влечение к тем мужчинам, которые с большей вероятностью могли бы позаботиться о них и об их детях. С эволюционной перспективы это звучит довольно логично. Кроме того, многие современные исследования подтверждают правоту данной идеи. В рамках одного из экспериментов женщинам показывали изображения пяти различных мужчин, после чего просили распределить их от наиболее привлекательного к наименее привлекательному. Изображения отличались: на одном мужчина просто стоял и ничего не делал; на другом он тепло общался с ребенком (улыбался и обнимал его); на третьем – игнорировал плачущего ребенка; на четвертом мужчина и ребенок не обращали друг на друга внимания; на пятом мужчина занимался уборкой дома.

Как думаете, какое изображение оказалось наиболее привлекательным? То, где мужчина проявлял к ребенку теплые чувства (наименее привлекательным стало то, где мужчина игнорировал плачущего ребенка)[321]. С удивительным открытием было связано и другое исследование: женщинам предлагалось оценить, насколько мужчины на фотографиях (с которыми они никогда не встречались) были заинтересованы в детях. Более того, тех мужчин, которые проявляли интерес к детям, женщины считали наиболее привлекательными[322].

На языке эволюции подобный процесс можно назвать примером полового отбора. Половой отбор являет собой ситуацию, в которой особи демонстрируют брачные предпочтения, опираясь на определенные особенности или свойства представителей иного пола. Данный феномен проливает свет на некоторые тайны биологии, в ином случае способные сбить нас с толку. Например, самцы павлина обладают чрезвычайно красивым, большим и ярким хвостом, отращивание и сохранение которого требует огромной массы сил. Более того, этот хвост мешает павлину спастись от хищника, а его роскошные цвета как бы призывают: «Посмотри на меня! Я вкусный павлин, который не может убежать, потому что этот огромный хвост прикреплен к моей попе!» Зачем эволюции создавать такое обременительное оперение? Вероятно, причина в том, что самкам павлинов нравятся большие и яркие хвосты[323]. Но почему? Наиболее правдоподобная теория гласит, что такой хвост указывает на здоровье самца. Исследования показали, что павлины с большими и ярко окрашенными хвостами неизменно оказываются более здоровыми, чем павлины с маленькими и тусклыми хвостами[324]. Поскольку здоровье частично наследуется, потомки павы, которую привлек здоровый павлин, оказываются успешнее, чем потомки павы, выбравшей нездорового павлина.

Как видно из примера с павлинами, половой отбор – как и другие формы естественного отбора – влечет нас в разных направлениях. Вспомним также о рыбках гуппи на Тринидаде, о которых мы говорили в главе 3. Если яркая окраска делает гуппи более уязвимыми для хищников, естественный отбор сократит количество ярких красок в популяции и сделает ее выживание в среде более комфортным. Однако яркий окрас привлекает не только хищников, но и самок гуппи, предпочитающих спариваться именно с яркими самцами[325]. Следовательно, различные формы естественного отбора будут влиять на развитие особи с разных сторон. Некоторые ученые полагают, что брачные предпочтения самок (форма полового отбора) направили наше развитие в сторону, противоположную эгоизму, и тем самым внесли свой вклад в формирование альтруистических тенденций, свойственных нашему виду[326]. Как минимум, брачные предпочтения самок сильно повлияли на нашу способность к моногамным отношениям и заботе отцов о воспитании потомства[327]. Представьте: если бы вы были доисторической представительницей семейства гоминид и могли выбрать между потенциальным ухажером, желающим принять вас в гарем, и тем, кто обещал бы хранить вам верность и растить с вами детей, – кого бы вы выбрали?[328]

Другие преимущества сдвига к моногамии отразились также на групповом уровне. Чтобы понять, как именно, важно осознать, что естественное соотношение мужчин и женщин в любом условном обществе – один к одному[329]. Другими словами, если не случится никакой катастрофы, на каждые сто мужчин в том или ином сообществе будет приходиться примерно сотня женщин (это отличает нас от некоторых других животных, у которых наблюдается дисбаланс в соотношении полов[330]). Если говорить о тех человеческих группах, в которых моногамия не была нормой, то даже там семьи с несколькими женщинами – от трех до пяти – были характерны лишь для небольшой доли мужчин (скажем, 10 %), в то время как значительная их часть оставалась без потенциальных брачных партнеров. В некоторых случаях подобная участь настигает до 50 % мужчин. Вероятно, иногда обществу просто выгодно наличие такого количества свободных от отношений, сексуально неудовлетворенных и импульсивных мужчин, хотя в большинстве случаев обилие холостяков сказывается на нем весьма пагубно[331]. По мере того как для человеческих социальных групп моногамия становилась нормой, должно было снизиться количество изнасилований, убийств, грабежей, нападений и жестокого обращения. У нас также есть основания полагать, что переход к моногамии увеличил общую экономическую производительность, а также способствовал равенству женщин с мужчинами и вкладыванию сил в развитие детей[332].

Как мы видели, за последние три миллиона лет (или около того) брачные паттерны человека изменились: от беспорядочных связей и краткосрочных репродуктивных стратегий мы перешли к длительным моногамным отношениям[333]. Вероятно, движущей силой этой перемены (или, по крайней мере, явлением, связанным с ней) стали другие эволюционные изменения, в число которых вошли: развитие интеллекта, усиление способности к адаптации, увеличение периода взросления у человеческих детенышей, появление привычки с сокрытию овуляции, рост заинтересованности в отцовстве, изменение брачных предпочтений женщин, а также общий благотворный эффект, последовавший за падением числа насильственных действий. Безусловно, нельзя не признать, что сдвиг к моногамии не избавил нас ни от стремления к распутной жизни, ни от способности к ней. Людям все так же свойственны краткосрочные репродуктивные стратегии, «вшитые» в нашу природу. Об этом легко судить по той страсти, с которой многие из нас ищут сексуальных партнеров.

Почти все антропологи согласны в том, что это стремление к краткосрочным репродуктивным стратегиям у мужчин сильнее, чем у женщин, и это подтверждают десятки исследований[334]. В эволюционном плане подобное поведение объяснимо. Мужчины вносят относительно небольшой биологический вклад в новое поколение. Женщины, напротив, вынашивают ребенка на протяжении девяти месяцев и затем растят его еще долгие годы. Таким образом, для женщин вступление в неблагоприятный брачный союз связано с бóльшими рисками, что и заставляет их с большей осторожностью относиться к случайному сексу.

Независимо от того, как именно, эволюция снова наделила нас соперничающими желаниями, которые невозможно удовлетворить одновременно. С одной стороны, мы стремимся в сексуальному разнообразию и поиску партнеров, с другой – ожидаем сексуальной верности и исключительности в длительных отношениях. Многие писатели и поэты описывали эти противоположные влечения как противостояние страсти и любви.

Глава 7

Свободные выбирать

Пусть страшны тяготы борьбы,

Пусть муки ждут меня в тиши –

Я властелин моей судьбы,

Я капитан моей души[335].

– УИЛЬЯМ ЭРНСТ ХЕНЛИ, 1875

В последних трех главах мы стали свидетелями того, как эволюция наделила нас соперничающими – и ключевыми – свойствами характера, такими как эгоизм и альтруизм, агрессия и сотрудничество, страсть и любовь. Если же мы хотим увидеть, как понимание человеческой природы раскрывает универсальную цель нашего бытия, стоит обратиться к представлению о свободе воли. Я собираюсь показать, что свобода воли реальна и что доказать это возможно рациональным путем. В свете того, что мы успели узнать о Вселенной и о нас самих, концепция свободы воли представляется наиболее правдоподобным и научно обоснованным объяснением целого множества наблюдений и теорий, объясняющих поведение людей.

Обладают ли человеческие существа свободой воли? Этот вопрос стар как мир. На протяжении столетий над ним бились философы, богословы и ученые. Свобода или, по крайней мере, восприятие себя как свободного существа, представляет собой крайне важную часть человеческой природы. Вот что говорит об этом писатель и нейробиолог Сэм Харрис: «…бóльшая часть того, что делает нас людьми, зависит, по-видимому, от восприятия друг друга как автономных индивидов, способных к свободному выбору»[336]. От того, к чему мы приходим в результате споров о человеческой свободе, в значительной мере зависят судьба и структура нашего общества[337].

Конечно, все мы чувствуем, что у нас есть свобода воли. Мы живем сознательной жизнью, и никто из нас не думает о себе как о пассивном исполнителе пожеланий мозга или тела. Каждый из нас – по крайней мере в определенной степени – считает себя ответственным за то, на что и с каким успехом мы направляем свое внимание, свои мысли, свою речь и свои действия[338]. Примерно к четырем-пяти годам (если мы говорим о способности выбирать) у детей развивается интуиция, схожая с той, что помогает взрослым делать выбор[339].

Тем не менее подобный взгляд на свободу воли (в основе которого лежит здравый смысл) был оспорен различными учеными и философами. В этой главе я намерен показать, что их скепсис не выдерживает критики. Я хочу убедить вас не только в том, что концепция свободы воли легко справляется с подобными возражениями, но и в том, что традиционный взгляд на свободу воли является научно обоснованным. Более того, присущая человеку свобода воли лучше всего способна объяснить явления, наблюдаемые в самых разнообразных дисциплинах.

Определение свободы воли

Что именно я называю свободой воли? На этот вопрос легче всего ответить, разобрав термин дословно[340].

Свобода предполагает, что человек может выбирать, как себя повести. Другими словами, в момент выбора у него должны быть альтернативные возможности. Пожалуй, их будет справедливо назвать принципом «можно было поступить иначе»[341]. В прошлые выходные я решил поиграть с сыном в футбол. Для того чтобы я свободно мог выбрать футбол, требовалось наличие реальной возможности заняться чем-то другим, что я также мог выбрать. Если говорить о выборе карьеры, то я мог стать инженером (это была моя профилирующая дисциплина в колледже), а не врачом, и в то же время как врач я мог выбрать не ту медицинскую специальность, которую выбрал, а какую-то другую. Во всех этих случаях я выбирал свободно, поскольку мог пойти по иному пути. Принцип «можно было поступить иначе» особенно важен в законодательстве. Преступник, совершивший нападение, отвечает за него перед законом, поскольку судья или присяжные установили, что он не только мог поступить иначе, но ему следовало так поступить. То, как следовало поступить, зависит от того, мог ли он это сделать[342]. Именно от этого отталкивается закон, поскольку предполагает, что мы обладаем свободой воли[343].

Вторая часть термина – воля – выражает идею причинно-следственного ментального контроля. Мы можем подумать о том, что хотим сделать, и затем сделать это; наши мысли и намерения – это не просто побочные продукты наших действий (и не просто статичные единицы, никак не связанные с нашими действиями). Напротив, наши мысли и намерения, по крайней мере в случае некоторых решений – выступают основной причиной наших действий.

Давайте повторим еще раз: если у меня есть несколько реальных альтернативных возможностей, из которых я действительно способен выбирать, то я обладаю свободой воли. Достаточно просто, верно?

Однако с этим согласны не все.

В настоящее время существует ряд аргументов, обращенных против свободы воли учеными и философами. Большинство этих аргументов можно отнести к одному из двух «измов»: 1) детерминизм; 2) эпифеноменализм. В то же время с ними перекликаются требования, предъявляемые к свободе воли: 1) наличие альтернативных возможностей; 2) контроль психической причинности. Я рассмотрю обе категории по порядку.

Детерминизм

Детерминизм – это идея о том, что каждое событие представляет собой неизбежное следствие предшествующих ему причин. В детерминистской Вселенной настоящее и будущее полностью определяются прошлым[344]. В ней нет места человеческой свободе. Все, что вы делали (и намерены делать), было определено еще прежде, чем вы родились. То, с кем вы вступите в брак, определено с той же точностью, что и дата следующего появления кометы Галлея в Солнечной системе (это случится в июле 2061 года)[345]. Вероятно, сегодня детерминизм – самый распространенный (и самый модный) аргумент против свободы воли. Он напрямую соотносится с условием, согласно которому для существования свободы воли необходим набор альтернативных возможностей[346].

Говоря о детерминизме, прежде всего нужно понять, что полностью детерминистская Вселенная – это ни в коем случае не данность. Природа предоставляет вполне реальные примеры, из которых следует, что детерминизм не определяет поведение той или иной системы. Наиболее яркий из них – квантовая механика, описывающая поведение объектов, размеры которых меньше, чем у атома. Если мы направим фотон (частицу света) на полупрозрачное зеркало, вероятность того, что он пройдет через стекло, составит 50 %, как и вероятность того, что он отразится. По-видимому, никакие манипуляции с фотоном не влияют на то, пройдет он сквозь зеркало или будет отражен[347]. Таким образом, в данной конкретной ситуации поведение фотона не является детерминированным[348].

Известны и другие системы, не являющиеся детерминированными. Вспомним, к примеру, знаменитые законы движения Ньютона. Когда я резко нажимаю на тормоз, сидя за рулем автомобиля, мое тело продолжает двигаться вперед, если только его не удерживает ремень безопасности. Сходным образом у падающего мяча вероятность падения не составляет 50/50 – он упадет в 100 % случаев. Следовательно, поведение объектов в данных примерах (машина, мое тело, мяч в воздухе) является детерминированным.

Вопреки идее абсолютного детерминизма, в реальности человек может выбирать из ряда альтернативных возможностей. Следуя по дороге жизни, мы неизбежно оказываемся на развилках. Что изучать: литературу или математику? В какой университет поступать: в этот или в тот? Купить ли мне один дом или поискать другие варианты? Каждый выбор влияет на будущее, в котором нам предстоит оказаться. Незначительный выбор (скажем, что съесть на обед), вероятно, не играет особой роли.

Однако другие решения – например, с кем вступить в брак, – могут в значительной степени повлиять на течение всей нашей жизни. То, что наша жизнь может складываться по-разному, делает ее поистине замечательной, и она не становится хуже от того, что это дано ощутить каждому человеку. Все же неживые объекты, с которыми мы повседневно имеем дело, подчиняются естественным законам, многие из которых можно описать как детерминистские. Планеты движутся по заданной траектории; кислоты соединяются с щелочами, образуя воду и соль; за летом приходит осень. Выбор, который совершают люди, в этом плане кажется исключением.

Эмерджентность

Чтобы в полной мере исследовать проблему детерминизма, нам необходимо рассмотреть концепцию эмерджентности, говорящую о том, как различные уровни природы соотносятся друг с другом. Каждая научная дисциплина, как правило, стремится разбить тот или иной уровень на составляющие, доступные для анализа. Так она выявляет принципы, позволяющие лучше понять уровень, а затем предсказать, что будет на нем происходить, или воздействовать на него в своих целях. Например, ньютоновская физика изучает взаимодействие объектов (особенно видимых); биохимия занимается тем, как органические молекулы (соединения углерода и водорода, также содержащие кислород и азот) влияют друг на друга, образуя ДНК, белки, клетки и т. д.; биология – тем, как из клеток формируются живые организмы; экология – тем, как эти организмы вступают во взаимодействие друг с другом и с окружающей средой. Предположим, что мы смогли бы заглянуть в ядро атома. Там мы встретили бы крошечные частицы – кварки, бозоны, глюоны и другие крупинки материи с замысловатыми названиями. На этом уровне (субатомном) в игру вступают законы квантовой физики. Каждая дисциплина работает со своим уровнем и пытается понять законы, которые им управляют.

Поднимаясь с одного уровня на другой, мы замечаем, что они могут быть подчинены разным законам. Закон, действительный для макроскопического уровня физического мира, не обязательно будет действовать на субатомном уровне.

Иногда мы говорим о высших и низших уровнях. Как правило, это связано с относительным размером объектов на том или ином уровне. Например, биология, которая рассматривает клетки и целые организмы, находится на «высшем» уровне – в отличие от биохимии, которую интересуют такие явления, как ДНК и белки.

Невозможно переоценить важность деления мира на уровни, для каждого из которых характерны свои законы. По-видимому, в некоторых случаях общим принципом определения уровня действительно становится детерминизм – но так происходит далеко не всегда. Главным примером здесь выступают два столпа научной теории: общий принцип относительности[349] и квантовая механика. Обе теории представляют собой наиболее удачные на сегодняшний день попытки описать макроскопические и микроскопические системы мира. Одна из них считается детерминистской, вторая – нет. Отчасти их мнимая несовместимость объясняется тем, что они описывают физические явления на разных уровнях. Следовательно, несовместимость свободы воли с детерминизмом объясняется именно тем, что человеческая психология действует на уровне, который не является детерминированным. В настоящий момент «присяжные» еще не решили, будет ли детерминистской Теория великого объединения, призванная описать всю Вселенную (в том случае, если эта теория все же будет сформулирована)[350]. Вполне возможно, что в ней смогут сочетаться особенности обоих подходов. Нам трудно судить о большей части мира неживых объектов вне детерминистской системы взглядов – но не менее сложно осмыслить многие аспекты поведения людей, не воспринимая их как свободных деятелей, ответственных за свои поступки.

Именно здесь вступает в игру концепция эмерджентности. Эмерджентность описывает, как при переходе с более низкого уровня на более высокий возникает потребность в иных свойствах и законах, необходимых для понимания феноменов новых систем. Мы не можем разобраться в принципах функционирования экологии, ограничившись только законами биохимии. Вот что пишет об этом физик и нобелевский лауреат Филип Андерсон: «Для каждого [уровня] необходимы совершенно новые законы, концепции и обобщения… Психология – это не прикладная биология, как и биология – не прикладная химия»[351]. В этом и состоит эмерджентность. Эмерджентные свойства появляются, когда мы переходим на более высокий уровень, для которого характерны качества, отсутствующие в низкоуровневой системе.

Приведем пример из экономики. Предположим, что вы досконально изучили всю валюту в США – в том числе долларовые купюры, квотеры, даймы, никели и пенни. Вам известны их вес, физический и химический состав, а также количество, находившееся в обращении в то или иное время. Возможно, новоприобретенные знания заставили вас поддаться искушению и заключить, что инфляция – просто миф, поскольку в ходе своего исследования вы не нашли ничего, что могло бы подтвердить ее существование[352]. Аналогичным образом, изучив физическую валюту, вы, по всей видимости, также не нашли подтверждения финансовой концепции процентной ставки. Однако инфляция и процентная ставка – реальные концепции, необходимые для объяснения экономических явлений. Представления о процентной ставке и инфляции начинают появляться, как только вы переходите от низкоуровневой системы, рассматривающей физическую валюту, к высокоуровневой, где речь идет о причинах обмена валютой, – а это уже вопрос из области экономики. Так и проявляется эмерджентность[353].

Концепция эмерджентности невероятно убедительна, но ее не всегда легко понять интуитивно. Эмерджентность предполагает, что нечто целое обладает свойствами, отсутствующими в его отдельных частях. Она описывает то, как «отдельные части системы посредством своей коллективной деятельности становятся… причиной существования некой сущности, которая полностью отличается – в плане структуры, причинности, устройства и т. д. – от изначальных частей или того, из чего они состоят. Подобная сущность – эмерджентна».

Зачастую в науке концепцию эмерджентности упускают из виду или недооценивают. Большая часть отраслей науки, задачей которых является лучшее понимание того, как устроены те или иные феномены, предполагает их разбиение на части – в надежде понять, какие принципы лежат в основе их свойств и проявлений. Но подобная стратегия не всегда верна. Возможность разбить явление на низкоуровневые составляющие сама по себе не предполагает, что мы, начав с низкого уровня, сможем воссоздать его на другом уровне, более высоком. Если я хочу проводить политику, направленную на снижение уровня насилия в районе с высоким уровнем преступности, мне вряд ли поможет знание того, как физики описывают поведение бозона Хиггса (субатомной частицы), поскольку на практике законы физики частиц довольно непросто применить к социологическим задачам. По мере того как высокоуровневые системы появляются из низкоуровневых, нам требуются новые законы, теории и принципы, помогающие осмыслить то, каким образом функционируют высокоуровневые системы.

Один из наиболее замечательных примеров эмерджентности – сама жизнь. В сущности, каждый живой организм состоит из углерода, водорода, кислорода, азота и небольшого количества других элементов. Ни один из этих элементов не обладает теми свойствами, которые хоть отдаленно напоминали бы жизнь в известном нам виде, – и тем не менее при необходимых условиях она появляется. В порядке увлекательного мысленного эксперимента Билл Брайсон оценивает стоимость исходных компонентов, из которых состоит человеческое тело. По одним данным, приведенным Королевским химическим обществом, все элементы, необходимые для возникновения тела – углерод, водород, кислород, азот, сера, фосфор и другие, – можно было бы приобрести за $151 000. По другим, озвученным в одной научной программе на канале PBS, исходные материалы для построения человека обойдутся вам в сущие гроши – всего $168. Вот что говорит об этом сам Брайсон: «Сколько бы вы ни заплатили и как бы аккуратно ни объединили весь материал, вы не создадите человека. Даже собрав всех умнейших людей прошлого и настоящего, а затем наделив их всей полнотой человеческого знания, вы все равно не сможете создать ни одной живой клетки, не говоря уже о [человеческом теле]. Несомненно, больше всего в человеческом существовании поражает тот факт, что мы – всего лишь набор инертных компонентов, которые можно отыскать в первой попавшейся куче грязи… Единственное, что делает эти компоненты особенными – это то, что из них состоите вы. Это настоящее чудо жизни»[354].

Еще один удивительный пример эмерджентности – рождение разума из мозга. Разум, состоящий из неосязаемых сущностей, таких как мысли, эмоции, чувства и намерения (всего, что составляет свободу воли), обладает свойствами, которых нет у мозга, состоящего из осязаемых элементов, таких как нейроны, синапсы, нейромедиаторы и др. Рождение разума из мозга – это великая тайна, и все же жизнь в известном нам виде зависит от эмерджентных свойств разума. Именно на этих двух уровнях – на низшем уровне нейробиологии (отвечающем за мозг) и на высшем уровне психологии (отвечающем за разум) – будет разворачиваться наша дискуссия о свободе воли. Безусловно, эти два уровня взаимодействуют между собой так же, как биология и биохимия, и тем не менее законы и принципы, управляющие каждым из них, не всегда одинаковы.

Один из наиболее распространенных аргументов против свободы воли строится на предположении, что чувство свободы воли каким-то образом укоренено в мозге (лично я полагаю, что это действительно так). Сам аргумент звучит примерно следующим образом: мозг как физическая система подчиняется законам нейробиологии, и поскольку эти законы имеют детерминистскую природу, ту же природу должны иметь свойства мозга. Следовательно, никакой свободы воли не существует.

Первый недостаток этого аргумента состоит в убежденности, будто от детерминистского уровня нельзя перейти к недетерминистскому: концепция эмерджентности говорит нам о том, что различные уровни имеют различные характеристики, среди которых – детерминированность этих уровней. Вспомните о квантовой и ньютоновской механике. В данном случае недетерминированная система (находящаяся на субатомном уровне), по-видимому, позволяет возникнуть детерминированной системе (находящейся на макроскопическом уровне)[355]. Философ Кристиан Лист показал, что тот же процесс, по крайней мере в теории, возможен и в обратном порядке: детерминированная система может положить начало недетерминированной системе более высокого уровня[356]. Кроме того, даже если законы, управляющие деятельностью мозга, подчиняются принципу детерминизма, вполне возможно, что к свойствам разума это не относится. Другой философ, говоря об индивидуальных свойствах различных уровней в физике, замечает, что «в рамках той или иной системы макро– и микродинамика могут существовать по отдельности».

Однако вполне возможно, что нам даже не придется прибегать к этому изощренному – и довольно трудному для понимания – аргументу. В настоящее время мы получаем все больше и больше свидетельств, что законы нейробиологии, управляющие деятельностью мозга, имеют недетерминированный характер[357].

Давайте рассмотрим этот вопрос немного более подробно. Долгое время мозг представляли как своего рода биологический компьютер, который при определенном сигнале на входе давал определенный сигнал на выходе. Если ваш мозг воспримет информацию из короткого видео о том, насколько вкусны картофельные чипсы определенной марки (сигнал на входе), то в следующий раз, оказавшись в магазине, вы с большей вероятностью выберете именно эту марку чипсов (сигнал на выходе). По этому принципу работает реклама, и именно поэтому право на показ 30-секундного рекламного ролика во время Супербоула стоит миллионы долларов. Нейробиология и психология обеспечивают нас целой массой свидетельств именно такого поведения мозга у людей и животных: входящий сигнал (стимул) вызывает предсказуемый отклик (поведение). Именно поэтому возникает соблазн рассматривать мозг как биологический компьютер – другими словами, как пассивную систему, которая принимает входящие сигналы и генерирует отклики детерминированным образом.

Однако уже больше века мы получаем все новые подтверждения того, что подобная модель неверна или, по крайней мере, неполна[358]. Какая-то часть систем нашего мозга приводит к поведению, которое невозможно объяснить суммой сигналов. Можно сказать, системы мозга (а также поведение, за которое они ответственны) не являются детерминированными или, во всяком случае, не являются таковыми полностью. Это заметно даже в случае сравнительно небольшого мозга – среди прочих, у дрозофил, пиявок и нематод. Например, в ходе ряда экспериментов было обнаружено, что изолированная нервная система пиявки в ответ на раздражение может уползти или уплыть – несмотря на то, что всякий раз исследователи помещали животное в совершенно одинаковые условия[359]. В другом эксперименте ученые намеревались проследить, как менялся паттерн полета дрозофилы в той или иной внешней среде. Оказалось, что даже с учетом всех изменений среды поведение мухи, насколько можно судить по результатам наблюдений, является недетерминированным[360]. В экспериментах с микроскопической нематодой (C. elegans) исследователи помещали одно и то же животное в одни и те же условия, но каждый раз получали различные результаты. И хотя они не могли с точностью предсказать, как поведет себя нематода, казалось, что поведением животного управляли вероятностные законы. Следовательно, поведение нематоды также не является детерминированным.

Эти открытия позволили в полушутливой форме сформулировать «Гарвардский закон поведения животных». Закон гласит: «В условиях контролируемого эксперимента, при надлежащем слежении за температурой, временем, освещением, а также режимом кормления и обучения, организм ведет себя так, как ему заблагорассудится»[361][362]. Пионер нейрогенетики Мартин Гейзенберг отмечает: «Есть множество свидетельств того, что поведение животных нельзя свести к простым откликам»[363]. Подводя итог этому феномену, другой нейробиолог делает вывод: «Безусловно, пиявки и дрозофилы могли и могут вести себя по-разному, оказавшись в идентичной обстановке»[364]. По-видимому, принцип «можно было поступить иначе», сформулированный философами, также применим к центральной нервной системе этих относительно простых существ[365]. Их прошлое не может определить их будущее[366]. Следует ли ожидать, что нервная система человека, на порядки величин более сложная, будет вести себя более простым и строго детерминированным образом? Я бы не рискнул делать ставки. Эксперименты, начавшиеся еще в 1980-х годах, ясно дали понять, что поведение людей может оказаться «неотличимым от фундаментально недетерминированного процесса»[367].

Безусловно, это еще не доказывает наличия свободы воли – зато позволяет предположить, что уровень работы мозга не является строго детерминированным. В рамках большинства новейших моделей нейробиология описывает мозг как целый набор процессов, пронизанных вероятностью, цепочками случайности и непредсказуемостью. Мы получаем все больше доказательств того, что альтернативные возможности открыты перед нами даже на уровне мозга.

Контроль психической причинности

Впрочем, для нас недостаточно просто засвидетельствовать недетерминистскую природу поведения, ведь случайное поведение нельзя считать проявлением большей свободы воли, чем строго детерминированное[368]. Ни один просвещенный человек не станет утверждать, что хаотичные движения жертвы припадка – это проявление свободы воли. Другое важное требование, предъявляемое скорее к термину «воля», состоит в том, чтобы показать связь наших мыслей и намерений с нашим поведением как причины и следствия – другими словами, мы должны показать, что наши психические состояния (мысли и намерения) являются причиной любого действия, которое мы собираемся предпринять. Представление об обладании контролем причинности – это психическое намерение действовать, думать или вести себя определенным образом.

Проблема, связанная с причинно-следственным психическим контролем, берет начало в системе убеждений, известной как эпифеноменализм. Люди, разделяющие подобные воззрения, полагают, что наши мысли и намерения – это всего лишь побочный продукт нашего мозга. Они не становятся причиной какого-либо поведения, а просто свидетельствуют о заранее предопределенных действиях мозга, играя роль статистов. С точки зрения эпифеноменализма наше психическое состояние ни на что не влияет – это просто молекулярный механизм мозга, реагирующий на различные внутренние и внешние факторы, приводящие к тем или иным мыслям, действиям или поступкам. Таким образом, чувство свободы воли становится лишь сопутствующим эффектом непреднамеренных физических процессов, протекающих в человеческом мозге. Никто не дает указаний сверху. Никто не сидит за рулем. Таков аргумент эпифеноменализма против свободы воли.

Несомненно, за многие процессы, происходящие в нашем теле, ответственно психическое состояние. Например, каждую секунду наш костный мозг производит примерно два миллиона новых эритроцитов. Это поистине ошеломляющий процесс, и никто не станет утверждать, что вы приводите его в действие, погружая себя в определенное психическое состояние. Это процесс, происходящий в вашем теле на автопилоте. Таких автоматизированных процессов, не поддающихся контролю со стороны психики, в нашей жизни довольно много. Пищеварение, сердечная деятельность и поддержание уровня сахара в крови – вот лишь некоторые из них. Ни в одном из этих процессов не участвует контроль психической причинности.

Так почему же мы решили, что именно психические состояния в ответе за те процессы, которые находятся под нашим сознательным контролем – речь, мышление и целенаправленное движение? Интуитивно нам кажется, что именно так все и обстоит. Ни один мыслящий человек не рассматривает себя как простого робота, отданного на милость мозга. Мы все, хотя бы в некоторой степени, полагаем, что контролируем свои действия. Но согласится ли с нами наука?

Возможно, вы удивитесь, но да! Лично мне кажется, что лучшее свидетельство этого согласия мы находим в обилии психологической литературы, посвященной достижению целей, мысленным тренировкам и имитации. Рассмотрим лишь некоторые примеры подобной литературы.

Если в определенных обстоятельствах представить, что вы ведете себя определенным образом, в будущем вы с большей вероятностью станете вести себя именно так. Например, в одном исследовании пациентов, приходивших в клинику на психотерапию, случайным образом распределяли по разным группам. В одной группе пациентов просили представить, как они посещают терапевтическую сессию, а в другой – представить событие, не имеющее к сессии никакого отношения (например, встречу с родственником), при этом в последнем случае пациентам рассказывали о том, как полезны окажутся для них сессии. Среди тех, кто представлял (хотя бы несколько минут), как посещает терапию, вероятность отказа от сессий посреди курса снизилась наполовину[369]. В данном случае простая мысль о действии явно повлияла на то, как это действие осуществлялось.

Во многих ситуациях проигрывание в голове того или иного действия способно повысить мастерство его выполнения. Например, в рамках эксперимента студентов колледжа распределили по трем группам. Студенты первой группы должны были представить, как они играют в гольф и успешно загоняют мяч в лунку. Студенты второй представляли, как во время удара мяч проходит совсем рядом с лункой. Студенты третьей группы не получили никаких особых инструкций. Спустя неделю практических занятий группа, которую просили вообразить свой успех, сыграла наилучшим образом, в то время как группа, где все думали о промахе, стала худшей[370]. Похожие результаты наблюдались при игре в настольный теннис, дартс, регби, баскетбол, футбол, а также при выполнении гимнастических упражнений – и это не все примеры[371]. Мысленные тренировки и имитация также оказались полезными вне спортивных мероприятий – например, при покупке музыкального инструмента[372], во время путешествия на самолете[373] и обучения базовым медицинским процедурам[374]. Множество исследований показывают, что мысленные тренировки и имитация действительно повышают мастерство выполнения действия. Несомненно, физическое выполнение действия также является очень важным, причем в случае, если у человека уже сформировался тот или иной навык, мысленные тренировки оказываются не такими полезными, как физические. Все же существенная доля экспериментов свидетельствует о том, что обычное мысленное представление того или иного действия на самом деле способно улучшить наши физические навыки. Очевидно, что сознательные мысли могут влиять на наше поведение – что не было бы возможным, будь они всего лишь побочным эффектом.

Схожим образом исследования решительно и однозначно дали понять: чем подробнее вы представляете себе порядок действий, необходимых для достижения цели, тем выше у вас шансы на успех. Психологи называют подобную стратегию реализацией намерения. Предположим, я сильно хочу похудеть. Я мог бы сказать себе (мысленно), что я намерен сбросить вес. Это хорошая цель, но она выражена недостаточно ясно и четко. Исследования показывают, что успех достижения цели будет выше, если сказать себе что-то вроде:

«Я похудею, потому что начну выполнять упражнения в семь утра, до завтрака, каждый день на протяжении двух следующих месяцев. Более того, я буду заниматься спортом – ездой на велосипеде».

Если я мысленно повторю свой план во всех этих подробностях (или запишу его на бумаге), я достигну цели с большей вероятностью, чем если просто скажу себе, что намерен сбросить вес. Чем сознательней я проработаю каждый шаг, направленный на достижение цели, тем скорее буду вести себя так, чтобы ее достичь.

В рамках еще одного эксперимента студентов колледжа попросили выполнить упражнение. Из тех, кто детально продумал его выполнение, 90 % успешно справились с заданием. В то же время из студентов, не проработавших план выполнения задания в голове, преуспели лишь 40 %. Двум группам женщин поручили провести самостоятельный осмотр груди. Одну группу попросили в подробностях представить порядок осмотра; второй группе таких инструкций не дали. Все женщины, представившие в уме план, выполнили указания и провели осмотр, в то время как во второй группе с этим заданием справилась лишь половина[375]. В группе людей, страдающих запойным алкоголизмом, одну половину попросили представить те способы, при помощи которых они могли бы ограничить употребление алкоголя (например, они представляли, что скажут, когда им предложат выпить), в то время как другой половине просто дали указание не пить. В группе, которую попросили мысленно представить свои действия, уровень потребления алкоголя опустился значительно ниже[376]. В 2006 году психологи Питер Голвитцер и Паскаль Ширан сообщили о проведении более девяноста независимых экспериментов, свидетельствующих о серьезном эффекте, который оказывает на поведение сознательное планирование действий[377]. Если бы наши мысли были только «случайными прохожими», неспособными оказать никакого влияния на наши действия (как следует из гипотезы эпифеномена), о таком пришлось бы только мечтать. Несомненно, в определенной степени мы можем влиять на психическую причинность того, что делаем.

Мысленная имитация и тренировки – не все упражнения, на примере которых психологи доказывают контроль психической причинности над поведением. Дополнительные свидетельства мы получаем из других практик, таких как создание психических фреймов, постановка целей, зацикливание на мыслях и предвосхищение[378]. Подводя итог десяткам исследований, за-действующим данные практики, психолог Рой Баумайстер и его коллеги делают вывод: «Мы располагаем абсолютными, всесторонними, адаптивными, многогранными и эмпирически обоснованными подтверждениями сознательной обусловленности поведения»[379].

Для ясности скажем, что неосознанные факторы тоже могут влиять на поведение – ряд экспериментов позволяет говорить и об этом. Возможно, мы не всегда в полной мере осознаем причины, заставляющие нас делать то, что мы делаем. Но если неосознанные мотивы время от времени побуждают нас к совершению определенных поступков, это не значит, что они руководят нами постоянно[380].

А как же Либет?

В 1980-х годах серия экспериментов, проведенных Бенджамином Либетом, произвела в дискуссии о свободе воли эффект разорвавшейся бомбы. Даже сегодня многие ученые ссылаются на них как на опровержение устоявшихся представлений в данной области.

Заголовок одной из статей, опубликованной в журнале «Атлантик» и упоминавшей Либета в связи с аналогичным исследованием, гласил: «Не существует такого явления, как свобода воли»[381]. В свете того, какое значение придавалось (и придается до сих пор) экспериментам Либета, я чувствую себя в некотором роде обязанным о них рассказать.

В классическом эксперименте Либета на голове участников закрепляли электрические датчики, измерявшие их мозговые волны. Затем их просили резко шевельнуть запястьем, когда они сами того пожелают (следует уточнить, что им также давали указание не думать о том, чтобы пошевелить запястьем, пока у них не появится такое желание). Как только участники принимали решение подвигать запястьем, они должны были зафиксировать во времени момент, когда осознали это решение (для этого использовалась сложная, тонко настроенная версия часов). Исследователи заметили, что участники сообщали о намерении пошевелить запястьем за четверть секунды до того, как сделать это. Однако электроды фиксировали повышение мозговой активности (которое Либет назвал «потенциалом готовности») приблизительно за четверть секунды до того, как люди фиксировали решение подвигать запястьем[382]. Этот эксперимент, в тех или иных вариациях, повторялся несколько раз[383]. Он привел ученых к выводу, что наши мысли не могут стать причиной действий. По их словам, мозг начинает принимать решение еще до того, как мы успеваем осознать, что оно принимается. Впоследствии это заставило их утверждать, что чувство свободы воли является всего лишь эпифеноменом работающего мозга.

Поговорим об этом чуть более подробно. В своем эксперименте Либет попытался расставить в хронологическом порядке три события: осознание того, что решение принято; возрастание мозговой активности и претворение решения в жизнь (в данном случае – решения пошевелить запястьем). Если мы будем рассматривать свободу воли в рамках подхода, который с научной точки зрения можно было бы счесть наивным, то можно предположить, что эти три события происходят как раз в том порядке, в котором я их только что перечислил: 1) сознательное понимание того, что решение принято; 2) возрастание активности мозга; 3) претворение решения в жизнь. Однако, выбрав более научный подход, мы поймем, что принятие решения предполагает некую форму активности мозга, – и будет весьма странно, если это окажется не так. Согласно научной точке зрения, в основе свободы воли лежат физические процессы, протекающие в мозге (хотя нужно признать, что мы не можем полностью объяснить этот процесс в физических терминах). Точно так же, как мысли, эмоции и желания, свобода воли – это эмерджентное свойство мозга[384]. Ожидание, что сознательное намерение совершить то или иное действие возникнет до того, как изменится мозговая активность, окажется сродни ожиданию, что эмоции тоже могут возникнуть прежде ее изменения. Приведем более категоричный пример: жизнь вряд ли могла появиться прежде, чем необходимые для ее возникновения биологические компоненты (такие как ДНК, белки и так далее) организовались в клетки, ткани и организмы – и было бы просто поразительно, окажись все иначе. Философ Эдди Нахмиас говорит об этом так: «Если мы признаем, что сознательные процессы соотносятся с процессами [в мозге], то нам также следует признать, что осознаваемые переживания не появляются из ниоткуда и моментально»[385]. Возрастание активности мозга («потенциал готовности»), наблюдаемое в ходе этих экспериментов, представляет собой начало процесса принятия решения, а не его конец[386].

Осталось сделать еще лишь одно, последнее замечание, прежде чем попрощаться с экспериментами Либета. Огромное количество выборов, совершаемых нами в ментальной жизни, не имеет большого значения. Более того, чтобы упростить нашу ментальную жизнь и освободить в ней место для более важных мыслей и решений, мы переводим значительную долю нашего поведения в режим «автопилота». Все работает именно так – даже в случае сложных моделей поведения, которые временами выходят за пределы нашего сознательного контроля. Что съесть на завтрак, с какой ноги встать с кровати, надеть на работу полосатую рубашку или голубую – вот примеры подобных тривиальных решений. Большинство согласится с тем, что эти решения не играют особой роли. Мозг и материальный мир, с которым он взаимодействует, настолько неизмеримо сложны, что эксперименты в духе тех, что проводил Либет, поневоле исследуют те решения и тот выбор, которые по природе своей несущественны. В настоящий момент мы не обладаем ни инструментами, ни пониманием того, как использовать метод Либета для исследования более значимых решений, принимаемых человеком. Следовательно, подобные эксперименты сообщают нам не так много – а порой вообще ничего – о большей части важных развилок на пути, по которому идет каждый из нас. Можно лишь с огромной натяжкой предположить, что выводы, сделанные Либетом и другими касательно тривиальных решений (например, решения пошевелить запястьем), применимы к более важным альтернативам (например, с кем вступить в брак). Не будем забывать, что в каждом эксперименте участникам давали четкую инструкцию не думать о решении заранее; следовательно, такие решения не могут быть точными «индикаторами» значимых вариантов действий, на тщательное продумывание которых мы тратим немало времени и усилий[387]. Эдди Нахмиас заключает: «Сознательное рассмотрение альтернативных вариантов… представляет собой совершенно иную деятельность по сравнению с вовлечением в повседневную рутину. Множество психологических исследований показывают, что осознанное, целенаправленное обдумывание действительно имеет значение для того, что мы делаем»[388].

Если ваша ментальная жизнь хоть немного похожа на мою, то при обдумывании наиболее важных и значимых решений вы, пожалуй, не сумеете точно указать, в какой именно момент они принимаются. Для меня таким решением стало решение жениться; наше с супругой совместное решение родить ребенка; мой выбор профессии и другие. Эти решения принимались не мгновенно, а представляли собой длительный процесс. Мне (а временами нам с женой) приходилось рассматривать альтернативы и оценивать потенциальные выгоды. Вполне возможно, что часть этих решений я принял неосознанно, под влиянием воспитания, культуры и биологии, но это вовсе не значит, что я не играл в их принятии никакой роли[389].

Подводя итог, можно сказать, что для свободы воли необходимы два условия: 1) наличие альтернативных возможностей и 2) контроль психической причинности. Как мы уже отмечали, существуют убедительные свидетельства того, что для людей выполнимы оба этих условия. По сути, в той или иной форме все науки, изучающие общество и поведение, подразумевают, что люди наделены свободой воли[390]. При этом свобода воли – это вовсе не эпифеномен. В то же время представление о том, что человек может выбирать из ряда альтернативных вариантов (притом что этот выбор обусловлен причинно-следственной связью, в которой решение обуславливает последующее действие), – это наиболее правдоподобный научный взгляд, объясняющий множество наблюдений, доступных благодаря общественным наукам и опыту каждого отдельно взятого человека. Звучит парадоксально, однако предположения и объяснения, которые предлагает нам концепция свободы воли, чрезвычайно убедительна. Без нее осмыслить поведение людей было бы невероятно трудно[391].

Есть еще один, последний аргумент, который я хочу привести в защиту свободы воли. Некоторые считают, что, оказавшись в суровой и жесткой среде, все представители одной группы людей будут вести себя одинаково эгоистично. Первым об этом заговорил Зигмунд Фрейд. Сам он считал свободу воли иллюзией, а людьми в его представлении прежде всего управляли биологические влечения. Фрейд говорил, что все люди, оказавшись в жестоких условиях, начинают действовать единообразно. «Давайте попробуем поместить некоторое количество самых разных людей в одинаковые условия – например, условия голода. По мере того как чувство голода будет расти, все индивидуальные различия сотрутся, а на их место придет единообразное выражение неукротимого желания»[392].

Одним из тех, кому выпало оказаться в условиях гипотетического эксперимента Фрейда, стал австрийский психиатр Виктор Франкл, попавший в нацистский плен. Он заметил, что, вопреки гипотезе Фреда, даже в жутких условиях концлагеря люди могли вести себя по-разному. Он вспоминал, что в то время как некоторые пленники начинали вести себя бесчеловечно, другие сохраняли гуманность и доброту:

«Заключив человека в лагерь, можно было отнять у него все… но у него оставалась эта свобода, и она оставалась у него буквально до последнего мгновения, до последнего вздоха. Это была свобода настроиться так или иначе… и все время были те, кому удавалось подавить в себе возбужденность и превозмочь свою апатию. Это были люди, которые шли сквозь бараки и маршировали в строю, и у них находилось для товарища доброе слово и последний кусок хлеба. Они являлись свидетельством того, что никогда нельзя сказать, что сделает лагерь с человеком… Каждый раз он решает сам. Не может быть и речи о том, что в концлагере человек необходимым и принудительным образом подчиняется давлению окружающих условий…»[393]

Наблюдения Франкла – убедительное свидетельство того, что люди демонстрируют свободу воли даже в самых сложных обстоятельствах. Безусловно, существование свободы воли не означает, что наша свобода ничем не ограничена. Любой согласится, что мы не свободны делать все, что захотим. Мы не можем летать. Мы не можем жить вечно. Таким образом, у нашей свободы есть реальные биологические ограничения. Но, как мы уже говорили, эти биологические влияния часто вступают друг с другом в противоборство, и во многих случаях решение о том, что с ними делать, ложится на нас.

«Человек не свободен от условий. Но он свободен занять позицию по отношению к ним. Условия не обусловливают его полностью… Пусть даже недосыпание, голод и душевные страдания могли склонить нас к мысли, что узников принуждали вести себя определенным образом, в конечном счете становится очевидно, что только сам пленник после долгих внутренних переживаний решал, как именно ему поступать и каким ему стать человеком. Любой способен… решать, каким ему быть… даже в концлагере»[394].

Следует признаться, что я не могу однозначно доказать, что свобода воли существует. Величайшие умы вели этот спор на протяжении столетий. Читатель может верить во все, что угодно, однако, как уже было сказано в этой главе, существует огромное количество психологической литературы, свидетельствующей о том, что сознательное мышление влияет на поведение и что наше поведение не является детерминированным. Другими словами, люди могут выбирать из ряда реальных альтернативных вариантов, используя свои мысли и намерения для совершения выбора. При ограниченном наборе условий мы действительно свободны выбирать. В последующих главах я постараюсь показать, что этот аспект нашей природы во многом определяет нашу цель как человеческих существ.

Глава 8

И снова о бессмысленности жизни: просвещенный взгляд на человеческую природу

Спектр проявлений человеческой морали, где невыразимая порочность соседствует с надрывающим сердце великодушием, являет собой великую странность. С биологической точки зрения подобное разнообразие кажется неразрешимой загадкой. Если мы эволюционировали для того, чтобы стать благими, как вышло, что мы в то же время столь отвратительны и ужасны? Если же мы развивались для того, чтобы стать дурными, как получилось, что мы можем проявлять такое милосердие и доброту?[395]

– РИЧАРД РЭНГЕМ

В 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал свой труд «Происхождение видов», в котором описал теорию эволюции. В ней он по большей части оставил без внимания вопросы, касающиеся человека. Однако его коллеги незамедлительно выступили в поддержку гипотезы, гласившей, что люди произошли от обезьян или, по крайней мере, имеют с ними общего предка. В 1871 году Дарвин опубликовал еще одну книгу – «Происхождение человека», где проблемы истоков человеческого рода и поведения рассматривались сквозь призму эволюции. Идея, согласно которой в результате эволюции люди произошли от низших форм, вызвала – и продолжает вызывать по сей день – огромные разногласия.

Теория Дарвина оставалась в какой-то мере гипотетической до рубежа веков. Впрочем, в начале XX столетия были переоткрыты труды Грегора Менделя, посвященные наследуемым признакам, а позже, в 1950-х годах, ДНК была признана генетическим материалом и фундаментальной единицей наследования. Все эти открытия стали для теории эволюции большой поддержкой. Именно благодаря различным мутациям и комбинациям генов потомки отличались друг от друга. Генетические сочетания, вследствие которых возникали признаки, дающие преимущество в выживании, становились все более распространенными в пределах популяции. Это еще один способ описать естественный отбор.

В течение XX века появлялось все больше и больше научных подтверждений теории эволюции, однако многие упорно отказывались видеть в ней объяснение происхождения и поведения людей. Порой этот отказ был публичным – для примера можно вспомнить «Обезьяний процесс», о котором мы говорили в главе 1. Многие противятся данной теории и сегодня. До сих пор где-то вводятся законы, запрещающие изучение эволюции в школах; некоторые религиозные группы выступают решительно против этой теории и осуждают ее; постоянно появляются новости о людях, отказывающихся признавать себя и свое поведение результатом эволюции.

В 1970-х годах Эдвард Уилсон, биолог из Гарварда, вошел в число ученых, давших жизнь новой отрасли биологии – социо-биологии. Он внес значительный вклад в эту новую сферу еще на заре ее существования, опубликовав семисотстраничный труд под названием «Социобиология: новый синтез» (Sociobiology: The New Synthesis). Вместе с другими учеными Уилсон стремился осмыслить все формы социального поведения (в том числе и поведение людей) в контексте биологической эволюции. По мере зарождения этой новой сферы научной деятельности получили развитие несколько важных принципов, о которых уже было сказано в предыдущих главах. Среди этих принципов был и родственный отбор. В самом широком смысле социобиология должна была стать продолжением дарвиновской теории эволюции и слиянием биологической и социальной наук. В этом и состояла задача «Социобиологии» Уилсона, который подробно изучил социальное поведение микроорганизмов и животных, начиная от муравьев и термитов и заканчивая змеями и белками, а затем связал их поведение с учетом давления естественного отбора, благодаря которому оно и сформировалось. Каталог и описание поведения животных заняли порядка пятисот страниц, после чего Уилсон перешел к людям. «Давайте взглянем на человека в вольном духе естествознания, – писал он, – как будто мы – зоологи с другой планеты, составляющие каталог социальных видов на Земле… Возможно, при сравнении человека с другими видами приматов мы сумеем определить их основные особенности, незаметные на первый взгляд, и это поможет разобраться в том, как устроено более высокое социальное поведение человека»[396].

Уилсон и другие социобиологи полагали, что истоки поведения людей имеют по большей части биологическую природу. В сущности, они не развивали новую идею, а объединяли и обобщали существующие свидетельства, вследствие чего книга и была названа «Социобиология: новый синтез». Уилсон и его коллеги просто каталогизировали, организовывали и пересматривали сведения, накопившиеся со времен Дарвина, и использовали их как свидетельство того, что эволюция, действующая посредством естественного отбора, сформировала поведение всех живых существ, включая людей.

Как и «Происхождение видов» Дарвина, «Социобиология» вызвала значительные разногласия. Отклик последовал и от научного сообщества, и от прессы. В журнале «Тайм» теорию социобиологии назвали «поразительной… и тревожной»[397]. На одной научной конференции группа протестующих (настроенных довольно воинственно) подошла к Уилсону, после чего ему на голову вылили графин ледяной воды с криком: «Очнись! Все не так!»[398] Биолог Стивен Джей Гулд, коллега Уилсона в Гарварде, заявил об опасности подобных идей – а также о том, что похожие представления, связанные с биологическим детерминизмом, в прошлом использовались для оправдания евгеники (вспомните о принудительной стерилизации, проводимой с одобрения государства) и научного расизма (вспомните нацизм). Все же нельзя отрицать, что биология оказывает мощное влияние на поведение людей, и игнорирование этого факта может оказаться не менее опасным. Мао Цзэдун оправдывал свой радикальный политический режим убеждениями, согласно которым природа человека является «чистой доской».

Несомненно, социобиология помогла собрать воедино выводы и теории из разных сфер, таких как эволюционная биология, психология и антропология. Все же и широкая публика, и многие специалисты в области социальных наук по-прежнему противятся жесткому биологическому подходу, который приписывает всю ответственность за наше поведение нашим генам[399]. С моей точки зрения, главная ошибка социобиологии состоит как раз в том, что она не сумела в полной мере включить человеческую свободу в комплекс своих воззрений на природу людей.

Как раз за несколько лет до появления социобиологии Рене Дюбо написал книгу «Такое человечное животное» (So Human an Animal), получившую Пулитцеровскую премию. Дюбо, знаменитый микробиолог, занимался наукой в Рокфеллеровском институте медицинских исследований, где и совершил ряд важных открытий, связанных с развитием антибиотиков и устойчивостью к ним. В своей книге Дюбо в высшей степени критично относится к утверждению, будто биологический детерминизм исключает свободу воли. «Данный подход, – пишет он, – никак не затрагивает природу человеческой свободы… Возможно, способность выбирать между идеями и вероятным образом действий является наиболее важным из всех человеческих свойств»[400]. Далее он продолжает:

«Человеческая свобода имеет власть раскрывать наш врожденный потенциал, способность выбирать из различных вариантов, а также готовность брать на себя ответственность. Все эти и другие формы активности, подразумевающие выбор и волевой акт, превосходят тот род детерминизма, которым объясняет деятельность машины. Само употребление слова “машина”, в сущности, указывает на концептуальные трудности, возникающие из-за узких детерминистских воззрений… Тело человека – это механизм, составленный из атомов, в том плане, что его структура и функции подчиняются законам неживой материи. Однако… сам человек может контролировать свою деятельность, направленную на определенные цели – жизненные цели, которые он выбирает сам. Даже среди классических материалистов мало кто будет спорить с тем… что человек становится человеком в полном смысле слова лишь в тот момент, когда принимает решение и проявляет свободу воли»[401].

Слишком многие биологи пришли к неверному выводу, что эволюция лишила нас свободы[402]. По-видимому, даже сам Уилсон считал, что в том случае, если теория эволюции окажется верной, придется смириться с тем, что «мы – биологические существа и души наши не могут воспарить ввысь»[403]. Руководствуясь подобными взглядами, многие ученые воспринимают людей как биологически запрограммированные машины, в которых нет места свободе воли.

Пусть об этом говорят не часто и не всерьез, но именно по этой причине применение теории эволюции к людям стало настолько отталкивающим. Всем нам знакомо прекрасное чувство свободы воли, и неудивительно, что многие, когда слышат о том, что теория эволюции ее не приемлет, могут решить, что с этой теорией что-то не так.

Я считаю ошибочным отрицание свободы воли на основании того, что все мы биологически запрограммированы на определенное поведение, ведь подобная точка зрения не принимает во внимание огромное множество свидетельств, полученных при изучении человеческого поведения. Лично мне кажется (и мы обсуждали это в главе 7), что существование свободы воли – это самое логичное и научно обоснованное заключение, которое можно сделать на основе огромного количества исследований, показавших, что 1) поведение не является строго детерминированным (даже среди относительно простых организмов) и 2) у людей причиной определенного поведения выступают сознательное мышление и намерения[404].

Более того, как мы уже отмечали, если мы биологически «прошиты», то «прошиты» мы таким образом, чтобы в нас мог рождаться конфликт. Мы сталкиваемся с огромной массой вариантов выбора и обладаем биологическими наклонностями, которые часто находятся в противоборстве друг с другом[405].

Свобода воли – это необходимый принцип, позволяющий нам проходить жизненные испытания и делать выбор между вечно конфликтующими и провоцирующими друг друга сторонами нашей природы: эгоизмом и альтруизмом, агрессией и сотрудничеством, страстью и любовью.

В главе 1 мы обозначили две дилеммы, которые ставит перед нами классический подход к дарвинизму: 1) бессмысленность существования как следствие случайности нашего возникновения, и 2) наша изначально эгоистичная природа. Ультрадарвинисты уверяют, что у жизни нет никакой высшей цели, кроме как продолжать борьбу за существование и передачу своих генов. По их словам, мы – всего лишь продукт генетической случайности и неизбежного развития окружающей среды; следовательно, существование высшей цели представляется невозможным. В главе 2 я попытался опровергнуть первую дилемму и описать эволюцию как процесс, который в целом не был случайным.

Вторую дилемму мы опровергли в главах 3–6, доказав, что по своей сути человек не является эгоистом – по крайней мере не полностью. В главе 3 мы также рассмотрели различные уровни, на которых проявлялось действие естественного отбора у высокоорганизованных существ (многоуровневый отбор). Этот отбор чрезвычайно важен, поскольку представляет собой один из ключевых механизмов, позволяющих развивать вступающие в противоборство свойства характера, скрытые внутри нас (а также внутри других социальных существ). Благодаря тому, как именно проходила эволюция на индивидуальном, а также на родственном и/или групповом уровнях[406], различные свойства характера влекут нас в разных направлениях[407]. В нашем случае я называю данный принцип дуальным потенциалом человеческой природы. В главах 4–6 мы подробно разобрали несколько примеров этого дуального потенциала: альтруизм и эгоизм, сотрудничество и агрессию, любовь и страсть. Истоки каждой из этих противоборствующих характеристик кроются в нашей эволюции. Кроме того, каждая из них во многом обусловлена культурными и биологическими факторами.

Следует отметить, что, помимо качеств, рассмотренных в главах 4–6, существуют и другие примеры дуального потенциала. Если как следует подумать об этом, можно прийти к выводу, что очень многие аспекты нашей природы, благотворные для общества, появились благодаря родственному и/или групповому отбору[408], в то время как ее темные стороны развились в силу отбора, действующего на индивидуальном уровне. Среди них жадность и щедрость, склонность ко лжи и склонность быть честным, способность отвечать на агрессию и способность прощать. Внутренний конфликт, заложенный в нас природой, – один из многих вызовов, брошенных нам судьбой.

Развивая все ту же мысль, я постарался обозначить высшую цель нашего существования и осветить проблему свободы воли в 7-й главе. Как мы уже говорили, свобода воли требует, чтобы существо (в данном случае человек) 1) обладало альтернативными возможностями, из которых можно было бы выбирать («свободная» часть существа), и 2) могло в какой-то степени осуществлять контроль над принятием решения («волевая» часть). Конечно, стоит добавить, что я не могу привести полноценные доказательства существования свободы воли, но имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о том, что в нее интуитивно верит большинство людей. Кроме того, опираясь на изученную мной литературу, я могу уверенно сказать: значительное и непрестанно возрастающее число свидетельств говорит нам о том, что люди обладают способностью сознательно выбирать из альтернативных (а иногда противоположных) вариантов[409]. Мы действительно способны на выбор.

В этой главе мы постараемся составить полную картину происходящего и в общих чертах понять, почему те принципы, о которых мы говорили ранее, могут служить доказательством цели нашего существования, а также то, как они разрешают экзистенциальную дилемму дарвинизма. Они помогут нам соединить представления о человеческой природе, почерпнутые из биологии, с представлениями, свойственными гуманитарным наукам. Когда мы рассмотрим дуальный потенциал человеческой природы в сочетании с принципом свободы воли, высшая цель человеческого существования предстанет перед нами в совершенно новом свете. В то же время вас ни на миг не покинет чувство того, что все, о чем идет речь, уже давно вам знакомо. Цель жизни состоит в том, чтобы сделать выбор между эгоизмом и альтруизмом, агрессией и сотрудничеством, любовью и страстью, распутностью и верностью, прощением и местью. Выражаясь уже давно забытым и отвергнутым языком, можно сказать, что фундаментальная цель нашего существования – это выбор между благой и злой природой, каждая из которых является нашей неотъемлемой частью.

Еще столетия назад многие гуманисты, мыслители и богословы признавали этот дуальный потенциал человеческой природы. Джованни Пико делла Мирандола, итальянский философ и представитель эпохи Возрождения, написал «Речь о достоинстве человека», ставшую олицетворением духа гуманизма на заре Ренессанса. В этом классическом трактате он описывает человеческую природу следующим образом:

«Тогда Бог принял человека… и… сказал: “Ты же, не стесненный никакими границами, определишь свой образ по своему решению… Ты можешь переродиться в низшее, неразумное существо, но можешь переродиться по велению своей души и в высшее, Божественное”»[410].

Вскоре после того, как теория Дарвина стала достоянием широкой общественности, шотландский писатель Роберт Льюис Стивенсон написал знаменитую повесть «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Одной из главных тем повествования в ней становится идея, согласно которой каждый человек обладает потенциальной возможностью творить добро или зло, свойственные его природе. Доктор Джекил – уважаемый здравомыслящий ученый, несущий на себе «отпечаток таланта и доброты»[411]. Но внутри Джекила живет темная личность, с которой он борется, – мистер Хайд, совершающий насильственные преступления против невинных людей. Мистеру Хайду свойственны агрессивность и эгоизм[412]. Книга имела оглушительный коммерческий успех: за первые полгода было продано 40 000 копий. Вероятно, одной из причин успеха повести стало то, что она говорит о внутренней борьбе, знакомой каждому[413].

Крайности человеческой природы

Помимо того, что подобный взгляд на человеческую природу дает нам цель, он также помогает выбраться из трясины, в которой долгие века прозябали философы, экономисты и ученые. Кто мы – эгоисты или альтруисты? К чему мы склонны – к агрессии или сотрудничеству? Моногамны мы или распутны? Поразительно, но… оба ответа на вопрос будут верными. По крайней мере мы можем воплощать в себе все перечисленное. Так объясняется огромное разнообразие человеческой природы – наш гигантский «нравственный диапазон», о котором свидетельствует вся наша письменная история. Это представление о человеческой природе также согласуется с наблюдениями ученых, утверждавших, что наше существование лишено смысла и цели. Например, Сэм Харрис, автор и нейробиолог, а по совместительству ярый атеист, пишет: «Хотя ни один вид не сравнится с нами в альтруизме, нам не найти соперников и в садистской жестокости»[414]. Этот парадокс – следствие истинной свободы в сочетании с теми способами, при помощи которых эволюция заложила в нас противоборствующие наклонности.

Анналы истории запятнаны примерами поистине темных проявлений человеческой природы, и вам вряд ли понадобится много времени, чтобы вспомнить хоть некоторые из них. Убийцы, насильники, воры, деспоты, тираны и диктаторы внушали страх и причиняли своим собратьям невыразимые страдания. Их поступки доказывают способность человека к безмерной жестокости.

Но не менее часто в нашей истории встречаются и герои – те, кто выбрал спокойную, но деятельную и бескорыстную сторону человеческой природы. Примеры их жизни полны надежды, и я полагаю, что именно благодаря им идея дуального потенциала человеческой природы звучит так убедительно.

Вспомним Барбару Гудсон, которая в 2015 году начала бесплатно стричь бездомных. Сперва она делала лишь по несколько стрижек в месяц. Потом она начала стричь людей, недавно вышедших из тюрьмы. Потом – женщин, подвергшихся домашнему насилию. Вскоре количество стрижек исчислялось сотнями. В конце концов она приняла участие в создании благотворительной организации, которая расширяется и по сей день. Какое давление отбора, какая склонность заставили ее помогать изгоям общества – тем, кто никогда не смог бы вернуть этот долг и не являлся ее кровным родственником? Она сделала выбор и прислушалась к бескорыстной части своей природы, проистекающей из ряда эволюционных механизмов, при этом ее помощь распространялась даже на тех, кто, возможно, никогда не сможет отплатить ей «услугой за услугу»[415].

В годы учебы в медицинской школе в Балтиморе я стал свидетелем поразительного примера альтруизма, проявленного замечательной и энергичной девушкой по имени Сара Хеммингер. Сара стояла у истоков движения, которое в то время называлось «Программой поощрительного наставничества» (Incentive Mentoring Program, IMP), а сейчас известна как «Нить» (Thread). Эта программа соединяла волонтеров (по большей части студентов-аспирантов) с учащимися старших классов средней школы, которым грозил риск отчисления[416]. Более чем за пятнадцать лет своей деятельности она помогла сотням, а возможно, и тысячам учеников окончить школу и получить высшее образование. Что побудило Сару принять участие в столь масштабном и непростом проекте? Как и мы все, она обладала способностью к альтруизму, но в отличие от многих предпочла реализовать его совершенно невероятным образом.

Иногда вдохновляющая сила добра, скрытого в людях, выражается в виде отклика на трагедию. Человек научился прощать, потому что природа сделала удивительно важными наши отношения друг с другом. Эта способность позволяет наладить пострадавшие отношения, а также дает раскаявшимся преступникам шанс снова стать частью общества. И все же ей часто противостоят сильные чувства, связанные со стремлением к возмездию или желанием увидеть, как злоумышленник понесет наказание[417].

Чарльз Карл Робертс, водитель молоковоза, доставлял продукты в общину амишей, проживающих в сельской области Пенсильвании. В октябре 2006 года, по причинам, доподлинно неизвестным, Робертс полностью утратил самообладание и рассудок. Он ворвался в школу амишей, где, отпустив мальчиков и учителей, связал десять девочек и открыл по ним огонь. Пятерых он убил, еще пятерых ранил, а потом застрелился сам. Столкнувшись с этой невыразимой трагедией, община амишей повела себя поразительным образом: они просто решили простить. В тот же вечер семьи жертв послали слова утешения Мэри Робертс, вдове убийцы, пораженной горем, стыдом, виной и растерянностью. Амиши учредили несколько благотворительных фондов помощи в поддержку Марии и троих ее детей. В открытом письме, отправленном в общину амишей, Мэри впоследствии писала: «Ваша любовь помогла обрести исцеление, в котором мы так отчаянно нуждались. Ваша поддержка тронула нас до глубины души, и никакие слова не смогут этого выразить. Ваше сострадание вышло за пределы нашей семьи, за пределы нашего сообщества и теперь меняет наш мир, за что мы сердечно вам благодарны»[418].

Осенью 2004 года 44-летняя жительница Лонг-Айленда Виктория Руволо возвращалась на машине домой с концерта, на котором пела ее племянница, когда 18-летний Райан Кушинг вышвырнул из окна машины, ехавшей навстречу, замороженную индейку весом девять килограммов – вроде как в шутку. Индейка пробила лобовое стекло машины миссис Руволо и разбила ей лицо, в том числе левую глазницу. После обширной восстановительной операции миссис Руволо провела девять месяцев в больнице и реабилитационных центрах, прежде чем смогла снова выйти на работу. Прокуроры округа Саффолк запрашивали для мистера Кушинга максимальный срок заключения – двадцать пять лет. Однако миссис Руволо это было не нужно. «Я не хотела, чтобы он провел жизнь в тюрьме», – позже сказала она. Миссис Руволо настояла на более мягком приговоре, веря, что Райан все же сможет как-то устроить свою жизнь. Сразу после заседания суда, на котором Райан был признан виновным, преступник и жертва встретились. Мальчик расплакался, и миссис Руволо обняла его. «Мне так жаль, – произнес он. – Я не хотел этого». Она ответила: «Все в порядке. Просто живи так хорошо, как сможешь». Два месяца спустя, когда Кушинга приговорили к шести месяцам тюрьмы и пяти годам условного срока, он обратился к ней в зале суда: «Ваше прощение оказало на меня сильнейшее влияние. Оно уже преобразило мою жизнь». В 2019 году, когда миссис Руволо умерла, мистер Кушинг имел постоянную работу и приносил пользу обществу: он состоял в благотворительной организации и общался с подростками, объясняя им, как исправить свои ошибки и, прежде всего, избежать их[419].

Как это свойственно тяжелым временам, пандемия COVID-19 выявила и лучшие, и худшие черты человеческой природы. Когда болезнь поразила Соединенные Штаты, доктор Ричард Левитан занимался оказанием экстренной медицинской помощи в сельской части Нью-Гемпшира. Обладая навыками помощи пациентам, уже неспособным дышать самостоятельно, он совершенно бескорыстно отправился туда, где больше всего требовалась его поддержка: услышав призыв губернатора штата Нью-Йорк, пострадавшего сильнее всех еще на первых стадиях пандемии, он предложил свои услуги клинического врача. После нескольких неудачных попыток снять номер в отеле Левитан решил остановиться у брата, который как раз жил в Нью-Йорке. Узнав причину его приезда, управление дома решило, что такой жилец им не нужен. Когда первая смена в отделении скорой помощи уже подходила к концу, Левитан получил сообщение от брата: «Привет, Ричард! Мы так гордимся тобой и твоим героизмом! Не хочу тебя расстраивать, но, кажется, управление по дому против твоего дальнейшего присутствия». Как заключил журналист газеты «Нью-Йорк таймс», писавший о дилемме доктора Левитана, в тяжелых ситуациях «обычные люди могут идти как на подвиги, так и на самые подлые поступки»[420]. Читая эту историю, мы вдохновляемся альтруизмом доктора Левитана и одновременно приходим в ярость от эгоистичности неназванных людей, участвовавших в управлении домом.

Чем объяснить поведение героев всех этих историй? В каждой из них перед ними стоял выбор, как поступить – притом что этот выбор не был вынужденным. Бескорыстие, прощение, сострадание – в той или иной степени эти качества свойственны каждому из нас. Но мы также способны к эгоизму, агрессии и неуважению к чувствам других. Очевидно, что в зависимости от культуры и внешней обстановки в нас могут проявляться то одни, то другие черты. Здесь удивляет не столько то, что природа вложила в нас противоположные и противоборствующие наклонности, сколько то, что она наделила нас способностью выбирать между ними. Как именно мы получили свободу выбора, до сих пор остается великой тайной[421], и все же я считаю, что этой свободой наделен каждый из нас[422].

Как правило, мы принимаем решения, которые не влекут за собой личных или национальных трагедий. Однако их накопительный эффект чрезвычайно важен и оказывает самое серьезное влияние как на облик нашего общества, так и на нашу жизнь. Даже если отвлечься от героических примеров альтруизма, прощения и сострадания, у нас все еще остается «бесчисленное множество более скромных проявлений смелости и щедрости, объединяющих наши общества»[423]. В основе каждого из них лежат тысячи небольших, но значимых решений, важнейшие из которых связаны с тем, как нам себя повести – эгоистично или альтруистично.

Способность к свободе, объединенная с принципами дуального потенциала человеческой природы, позволяет нам лучше понять, кем мы являемся. Кроме того, это сочетание становится концептуальной основой системы воззрений на высшую цель нашего существования: если при том, что мы обладаем свободой воли, эволюция вложила в нас противоположные свойства, главной целью нашего существования, по всей видимости, становится развитие способности выбирать между нашими соперничающими природами. Судя по всему, жизнь – это экзамен, а наша цель (или, по крайней мере, одна из целей) – сделать выбор между добром и злом, скрытыми глубоко внутри нас.

Насколько мы свободны?

Конечно, некоторые ученые отвергнут подобные взгляды на человеческую природу, сославшись на свидетельства того, что некоторая часть нашего поведения неподвластна нашему сознательному контролю. Вероятно, они также скажут, что мы не в силах выбирать, быть нам альтруистами или нет, точно так же, как не в силах выбирать, взлететь нам в небо или остаться на земле. Определенную часть нашего поведения действительно лучше всего будет охарактеризовать как машинальную, интуитивную, эмоциональную или подсознательную – а значит, неподвластную нашему сознательному контролю[424]. И все же многие поступки находятся под нашим сознательным контролем, и вся хитрость в том, чтобы оказаться в обстановке, в которой проявятся лучшие стороны нашего характера.

Размышляя о свободе воли, психолог Джонатан Хайдт делится интересной метафорой – метафорой наездника на слоне. Слон символизирует наше машинальное, интуитивное или эмоциональное поведение, которое мы не можем (с легкостью) удержать под контролем; в то же время наездник олицетворяет рациональную и сознательную его часть, которую мы способны контролировать. Вот как описывает это сам Хайдт: «Я держу в руках вожжи, и в зависимости от того, в какую сторону я потяну, я могу приказать слону повернуться, остановиться или идти дальше. Однако я могу управлять слоном лишь до тех пор, пока у него нет собственных желаний. Если же слон действительно захочет что-то сделать, я не смогу ему помешать»[425].

Хайдт приводит еще один пример: отказ от десерта. Обедая в ресторане, вы имеете всю полноту власти над тем, заказать ли десерт, указанный в меню. В этом смысле вы держите слона под контролем. Но если поставить десерт на стол прямо перед вами, слон одержит верх, и тогда, по-видимому, сопротивление окажется бессильным.

Большинство из нас, скорее всего, не раз хотели (и даже пытались) изменить что-то в своем поведении, но из этого ничего не вышло. Возможно, психологи правы, когда говорят, что наша способность к самоконтролю не так сильна, как мы интуитивно полагаем. И все же она в нас есть. Хитрость в том, чтобы направлять своего слона в такие места, где он будет вынужден вести себя как можно лучше. По крайней мере нам стоит избегать тех мест, где проявляются худшие черты нашей природы.

Решение не соблазняться десертом может оказаться действительно важным, ведь потакание своим слабостям и чрезмерное потребление сахара оборачиваются проблемами со здоровьем. Но есть и другие ситуации, связанные с намного более серьезными рисками и для жизни, и для всего общества. Скажем, если вы пытаетесь бросить пить, лучше всего держать слона подальше от бара, ведь контролировать слона-алкоголика в баре будет чрезвычайно трудно. Лучше всего сразу не допустить встречи с соблазном, ведь предупредить болезнь легче, чем потом ходить по врачам.

А что насчет насилия? В какой обстановке мы будем более склонны к агрессии и что сделать, чтобы наш слон в ней не оказался? Как вы, наверное, помните из главы 6, главной причиной насилия (и убийств) является сексуальная ревность. С эволюционной точки зрения такое поведение закономерно: с учетом того, как мы развивались и как много нам приходится вкладывать в наших беспомощных детей, новость о неверности партнера почти неизбежно обернется приступом гнева, ревности, печали и разочарования.

Исходя из этого и попутно развивая метафору Хайдта, можно сказать, что когда наш слон оказывается в условиях, пробуждающих сексуальную ревность, им становится крайне сложно управлять. По всей вероятности, в такие моменты он испытает мощный эмоциональный всплеск, способный привести к душевным страданиям преданного и обернуться смертельно опасными последствиями для предавшего[426]. По-видимому, брак – одно из решений, позволяющих удержать эту часть нашей природы под контролем. В аналогии со слоном брак становится местом, оказывающим на слона благотворное влияние и позволяющим ему раскрыться с лучшей стороны.

В дальнейшем мы подробнее поговорим о других важных аспектах брака. В этой же главе я постарался свести воедино принципы, обозначенные в главах 2–7 и позволяющие решить две дарвиновские дилеммы. Наше появление на свет не было случайным (глава 2), благодаря чему в нашей жизни возникла высшая цель. Все же эволюция распорядилась таким образом, что нас влечет в разных направлениях – и так выражается дуальный потенциал человеческой природы (главы 3–6). Кроме того, оказывается, что мы обладаем свободой воли (глава 7). Если объединить все эти наблюдения, становится очевидным – по крайней мере для меня – что жизнь представляет собой экзамен. Главная цель нашего бытия – выбор между добром и злом, присущими нам изначально.

С учетом того, что наша природа испытывает сильное влияние со стороны биологии и культуры, кажется разумным заключить, что некоторые условия больше других побуждают нас к раскрытию наших лучших качеств. В последующих главах мы рассмотрим те социальные механизмы, которые, как мне кажется, позволяют достичь этого, а также дарят нам наивысшее благополучие и счастье.

Глава 9

Хорошая жизнь

В 1937 году Арли Бок, в то время занимавший должность директора медицинской службы Гарвардского университета, встретился с филантропом Уильямом Грантом и предложил провести совместное исследование в области здоровья и благополучия. Бок считал, что слишком много медицинских исследований направлено на изучение болезней и слишком мало – на изучение хорошего самочувствия. Другими словами, понимание того, что делает людей здоровыми и счастливыми, заслуживало большего внимания, чем попытки выяснить, почему они болеют[427]. Через год Бок приступил к исследованию, которое впоследствии было названо «Гарвардским исследованием развития взрослых» и стало одним из самых долгих исследований, посвященных здоровью и благополучию людей. Вопрос, стоявший перед учеными изначально, звучал так: «Какие факторы приводят к хорошей жизни?»

В исследовательскую группу входили психиатры, психологи, терапевты, физиологи и антропологи, а первые добровольцы – 268 человек – были набраны из числа здоровых и молодых второкурсников Гарварда[428]. Все добровольцы были мужчинами, поскольку женщин на тот момент в Гарвард не принимали. С течением времени исследование Бока было объединено с другим, начавшимся на год позже и посвященным наблюдению за группой подростков, проживавших в беднейших районах Бостона и не замеченных ни в каких правонарушениях. Во втором исследовании количество испытуемых, за которыми наблюдали более семидесяти лет, превышало 700 человек[429].

Все испытуемые давали свое согласие на неоднократное и подробнейшее оценивание. Одни только первичные проверки и тесты занимали двадцать часов: в них входило восьмичасовое общение с психиатром, подробная беседа с социологами (те, в свою очередь, отправлялись в различные области страны, чтобы опросить еще и семьи испытуемых), двухчасовой медицинский осмотр, составление всестороннего перечня физиологических характеристик (в который входил стресс тест в версии, принятой в 1930-е годы, оценка дыхательных функций и тест на толерантность к инсулину), а также тест на обучаемость, известный как SAT (Scholastic Assessment Test). Добровольцы интерпретировали тесты Роршаха, предоставляли образцы почерка для анализа и проходили процедуру электроэнцефалограммы (в то время технология только появилась, и исследователи возлагали на нее большие надежды, надеясь, что она объяснит связь между характером мозговых волн и личностью человека)[430].

С 1970-х годов по 2005 год исследование возглавлял психиатр Джордж Вэйлант. За время начальствования Вэйлант пришел к четкому убеждению: психическое здоровье и благополучие мужчин по большей части зависят от их отношений с семьей и близкими. Когда одного успешного и здорового участника исследования спросили, в чем тот сам усматривает причину обилия жизненных сил, он без колебаний ответил: «В моей жене и семье». Это удивило Вэйланта, изначально предполагавшего, что благополучие мужчины должно определяться финансовыми успехами. «Я видел в нем успешного предпринимателя, не стесненного никакими эмоциональными рамками, – вспоминает Вэйлант. – Но настоящим его сокровищем была семья»[431].

Со временем и Вэйлант, и другие ученые признали, что способность мужчин образовывать и поддерживать длительные отношения в высшей степени определяет их психическое и физическое здоровье, счастье и удовлетворенность жизнью. Те, кто испытывал трудности с установлением или поддержанием отношений, намного чаще обращались за психиатрической или медицинской помощью и с большей вероятностью страдали от хронических соматических заболеваний по достижении среднего возраста[432]. В целом отчетливо наблюдалась тесная связь между близостью отношений мужчин с членами семьи и тем, насколько успешными они были в прочих аспектах жизни.

Когда Вэйланта спросили, чему его научило исследование (к тому времени его карьера уже завершилась), он ответил: «Единственное, что имеет значение в жизни, – это наши отношения с другими людьми»[433]. Психиатр из Гарварда Роберт Уолдингер, сменивший Вэйланта на его посту, подвел итог примерно в тех же словах: «Самый очевидный урок, полученный нами в ходе этого пятнадцатилетнего исследования, заключается в следующем: хорошие отношения делают нас счастливее и здоровее. Точка»[434].

Теория привязанности

Если оценивать «Гарвардское исследование развития взрослых» согласно современным стандартам, то оно не лишено слабых мест. Его аналитические методы довольно просты и наивны. Прежде всего, до относительно недавнего времени исследователи не принимали во внимание точку зрения женщин и даже не стремились к этому. Определения счастья и удовлетворенности жизнью (концепций, которым психологи лишь недавно попытались придать научную точность) также были не до конца ясными. С другой стороны, одно из достоинств «Гарвардского исследования» заключалось в том, что за испытуемыми наблюдали на протяжении необычайно долгого срока, и в этом плане оно обладало исключительным преимуществом. Кроме того, другие исследования подтвердили его главный вывод: отношения крайне важны для счастья человека.

Среди других трудов, проливающих свет на важнейшие аспекты данного вопроса, можно выделить исследование, проходившее под руководством Джона Боулби – английского психиатра, посвятившего свою научную деятельность важности человеческих отношений. В 1930-х годах, когда Боулби только начинал свою карьеру, огромным авторитетом обладали психоаналитические теории Зигмунда Фрейда. Фрейд утверждал, что отношения являются всего лишь средством утоления физических влечений. Младенец любит мать, потому что получает от нее молоко. Муж любит жену, потому что получает от нее секс. Эта научная школа почти не признавала наличие у людей социальных потребностей, выходящих за пределы удовлетворения своих телесных желаний. Но Боулби считал, что подобный подход не позволяет в полной мере оценить всю глубину и сложность социальных взаимодействий, в которые вступают люди[435].

Боулби решил искать доказательства важности человеческих отношений за пределами своей области знаний, в результате чего подружился с несколькими экспертами, изучавшими поведение животных[436]. Как он впоследствии заметил, его новые друзья никогда не утверждали, что главной движущей силой поведения животных является стремление удовлетворить телесные потребности[437]. «Напротив, – писал он, – все их труды строятся на предположении, согласно которому животные оказываются под влиянием множества присущих им реакций… не зависящих от физиологических потребностей и откликов, призванных поддерживать социальное взаимодействие»[438].

Очередное подтверждение своей правоты Боулби нашел в трудах своего коллеги, психиатра Рене Шпица, сделавшего ряд важных наблюдений по итогам исследования детей-сирот[439] В 1940-х годах, когда Шпиц проводил свои опыты, в приютах изо всех сил старались снизить чудовищно высокий уровень смертности. Поскольку частой причиной смерти были инфекционные заболевания (в то время антибиотики еще не изобрели), многие приюты старались любой ценой поддерживать чистоту в помещениях. К сожалению, в стремлении создать стерильные условия они зашли слишком далеко: были предприняты крайние меры, ограничивающие всяческий контакт ребенка с переносчиком микробов и любыми объектами, на которых эти микробы могли оказаться».

Кроме того, руководители приютов, по всей видимости, поддались влиянию ошибочных взглядов на воспитание детей, широко распространенных в ту эпоху и предполагавших, что излишняя материнская забота может навредить правильному развитию ребенка в ранние годы жизни. Джон Уотсон, один из наиболее авторитетных психологов того времени, занимавший пост президента Американской психологической ассоциации, настоятельно рекомендовал матерям вести себя следующим образом:

«Никогда не обнимайте и не целуйте их, никогда не позволяйте им сидеть у вас на коленях. Если без этого не обойтись, можете поцеловать их в лоб перед сном. По утрам обменивайтесь с ними рукопожатиями… Когда захотите приласкать ребенка, вспомните, что материнская любовь – опасное орудие. Орудие, способное нанести незаживающую рану, лишить ребенка счастья в младенческие годы, а затем превратить его юность в кошмар; орудие, способное погубить профессиональное будущее вашего взрослого сына или дочери, а также их надежды на счастливый брак»[440].

Изучая приюты, поверившие этому на слово, Рене Шпиц заметил, что почти все проживавшие в них дети страдали от серьезных социальных и психологических проблем. Причина, согласно его выводам, была очевидна: ограничив социальное взаимодействие детей столь радикальным образом, приюты совершенно «стерилизовали» их психику[441].

Для подтверждения своей гипотезы Шпиц провел плодотворное исследование, в котором наблюдал за двумя группами младенцев в первые годы их жизни. Дети из первой группы росли в традиционном (стерильном) приюте, а дети из второй рождались у «малолетних преступниц» – молодых матерей, которых отправляли в тюрьму, когда их дети уже готовы были появиться на свет. На протяжении первого года жизни эти дети оставались вместе с матерями в тюремной среде.

В каком-то смысле обе группы детей жили в похожих условиях. Еда, одежда, загородная среда, планировка помещений и условия гигиены в обоих учреждениях были примерно одинаковы (возможно, в чем-то приют был лучше). Ключевая разница между группами состояла в доступности социальных взаимодействий. Матери-узницы, не имевшие доступа к большинству занятий, любили своих детей до безумия и проводили большую часть времени с ними. Детям в приюте, напротив, на протяжении большей части дня не хватало простого человеческого тепла. По прошествии года между группами наблюдалась шокирующая разница. Дети, рожденные в тюрьме, были прекрасно развиты, в то время как в приюте они чахли и серьезно отставали в физическом и умственном развитии. Во всех отношениях – в физическом, интеллектуальном и социальном – младенцы, которых воспитывали матери-узницы, превосходили детей из приюта. В завершение своей работы Шпиц сделал следующий вывод: «Мы полагаем, что причиной страданий детей из приюта стало отсутствие в их перцептивной вселенной других людей… В результате… к концу первого года жизни абсолютно все их [умственные] способности были ограничены»[442]. 37 % детей из приюта умерли, а у подавляющего большинства выживших наблюдалось серьезное отставание в развитии. В то же время среди детей, рожденных матерями-узницами, не умер ни один[443].

К 1940–1950-м годам некоторые психоаналитики начали признавать, что социальные отношения оказались важнее, чем они думали. Это признание заставило Боулби объединить наблюдения Шпица и других экспертов, изучавших поведение животных, и разработать теорию, согласно которой люди обладают глубинными социальными потребностями, не зависящими от биологических. В 1958 году он поделился своими взглядами в успешной работе «Природа привязанности ребенка к матери» (The Nature of the Child’s Tie to His Mother). Так появилась теория привязанности, полноценно развитая Боулби в течение следующего десятилетия и воплощенная в его знаменитом труде «Привязанность», состоящем из трех частей.

Теория привязанности Боулби вобрала в себя и те догадки, к которым пришли ученые благодаря теории эволюции. Он заметил, что новорожденные детеныши человека абсолютно беспомощны. Все, на что способен ребенок – плач, агуканье, сосание, цепляние, улыбка[444], – делается для того, чтобы укрепить его связь с родителями (особенно с матерью) и удержать их рядом с собой. Боулби доказал, что с точки зрения эволюции подобное поведение играет важную адаптационную роль и обеспечивает ребенку крепкую связь с родителями, без которой он бы просто не выжил.

Но поведение ребенка – это лишь одна из сторон медали. Чтобы выжить (и добиться успеха в будущем), ему нужно развивать и укреплять привязанность, возникающую со стороны родителей. И он это делает. Любой, у кого есть дети, может вспомнить, какой прилив любви охватывает нас, когда мы видим первую улыбку ребенка, слышим его первый смех и первое слово. Являясь для родителей огромным эволюционным вкладом, ребенок в силу необходимости порождает в них сильнейшее чувство любви[445].

Журналистка и общественный деятель Дороти Дэй рассказывает об опыте материнства так: «Если бы я написала величайшую книгу, сочинила величайшую симфонию, создала прекраснейшую картину или высекла самую совершенную скульптуру, то восторг, порожденный моей творческой силой, все равно не превзошел бы того, что я ощутила, когда мне дали подержать моего новорожденного малыша… Ни одно человеческое существо не могло бы получить и вместить в себя тот огромный поток любви, который охватил меня после рождения моего первенца»[446]. Это чувство знакомо многим родителям. Появление на свет первого ребенка способно вдохнуть в родителей радость и любовь неведомой прежде силы – как будто в вашем сердце оказалась еще одна камера, о существовании которой вы даже не подозревали.

Мы способны чувствовать это, потому что так сформировала нас эволюция. Семейные отношения – это одна из самых мощных форм любви и привязанности, когда-либо созданных природой.

Как было сказано в главе 6, по сравнению с другими млекопитающими человеческие детеныши необычайно долго взрослеют и при этом рождаются совершенно беспомощными. Некоторые эксперты, занимающиеся изучением развития детей, даже говорят о первых трех месяцах жизни как о «четвертом триместре»[447]. Более того, если сравнить человека с другими животными, мы увидим, что человеческий мозг с рождения развивается медленнее, и поэтому наши родившиеся на свет младенцы остаются в высшей степени недоразвитыми на протяжении многих лет[448]. Жирафы могут ходить через час после рождения; жеребята способны пускаться в галоп уже на следующий день. Но человеческие детеныши абсолютно беспомощны и в течение многих лет зависимы от родителей, предоставляющих им защиту и еду.

Однако у медленного развития человеческого мозга есть и свои преимущества. Благодаря ему мы в большей мере, чем какое-либо живое существо, можем формироваться под влиянием среды, в которую попадаем после рождения. Создавая человека, природа мастерски соблюла баланс. Мы обрели способность к прямохождению – но чтобы это стало возможным, нашей паховой области пришлось сузиться. Ребенок, появляющийся на свет после сорока недель беременности, достигает как раз таких размеров, которые позволяют ему пройти через родовой канал[449]. И пусть даже младенцы не проявляют ярко выраженного стремления к широким социальным контактам сразу же после рождения, необычайные изменения в мозге, происходящие в этот период, закладывают основу почти для всех последующих общественных взаимодействий[450].

Со времен Боулби все больше исследований подтверждают, что привязанность, возникающая между матерью и ребенком, является фундаментом для всех остальных отношений. Сам Боулби считал поведение, направленное на формирование близких отношений во взрослом возрасте, естественным следствием действий, укрепляющих привязанность между матерью и ребенком. «Поведение, направленное на поддержание контактов во взрослой жизни, – писал он, – это прямое продолжение аналогичного поведения в детстве… Заболев или оказавшись в беде, взрослые часто становятся более требовательны к окружающим, ведь перед лицом внезапной опасности или несчастья мы почти всегда начинаем искать близости с другим человеком, которого мы знаем и которому доверяем. В таких обстоятельствах стремление к действиям, направленным на поддержание контакта, признается всеми нами как естественное»[451].

Как было упомянуто в главе 6, многие ученые полагают, что психологическая архитектура, благодаря которой становится возможной привязанность между матерью и ребенком, была изменена в соответствии с новой целью – созданием длительных моногамных романтических отношений.

Позитивная психология

Сегодня мы с уверенностью можем сказать, что детям жизненно необходима родительская любовь и привязанность. Этим объясняется пагубное влияние отсутствия искренних и теплых отношений на жизнь ребенка. Но способствуют ли отношения чувству счастья и благополучия во взрослом возрасте? Подтверждается ли главный вывод «Гарвардского исследования развития взрослых», несмотря на все недостатки и уязвимости самого исследования? Что говорит современная психология об отношениях, счастье и благополучии?

Одна из областей, на которые стоит обратить внимание, – это позитивная психология, которая стремится понять, благодаря чему можно достичь благополучия и процветания. Один из основателей этой научной сферы – Мартин Селигман, профессор психологии в Пенсильванском университете. По его словам, благополучие (термин, который он предпочитает слову «счастье») состоит из следующих ключевых элементов:

• позитивные эмоции. Это именно то, о чем вы подумали: приятные и счастливые чувства, приносящие вам удовлетворение.

• вовлеченность. Данный элемент предполагает, что вы так увлечены каким-то занятием, что теряете счет времени (психологи иногда называют это состоянием «потока»), а когда вы внезапно отвлекаетесь, оказывается, что прошло уже несколько часов.

• смысл. Селигман утверждает, что это понятие предполагает «сопричастность и служение чему-то большему, чем вы сами»[452]. Смысл почти всегда связан с тем, как мы взаимодействуем с другими[453].

• хобби. Это то, чем вы занимаетесь, потому что вам дорог сам процесс. Так вы можете удовлетворить ряд важных потребностей, но если слишком увлечься, это пагубно отразится на личных отношениях.

• положительные отношения. И вновь речь о том, о чем вы подумали: теплые и искренние отношения (особенно с близкими друзьями и семьей), дающие нам ощущение спокойствия, счастья, безопасности и благополучия.

В теории эти пять элементов определяются и измеряются независимо друг от друга, но в действительности все они связаны с отношениями. «Очень малая доля позитивных явлений предстает перед нами сама по себе, – пишет Селигман. – Когда вы в последний раз хохотали во все горло? Чувствовали невыразимую радость? Чувствовали, что обрели смысл и цель? Невероятно гордились своими достижениями? Я могу не знать этих подробностей вашей жизни, но я точно знаю их форму: все эти эмоции были испытаны вами в окружении других людей. Другие люди – это лучшее противоядие от жизненных падений и самый надежный путь наверх»[454].

Впрочем, здесь есть и подвох. Безусловно, хорошие отношения ведут к счастью, но плохие, в свою очередь, тоже могут причинить очень много бед. Большинство людей сталкивались с этим в той или иной форме. Неразрешенный конфликт с коллегой, соседом по комнате или (что хуже всего) между супругами может сделать вашу жизнь настоящим кошмаром. Думайте об этом так: пусть даже ничто не осчастливит меня сильнее, чем счастливый брак, нет ничего хуже, чем брак несчастный[455].

Брак и благополучие

Брак представляет собой уникальную и особую форму человеческих отношений. На протяжении всей нашей истории почти во всех культурах решение двоих стать супругами символизировало готовность каждого направить свои эмоциональные, материальные и сексуальные ресурсы на брачные отношения и воспитание нового поколения. Какое же влияние оказывает брак на благополучие и счастье?

В последние несколько десятилетий некоторые описывали брак как «клетку» и «оковы», имея в виду, что брак способен лишить нас свободы и сделать несчастными. Но что об этом говорят исследования?

В своем основополагающем докладе «Качество жизни американцев», опубликованном в 1976 году, ученые Ангус Кэмпбелл, Филип Конверс и Уиллард Роджерс выяснили, что из всех факторов, способствующих получению радости от жизни, наиболее важными являются хороший брак и семья[456]. С тех пор десятки исследований подтвердили, что брак играет главную и положительную роль в счастливой и благополучной жизни. Один отчет, составленный на основе данных национального опроса, накопленных за шесть лет, показал, что для личного счастья человека удовлетворенность браком имеет «гораздо большее значение», чем любые другие занятия или состояния, в том числе работа, дружба, здоровье и финансовый успех[457]. Другое исследование, охватившее около 2200 взрослых американцев, позволило установить, что мужчины и женщины, состоящие в браке, более счастливы и в меньшей степени подвержены депрессии, чем их одинокие сограждане[458]. Согласно другому анализу, счастье в браке является наиболее существенным показателем психического здоровья и общей удовлетворенности жизнью[459].

Рис. 9.1. Семейное положение и счастье. Данные получены от 62 226 респондентов, принявших участие в общем социальном опросе, проведенном Национальным центром изучения общественного мнения (NORC), 1972–2021

Важно отметить, что между браком и счастьем имеется очень тесная связь, особенно в контексте социальных наук. Данные, полученные за более чем пятьдесят лет, указывают на то, что среди людей, вступивших в брак, примерно 40 % считают, что они «очень счастливы», по сравнению с менее 20 % одиночек, разведенных или живущих раздельно (см. рис. 9.1). Еще одно исследование, в которое вошли данные, полученные в период с 1972 по 2008 год, выявило похожую закономерность: вступление в брак оказалось главнейшим фактором счастья, обогнав профессиональный статус, возраст, пол, расу и годовой доход[460].

Ряд исследований показал, что это явление характерно не только для западной культуры или США. Изучая взаимосвязь между браком и счастьем у семнадцати различных народов, Стивен Стэк и Росс Эшлеман обнаружили, что во всех этих культурах и обществах «среди людей, состоящих в браке, наблюдается намного более высокий уровень счастья, чем среди неженатых и незамужних»[461]. Оценив данные, полученные от 25 000 человек из девятнадцати различных стран, Арне Мастекоса пришел к выводу, что во всех этих странах и культурах прослеживается устойчивая положительная связь между пребыванием в браке и счастьем[462]. Более современный анализ, охвативший 36 000 человек из двадцати семи стран, подтвердил все прежние наблюдения[463]. В целом в самых разных странах и культурах наблюдается одинаковая картина: люди счастливее, когда они состоят в браке.

Но постойте. Что, если прочная связь между браком и счастьем надумана и представляет собой то, что ученые называют систематической ошибкой отбора? Другими словами, может ли оказаться, что люди, вступившие в брак, счастливы потому, что были счастливы еще до того, как это случилось? В таком случае не будет ли логичным сказать, что более счастливые люди как раз и вступают в брак в первую очередь? Следовательно, счастливые люди чаще избираются в качестве партнеров для брака, чем несчастливые.

Дело в том, что систематическая ошибка отбора может объяснить некоторые, но далеко не все достоинства брака[464]. В результате проведения контролируемых измерений уровня здоровья и счастья до и после вступления в брак социологи выяснили, что сам брак также содержит в себе нечто делающее людей более здоровыми и счастливыми. К примеру, в ходе нескольких исследований за людьми наблюдали на протяжении долгого периода времени, уделяя особое внимание переходным фазам их брака и последующим разводам, которые в некоторых случаях тоже случались. Одно из таких исследований (занявшее пять лет) показало, что «у молодых взрослых, остающихся в браке… наблюдается более высокий уровень благополучия, чем у тех, кто решил развестись»[465]. В другом исследовании наблюдались похожие результаты[466]. Ученые Линда Уэйт и Мэгги Галлахер делают вывод: «Избрание счастливых и здоровых людей в качестве брачных партнеров не может объяснить значительного преимущества в психическом и эмоциональном здоровье, свойственного мужьям и женам»[467]. По-видимому, что-то в самом браке (а именно приверженность двух любящих людей друг другу) порождает ощущение счастья и благополучия[468].

Стоит сказать, что у брака есть и другие достоинства: крепкое здоровье супругов, уменьшение риска домашнего насилия для женщин (по сравнению с теми, кто сожительствует с мужчинами или находится в разводе), а также более качественная сексуальная жизнь и более высокий уровень доходов[469]. Как и в случае со счастьем, систематическая ошибка отбора не может объяснить, как именно брак связан с этими преимуществами. Поразительно, что он, по всей видимости, «вмонтирован» в человеческую природу – как раз для того, чтобы улучшить качество нашей жизни.

Безусловно, существуют и исключения. Почти у каждого есть знакомый или знакомая, которые пострадали от брака. Как мы уже говорили, пусть даже ничто не осчастливит вас сильнее, чем хороший брак, ничто в то же время не ухудшит вашу жизнь больше, как плохой брак. Даже в жизни предположительно счастливых пар бывают моменты, дни или даже времена, полные трудностей и разочарований. Однако бóльшая часть супругов, решающих остаться вместе, как правило, счастливы. В целом подавляющее большинство браков относительно удачны, да и вероятность обрести счастье в браке выше, чем поодиночке.

Обобщая выводы, сделанные в ходе огромного множества исследований, можно сказать, что концепции счастья, благополучия и удовлетворенности сложны и многогранны. Существует огромное количество факторов, влияющих и воздействующих на эти эмоциональные состояния (среди прочего – деньги, здоровье и образование). Все же я хочу верить, что мне хоть в какой-то степени удалось донести до вас важность отношений для счастья и благополучия. Так где же берут начало эти характерные свойства отношений, столь благотворные для нас и помогающие нам получать радость от жизни?

Отчасти они должны проистекать из нашей эволюции. Вероятнее всего, они в какой-то мере представляют собой расширенную версию тех неизбежно глубоких и теплых отношений между родителями и детьми, над которыми пришлось поработать человеческому роду, чтобы обеспечить выживание нового поколения. Мы можем быть уверены в этом еще и потому, что тесные социальные связи всегда служили нам верой и правдой. Как уже было отмечено, наши предки столкнулись с рядом непредсказуемых вызовов. Резко меняющийся климат, травмы и ранения, нападение диких зверей – все это делало жизнь невероятно опасной, из-за чего наиболее сплоченные группы и семьи имели больше шансов остаться в живых. Как следствие, серьезные отношения приносили – и продолжают приносить – огромную пользу[470].

Учитывая главную цель этой книги, крайне важно мыслить именно в таком направлении. Выражаясь точнее, мне бы очень хотелось, чтобы вы усвоили и поняли именно эту мысль: огромное количество свидетельств доказывают, что наши отношения – это важнейший фактор нашего счастья и благополучия. Если за них ответственна эволюция (а судя по всему, это так), то самые близкие наши отношения – семейные – неминуемо будут оказывать наиболее мощное влияние на наше психическое здоровье и счастье, независимо от того, хорошим будет это влияние или плохим[471]. Именно так мы устроены психологически и эволюционно. Именно такими мы созданы.

Об этом говорит огромное множество фактов. Например, в 2019 году Исследовательский центр Пью провел исследование в надежде выяснить, что люди считают наиболее важным и приятным. Специалисты опросили примерно 19 000 взрослых из семнадцати стран, задавая всем один и тот же вопрос: «На данный момент что в своей жизни вы считаете важным и приятным? Что и почему вас поддерживает?» Наверное, вы уже догадались, какой ответ был наиболее частым: семья и дети[472]. В похожем опросе, проведенном Центром Пью среди американцев, 69 % взрослых упоминали семью, когда отвечали на вопрос, что дает им ощущение смысла жизни. Этот ответ встречался вдвое чаще, чем второй по значимости: карьера (ее упоминали 34 %)[473].

Для большинства из нас выбор семьи очевиден сам по себе. Лично я точно знаю, какие части моего дня сопряжены с наибольшим смыслом и наивысшей важностью. Почти всегда это возвращение домой с работы, а затем общение с женой и пятью детьми – от веселья с мальчишками до интеллектуальных бесед с моими девочками-подростками и редких, но драгоценных мгновений, полных тепла, любви и глубокого смысла, когда мне удается поговорить по душам с женой.

Счастье и дети

Многие так называемые «эксперты» в области психического здоровья заявляют, что, если вы хотите быть счастливым, вам лучше избегать рождения детей. Действительно, в списках многих исследований, посвященных уровню субъективного благополучия, бездетные пары располагаются немного выше тех, у которых есть дети[474]. Чем объяснить это, если мы говорим, что семья является источником нашего счастья?

Взаимосвязь между рождением детей и счастьем не так проста. Конечно, многое также зависит от терминов – и в нашем случае термин «счастье» и правда может быть не очень удачным. Возможно, лучше будет сказать, что родительство служит источником смысла и вознаграждает того, кто не избегает его. Кроме того, многим родительство не доставляет удовольствия в том смысле, в каком его доставляет, например, отдых на пляже. Родительский долг редко позволяет расслабиться – а зачастую оборачивается серьезным стрессом. Даниел Гилберт, изучающий психологию в Гарварде, пишет: «Хотя родительство часто вознаграждает нас, оно, как правило, представляет собой довольно скучное и бескорыстное служение. Потребуются десятилетия, чтобы дети начали благодарить нас за то, что мы для них делаем»[475].

Все же отвечая на вопрос о том, что делает жизнь осмысленной или приносит настоящую радость, большинство людей говорит о детях. Когда Исследовательский центр Пью провел опрос среди 5000 взрослых, оказалось, что, говоря о детях, родители вдвое чаще отмечали «важность и ценность» проведенного с ними времени, чем когда речь заходила о работе[476]. В другом исследовании удалось выяснить, что чем больше времени родители посвящали заботе о детях, тем более осмысленной им казалась их собственная жизнь[477]. Более того, взрослые, имеющие детей, как правило, считали жизнь более значимой и ценной, чем те, у кого детей не было.

Стоит сказать еще и о том, что мнимая связь между родительским статусом и недовольством жизнью, по всей видимости, в большей степени обусловлена культурными и экономическими факторами, а не является изначальным и непреложным свойством человеческой природы. Наша культура радикально изменилась за последние два столетия, и, возможно, ярче всего эти перемены отразились на отношении к детям. Две сотни лет назад родители рассчитывали на то, что дети будут приносить им пользу в экономическом плане, вкладывая деньги в общую «копилку» семьи. В наше время от детей ждут лишь того, что они будут играть, делать домашнее задание и что с ними, дай Бог, ничего не случится[478]. Вместо того чтобы вносить вклад в жизнь семьи, дети стали потребителями дорогостоящих товаров и услуг: музыкальных инструментов и репетиторов, дорогостоящих видеоигр и электроники и, наконец, самое страшное – обучения в колледже. Приблизительно за последние сто лет расходы на воспитание детей подскочили до небес. Это и привело к тому, что многие стали воспринимать детей как непосильное экономическое обязательство.

Наблюдая за этими культурными переменами, некоторые ученые пришли к выводу, что именно финансовый стресс, вызванный рождением и воспитанием детей, связан с тем, что по уровню счастья родители немного уступают бездетным людям. Один из таких ученых – Дэвид Бланчфлауэр, экономист из Дартмутского колледжа. Когда он и его коллега Эндрю Кларк проанализировали результаты опроса (в нем приняли участие более миллиона человек), оказалось, что даже с учетом финансового стресса среди родителей наблюдается тенденция к тому, чтобы быть счастливее бездетных людей одного с ними возраста[479]. «Не дети делают вас несчастными, – сказал Бланчфлауэр в интервью журналу “Атлантик” в 2019 году, – а те проблемы и расходы, что их сопровождают. Вам приходится покупать молоко и подгузники. Отсюда и неразбериха в финансах, и все сопутствующие трудности»[480].

Еще один культурный фактор, объясняющий связь между родительством и снижением «уровня счастья», – это совмещение обязанностей в семье и на работе. Пусть даже сегодня уровень изобилия в США несопоставим с тем, что был сто лет назад, взрослые (особенно женщины, но в целом это касается и мужчин) проводят все больше и больше времени, работая вне дома. На протяжении последних десятилетий многим (особенно тем, кто трудился на низкооплачиваемой работе) приходилось работать большую часть дня, чтобы оплатить свои счета и просто дожить до завтра. В результате предполагаемый баланс «работа-жизнь» (ультрамодный термин в современном корпоративном мире) стал яблоком раздора. В странах, где трудовая политика более внимательна к институту семьи (среди прочего это внимание выражается в предоставлении продолжительного и оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком и отцу, и матери), рождение и воспитание детей приносило бы больше статистического счастья[481]. Если бы правительство, политики и культурные деятели, формирующие общественное мнение, были способны помочь нам в решении этой проблемы, люди, имевшие детей, были бы счастливее, чем бездетные.

Можно рассмотреть эту проблему под другим углом и поговорить о ней на языке экономики. Один из способов узнать, действительно ли человеку понравилась покупка, – спросить, приобретет ли он этот товар снова. Если нет, то покупка, скорее всего, не смогла сделать его счастливым – так называемое «раскаяние покупателя». Но подавляющее большинство опрошенных (91 %) ответили «да», когда их спросили, согласились бы они иметь детей, если бы знали, через что в связи с этим придется пройти. Выходит, что родителям не свойственно «раскаяние покупателя». В то же время среди бездетных чрезвычайно распространено «раскаяние некупившего». Когда бездетных взрослых старше сорока лет спрашивали, решили бы они остаться бездетными, если бы могли прожить жизнь снова, более двух третей сказали, что предпочли бы иметь детей[482].

Исследований, посвященных взаимосвязи родительства и счастья (удовлетворенности жизнью), довольно много, и все они очень сложны. С воспитанием детей часто связаны не самые приятные ощущения, но сам по себе родительский статус дарит невероятное блаженство (по крайней мере может его подарить). Большинство родителей признают, что ради детей приходится идти на невообразимые жертвы, но взамен они дают чувство глубокой радости и осмысленности бытия[483].

(Обманчивая) жажда статуса и материальных благ

Если отношения (особенно с семьей) действительно так важны для счастливой жизни, почему мы так любим их разрушать? Почему в мире так много разобщенных и проблемных семей?

Одна из причин гибели человеческих отношений заключается в дуальном потенциале человеческой природы. Как уже было сказано в предыдущих главах, мы по природе своей склонны к эгоизму, агрессии, жестокости и скупости. Очевидно, что подобные свойства характера пагубны для самых близких отношений. Эгоистичные влечения сильны, и зачастую они заставляют нас вступать в конфликт с теми, кого мы любим больше всего на свете.

Другая причина заключается в том, что в западной культуре очень высоко ценится экономический и социальный статус. Многие посвящают бóльшую часть времени карьере и работе – и в то же время многие вынуждены это делать, чтобы сводить концы с концами. В довершение всего, некоторые делают это, потому что нам как виду свойственна ненасытная жажда статуса и материальных благ. Вот что писал об этом Адам Смит: «Если стремление к пище ограничивается у каждого человека небольшой вместимостью желудка, то стремление к удобствам и украшению жилища, одежды, домашней обстановки и утвари не имеет, судя по всему, предела или каких-либо границ»[484].

Если не проявить осторожности, стремление к статусу и материальным благам может навредить нашим личным и семейным отношениям. Пусть даже профессиональные достижения действительно способны в какой-то степени укрепить наше счастье и благополучие, это не идет ни в какое сравнение с тем удовольствием, которое приносят нам искренние и благотворные личные отношения, особенно с семьей. «Борьба за индивидуальный статус, – как писал ныне покойный психиатр из Гарварда Арман Николи, – в конечном итоге оказывается пустой и исполненной разочарований, если он обретается за счет отношений»[485].

Недавние культурные революции не привели нас к хорошей жизни. В 1960–1970-х годах мы снова сосредоточили внимание на личном, и только на нем одном. И ученые, и иконы стиля в один голос твердили, что счастье и смысл жизни можно обрести лишь в выражении и удовлетворении своих личных желаний. Обязательства перед семьей – особенно те, которые возлагают на нас брак и дети – часто мешали их реализации. Карл Роджерс, один из наиболее влиятельных психологов минувшего XX столетия, с ошеломляющей уверенностью заявлял: «Единственно важный вопрос: приносит ли мой образ жизни удовлетворение мне самому, и отражает ли он то, чем я являюсь?»[486] Другие психологи и философы были только рады одобрить его эгоцентричность[487].

Вслед за этим резко снизилась наша приверженность семье и общине – и начал набирать силу индивидуализм. Во второй половине XX века частота разводов в США почти удвоилась. За тот же период коэффициент рождаемости снизился почти на 50 % – шокирующее падение. Упали и показатели нашей приверженности широким сообществам: сократилась доля людей, свидетельствующих о причастности к той или иной организации и посещающих церковь. Кроме того, мы стали тратить на благотворительность гораздо меньшую часть дискреционного дохода[488].

Чего же мы добились как общество? За последние шестьдесят лет заметно возрос уровень дохода, а также доступность образования и культурного отдыха. Появилось больше свободного времени. Но сделало ли нас это счастливее? Скорее даже наоборот. Значительно вырос уровень депрессии и тревожности. Последние 25 лет в США наблюдается стремительный рост числа самоубийств, а уровень смертности от передозировки наркотиков (употребление которых было названо медленным самоубийством[489]) достиг уровня эпидемии.

Одно кажется несомненным: чем больше людей стремится достичь личного счастья за счет отношений, тем больше у них появляется социальных проблем и тем меньше счастья они испытывают в действительности[490]. Вероятно, именно об этом психологическом феномене Иисус говорил: «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее»[491].

Подведем итог: наша когнитивная психология формировалась в тот период эволюционного прошлого, когда жизненно важных ресурсов было невероятно мало. Из-за этого мы иногда интуитивно склонны верить в то, что обилие материальных благ сделает нас счастливее. Именно в силу этой психологической «прошивки» мы полагаем, что стоит лишь получить еще немного материальных благ, еще высокую должность, еще одну желанную награду – и тогда мы наконец станем счастливы. Но современные психологические исследования неоднократно и ясно давали понять, что стремление к статусу и материальным благам не ведет к долгосрочному счастью и не дает почувствовать радость жизни. По большей части весь раздор и вред, которые мы наносим себе и тем, кого любим, проистекает из этой когнитивной иллюзии.

Безграничная свобода – не путь к безбрежному счастью

Еще одна когнитивная иллюзия, которая часто отдаляет нас от счастья и сбивает с пути к нему, – это обманчивая, но соблазнительная убежденность в том, что, обладая неограниченной свободой, мы наконец обретем его. Подобный взгляд на жизнь являет собой ловушку «сохранения права выбора». За последние несколько десятилетий современная психологическая наука убедительно показала, что в некоторых ситуациях сохранение права выбора не усиливает чувство счастья, а лишь ослабляет его[492].

В качестве показательного примера рассмотрим авторитетное исследование, которое в 2002 году провели Даниел Гилберт и Джейн Эберт. Студентов, принявших в нем участие, попросили пройти краткий курс по фотографии (дело было еще до того, как все начали разгуливать с камерами высокого разрешения, встроенными в мобильные телефоны). В завершение курса студенты должны были сделать два качественных снимка, важных лично для них. Они знали, что один снимок им позволят оставить себе, а второй придется отдать организатором курса как доказательство пройденного обучения. Студенты могли выбирать, какую фотографию оставить. Половине сказали, что решение, которое они примут, должно быть окончательным (группа «твердого решения»), другой половине – что при желании они смогут поменять фотографии через несколько дней (группа «сохранивших право выбора»). В дальнейшем всех студентов спрашивали, нравятся ли им выбранные снимки. Возможно, вы подумали (как подумали все участники исследования), что студенты, которым предоставили право выбора, уже в силу этого были более довольны и счастливы – в конце концов, если бы им разонравился снимок, они потом могли бы просто обменять его на другой. Но оказалось, что студенты, принявшие «твердое решение» выбрать один из снимков, чувствовали себя более довольными, чем те, за кем оставалось право выбора. Возможно, еще удивительнее было то, что, даже когда время, в течение которого снимки можно было поменять, истекло, студенты, твердые в своем выборе с самого начала, были довольнее тех, кто мог изменить решение.

Один из ключевых выводов, к которому пришли Гилберт и Эберт, заключался в том, что ответственность за решение, как правило, приносит человеку больше счастья. Свою точку зрения они объясняют при помощи аналогии:

«Если бы каждое яблоко имело заранее определенную сладость, то принятие решения о выборе яблока сводилось бы к попытке установить степень его сладости, и поскольку такие попытки могут быть неудачными, возможность поменять надкусанное яблоко стала бы бесценным преимуществом. Но дело в том, что яблоки, приобретенные без права на возврат, оказываются слаще тех, которые вы просто пробуете. Конечно, соотношение фруктозы и целлюлозы – объективный фактор и неотъемлемое свойство яблок, но переживание ощущения сладости – это субъективное свойство, которое усиливается, когда просто яблоко становится моим яблоком»[493].

Другими словами, иногда необходимость совершения выбора усиливает наше удовлетворение от совершения этого выбора. Несомненно, зачастую чем больше свободы, тем лучше. Это особенно справедливо, если мы говорим о деспотичных государствах, ограничивающих базовые человеческие права: свободу слова, свободу вероисповедания и свободу собраний. Однако в западных демократических обществах можно наблюдать крен в обратную сторону. Стоит признать, что, если вы желаете достичь счастья и удовлетворенности жизнью, решительный выбор может оказаться лучше свободы выбора.

Возможно, кто-то скажет, что контролируемый эксперимент со студентами и фотоснимками не позволяет нам утверждать, что максимальная свобода не равна счастью. Однако эта базовая концепция проявляет себя и в реальном, не постановочном мире. Пожалуй, самым наглядным примером ее правоты выступает соотношение выгод и потерь при браке и сожительстве. В свете революций 1960–1970-х годов многим социологам сперва казалось странным, что пары, вступившие в брак, более счастливы и довольны, чем те, кто просто сожительствовал. Подобное наблюдение подтверждалось множеством исследований в самых разных культурах[494]. Как показал эксперимент с фотографиями, психологическая ловушка «сохранения права выбора» отчасти объясняет этот социологический феномен. В то время как брак требует решительного выбора и приверженности партнеру, сожительство (во многих случаях) явно сопряжено с сохранением права выбора[495]. С учетом огромного количества психологических исследований, говорящих об исключительной важности отношений для счастья и благополучия, нас не должен удивлять тот факт, что пары, живущие в браке, оказываются счастливее сожительствующих партнеров. При прочих равных условиях верные супружеские отношения ведут к более крепкой и счастливой связи, чем те, в которых оба партнера остаются открытыми для новых возможностей. Дэвид Брукс, колумнист «Нью-Йорк таймс», весьма удачно об этом высказался: «Люди не выигрывают от того, что им предоставили максимум личной свободы и позволили делать все, что захочется. Им гораздо лучше оставаться под покровом обязательств, выходящих за пределы личного выбора, – обязательств перед семьей, Богом, делом и страной»[496].

Как измерить счастье?

Я назову еще одну причину, по которой мы так любим рушить свои отношения, а вместе с тем губить источник своего величайшего счастья. Западная культура одержима стремлением измерять эффективность. Фрэнсис Гальтон, выдающийся психолог XIX столетия и двоюродный брат Чарльза Дарвина, однажды произнес знаменитую фразу: «Когда можете, считайте». Похоже, западное общество приняло его совет близко к сердцу. Многие люди, успешные с материальной точки зрения, с удовольствием повторяли эту мантру, в итоге оставившую отпечаток в нашей коллективной психике. Поскольку же в нас «вшито» стремление к новым высотам, работа и профессия становятся наиболее очевидным и простым способом измерить наш успех. Мы публикуем статью, отправляем в другой город партию товара, заключаем контракт или сделку. Все это позволяет нам испытывать чувство удовлетворения от достигнутой цели, которое легко осознать и измерить. Кроме того, каждое подобное достижение сопровождается кратким эмоциональным пиком, превращающимся в некое подобие зависимости, поскольку эти поддающиеся измерению реакции склонны усиливаться.

Что касается прочности отношений, то измерить ее крайне трудно. Более того, отношения – особенно с детьми и другими членами семьи – часто выстраиваются на протяжении долгого времени. Вложение времени и сил в воспитание детей или в укрепление отношений с супругом или супругой часто не приносит немедленных результатов и ощутимого чувства достижения цели, поэтому многие предпочитают направлять самые драгоценные ресурсы на деятельность, успех которой легче почувствовать и измерить. Как отмечал Клейтон Кристенсен, ныне покойный профессор из Гарварда, трата сил и времени на воспитание детей или укрепление брака «может не приносить ощутимого чувства успеха на протяжении многих лет. Из-за этого мы предпочитаем вкладывать силы в карьеру, а не в семью, тем самым ограничивая одну из важнейших частей нашей жизни в ресурсах, необходимых ей для процветания»[497].

Давайте проведем следующий мысленный эксперимент: представьте, что под конец дня у вас остается несколько свободных часов. Как вы их проведете? Закончите еще не сделанное рабочее задание? Почитаете книгу ребенку? Напишете супруге любовное письмо? Если мы ответили на него так же честно, как я, результат может показаться немного тревожным – и, вероятно, не обещающим долгой и безоблачной радости.

На протяжении веков философы и ученые спорили об истоках человеческого счастья. Но, как мы уже поняли, счастье – штука непростая, причем разные люди (и в разных исследованиях) определяют его по-разному.

Возможно, лучше задать другой вопрос: «Как прожить хорошую жизнь?» Хорошая жизнь – это не просто череда подъемов и падений. Это также не попытка достичь высшей точки удовольствия или избежать трудных и болезненных переживаний. Это жизнь, приносящая глубокую радость, осмысленная и наделенная целью. Чтобы прийти к ней, порой приходится жертвовать чем-то приятным и важным.

Если мы спросим себя, из чего состоит хорошая жизнь, большинство людей вспомнят о своих семьях. Видимо, это следствие пути, по которому вела нас эволюция. Так мы были сотворены.

Глава 10

Хорошее общество

В конце 1840-х годов Джон Хамфри Нойес основал общину Онайда, воплотившую в себе одну из самых долгих попыток воссоздания общинной жизни в истории США. Будучи проповедником, Нойес полагал, что совершенная общественная система возможна и в земном мире. Сам он родился в Вермонте в 1811 году. Позже, испытав ряд личных религиозных переживаний, он поступил в Йельский университет, где начал изучать теологию. В каком-то плане идеи Нойеса были невероятно прогрессивны: он выступал сторонником более эгалитарного взгляда на роль женщины в обществе и даже участвовал в организации одного из первых аболиционистских обществ в США. Однако по многим другим вопросам во время учебы в Йеле он занимал все более жесткую и радикальную позицию, граничащую с анархией и мятежом («Я отрекся от деятельного сотрудничества с ними [правительством США].

Они – угнетатели той земли, на которой я сейчас живу»; «Моя надежда на тысячелетнее царство Христа начинается… с ниспровержения этой нации»[498]). Еще более странные и радикальные его идеи – в том числе вера в собственную безгрешность[499], привели к тому, что профессора заклеймили как еретика и исключили из Йельской школы богословия[500].

Это происшествие не смутило, а скорее раззадорило Нойеса[501]. Вскоре он вернулся в Вермонт, где и приступил к устроению нового общественного порядка. Нойес хотел разрушить институты семьи и брака в надежде, что после этого «верность выйдет за пределы семейного круга, распространившись на всю общину»[502]. Решив, что его «особые отношения с Богом избавляют его от необходимости подчиняться традиционным моральным нормам»[503], Нойес учредил в кругу последователей так называемый «групповой брак», предполагавший, что каждый мужчина в общине находится в браке (благословенном Богом) с каждой женщиной. Частая смена сексуальных партнеров одобрялась, если оба взрослых давали на это согласие. Активно поощрялся и контроль рождаемости – под видом принуждения мужчин к самодисциплине. Вскоре этот противоречивый подход к устроению семейной жизни привел к конфликту с соседями вермонтской общины, из-за чего Нойес и его последователи перебрались в город Онайда, расположенный в северной части штата Нью-Йорк, примерно в пятнадцати километрах к востоку от города Сиракьюс.

В Нью-Йорке Нойес трудился не покладая рук, стремясь завоевать сердца новых сторонников. Со временем община Онайда расширилась почти до трехсот человек, а еще в нескольких городах (Уоллингфорд, штат Коннектикут; Ньюарк, штат Нью-Джерси, и Бруклин, штат Нью-Йорк) возникли дочерние общины.

Уже в Онайде Нойес преобразовал систему группового брака и создал механизм для приема новых членов в общину. Когда подростки приближались к взрослому возрасту, для них подбирались партнеры, часто намного старше и опытнее, чем они. Те, чья верность религиозному ордену была не столь очевидной, нередко оказывались в паре с более ревностными представителями общины, которые должны были укрепить их веру. Соития жестко контролировались и даже фиксировались в списках, причем каждое осуществлялось с предварительного одобрения самого Нойеса или главных старейшин.

Члены общины были вынуждены получать разрешение, чтобы завести ребенка, при этом дети должны были жить отдельно от родителей и воспитываться членами общины совместно. Решение о рождении и воспитании потомства выносилось официальными комиссиями. В основу всех этих нововведений легла уверенность Нойеса в том, что естественная для человека приверженность семье прямо противоречит принципам построения крепкой общины. Он решил, что сможет укрепить всеобщую приверженность высшему общественному порядку, ослабив природную связь между взрослыми и их потомками.

Вскоре Нойес понял, что заставить человека отказаться от присущих ему наклонностей, неотъемлемо связанных с самой сутью нуклеарной семьи, не так-то просто. Ревность всегда давала о себе знать, и даже сам Нойес не мог от нее избавиться. Молодым людям «часто казалась невыносимой даже сама мысль о том, чтобы делиться с кем-то своими возлюбленными»[504]. Один шестнадцатилетний мальчик угрожал убить себя, если его любимая будет с кем-то еще[505]. Решить проблему пытались постоянными проповедями о «злой природе» исключительного характера отношений, или, как его еще называли, «идолопоклоннической любви». Нойес решил ужесточить ранее принятые обычаи, чтобы люди продолжали вести себя в соответствии с его представлениями о правильной жизни в общине. Пары, стремившиеся к единобрачию, наказывались публично. Некоторые молодые люди просто убегали: как правило, все они хотели иметь сексуальные отношения с одним человеком и отказывались вступать в связь с теми, кто часто был на целое поколение старше их.

Кроме того, система совместного воспитания и обычай, заставляющий детей жить отдельно от родителей, рождали конфликты и недовольство, особенно среди женщин (Нойес полагал, что инстинктивное собственничество, свойственное матерям по отношению к их детям, препятствует всеобщему счастью). В одном из дневников мы находим запись о том, как мать, сумев ненадолго остаться наедине с сыном, расплакалась и спросила: «Сынок, ты любишь меня?» Впоследствии мальчик вспоминал об этом мгновении: «Лед в моем сердце полностью растаял. Вся бесчувственность сразу ушла. Я потянулся к маме и обнял ее за шею. Помню, как крепко она держала меня… как будто хотела, чтобы я всегда оставался в ее объятиях»[506].

Другая мать писала о том, как из раза в раз продолжала уступать «материнскому духу, порождавшему эгоизм и идолопоклонничество»[507], навещая свою дочь чаще, чем это было позволено. В наказание ей запрещали видеться с дочерью на протяжении дней и даже недель. Позже в своем дневнике ее дочь вспоминала о том, как, мельком увидев мать после двухнедельной разлуки, она «с криком бросилась к ней». Понимая, что за нарушение правил общины их разлучат снова, мать попыталась убежать. Однако дочь «устремилась следом» и, подбежав к матери, обхватила ее колени. С криком и плачем она просила маму не уходить, пока некто [предводитель общины], услышав шум, не пришел и не увел ее[508]. Другие записи позволяют предположить, что подобные случаи не были редким явлением.

Несмотря на такую неестественную форму семейной жизни, члены общины Онайда были очень трудолюбивы. Как и во многих утопических экспериментах того времени, частная собственность была в ней упразднена – всем владела община. В культуре общины Онайда работа ценилась как приятный и почетный долг. Ее участникам удалось основать несколько успешных деловых предприятий, одно из которых и по сей день остается в числе крупнейших изготовителей столового серебра в мире.

Эксперимент резко оборвался в 1879 году, спустя тридцать лет после основания общины в сельской глубинке штата Вермонт. Однажды летом посреди ночи Нойес сбежал из общины в Канаду. Он был встревожен растущей угрозой судебного преследования со стороны соседей, взбешенных его нетрадиционными учениями, а передать управление общиной в руки сына ему так и не удалось. О бегстве не знал почти никто, кроме нескольких самых верных последователей. Без Нойеса, с его харизмой и силой воли, вся культура общины испарилась в мгновение ока. Уже спустя два месяца после его тайного побега в Канаду групповой брак и совместное воспитание детей были отменены, и пусть даже ряд деловых предприятий, основанных членами общины, просуществовал еще какое-то время, с нетривиальным общественным строем наконец-то было покончено.

В предыдущей главе мы успели поговорить о том, что способствует построению хорошей жизни. Это непростой вопрос. Свою роль играет и богатство, и здоровье, и образование, и множество других факторов. Однако самый важный из них – отношения. Поскольку нашу природу (я не перестану повторять это на протяжении всей книги) сформировала эволюция, те люди, с которыми нас связывают тесные семейные узы, наиболее важны для нас как в биологическом, так и в эволюционном плане. Следовательно, мы можем утверждать, что те же семейные отношения играют решающую роль в достижении хорошей жизни.

Теперь я предлагаю несколько сменить фокус и сосредоточиться на том, что способствует формированию хорошего общества. Зигмунд Фрейд утверждал, что хорошая жизнь и хорошее общество несовместимы[509]. К счастью, он ошибался. Результаты многочисленных социологических исследований свидетельствуют о том, что семейные отношения являются важнейшим залогом не только хорошей жизни, но и хорошего общества. Поддерживая людей, стремящихся укрепить отношения – особенно отношения с семьей, – мы не только способствуем их счастью, но и позволяем им стать лучше. Другими словами, мы помогаем им выбрать альтруизм, а не эгоизм, сотрудничество, а не агрессию, щедрость, а не жадность, честность, а не лукавство, и т. д. Позже мы увидим, что наиболее ярким примером такой поддержки становится помощь мужчинам в укреплении их отношений с детьми.

Но что я имею в виду, говоря о «хорошем обществе»? Что вкладываю в этот термин?

Это еще один сложный вопрос. У большинства из нас есть хоть какое-то представление о том, каким должно быть хорошее общество. Оно должно обеспечивать защиту уязвимым. Ценить правду и справедливость. Предоставлять людям максимум возможностей быть счастливыми. Кроме того, хорошее общество поощряет право человека на выбор – до тех пор, пока этот выбор не наносит другим вреда и не нарушает их прав. В числе прочих важных ценностей такого общества – безопасность, возможность развиваться, неприкосновенность частной жизни, социальная вовлеченность и т. д.

Проблема в том, что если мы назовем с десяток принципов хорошего общества и попросим тридцать человек распределить их от наиболее к наименее важному, мы, скорее всего, получим тридцать разных списков. По большей части именно вопрос приоритетности этих принципов привел к разделению американской политической системы на два противоположных лагеря. Но лично мне кажется, что устроители политических дебатов упускают из виду другую, более фундаментальную проблему, не позволяющую нам построить хорошее общество. Суть этой проблемы в том, что темные стороны человеческой природы – эгоизм, жадность, лживость, агрессия и прочие – отдаляют нас от всеобщего благополучия. И хотя многие уважаемые люди до сих пор не могут прийти к согласию в том, какие принципы наиболее важны для построения хорошего общества, почти все они согласятся с тем, что, если бы у нас был способ, делающий людей более добродетельными, создать хорошее общество было бы намного легче (даже если нам так и не удастся прийти к общему определению этого термина)[510].

О том, как построить хорошее общество, написано много книг. В сущности, в этом состояла одна из главных целей политической философии с самого ее возникновения. Множество групп, подобных общине Онайда, сознательно отвергали знакомый общественный строй и радикальным образом меняли правила поведения в обществе в попытке создать социальную утопию. Некоторые из них объединяла глубокая религиозная вера, в то время как другие оказывались совершенно светскими. Многие из этих обществ руководствовались благими намерениями, поскольку люди, стоявшие у их истоков, прекрасно понимали, что, если привычный им строй останется неизменным, им придется и дальше мириться с вопиющими проявлениями социальной несправедливости. В других случаях обществами руководили харизматичные фанатики, чьи мотивы постепенно менялись под влиянием неуклонно возраставшей жажды власти. В начале XIX века американские сообщества, проникнувшиеся новым духом независимости, проводили десятки утопических экспериментов, намереваясь полностью преобразить социальные механизмы и нравы людей. Помимо общины Онайда, существовали Брукфарм, общины шейкеров, колония в заливе Раритан, колония в Нью-Филадельфии, Общество гармонии и приверженцы свободной любви в Дэвис-хаусе. Многие из этих экспериментов по созданию общин руководствовались достойными целями и были открыты передовым идеям, связанным с отношением к женщинам и устранением частной собственности. Однако все они потерпели крах, и, как правило, в течение года (община Онайда, продержавшаяся несколько лет, была одним из редких исключений)[511].

Вряд ли их провал можно объяснить какой-то одной причиной. Впрочем, у большинства из этих экспериментов была общая черта: их участников вынуждали отказаться от близких семейных отношений. В связи с этим во многих группах радикально менялось отношение к сексу. Где-то (например, в общине Онайда) поощрялась смена сексуальных партнеров, а естественное стремление к исключительному характеру отношений оказывалось под запретом. С другой стороны, такие группы, как колония в Нью-Филадельфии, Общество гармонии и шейкеры, выступали за абсолютное воздержание. Предводители этих общин полагали, что ослабление связей между супругами позволит укрепить связь внутри всей общины. Именно поэтому духовные лидеры некоторых общин стремились ослабить связь между родителями и детьми, насильно принуждая их жить в отрыве друг от друга[512]. Как показал пример общины Онайда, этот подход был ошибочным – и, более того, привел к обратным результатам[513].

Мы уже говорили, что родственный отбор лежит в основе глубочайших форм любви, доверия, верности, доброты и многих других положительных качеств, присущих нам в силу нашего биологического устройства. Мы от природы «запрограммированы» на то, чтобы любить наши семьи и заботиться о них больше, чем обо всем остальном. Это – следствие нашей эволюции. В то же время общества, стремящиеся исказить сокровенные формы любви, оказываются нежизнеспособными. Развивая данную мысль, можно сказать, что те общества, в которых поощряются здоровые семейные отношения, со временем получают значительное преимущество. Это происходит как минимум по двум причинам: 1) мужчинам помогают расходовать агрессию таким образом, чтобы это приносило всем пользу; 2) создаются условия, способствующие благополучию детей.

Отцовство: совершенствование мужчины

Поскольку многими глубинными аспектами нашего лучшего «я» мы обязаны течению эволюции, сформировавшей семейные отношения в известном нам виде, логично было бы предположить, что лучшие стороны характера взрослого человека раскрываются именно в тот момент, когда он активно вовлечен в воспитание своих детей и работу на благо своей семьи. Это предположение подтверждается огромным множеством социологических исследований. В сущности, семейная жизнь представляет собой наиболее мощный и действенный способ совершить выбор в пользу лучших черт нашего характера. Это особенно справедливо в отношении мужчин, ответственных за бóльшую часть социальных проблем в большинстве культур. Вероятность совершения поджога мужчиной в пять раз выше, чем женщиной; воровства – в семь раз; убийства – в десять раз и изнасилования – в восемьдесят с лишним раз[514]. Кроме того, свыше 90 % заключенных составляют мужчины[515].

Вместе с тем, когда мужчины «пускают корни» и становятся отцами, их характер часто меняется – неуловимо, но весьма значительно. Создается впечатление, что отцовство направляет мужскую энергию и агрессию в созидательное русло, приносящие благо всему обществу. Более того, из опыта многих культур мы знаем, что мужчина-отец становится менее эгоистичным и более социально ответственным[516].

Безусловно, просоциальному поведению, направленному на благо общества, способствует не сам факт появления детей на свет – необходимо, чтобы мужчина также принимал участие в их воспитании. К сожалению, биологическая связь с ребенком у мужчин намного слабее, чем у женщин, поскольку им не приходится жертвовать таким количеством сил ради физического зачатия нового человеческого существа. Чисто биологически мужчина может внести свою лепту в зачатие ребенка всего на несколько минут, а нередко бывает и так, что, зачав ребенка, он даже не знает об этом. Для женщины подобный сценарий никак невозможен, поскольку она вносит в развитие своего потомства невероятный биологический вклад. На протяжении большей части года она вынашивает, а затем рожает и кормит ребенка грудью, еще больше укрепляя возникшую между ними биологическую связь. Таким образом, можно сказать, что биологическая связь ребенка с матерью намного прочнее, чем его связь с отцом. У женщин эмоциональная связь с детьми крепнет сама собой – в силу значительного биологического вклада в их воспитание. Что касается мужчин, то их связь с ребенком, напротив, остается сравнительно слабой. Почти во всех культурах мужчины с большей вероятностью, чем женщины, начинают проявлять отстраненность и равнодушие в отношении потомства. Для того чтобы усилить связь с ребенком и закрепиться в роли отца, мужчине необходимо сильное воздействие со стороны общества и культуры. На протяжении почти всей человеческой истории этой цели служил институт брака.

Лишь после стремительного роста числа разводов, произошедшего в конце XX века, ученые до конца осознали, насколько важен брак для связи отцов и детей. Для мужчины самый очевидный способ участвовать в жизни ребенка – это жить с его матерью. Однако в случае развода родители, как правило, начинают жить раздельно. С начала XX столетия дети таких родителей, как правило, остаются с матерями, даже в условиях так называемой совместной опеки[517]. Их отношения с отцом в таком случае часто сводятся лишь к телефонным звонкам, встречам в выходные и выплате алиментов[518]. Как пишет (опираясь на личный опыт) журналист Соломон Джонс, после развода отцовство превращается в «разорванный гобелен любви и разлуки, желания и боли». Джонс вспоминает, что жизнь вдали от ребенка «была мучительна, поскольку отцовская любовь к потомству зачастую выражается через заботу и защиту, которые сложно реализовать на расстоянии». «Отцовство, – заключает он, – оказывается наиболее благотворным, когда осуществляется в паре с материнством и скреплено с ним браком, словно печатью»[519]. Исследования свидетельствуют о том, что опыт Джонса типичен для разведенных отцов, которые проводят со своими детьми гораздо меньше времени, чем женатые[520]. Как правило, если мужчина терпит неудачу в браке, он также терпит неудачу и в роли отца[521]. Один социолог даже заметил, что попытки собрать данные о мужской фертильности, «к сожалению, редко оказываются успешными, поскольку многие мужчины просто забывают о детях, которые не живут вместе с ними»[522].

Масса социологических данных свидетельствует о тесной связи между браком и родительством, особенно в случае мужчин[523]. Некоторые исследователи даже говорят об этой связи как о «комплексной сделке»[524]. Более того, качество брака во многом определяет вовлеченность мужчины в жизнь детей[525]. По-видимому, комплексное соглашение о браке и отцовстве окультуривает мужскую природу и направляет ее потенциал на полезные для общества цели. Вот что говорит об этом один из специалистов:

«Семейная жизнь – то есть брак и воспитание детей – играет важную цивилизующую роль в жизни мужчины. Для успешной семейной жизни необходим контроль недопустимых мужских страстей. Мужчина-семьянин должен развить в себе те черты характера, которые позволят ему обеспечить семью экономически: рассудительность, склонность к сотрудничеству, честность, стремление брать на себя обязательства и готовность к самопожертвованию. Кроме того, брак позволяет мужской энергии сосредоточиться в одной точке, а наличие ребенка, как правило, требует от мужчины подавать хороший пример»[526].

Интересно, что даже в отсутствие детей брак оказывает на мужчин сильное просоциальное влияние. Впрочем, брак и отцовство, по-видимому, неразрывно связаны. Например, многие мужчины смело утверждают, что после вступления в брак откажутся от вредных привычек. Они рассчитывают, что вместе с браком в их жизнь придут и родительские чувства, и обязанность подавать достойный пример своим будущим детям. Данные социологических исследований говорят о том, что мужчины по большей части сдерживают подобные обещания и, вступив в брак, ведут себя менее агрессивно и вольно, чем прежде[527].

Почти все доступные для измерения показатели свидетельствуют о том, что женатые мужчины ведут себя лучше, чем холостяки, не связанные семейными отношениями[528]. Несомненно, многие мужчины приносят обществу огромную пользу, даже не вступая в брак, однако в среднем вероятность того, что женатый мужчина совершит какое-то преступление, меньше, чем в случае с неженатым мужчиной, не ограниченным семейными обязательствами[529]. Мужчины, вступившие в брак, реже страдают от заболеваний и инвалидности (поскольку меньше пьют и курят), а кроме того, они реже попадают в тюрьму[530].

К несчастью, отказ от брака и семейной жизни, наблюдавшийся в последней половине XX столетия, сопровождался заметным ростом случаев преступлений и арестов, а также депрессий и других форм психических заболеваний[531]. Один ученый отмечает: «Кто-то может оправдывать современный рост безотцовщины новомодными призывами к самореализации и обещаниями счастья. Все же, как можно заметить, счастливее от этого никто не стал, и в первую очередь это касается мужчин»[532].

Культурные влияния были не единственной причиной отказа от брака и семейной жизни во второй половине XX века. Вероятно, свою роль сыграли и экономические факторы. Многие профессии, связанные с производством материальных благ, перестали быть востребованными, из-за чего мужчинам стало намного сложнее обеспечивать свои семьи. Согласно данным одного исследования, улучшение ситуации на рынке труда повышает шансы мужчины на вступление в брак[533]. Кроме того, брак позволяет мужчине стать по-настоящему взрослым и укрепить связь с ребенком.

Что же делает браки и отцовство особенными – и почему они, в свою очередь, делают мужчин лучше? Во-первых, брак и семейная жизнь мотивируют мужчину на участие в делах, направленных на благо общества – в том числе на поиск хорошей работы. Наглядным примером такой мотивации выступает Даг Толби. В восемнадцать лет он работал на заводе в Индиане, жил в подвале со своими с родителями и зарабатывал чуть больше прожиточного минимума. «Мне было искренне на все наплевать, – вспоминал Даг. – Я вообще не платил по счетам». Он был доволен жизнью и не имел причин стремиться к чему-то большему – до тех пор, пока не женился. Таким образом, всего год спустя у него появилась сильнейшая мотивация улучшить свои экономические перспективы. С появлением детей это желание только усилилось. «Мне пришлось взять на себя ответственность, подумать о ком-то, кроме себя самого, и начать о них заботиться». Даг принял решение уйти с завода и завербоваться в армию, где ему платили на 50 % больше. Чтобы обеспечить семью, он активно искал все новые возможности для заработка и после окончания службы стал финансовым менеджером в центре по продаже автомобилей, увеличив свой доход вчетверо по сравнению с тем, что был в армии[534].

История Дага Толби типична. Она еще раз подтверждает то, о чем многие социологи говорили на протяжении десятилетий: брак способен преображать поведение взрослых. Брак больше, чем любое другое событие, мотивирует мужчину обеспечивать и защищать семью (и эта мотивация становится еще сильнее, когда появляются дети). Женатые мужчины работают усерднее, чем холостяки, и задумываются о стратегических целях[535]. Они чувствуют себя лучше и при этом реже идут на риски, связанные, например, с употреблением наркотиков или алкоголя[536]. Кроме того, они менее склонны к совершению преступлений[537].

Замечание об ошибке отбора

Конечно, скептики скажут, что эти достоинства не являются плодами брака – просто замуж, как правило, выходят за успешных мужчин. В конце концов, зачем женщине выбирать кого-то со склонностью к преступлениям и агрессии? Вспомните главу 9, в которой мы приводили пример систематической ошибки отбора: исходя из того, что более «мотивированные» и работающие на благо общества мужчины с бóльшей вероятностью избираются в качестве партнеров для брака, мы делаем вывод, что своими достоинствами (крепкое здоровье, взвешенное и просоциальное поведение, высокая зарплата) мужчина обязан браку, хотя они свидетельствуют лишь о том, что одни мужчины являются более предпочтительными партнерами, чем другие.

Возможно, в этом есть доля правды, и все же подавляющее большинство исследований, проводимых на протяжении долгого времени, позволяет предположить, что лишь часть «брачных бонусов» (по некоторым оценкам, меньше половины) можно объяснить «ошибкой отбора»[538]. Другими словами, в самом браке есть нечто преображающее мужчин и позволяющее им взрослеть. Даже с учетом всех возможных различий – в образовании, этнической принадлежности, экономических факторах региона и уровне интеллекта – женатые мужчины все равно превосходят холостяков по многим социальным показателям[539]. Кроме того, исследования, в ходе которых специалисты наблюдали за одними и теми же мужчинами до и после вступления в брак, говорят о том, что брак наделяет их сильной внутренней мотивацией, позволяющей взрослеть, вести более здоровый образ жизни, а также усерднее работать и ставить перед собой стратегические цели[540]. Другие исследования показали, что женатые мужчины зарабатывают на 26 % больше, чем их братья-близнецы, оставшиеся холостыми[541]. Когда женатые мужчины разводятся, многие из преимуществ брака также ослабевают[542].

Как и брак, отцовство рождает в мужчинах сильную мотивацию обеспечить свою семью. Чтобы правильно ею воспользоваться, мужчина должен активно вовлекаться в роль отца. Об этом прекрасно знал социальный работник Чарльз Баллард. Он работал в бедных и неблагополучных районах Кливленда, где помогал отцам, не пожелавшим вступить в брак или не принимавшим участия в воспитании детей, вновь наладить с ними отношения. Традиционно принято считать, что помощь таким людям заключается в обеспечении их экономической безопасности: то есть сперва они должны найти работу, а затем уже приступать к выстраиванию отношений с ребенком[543]. Баллард и его коллеги решили повернуть эту логику вверх дном, когда поняли, перспектива воссоединения с ребенком также вдохновляет и мотивирует мужчин на то, чтобы улучшить свое положение. С 1982 по 1995 год, сочетая визиты на дом, терапевтические сессии, родительские курсы и другие подходы, Баллард помог более чем двум тысячам отцов, прежде не проявлявшим интереса к детям, выстроить с ними нормальные отношения. Если в начале курса стабильная работа была лишь у 12 % мужчин, то после воссоединения с семьей 62 % нашли работу на полный день и еще 12 % – на неполный. При этом более 95 % этих мужчин начали помогать детям финансово[544].

Эти наблюдения согласуются с истиной, уже давно известной социальным психологам: внутренняя мотивация намного сильнее внешней. С эволюционной точки зрения не существует более сильной мотивации, чем долг, призывающий обеспечить всем необходимым ваших собственных биологических потомков. Мужчинам, о которых было рассказано выше, постоянно твердили, что они должны найти работу и приносить пользу обществу. Однако для них эта мотивация оказалась сравнительно слабой, и мало кто смог грамотно ею воспользоваться. Но как только им стали рассказывать и напоминать об их отцовской (и эволюционной) роли, внутри них зажглась по-настоящему сильная мотивация улучшить свое положение.

Проект «Отцовская инициатива», который возглавил Баллард, показал прекрасные результаты. Организаторам других социальных проектов следовало бы обратить внимание на то, насколько мощная мотивация рождается внутри мужчины, когда ему помогают восстановить отношения с ребенком.

Беда в том, что подобные программы обходятся чрезвычайно дорого. Кроме того, они выглядят куда менее привлекательными, если принять во внимание, что на протяжении столетий брак самым естественным образом служил той же цели: помочь мужчине закрепиться в социальной роли отца его биологического ребенка. Возможно, все бы только выиграли, если бы мужчины просто не разводились с женами[545].

Есть и другой способ, при помощи которого брак и отцовство помогают мужчинам направить силы на благо общества. Мужчины, вовлеченные в роль отца, устанавливают связь не только со своими детьми, но и с более обширным кругом людей. Активные отцы добровольно вызываются тренировать футбольные команды, в которых играют их дети, благодаря чему знакомятся с другими родителями и укрепляют социальную жизнь своего района. Они крайне заинтересованы в том, чтобы в местах, где воспитываются их дети, царили мир и безопасность. Один ученый пришел к следующему выводу: «Отцовство должно соединить отца не только с ребенком, но и с более широким сообществом… Когда мужчины входят в возраст воспитания детей, именно через них они вовлекаются в жизнь района и его организаций»[546].

Понимание того, насколько важны брак и отцовство для про-социального поведения мужчины, побуждает нас оказать давление на правительство и прибегнуть к другим способам, чтобы вдохновить мужчин стать ответственными мужьями и отцами. В то же время мы не должны осуждать мужчин, которые не преуспели на этом пути или выбрали другой. Многие мужчины остаются холостыми или бездетными, но при этом приносят обществу немалую пользу. И хотя миру нужно больше мужчин и женщин, вступивших в брак, это не значит, что каждый мужчина непременно должен жениться и стать отцом.

Отцовство – как и материнство – преображает саму нашу суть, заставляя нас вести себя более альтруистично. Как правило, эта перемена более характерна для женщин, особенно если учесть, насколько сильна их биологическая связь с младенцем. С мужчинами такая трансформация происходит только в условиях сильных культурных санкций[547]. Каждый, кому довелось воспитывать ребенка, подтвердит, что родительство – дело невероятно сложное. Оно заставляет нас преодолевать (или, по крайней мере, откладывать) эгоистичные интересы ради удовлетворения материальных и эмоциональных потребностей малыша. В сущности, родительство – это интенсивный курс отучения от эгоизма.

Активная вовлеченность в отцовскую роль способствует взрослению мужчины и усиливает его способность заботиться и думать не только о себе, но и о других. В каком-то смысле отцовство – это самый мощный способ, при помощи которого природа побуждает мужчин делать выбор в пользу лучших своих качеств: альтруизма, терпения, доброты и заботы о других. Вот что говорит об этом писатель Дэвид Бланкенхорн: «Отцовство в большей степени, чем любое иное занятие, помогает мужчинам стать хорошими людьми: подчиняться закону, быть достойными гражданами и думать о нуждах окружающих. Если говорить более отвлеченно, то отцовство помогает направить мужественность – в частности, мужскую агрессию – на благие цели»[548].

Заботливые отцы – благо для детей

Здоровые отношения в семье делают лучше не только мужчин – они приносят пользу всему обществу, поскольку благотворно влияют на судьбу нового поколения. За десятилетия, прошедшие со времен сексуальной революции, ученые поняли, что те дети, чьи отцы занимались их воспитанием, оказываются намного успешнее своих сверстников.

Одним из первых об этом заговорил профессор Ратгерского университета, социолог Дэвид Попено. Почти все недавние статьи о важности отцовства содержат отсылки к его трудам. Свою карьеру Попено начинал в городском планировании, но был глубоко разочарован, узнав, как сильно на него влияют политические интересы. Он также понял, что поведение людей, находящихся в здании, оказывает на общество куда более сильный эффект, чем само здание. Все это заставило Попено переключиться на изучение брака и отцовства. В дальнейшем он стал одним из самых авторитетных ученых своей области, опубликовав на эту тему ряд книг и более сотни статей.

Попено уверен, что корень самых серьезных проблем в западном обществе лежит в упадке брака и отделении мужчин от их отцовской роли. Попено пытался сохранять объективность в период сексуальной революции, в ходе которой менялось отношение к роли женщин и браку. Однако его идея была абсолютно верной. Несмотря на все сложности социологических исследований, возможно, нет другой области, данные в которой были бы столь убедительны. Если говорить о последствиях для ребенка, то лучше всего, когда детей воспитывают биологические родители, состоящие в браке. Вот что говорил Попено в 2005 году:

«Я занимаюсь социологией уже много лет, и в моей практике было немного случаев, когда вся совокупность свидетельств настолько ясно указывала бы на одно – что в целом для ребенка лучше, когда его воспитывают двое родителей, отец и мать. Безусловно, есть много факторов, осложняющих это простое высказывание. Мы все знаем совершенно неблагополучные семьи, в которых у ребенка есть оба родителя. Конечно же, любящий отец или любящая мать, отдавая все силы благополучию ребенка, может помочь ему достичь зрелости, даже воспитывая его в одиночестве. Но такие исключения не отменяют правило, ведь вы не будете утверждать, что несколько заядлых курильщиков, сумевших дожить до старости, свидетельствуют о безвредности сигарет?»

Чтобы привлечь внимание к этой проблеме, Попено в конце 1990-х годов запустил «Национальный брачный проект» – академическое исследование, посвященное тому, как формируются и поддерживаются брачные союзы. Одной из ключевых проблем, к которой постоянно привлекал внимание Попено, было то, что мужчины все чаще покидали семьи по собственной воле (в противовес тем случаям, когда они не желали их оставлять, но умирали).

Однако ученые не всегда считали проблемой добровольный уход отцов. Большую часть истории значительная доля детей росла без отцов. Например, в 1870-х годах отцов теряли примерно 15 % американских детей, достигших пятнадцати лет. Поэтому в начале сексуальной революции многие полагали, что отца легко заменить.

До 1960-х годов главной причиной безотцовщины была смерть отцов на войне или от болезни. Когда стало расти число разводов и внебрачных детей, многие утверждали, что для них последствия будут такими же, как если бы отец погиб на войне: мол, если раньше дети с этим справлялись, справятся и теперь. Но оказалось, что потеря отца на войне – несчастье совершенно другого рода, нежели уход отца из семьи.

Когда дети теряют отца по причине смерти, мать может рассказывать о нем вдохновляющие истории, чтобы дети хранили память о нем и стремились к его идеалам. Так ребенок продолжает почитать отца в своей памяти. С разводом же у матери, как правило, остается обида на отца за проблемы, которые к нему привели. Если она и упоминает отца при детях, то обычно в критичном тоне. Когда жена бросает мужа, дети могут решить, что именно они стали тому причиной и, быть может, если бы они вели себя лучше, родители бы не развелись. Это вполне может привести к дурным последствиям, с которыми иногда сталкиваются дети, в чьем воспитании не принимали участия отцы. И эти различия совершенно очевидны.

Дети из неполных семей более склонны к депрессии, тревоге, синдрому дефицита внимания и развитию других поведенческих проблем, чем те, чьи родители состоят в браке и воспитывают детей вместе. Девочки из полных семей реже совершают самоубийства. Дети из полных семей также обладают явным преимуществом в образовании: они с меньшей вероятностью бросят школу, будут отчислены или останутся на второй год, потеряют работу или возможность учиться, достигнув совершеннолетия.

И едва ли мы удивимся, узнав, что дети из нестабильных семей чаще оказываются в бедности. В полной семье естественным образом происходит разделение труда, каждый занимается своим делом. Однако в том случае, если родители разводятся, обеспечивать две семьи становится невероятно дорого. Если обеспечение семьи ложится на плечи родителя-одиночки, дела обстоят хуже, чем в полных семьях с двумя родителями. «Подавляющее большинство детей, воспитанных в семье с двумя родителями, никогда не познают бедности в детстве, – отмечал один социолог. – И напротив, подавляющему большинству детей, которые растут на попечении только матери или отца, бедность будет прекрасно знакома».

У мальчиков, растущих в семьях без отца, гораздо выше вероятность оказаться вовлеченными в преступную деятельность, в том числе насильственную. И это свойственно не только западной культуре. Один социолог, опираясь на межкультурые исследования, заключает, что в обществах, где воспитание детей считается исключительно женским занятием, выше уровень преступлений против людей и собственности. Когда родной отец никак не вовлечен в жизнь сыновей, те намного чаще попадают в банды и связываются с наркотиками, а также совершают насильственные преступления (в том числе и против женщин), пьют и часто бросают школу.

Девочки, растущие без отца, чаще подвержены риску подростковой беременности.

Состав семьи влияет не только на самих детей, но и на их окружение. Радж Четти, экономист из Гарварда, пришел к выводу, что решающий фактор восходящей мобильности – то есть способности быстро разбогатеть – это состав семьи. Другими словами: чем больше в окружении ребенка полных семей, тем вероятнее он выберется из бедности. Это влияет на судьбу ребенка сильнее, чем доля взрослых, окончивших колледж, в его окружении. Все это справедливо даже для детей из неполных семей – их шансы преуспеть повышаются, если вокруг много стабильных и сбалансированных.

Важно отметить, что существуют миллионы детей, которых растят родители-одиночки, и у них при этом все хорошо. На самом деле многие оценки свидетельствуют о том, что большая часть детей, воспитанных только отцом или матерью, достигают совершеннолетия без особых проблем. Однако в среднем у детей, чьи родители живут в браке, намного выше шансы вырасти здоровыми и счастливыми.

Так почему же состав семьи так сильно сказывается на детях? Вероятно, это связано с эволюцией. При прочих равных никто не вкладывается в успех и будущее детей больше, чем биологические родители. В детях они видят свое продолжение, а также – сознательно или нет – распространителей своего генетического материала. Поэтому именно родители дарят детям любовь и относятся к ним с альтруизмом и доброжелательностью. Все это – следствие нашей эволюции (важный аспект родственного отбора).

Возможно, этот феномен способен объяснить преимущества, которыми пользуются дети, воспитанные биологическими родителями.

Когда стало расти число разводов, некоторые ученые полагали, что нередко матери забирали детей у отцов именно из-за того, что те обращались с ними жестоко. Учитывая, что мужчины намного агрессивнее женщин, мы рискуем поддаться искушению и решить, что дети, которых растит мать-одиночка, будут защищены от насилия. Однако оказывается, что все обстоит с точностью до наоборот. Один из опаснейших факторов, повышающих вероятность того, что с ребенком будут обращаться жестоко, – это распад семьи, как правило, развод с ограниченным присутствием отца.

Многие исследования показали, что угроза жестокого обращения с ребенком чаще исходит от отчима, чем от отца. Но, возможно, еще более серьезная опасность исходит от сожителя матери: он не только никак не заинтересован в ее детях биологически, но и не желает вступать с ней в брак. У родных отцов, похоже, есть сильная эволюционная мотивация, заставляющая их действовать в интересах детей: они, во-первых, реже жестоки к собстенным детям, а во-вторых, могут защищать их от других взрослых. Это совпадает еще с одним выводом ученых: вероятность жестокого обращения с детьми тем выше, чем меньше мужчина уверен в том, что это его родные дети. В целом дети, в жизни которых участвует родной отец, не так сильно рискуют стать жертвой жестокого обращения, как дети, в чьей жизни он участия не принимает.

Будем честны, это очень непростые вопросы. У каждого из нас есть друзья или возлюбленные, которые пережили развод или – в силу каких-то иных обстоятельств – воспитывают детей вне брака. Часто люди оказываются в таком положении не по своей воле и не из-за своих ошибок, так что не стоит проникаться фрейдистским духом и винить разведенных родителей во всех смертных грехах. Но, с другой стороны, мы не можем просто игнорировать данные и делать вид, что состав семьи ни на что не влияет, когда его влияние очевидно. Обществу следует найти тонкое равновесие, придумать, как помочь несчастным, и в то же время побудить взрослых вступать в брак. Вывод совершенно очевиден: дети – и вместе с ними наше будущее – гораздо лучше себя чувствуют в полных семьях.

В этой главе рассматривается лишь один аспект, делающий общество хорошим. Это невероятно сложный вопрос; нашего внимания заслуживают многие факторы. Но если бы люди стали лучше, честнее, внимательнее к окружающим и хотя бы попытались отказаться от эгоизма, то построение хорошего общества стало бы более достижимо. Один из наиболее важных факторов – это брак и семейная жизнь. Если мужчины вовлечены в жизнь семьи, а брачные узы позволяют им играть роль отцов, то они лучше себя ведут, а их поступки не столь эгоистичны, агрессивны и во многом направлены на общее благо.

На женщин и детей крепкие брачные узы, как правило, тоже действуют положительно. Из этого социологического феномена, безусловно, есть исключения, и он не лишен нюансов. Брак и семейная жизнь – не панацея от всех социальных зол; бывает, что развод совершенно оправдан. Однако во многих важных аспектах брак и семейная жизнь невероятно важны для построения хорошего общества. Видимо, именно так эволюция сформировала нашу природу.

Глава 11

Заключительные мысли

В первой главе своей книги «О природе человека», удостоенной Пулитцеровской премии, Эдвард Уилсон решительно заявляет:

«Если человечество развивалось в соответствии с принципами дарвиновского естественного отбора, значит, наш вид возник посредством генетических комбинаций и в силу экологической необходимости, а не по Божьей воле. След Его руки все еще можно усмотреть в возникновении элементарных частиц, но не в происхождении видов. Как бы мы ни старались смягчить это мрачное заключение метафорами и образами, оно подкреплено научными исследованиями последних столетий».

Так думали многие ученые. Они утверждали, что эволюция полностью исключает присутствие Бога. И все же я пришел к совершенно иному выводу. Во второй главе мы говорили о новом взгляде на биологию, который предполагает, что эволюция не была случайным процессом – напротив, ее ограничивали и направляли принципы более высокого порядка, благодаря чему во многих отличных друг от друга линиях наследования развились одни и те же структуры и функции. Если учесть законы, ставшие неотъемлемой частью природы, можно утверждать, что жизнь появилась не случайно – скорее ее появление было неизбежно. Следовательно, мы можем предположить, что наше существование имеет некий глобальный смысл.

Как я объяснял в главах 3–6, эволюционные механизмы наделили нас противоречивыми наклонностями, или дуальным потенциалом человеческой природы. Нас влечет в различных направлениях: к эгоизму и альтруизму, к агрессии и сотрудничеству, к похоти и любви. Если вспомнить еще и о том, что мы в какой-то мере обладаем свободой воли (глава 7), то у нашего существования есть цель, и эта цель – по крайней мере одна из них – выбрать между благими и злыми влечениями, заложенными в нас природой. Жизнь – это экзамен. Эта истина стара, как сама история, и ее выражали очень многие религии мира. На мой взгляд, эти аспекты человеческой природы, в том числе и путь, которым шла эволюция, придавшая нам облик, ясно свидетельствуют в пользу существования Бога, а не против него.

Другая цель – это по возможности создавать семью. Семейные отношения в целом, и в особенности брак, могут стать источником ярчайших переживаний, радости и счастья. Брак и семья крайне важны не только для благотворного развития будущих поколений, но и для постоянного совершенствования взрослых.

Воспитание детей – это необычайно тяжелый труд. Оно требует невероятной верности и самоотдачи. Однако оно же помогает взрослым – особенно мужчинам – влиться в общество, умерить эгоизм, не ввязаться в криминал, не стать жертвой наркотиков, а также придает их жизни смысл, о котором они прежде и не помышляли. Вот как выражают эту идею Брэд Уилкокс и Кэтлин Клайн, специалисты по семейным отношениям: «Несмотря на трудности, рождение и воспитание детей сильнейшим образом преображают нашу жизнь и наделяют ее смыслом. Дети дают нам опору и силы и приносят такую радость, что мы уже не можем представить, как без этого жили».

Уникальный баланс между жертвой и радостью, ставший неотъемлемой частью родительского долга, – итог нашей эволюции. Если Бог действительно желает, чтобы мы плодились, наполняли землю и радовались своему потомству, неудивительно, что причиной нашего появления на свет послужила именно эволюция.

Со всем этим очень тесно связано понятие смысла. В чем смысл жизни? На основе того мировоззрения, которое я кратко очертил здесь, один из таких смыслов, по всей видимости, заключается в том, чтобы выстраивать глубокие и прочные отношения. По крайней мере именно об этом говорят многие люди как о самом важном аспекте своей жизни. А наши отношения, исполненные наивысшего смысла, – это отношения с семьей, с теми людьми, у которых с нами общие гены. Это цель нашей эволюции. Именно так мы и были созданы.

Лично я вижу в этом знак высшего замысла нашей жизни, и в нашем нынешнем состоянии мы можем видеть лишь его часть. Если жизнь – экзамен, то вряд ли разумно считать, что вслед за ней ничего не будет. Сложно поверить, что наши самые заветные отношения исчезнут после смерти – и большинство людей, видимо, интуитивно полагает, что они продолжатся. В 2021 году примерно две трети взрослых американцев сказали, что верят в жизнь после смерти, где вновь соединятся со своими любимыми. Сильная привязанность, проистекающая из наших семейных отношений, находит свое воплощение в глубочайших формах любви, нежности и дружбы, созданных Богом, – и, несомненно, Бог сделал так, чтобы эти величайшие формы близости продолжались. Это одна из наших самых сокровенных надежд, связанных с небесами, и одно из самых чудесных обещаний, которые дает религия.

Когда Дарвин в 1859 году впервые издал «Происхождение видов», он завершил свою книгу запоминающимися словами:

«Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее разнообразными проявлениями первоначально существовала в одной форме или в ограниченном числе форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм».

Впрочем, в последующих изданиях он слегка перестроил начало последней фразы, и оно зазвучало так: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее разнообразными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одной форме или ограниченное число форм».

Нам остается только догадываться, написал Дарвин эти слова в порыве искренней веры или счел, что их требовалось услышать широкому кругу читателей, по большей части христиан. Но мне кажется, что в этом воззрении действительно есть величие, и, чтобы оценить его в полной мере, нам нужно признать, что у всех нас есть божественно предопределенная цель. Бог создал нас путем эволюции, и сделал это так, что одну из величайших радостей жизни мы должны обрести именно в общении с семьей.

Благодарности

Несмотря на то что подробное рассмотрение идей, изложенных в этой книге, заняло много лет, их истоки, подобно откровению, явились ко мне в мгновение ока. Я благодарен ныне покойному Клейтону Кристенсену за то, что именно он вдохновил меня на дальнейшие труды, когда рассказал ему о своей задумке. Его убежденность дала мне ту поддержку, уверенность и решительность, необходимые для создания книги.

Я хочу поблагодарить Николаса Христакиса за то, что он помог мне понять, с чего начать. Его книга «Отпечаток» (Blueprint) разожгла во мне желание завершить свою собственную рукопись по прошествии почти десяти лет бездействия. На мой труд в высшей степени повлияло его подробнейшее исследование о том, как эволюция заставляет нас становиться хорошими людьми.

Я благодарен многим экспертам за то, что они прочли отрывки из книги и принимали участие в обсуждении крайне важных тем, что позволило улучшить достоверность книги. Среди этих экспертов были Рой Баумайстер, Дэвид Бланкенхорн, Бьорн Брембс, Эндрю Черлин, Саймон Конвей Моррис, Робин Дан-бар, Ян Энгельманн, Даниел Гилберт, Питер Голвитцер, Роуэлл Хьюзман, Джошуа Кнобе, Джордж Макгэвин, Эдвард Ларсон, Кристиан Лист, Эдди Нахмиас, Рон Намберс, Самир Окаша, Кайл Пруэтт, Адина Роскис, Роберт Сапольски, Мартин Селигман, Джон Снэри, Элиот Собер, Стив Стирнс, Роджер Томас, Линда Уэйт, Роберт Уолдингер, Феликс Уорнекен, Брэдфорд Уилкокс и Ричард Рэнгем. Кроме того, я в долгу перед многими друзьями и коллегами, которые просмотрели первые наброски и внесли исправления, сделавшие текст более понятным и легким для восприятия; в их числе Кэтрин Брайт, Мэйзи Клотье, Тэмми Коэн, Лия Коллингз, Патрик Кромптон, Эрнесто ди Джордано, Махмуд эль-Газим, Террил Гивенс, Томас Гриффит, Лаура Эрнандес, Уолтер Хилл, Рэйчел Кац, Джон Морли, Кэти Муритсен, Ева Мёрфи, Роберт Остров, Роза Квиелло, Раджив Радхакришнан, Грег Ри, Джанет Стоунман, Геррит ван Шалквик, Райан Уэблер, Эндрю Уилкинсон и Стюарт Уильямс. Я благодарен Роуз-Линн Фишер за разрешение перепечатать фотографию из ее книги.

Джо Синт помог с анализом данных. Бэйли Фрейкер прекрасно поработал над иллюстрациями. Тоби Лестер – феноменальный редактор. Работа Клэборн Хэнкок, непревзойденного издателя и редактора, и команды Pegasus Books оказалась выше всяких похвал. Марк Готтлиб из компании Trident – невероятно ответственный агент.

Более десяти лет я имею честь трудиться в Йельском университете, и в своем маленьком уголке я благословлен прекрасным кругом наставников и коллег, оказывающих мне поистине огромную поддержку.

Моим лучшим критиком была моя жена Сара. Без ее любви и понимания эта книга никогда бы не появилась на свет. Также мне очень помогли родители, Дэвид и Триша. Мои пятеро детей стали источником вдохновения, и я несказанно счастлив, что они присутствуют в моей жизни. Я благодарю многих учителей, с которыми меня сводила жизнь за долгие годы, еще со школы, за их терпение и усердие. И наконец, я бы проявил нерадивость, если бы в книге, главная цель которой – примирить науку с верой с Божественное, не поблагодарил Бога за Его незримую, но от этого не менее реальную поддержку.

Авторские права на иллюстрации

Я выражаю искреннюю благодарность всем тем, кто позволил перепечатать прежде опубликованные снимки: Роуз-Линн Фишер (рис. 3.1) и Королевское общество (Великобритания, рис. 4.1). Кроме того, я сердечно признателен всем тем, кто создал новые рисунки для этой книги: это Бэйли Фрейкер (рис. 2.1–2.6) и Чжо «Джо» Синт (рис. 9.1).

Библиография

Ackerman, Diane. A Natural History of Love. New York: Vintage Books, 1995. Adams, Noah. “Timeline: Remembering the Scopes Monkey Trial.” National Public Radio, July 5, 2005. https://www. npr. org/2005/07/05/4723956/timeline-remember-ing-the-scopes-monkey-trial.

Adams, Tim. “How to Spot a Murderer’s Brain.” Guardian, May 11, 2013. https://www. theguardian.com/science/2013/may/12/how-to-spot-a-murderers-brain.

Aknin, Lara B., Tanya Broesch, J. Kiley Hamlin, and Julia W. Van de Vondervoort. “Prosocial Behavior Leads to Happiness in a Small-Scale Rural Society.” Journal of Experimental Psychology: General 144, No. 4 (Aug. 2015): 788–795.

Aknin, Lara B., Alice L. Fleerackers, and J. Kiley Hamlin. “Can Third-Party Observers Detect Emotional Rewards of Generous Spending?” Journal of Positive Psychology 9, No. 3 (2014): 198–203.

Aknin, Lara B., J. Kiley Hamlin, and Elizabeth W. Dunn. “Giving Leads to Happiness in Young Children.” PLoS ONE7, No. 6 (June 2012), https://doi. org/10.1371/journal. pone.0039211.

Alexander, Robert D. The Biology of Moral Systems. New York: Adline de Gruyter, 1987.

Allen, Madelene. Wake of the Invercauld: Shipwrecked in the Sub-Antarctic: A Great-Granddaughter’s Pilgrimage. Dunedin, NZ: Exisle Publishing, 1997.

Anderson, P. W. “More is Different: Broken Symmetry and the Nature of the Hierarchical Structure of Science.” Science 177, No. 4047 (Aug. 4, 1972): 393–396.

Andersson, Dan I. “Evolution of Antibiotic Resistance.” In Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos, 747–753. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2014.

Antonovics, Kate, and Robert Town. “Are All the Good Men Married? Uncovering the Sources of the Marital Wage Premium.” The American Economic Review 94, No. 2 (May 2004): 317–321.

Archer, John, Nicola Graham-Kevan, and Michelle Davies. “Testosterone and Aggression: A Reanalysis of Book, Starzyk, and Quinsey’s (2001) Study.” Aggression and Violent Behavior 10 (2005): 241–261.

Argyle, Michael. “Causes and Correlates of Happiness.” In Well-Being: The Foundations of Hedonic Psychology, eds. Daniel Kahneman, Edward Diener, and Norbert Schwarz, 353–373. New York: Russell Sage Foundation, 1999.

Arnocky, Steven, Tina Piche, Graham Albert, Danielle Oulette, and Pat Barclay. “Altruism Predicts Mating Success in Humans.” British Journal of Psychology 108, No. 2 (May 2017): 416–435.

Axelrod, Robert. “Effective Choice in the Prisoner’s Dilemma.” Journal of Conflict Resolution 24, No. 1 (March 1, 1980): 3–25.

Bandura, Albert. “Influence of Models’ Reinforcement Contingencies on the Acquisition of Imitative Responses.” Journal of Personality and Social Psychology 1, No. 6 (1965): 589–595.

Bandura, Albert, Dorothea Ross, and Sheila A. Ross. “Imitation of Film– Mediated Aggressive Models.” Journal of Abnormal and Social Psychology 66, No. 1 (1963): 3–11.

Bandura, Albert, Dorothea Ross, and Sheila A. Ross. “Transmission of Aggression Through Imitation of Aggressive Models.” Journal of Abnormal and Social Psychology 63, No. 3 (1961): 575–582.

Barash, David P., and Judith Eve Lipton. The Myth of Monogamy: Fidelity and Infidelity in Animals and People. New York: W. H. Freeman/Henry Holt and Company, 2002.

Barber, Nigel. “Machiavellianism and Altruism: Effect of Relatedness of Target Persons on Machiavellian and Helping Attitudes.” Psychological Reports 75 (1994): 403–422.

Bargh, John, Mark Chen, and Lara Burrows. “Automaticity of Social Behavior: Direct Effects of Trait Construct and Stereotype Activation on Action.” Journal of Personality and Social Psychology 71, No. 2 (1996): 230–244.

Barlow, Connie. “Let There Be Sight! A celebration of convergent evolution.” April 2003. http://www. thegreatstory. org/convergence. html.

Barnes, Elizabeth. “Emergence and Fundamentality.” Mind 121, No. 484 (Oct. 2012): 873–901.

Bateson, Melissa, Daniel Nettle, and Gilbert Roberts. “Cues of Being Watched Enhance Cooperation in a Real-World Setting.” Biology Letters 2, No. 3 (June 27, 2006): 412–414.

Baumeister, Roy F., E. J. Masicampo, and Kathleen D. Vohs. “Do Conscious Thoughts Cause Behavior?” Annual Review of Psychology 62 (2011): 331–361.

Baumeister, Roy F., Kathleen D. Vohs, Jennifer L. Aaker, and Emily N. Garbinsky. “Some Key Differences Between a Happy Life and a Meaningful Life.” Journal of Positive Psychology 8, No. 6 (2013): 505–516.

Bębenek, Anna, and Izabela Ziuzia-Graczyk. “Fidelity of DNA Replication – A Matter of Proofreading.” Current Genetics 64 (2018): 985–996.

Belsky, Jay, Lise Youngblade, Michael Rovine, and Brenda Volling. “Patterns of Marital Change and Parent-Child Interaction.” Journal of Marriage and Family 53, No. 2 (1991): 487–98.

Berger, Lawrence M., Christina Paxson, and Jane Waldfogel. “Mothers, Men, and Child Protective Services Involvement.” Child Maltreatment 14, No. 3 (Aug. 2009): 263–276

Bhasin, Shalender, Juan P. Brito, Glenn R. Cunningham, Frances J. Hayes, Howard N. Hodis, Alvin M. Matsumoto, Peter J. Snyder, Ronald S. Swedloff, Frederick C. Wu, and Maria A. Yialamas. “Testosterone Therapy in Male with Hypogonadism: An Endocrine Society Clinical Practice Guidelines.” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 103, No. 5 (May 2018): 1715–1744.

Biller, Henry B. Fathers and Families: Paternal Factors in Child Development. Westport, Conn.: Auburn House, 1993.

Billig, Michael, and Henri Tajfel. “Social Categorization and Similarity in Intergroup Behaviour.” European Journal of Social Psychology 3, No. 1 (Jan./ March 1973): 27–52.

Bjorkland, David F. “The Role of Immaturity in Human Development.” Psychological Bulletin 122, No. 2 (1997): 153–169.

Blanchflower, David G., and Andrew E. Clark. “Children, Unhappiness and Family Finances.” Journal of Population Economics 34 (2021): 625–653.

Blanchflower, David G., and Andrew J. Oswald. “International Happiness: A New View on the Measure of Performance.” Academy of Management Perspectives 25, No. 1 (Feb. 2011): 6–22.

Blankenhorn, David. Fatherless America: Confronting Our Most Urgent Social Problem. New York: Harper Perennial, 1995.

Boehm, Christopher. Moral Origins: The Evolution of Virtue, Altruism, and Shame. New York: Basic Books, 2012.

Bortolotti, Laura, and Cecilia Costa. “Chemical Communication in the Honey Bee Society.” In Neurobiology of Chemical Communication, ed. Carla Mucignat– Caretta, 147–210. Boca Raton, Fla.: CRC Press/Taylor & Francis, 2014.

Bowlby, John. Attachment and Loss: Volume I: Attachment. New York: Basic Books, 1969.

Bowlby, John. “The Nature of the Child’s Tie to His Mother.” The International Journal of Psychoanalysis 39 (1958): 350–373.

Bowles, Samuel, and D. Posel. “Genetic Relatedness Predicts South African Migrant Workers’ Remittances to Their Families.” Nature 434, No. 7031 (March 17, 2005): 380–383.

Bowles, Samuel. “Conflict: Altruism’s Midwife.” Nature 456, No. (Nov. 20, 2008): 326–327.

Bowles, Samuel. “Did Warfare Among Ancestral Hunter-Gatherers Affect the Evolution of Human Social Behaviors?” Science 324, No. 5932 (June 5, 2009): 1293–1298.

Bowles, Samuel. “Group Competition, Reproductive Leveling, and the Evolution of Human Altruism.” Science 314, No. 5805 (Dec. 8, 2006): 1569–1572.

Brase, Gary L. “Cues of Parental Investment as a Factor in Attractiveness.” Evolution and Human Behavior 27, No. 2 (March 2006): 145–157.

Brasil-Neto, Joaquim P., Alvaro Pascual-Leone, Josep Valls-Sole, Leonardo G. Cohen, and Mark Hallett. “Focal Transcranial Magnetic Stimulation and Response Bias in a Forced-Choice Task.” Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 55 (1992): 964–966.

Brembs, Björn. “The Brain as a Dynamically Active Organ.” Biochemical and Biophysical Research Communications 564 (July 30, 2021): 55–69.

Brembs, Björn. “Towards a Scientific Concept of Free Will as a Biological Trait: Spontaneous Actions and Decision-Making in Invertebrates.” Proceedings of the Royal Society B278 (2011): 930–939.

Brickman, Philip, Dan Coates, and Ronnie Janoff-Bulman. “Lottery Winner and Accident Victims: Is Happiness Relative?” Journal of Personality and Social Psychology 36, No. 8 (1978): 917–927.

Briggman, K. L., H. D. I. Abarbanel, and W. B. Kristan Jr. “Optimal Imaging of Neuronal Populations During Decision-Making.” Science 307, No. 5711 (Feb. 11, 2005): 896–901.

Brink, Susan. The Fourth Trimester: Understanding, Protecting, and Nurturing an Infant Through the First Three Months. Berkeley: University of California Press, 2013.

Brooks, David. “The Age of Possibility.” New York Times, Nov. 16, 2012. nytimes.com/2012/11/16/opinion/brooks-the-age-of-possibility. html.

Brooks, David. The Second Mountain: The Quest for a Moral Life. New York: Random House, 2019.

Brown, James R., and W. Ford Doolittle. “Archae and the Prokaryote-to-Eukaryote Transition.” Microbiology and Molecular Biology Reviews 61, No. 4 (1997): 456–502.

Brunner, H. G., M. Nelen, X. O. Breakefield, H. H. Ropers, and B. A. van Oost. “Abnormal Behavior Associated with a Point Mutation in the Structural Gene for Monoamine Oxidase A.” Science 262, No. 5133 (Oct. 22, 1993): 578–580.

Bryan, William Jennings. The Prince of Peace. New York and London: Funk and Wagnalls Company, 1914.

Bryson, Bill. The Body: A Guide for Occupants. New York: Doubleday, 2019. Bullens, Lottie, Jens Forster, Frenk van Harreveld, and Nira Liberman. “Self-Produced Decisional Conflict Due to Incorrect Metacognitions.” In Cognitive Consistency: A Fundamental Principle in Social Cognition, eds. Bertram Gawronski and Fritz Strack, 285–304. New York: Guilford Press, 2012.

Burch, Rebecca L., and Gordon G. Gallup, Jr. “Abusive Men Are Driven by Paternal Uncertainty.” Evolutionary Behavioral Sciences 14, No. 2 (April 2020): 197–209.

Burton-Chellew, Maxwell N., and Robin I. M. Dunbar. “Hamilton’s Rule Predicts Anticipated Social Support in Humans.” Behavioral Ecology 26, No. 1 (Jan. – Feb. 2015): 130–137.

Buss, David. Evolutionary Psychology: The New Science of the Mind. New York: Routledge, 2015.

Buss, David M. The Evolution of Desire: Strategies of Human Mating. New York: Basic Books, 2016.

Buss, David M. “Jealousy, The Necessary Evil.” Los Angeles Times, Feb. 14, 2007. https://www. latimes.com/archives/la-xpm-2007-feb-14-oe-buss14-story. html.

Buss, David M., Randy J. Larsen, Drew Westen, and Jennifer Semmelroth. “Sex Differences in Jealousy: Evolution, Physiology, and Psychology.” Psychological Science 3, No. 4 (July 1992): 251–255.

Buss, David M., and David P. Schmitt. “Sexual Strategies Theory: An Evolutionary Perspective on Human Mating.” Psychological Review 100, No. 2 (1993): 204–232.

Butterfield, Jeremy. “Laws, Causation and Dynamics at Different Levels.” Interface Focus 2 (Feb. 2012): 101–114.

Calati, Raffaella, Chiara Ferrari, Marie Brittner, Osmano Oasi, Emilie Olié, André F. Carvahlo, and Philippe Courtet. “Suicidal Thoughts and Behaviors and Social Isolation: A Narrative Review of the Literature.” Journal of Affective Disorders 245 (2019): 653–667.

Campbell, Angus, Philip Converse, and Willard Rodgers. The Quality of American Life: Perceptions, Evaluations, and Satisfactions. New York: Russell Sage Foundation, 1976.

Caplan, Bryan. Selfish Reasons to Have More Kids. New York: Basic Books, 2011. Case, Anne, and Angus Deaton. Deaths of Despair and the Future of Capitalism. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2020.

Cave, Stephen. “There’s No Such Thing as Free Will.” The Atlantic, June 2016. https://www. theatlantic.com/magazine/archive/2016/06/theres-no-such-thing-as-free-will/480750/.

Centers for Disease Control and Prevention. “WISQARS Fatal Injury Reports, National, Regional and State, 1981–2018.” Accessed on Sept. 23, 2021. https://webappa. cdc. gov/sasweb/ncipc/mortrate. html.

Chappell, Bill, and Sasha Ingber. “‘This is Not Who We Are,’ Colorado Officials Say After Deadly School Shooting.” National Public Radio, May 8, 2019. https://www. npr. org/2019/05/08/721474989/this-is-not-who-we-are-colorado-officials-say-after-deadly-school-shooting.

Chavez, Nicole, and Marlena Baldacci. “This UNC Charlotte Student Knocked the Shooter Off His Feet and Saved Lives.” CNN, May 2, 2019. https://www. cnn.com/2019/05/01/ us/uncc-victims-shooting-riley-howell/index. html.

Chetty, Raj, John N. Friedman, Nathaniel Hendren, Maggie R. Jones, and Sonya R. Porter. “The Opportunity Atlas: Mapping the Childhood Roots of Social Mobility.” NBER Working Paper No. 25147, Oct. 2018, revised Feb. 2020.

Chick, Garry, John W. Loy, and Andrew W. Miracle. “Combative Sport and Warfare: A Reappraisal of the Spillover and Catharsis Hypotheses.” Cross– Cultural Research 31, No. 3 (1997): 249–267.

Choi, Jung-Kyoo, and Samuel Bowles. “The Coevolution of Parochial Altruism and War.” Science 318 (Oct. 26, 2007): 636–640.

Christakis, Nicholas. Blueprint: The Evolutionary Origins of a Good Society. New York: Little, Brown Spark, 2019.

Christensen, Clayton M., James Allworth, and Karen Dillon. How Will You Measure Your Life? New York: HarperCollins, 2012.

Christin, Pascal-Antoine, Daniel M. Weinreich, and Guillaume Besnard. “Causes and Evolutionary Significance of Genetic Convergence.” Trends in Genetics 26, No. 9 (Sept. 2010): 400–405.

CignaUSLonelinessIndex: Surveyof20,000AmericansExaminingBehaviorsDrivingLoneliness in the United States. May 2018. https://www. multivu.com/players/English/8294451-cig-na-us-loneliness-survey/docs/IndexReport_1524069371598–173525450. pdf.

Clark, Russell D., and Elain Hatfield. “Gender Differences in Receptivity to Sexual Offers.” Journal of Psychology & Human Sexuality 2, No. 1 (1989): 39–55.

Cofran, Zachary. “Brain Size Growth in Wild and Captive Chimpanzees (Pan troglodytes),” American Journal of Primatology 80 (2018): e22876.

Cohen, Adam S. “Harvard’s Eugenics Era.” Harvard Magazine, March–April 2016. https://www. harvardmagazine.com/2016/03/harvards-eugenics-era.

Collins, Francis. The Language of God: A Scientist Presents Evidence for Belief. New York: Free Press, 2006.

Conway Morris, Simon. Life’s Solution: Inevitable Humans in a Lonely Universe. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004.

Conway Morris, Simon. Map of Life: Convergent Evolution Online. Accessed January 14, 2023. Mapoflife. org.

Conway Morris, Simon. “The Predictability of Evolution: Glimpses into a Post-Darwinian World.” Naturwissenschaften 96, No. 11 (Nov. 2009): 1313–1337.

Conway Morris, Simon. “Why Are We Here?” Accessed on Sept. 23, 2021. Transcript available at https://www. whyarewehere. tv/people/simon-conway-morris/.

Costello, Mark J., Robert M. May, and Nigel E. Stork. “Can We Name Earth’s Species Before They Go Extinct?” Science, 339 No. 6118 (Jan. 25, 2013): 413–416.

Cowan, Carolyn Pape, and Philip A. Cowan. “Men’s Involvement in Parenthood: Identifying the Antecedents and Understanding the Barriers.” In Men’s Transitions to Parenthood: Longitudinal Studies of Early Family Experience, ed. Phyllis W. Berman and Frank A. Pedersen, 145–174. New York: Lawrence Erlbaum Associates, 1987.

Crow, James F. “Unequal by Nature: A Geneticist’s Perspective on Human Differences.” Daedalus: Journal of the American Academy of Arts & Sciences 131, No. 1 (Winter 2002): 81–88.

Cruver, Brian. Anatomy of Greed: The Unshredded Truth from an Enron Insider. New York: Carol & Graf, 2002.

Cunningham, Michael R. “Levites and Brother’s Keepers: A Sociobiological Perspective on Prosocial Behavior.” Humboldt Journal of Social Relations 13, No. 1/2 (1986): 35–67.

Darwin, Charles. Charles Darwin to Joseph Hooker, March 29, 1863. In the Darwin Correspondence Project. https://www. darwinproject. ac. uk/letter/DCP-LETT-4065. xml.

Darwin, Charles. On the Origin of Species by Means of Natural Selection. New York: Barnes & Noble Classics, 2004 (original version published 1859).

Darwin, Charles. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. London: Penguin Books, 1879.

Davie, Maurice R. The Evolution of War: A Study of Its Role in Early Societies. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1929.

Dawkins, Richard. Ancestor’s Tale: A Pilgrimage to the Dawn of Evolution. Boston: Houghton Mifflin, 2004.

Dawkins, Richard. The Blind Watchmaker: Why the Evidence of Evolution Reveals a Universe without Design. New York: Norton & Company, 1986.

Dawkins, Richard. Climbing Mount Improbable. New York: W. W. Norton & Co., 1996.

Dawkins, Richard. The Selfish Gene. Oxford, UK: Oxford University Press, 1989. Dawson, Deborah A. “Family Structure and Children’s Health and Well-Being: Data from the 1988 National Health Interview Survey on Child Health.” Journal of Marriage and the Family 53, No. 3 (Aug. 1991): 573–584. de Waal, Frans. Mama’s Last Hug. New York: W. W. Norton & Co., 2019.

Denno, Deborah. “Courts’ Increasing Consideration of Behavioral Genetics Evidence in Criminal Cases: Results of a Longitudinal Study.” Michigan State Law Review 967 (2011): 980–981.

Denton, Michael, and Craig Marshal. “Protein Folds: Laws of Form Revisited.” Nature 410, No. 6827 (March 22, 2001): 417.

Denworth, Lydia. Friendship: The Evolution, Biology, and Extraordinary Power of Life’s Fundamental Bond. New York: W. W. Norton & Co., 2020.

Dobzhansky, Theodore. “Biology, Molecular and Organismic.” American Zoologist 4, No. 4 (Nov. 1964): 443–452.

Dobzhansky, Theodosius. “Nothing in Biology Makes Sense Except in the Light of Evolution.” American Biology Teacher 35, No. 3 (March 1973): 125–129.

Doyen, Stéphane, Olivier Klein, Cora-Lise Pichon, and Axel Cleeremans. “Behavioral Priming: It’s All in the Mind, but Whose Mind?” PLOS ONE7, No. 1 (Jan. 2012): https://doi. org/10.1371/journal. pone.0029081.

Doyle, Bob. “Jamesian Free Will: The Two-Stage Model of William James.” William James Studies 5 (2010): 1–28.

Druett, Joan. Island of the Lost: Shipwrecked at the Edge of the World. Chapel Hill, N. C.: Algonquin Books of Chapel Hill, 2007.

Dubos, René. So Human an Animal. New York: Charles Scribner’s Sons, 1968. Dugatkin, Lee Alan, and Lyudmila Trut. How to Tame a Fox (and Build a Dog): Visionary Scientists and a Siberian Tale of Jump-Started Evolution. Chicago: University of Chicago Press, 2017.

Dunfield, Kristen A., and Valerie A. Kuhlmeier. “Intention-mediated Selective Helping in Infancy.” Psychological Science 21, No. 4 (April 2010): 523–527.

Dunham, Yarrow, Andrew Scott Baron, and Susan Carey. “Consequences of Minimal Group Affiliation in Children.” Child Development 82, No. 3 (May/ June 2011): 793–811.

Dunn, Elizabeth W., Lara B. Aknin, and Michael I. Norton. “Spending Money on Others Promotes Happiness.” Science 319, No. 5870 (March 21, 2008): 1687–1688.

Dwyer, Jim. “The Doctor Came to Save Lives. The Co-op Board Told Him to Get Lost.” New York Times, April 3, 2020. https://www. nytimes.com/2020/04/03/nyregion/co-op-board-coronavirus-nyc. html.

Ehrlich, Paul R. Human Natures: Genes, Cultures, and the Human Prospect. New York: Penguin, 2000.

ElHage, Alyssa. “How Marriage Makes Men Better Fathers.” Institute for Family Studies, June 19, 2015. https://ifstudies. org/blog/how-marriage-makes-men-better-fathers.

Ellis, Bruce J., John E. Bates, Kenneth A. Dodge, David M. Fergusson, L. John Horwood, Gregory S. Pettit, and Lianne Woodward. “Does Father Absence Place Daughters at Special Risk for Early Sexual Activity and Teenage Pregnancy?” Child Development 74, No. 3 (May-June 2003): 801–821.

Ellis, Lee, Kevin Beaver, and John Wright. Handbook of Crime Correlates. San Diego: Academic Press, 2009.

Ellwood, David T. Poor Support: Poverty in the American Family. New York: Basic Books, 1988.

Engelmann, Jan M., Esther Herrmann, and Michael Tomasello. “Five-Year Olds, but Not Chimpanzees, Attempt to Manage Their Reputations.” PLoS ONE7, No. 10 (Oct. 2010): e48433, https://doi. org/10.1371/journal. pone.0048433.

Engelmann, Jan M., Esther Herrmann, and Michael Tomasello. “The Effects of Being Watched on Resource Acquisition in Chimpanzees and Human Children.” Animal Cognition 19 (2016): 147–151.

Eyring, Henry. The Faith of a Scientist. Salt Lake City: Bookcraft, 1967.

Fehr, Ernst, and Urs Fischbacher. “The Nature of Human Altruism.” Nature 425 (Oct. 23, 2003): 785–791.

Fernald, Russell D. “Evolving Eyes.” International Journal of Developmental Biology 48 (2004): 701–705.

Ficks, Courtney A., and Irwin D. Waldman. “Candidate Genes for Aggression and Antisocial Behavior: A Meta-Analysis of Association Studies of the 5HTTLPR and MAOA-uVNTR.” Behavior Genetics 44 (2014): 427–444.

Fisher, Helen. “‘Wilson,’ They Said, ‘You’re All Wet!’” New York Times, October 16, 1994. https://www. nytimes.com/1994/10/16/books/wilson-they-said-your-all-wet. html?.

Foster, Lawrence. “Free Love and Feminism: John Humphrey Noyes and the Oneida Community.” Journal of the Early Republic 1, No. 2 (Summer 1981): 165–183.

Fraley, R. Chris, Claudia C. Brumbaugh, and Michael J. Marks. “The Evolution and Function of Adult Attachment: A Comparative and Phylogenetic Analysis.” Journal of Personality and Social Psychology 89, No. 5 (2005): 731–746.

Francey, Damien, and Ralph Bergmuller. “Images of Eyes Enhance Investments in a Real-Life Public Good.” PLoS One 7, No. 5 (May 2012), https://doi. org/10.1371/journal. pone.0037397.

Frankl, Viktor. Man’s Search for Meaning. New York: Simon and Schuster, 1984. Franklin, Benjamin. “Old Mistresses Apologue.” Franklin Papers, June 25, 1745. https://founders. archives. gov/documents/Franklin/01–03–02–0011.

Freud, Sigmund. Civilization and Its Discontents. Translated by David McLintock. New York: Penguin, 2004 (original 1930).

Freud, Sigmund. The Interpretation of Dreams. Translated by James Strachey. New York: Basic Books, 1955.

Fuda, C. C. S., J. F. Fisher, and S. Mobashery. “β-Lactam Resistance in Staphylococcus aureus: The Adaptive Resistance of a Plastic Genome.” Cellular and Molecular Life Sciences 62 (Sept. 7, 2005): 2617–2633.

Fuentes, Augustin. Race, Monogamy, and Other Lies They Told You: Busting Myths about Human Nature. Berkeley: University of California Press, 2012.

Furstenberg, Frank F. “Good Dads – Bad Dads: Two Faces of Fatherhood.” In The Changing American Family and Public Policy, ed. Andrew Cherlin, 193–218. Washington: Urban Press Institute, 1988.

Furstenberg, Frank F., and Andrew Cherlin. Divided Families: What Happens to Children When Parents Part. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991.

Garreau, Joel. Radical Evolution. New York: Broadway Books, 2005.

Genex Diagnostics. Accessed April 26, 2022. https://www. genexdiagnostics.com/. Gettler, Lee T., Thomas W. McDade, Alan B. Feranil, and Christopher W. Kuzawa. “Longitudinal Evidence that Fatherhood Decreases Testosterone in Human Males.” Proceedings of the National Academy of Sciences 108, No. 39 (Sept. 27, 2011): 16194–16199.

Gilbert, Daniel. Stumbling on Happiness. New York: Alfred A. Knopf, 2006. Gilbert, Daniel T., and Jane E. J. Ebert. “Decisions and Revisions: The Affective Forecasting of Changeable Outcomes.” Journal of Personality and Social Psychology 82, No. 4 (2002): 503–514.

Ginther, Donna K., and Madeline Zavodny. “Is the Male Marriage Premiums Due to Selection? The Effect of Shotgun Weddings on the Return to Marriage.” Journal of Population Economics 14, No. 2 (June 2001): 313–328.

Glass, Jennifer, Matthew A. Andersson, and Robin W. Simon. “Parenthood and Happiness: Effects of Work-Family Reconciliation Policies in 22 OECD Countries.” American Journal of Sociology 122, No. 3 (Nov. 2016): 886–929.

Glaze, Lauren E. “Correctional Populations in the United States, 2010.” Bureau of Justice Statistics, December 2011. https://bjs. ojp. gov/content/pub/pdf/cpus10. pdf.

Glenn, Norval D., and Charles N. Weaver. “The Contribution of Marital Happiness to Global Happiness.” Journal of Marriage and the Family 43, No. 1 (1981): 161–168.

Glimcher, Paul W. “Indeterminacy in Brain and Behavior.” Annual Review of Psychology 56 (2005): 25–56.

Godin, Jean-Guy J., and Heather E. McDonough. “Predator Preference for Brightly Colored Males in the Guppy: A Viability Cost for a Sexually Selected Trait.” Behavioral Ecology 14, No. 2 (March 2003): 194–200.

Goldstein, Pavel, Irit Weissman-Fogel, Guillaume Dumas, and Simone G. Shamay-Tsoory. “Brain-to-Brain Coupling During Handholding is Associated with Pain Reduction.” Proceedings of the National Academy of Science 115, No. 11 (March 13, 2018): e2528–e2537.

Gollwitzer, Peter. “Implementation Intentions: Strong Effects of Simple Plans.” American Psychologist 54, No. 7 (July 1999): 493–503.

Gollwitzer, Peter M., and Paschal Sheeran. “Implementation Intentions and Goal Achievement: A Meta-analysis of Effects and Processes.” Advances in Experimental Social Psychology 38 (2006): 69–119.

Gould, Stephen J. Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History. New York: W. W. Norton & Co., 1989.

Gove, Walter, Michael Hughes, and Carolyn Style. “Does Marriage Have Positive Effects on the Psychological Well-Being of the Individual?” Journal of Health and Social Behavior 24, No. 2 (1983): 122–131.

Gray, Peter. Psychology. New York: Worth Publishers, 2002.

Grienzi, Greg. “A Remarkable Partnership Sets High-Schoolers on New Path.” The JHU Gazette, June 11, 2007. https://pages. jh. edu/~gazette/2007/11jun07/11mentor. html.

Grobstein, Paul. “Variability in Brain Function and Behavior.” In The Encyclopedia of Human Behavior, Volume 4, ed. V. S. Ramachandran, 447–458. Cambridge, Mass.: Academic Press, 1994.

Grover, Shawn, and John F. Helliwell. “How’s Life at Home? New Evidence on Marriage and the Set Point for Happiness.” Journal of Happiness Studies 20 (2019): 373–390.

Gutmann, David. “Parenthood: A Key to Comparative Study of the Life Cycle.” In Life-Span Developmental Psychology, ed. by Nancy Datan and Leon H. Ginsberg, 167–184. Cambridge, Mass.: Academic Press, 1975.

Hagerty, Barbara Bradley. “Can Your Genes Make You Murder?” National Public Radio, July 1, 2010. https://www. npr. org/templates/story/story. php?storyId=128043329.

Haggard, Patrick, and Martin Eimer. “On The Relation Between Brain Potentials and the Awareness of Voluntary Movements.” Experimental Brain Research 126 (1999): 128–136.

Haidt, Jonathan. The Happiness Hypothesis: Finding Modern Truth in Ancient Wisdom. New York: Basic Books, 2006.

Hamilton, W. D. “Innate Social Aptitudes of Man: An Approach from Evolutionary Genetics.” In ASA Studies 4: Biosocial Anthropology, ed. Robin Fox, 133–135. London: Malaby Press, 1975.

Handelsman, David J., Angelica L. Hirschberg, and Stephane Bermon. “Circulating Testosterone as the Hormonal Basis of Sex Differences in Athletic Performance.” Endocrine Reviews 39, No. 5 (Oct. 2018): 803–829.

Hare, Brian, and Michael Tomasello. “Human-like Social Skills in Dogs?” Trends in Cognitive Science 9, No. 9 (Sept. 2005): 439–444.

Hare, Brian, Victoria Wobber, and Richard Wrangham. “The Self-Domestication Hypothesis: Evolution of Bonobo Psychology is Due to Selection Against Aggression.” Animal Behaviour 83, No. 3 (2012): 573–585.

Harknett, Kristen, and Arielle Kuperberg. “Education, Labor Markets, and the Retreat from Marriage.” Social Forces 90, No. 1 (Sept. 1, 2011): 41–63.

Harlow, Harry. “The Nature of Love.” American Psychologist 13 (1958): 673–685. Harris, Sam. Free Will. New York: Free Press, 2012.

Harris, Sam. “The Strange Case of Francis Collins.” Sam Harris Blog, Aug. 6, 2009. https://samharris. org/the-strange-case-of-francis-collins/.

Hawkes, Kristen. “Grandmothers and the Evolution of Human Longevity.” American Journal of Human Biology 15 (2003): 380–400.

Hawkley, Louise C., and John T. Cacioppo. “Loneliness Matters: A Theoretical and Empirical Review of Consequences and Mechanisms.” Annals of Behavioral Medicine 40, No. 2 (July 22, 2010): 218–227.

Hazan, Cindy, and Phillip Shaver. “Romantic Love Conceptualized as an Attachment Process.” Journal of Personality and Social Psychology 52, No. 3 (1987): 511–524.

Heider, Karl G. Grand Valley Dani: Peaceful Warriors. Belmont, Calif.: Wadsworth, 1997.

Heisenberg, Martin. “Is Free Will an Illusion?” Nature 459 (May 14, 2009): 164–165.

Henrich, Joseph, Robert Boyd, and Peter J. Richerson. “The Puzzle of Monogamous Marriage.” Philosophical Transactions of the Royal Society B367 (2012): 657–669.

Herrera, Sebastian. “With Free Haircuts, Houstonian Changes One Disadvantaged Life at a Time.” Houston Chronicle, Nov. 22, 2017. https://www. houstonchronicle.com/about/houston-gives/article/With-free-haircuts-Houstonian-changes-one-12374650. php.

Hill, Kim R., Robert S. Walker, Miran Božičević, James Eder, Thomas Headland, Barry Hewlett, A. Magdalena Hurtado, Frank Marlow, Polly Wiessner, and Brian Wood. “Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure.” Science 331, No. 6022 (March 11, 2011): 1286–1289.

Hinckley, Gordon B. “Great Shall Be the Peace of Thy Children.” General Conference Address of The Church of Jesus Christ of Latter-day Saints, October 7, 2000.

Holt-Lunstad, Julianna, Timothy B. Smith, Mark Baker, Tyler Harris, and David Stephenson. “Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review.” Perspectives on Psychological Science 10, No. 2 (March 11, 2015): 227–237.

Hooven, Carole. T: The Story of Testosterone, the Hormone that Divides and Dominates Us. New York: Henry Holt and Company, 2021.

Horns, Joshua, Rebekah Jung, and David Carrier. “In vitro Strain in Human Metacarpal Bones During Striking: Testing the Pugilism Hypothesis of Hominin Hand Evolution.” Journal of Experimental Biology 218, No. 20 (2015): 3215–3221.

Horwitz, Allan V., Helene Raskin White, and Sandra Howell-White. “Becoming Married and Mental Health: A Longitudinal Study of a Cohort of Young Adults.” Journal of Marriage and the Family 58 (Nov. 1996): 895–907.

Hoyle, Fred. The Intelligent Universe. New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1983.

Hoyle, Fred. “The Universe: Past and Present Reflections.” Engineering and Science (Nov. 1981): 8–12.

Hoyt, Alia. “Do People and Bananas Really Share 50 Percent of the Same DNA?” How-StuffWorks, April 1, 2021. https://science. howstuffworks.com/life/genetic/people-bananas-share-dna. htm.

Hrdy, Sarah. Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding. Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2009.

Huesmann, L. Rowell. “The Contagion of Violence.” In The Cambridge Handbook of Violent and Aggressive Behavior, eds. Alexander T. Vazsonyi, Daniel J. Flannery, and Matt DeLisi, 527–556. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018.

Hughes, Trevor, and Rebecca Plevin. “Her ‘Final Good Deed’: Woman Hailed as Hero After Taking Bullets to Protect Rabbi During Synagogue Shooting.” USA Today, April 28, 2019. https://www. usatoday.com/story/news/2019/04/28/lori-gilbert-kaye-wom-an-protected-rabbi-synagogue-shooting/3608418002/.

Huxley, Thomas Henry. Thomas Henry Huxley to Charles Darwin, November 23, 1859. In the Darwin Correspondence Project. https://www. darwinproject. ac. uk/letter/DCPLETT-2544. xml.

International Chicken Genome Sequencing Consortium. “Sequence and Comparative Analysis of the Chicken Genome Provide Unique Perspectives on Vertebrate Evolution.” Nature 432, No. 7018 (Dec. 9, 2004): 695–777.

Jankowiak, William R., and Edward F. Fischer. “A Cross-Cultural Perspective on Romantic Love.” Ethnology 31, No. 2 (April 1992): 149–155.

Jordan, Matthew R., Jillian J. Jordan, and David G. Rand. “No Unique Effect of Intergroup Competition on Cooperation: Noncompetitive Thresholds Are as Effective as Competitions Between Groups for Increasing Human Cooperative Behavior.” Evolution and Human Behavior 38 (2017): 102–108.

Kahneman, Daniel. Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.

Kalmijn, Matthijs. “The Effects of Divorce on Men’s Employment and Social Security Histories.” European Journal of Population 21 (2005): 347–366.

Kaplan, Hillard, Kim Hill, Jane Lancaster, and A. Magdalena Hurtado. “A Theory of Human Life History Evolution: Diet, Intelligence, and Longevity.” Evolutionary Anthropology 9, No. 4 (2000): 156–185.

Keil, Margaret F., Adela Leahu, Megan Rescigno, Jennifer Myles, and Constantine A. Stratakis. “Family Environment and Development in Children Adopted from Institutionalized Care.” Pediatric Research 91 (2022): 1562–1570.

Keller, I., and H. Heckhausen. “Readiness Potentials Preceding Spontaneous Motor Acts: Voluntary vs. Involuntary Control.” Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 76 (1990): 351–361.

Klaw, Spencer. Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community. New York: Penguin, 1994.

Konnikova, Maria. “Revisiting Robbers Cave: The Easy Spontaneity of Intergroup Conflict.” Scientific American, September 5, 2012. https://blogs. scientific american.com/literally-psyched/revisiting-the-robbers-cave-the-easy-spontaneity-of-inter-group-conf lict/.

Korenman, Sanders, and David Neumark. “Does Marriage Really Make Men More Productive?” Journal of Human Resources 26, No. 2 (Spring 1991): 282–307.

Kosslyn, Stephen M., and Samuel T. Moulton. “Mental Imagery and Implicit Memory.” In The Handbook of Imagination and Mental Simulation, eds. Keith D. Markman, William M. P. Klein, and Julie A. Suhr, 35–51. New York: Psychology Press, 2009.

Kosztolányi, A., Z. Barta, C. Küpper, and T. Székely. “Persistence of an Extreme Male-Biased Adult Sex Ratio in a Natural Population of Polyandrous Bird.” Journal of Evolutionary Biology 24, No. 8 (Aug. 2011): 1842–1846.

Kushnir, Tamar, Alison Gopnik, Nadia Chernyak, Elizabeth Seiver, and Henry M. Wellman. “Developing Intuitions About Free Will Between Ages Four and Six.” Cognition 138 (2015): 79–101.

Lancaster, Jane B., and Chet S. Lancaster. “The Watershed: Change in Parental– Investment and Family-Formation Strategies in the Course of Human Evolution.” In Parenting Across the Lifespan, ed. Jane B. Lancaster, 187–205. New York: Aldine Publishing Co., 2010.

Larson, Edward J. Summer for the Gods: The Scopes Trial and America’s Continuing Debate Over Science and Religion. New York: Basic Books, 1997.

Leakey, Richard, and Roger Lewin. Origins: What New Discoveries Reveal About the Emergence of Our Species and its Possible Future. New York: E. P. Dutton, 1977.

Lee, Kristen Schultz, and Hiroshi Ono. “Marriage, Cohabitation, and Happiness: A Cross-National Analysis of 27 Countries.” Journal of Marriage and Family 74 (Oct. 2012): 953–972.

Lennon, Jay T., and Kenneth J. Locey. “More Support for Earth’s Massive Microbiome.” Biology Direct 15, No. 5 (March 4, 2020): https://doi. org/10.1186/s13062–020– 00261–8.

Lerman, Robert I., and W. Bradford Wilcox. For Richer, For Poorer: How Family Structures Economic Success in America. Washington: American Enterprise Institute, 2014.

Levin, Mark, Amy Prosser, David Evans, and Stephen Reicher. “Identity and Emergency Intervention: How Social Group Membership and Inclusiveness of Group Boundaries Shape Helping Behavior.” Personality and Social Psychology Bulletin 31, No. 4 (April 1, 2005): 443–453.

Libet, Benjamin, Curtis A. Gleason, Elwood W. Wright, and Dennis K. Pearl. “Time of Conscious Intention to Act in Relation to Onset of Cerebral Activity (Readiness Potential): The Unconscious Initiation of a Freely Voluntary Act.” Brain 106 (1983): 623–642.

Lichter, Daniel T., Diane K. McLaughlin, and David C. Ribar. “Economic Restructuring and the Retreat from Marriage.” Social Science Research 31, No. 2 (June 2002): 230–256.

Lippa, Richard A. “Sex Differences in Sex Drive, Sociosexuality, and Height Across 53 Nations: Testing Evolutionary and Social Structural Theories.” Archives of Sexual Behavior 38 (2009): 631–651.

List, Christian. Why Free Will is Real. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2019.

Lizardi, Dana, Ronald G. Thompson, Katherine Keyes, and Deborah Hasin. “Parental Divorce, Parental Depression, and Gender Differences in Adult Offspring Suicide Attempt.” Journal of Nervous and Mental Disease 197, No. 12 (Dec. 2009): 899–904.

Losos, Jonathan. “What is Evolution?” In The Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan Losos. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2014, 3–9.

Loyau, Adeline, Michel Saint Jalme, Cécile Cagniant, and Gabriele Sorci. “Multiple Sexual Advertisements Honestly Reflect Health Status in Peacocks (Pavo cristatus).” Behavioral Ecology and Sociobiology 58 (May 3, 2005): 552–557.

Lukas, D., and T. H. Clutton-Brock. “Evolution of Social Monogamy.” Science 341, No. 6145 (Aug. 2, 2013): 526–530.

Madsen, Elaine A., Richard J. Tunney, George Fieldman, Henry C. Plotkin, Robin I. M. Dunbar, Jean-Marie Richardson, and David McFarland. “Kinship and Altruism: A Cross-Cultural Experimental Study.” British Journal of Psychology 98, No. 2 (May 2007): 339–359.

Maier, Uwe-G, Stefan Zauner, Christian Woehle, Kathrin Bolte, Franziska Hempel, John F. Allen, and William F. Martin. “Massively Convergent Evolution for Ribosomal Protein Gene Content in Plastic and Mitochondrial Genomes.” Genome Biology and Evolution 5, No. 12 (2013): 2318–2329.

Malthus, Thomas Robert. An Essay on the Principle of Population. 1798.

Marean, Curtis. “An Evolutionary Anthropological Perspective on Modern Human Origins.” Annual Review of Anthropology 44 (Oct. 2015): 533–556.

Margolin, Leslie. “Child Abuse by Mothers’ Boyfriends: Why the Overrepresentation?” Child Abuse & Neglect 16 (1992): 541–551.

Marks, Nadine F., and James D. Lambert. “Marital Status Continuity and Change Among Young and Midlife Adults: Longitudinal Effects on Psychological Well-being.” Journal of Family Issues 19, No. 6 (Nov. 1998): 652–686.

Mastekaasa, Arne. “Marital Status, Distress, and Well-Being: An International Comparison.” Journal of Comparative Family Studies 25, No. 2 (Summer 1994): 183–205.

Maye, Alexander, Chih-hao Hsieh, George Sugihara, and Björn Brembs. “Order in Spontaneous Behavior.” PLoS ONE5 (May 16, 2007).

McDermott, Rose, Dustin Tingley, Jonathan Cowden, Giovanni Frazzetto, and Dominic D. P. Johnson. “Monoamine Oxidase A Gene (MAOA) Predicts Behavioral Aggression Following Provocation.” Proceedings of the National Academy of Sciences 106, No. 7 (Feb. 17, 2009): 2118–2123.

McElroy, Damien. “Amish Killer’s Widow Thanks Families of Victims for Forgiveness.” The Daily Telegraph, October 16, 2006. https://www. telegraph. co. uk/news/world-news/1531570/Amish-killers-widow-thanks-families-of-victims-for-forgiveness. html.

McGhee, George. “Convergent Evolution: A Periodic Table of Life?” In The Deep Structure of Biology, ed. by Simon Conway Morris, 17–31. West Conshohocken, Penn.: Templeton Press, 2008.

McIntyre, Matthew, Steven W. Gangestad, Peter B. Gray, Judith Flynn Chapman, Terence C. Burnham, Mary T. O’Rourke, and Randy Thornhill. “Romantic Involvement Often Reduces Men’s Testosterone Levels – But Not Always: The Moderating Role of Extrapair Sexual Interest.” Journal of Personality and Social Psychology 91, No. 4 (Oct. 2006): 642–651.

McLanahan, Sara, and Gary Sandefur. Growing Up With a Single Parent: What Hurts, What Helps. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994.

Mele, Alfred. Free: Why Science Hasn’t Disproved Free Will. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014.

Meyer, Daniel R., Marcia J. Carlson, and Md Moshi Ul Alam. “Increases in Shared Custody after Divorce in the United States.” Demographic Research 46, No. 38 (2022): 1137–1162.

Miller, Kenneth. The Human Instinct: How We Evolved to Have Reason, Consciousness, and Free Will. New York: Simon & Schuster, 2018.

Miller, Stanley L. “A Production of Amino Acids Under Possible Primitive Earth Conditions.” Science 117, No. 3046 (May 15, 1953): 528–529.

Milne, Sarah, Sheina Orbell, and Paschal Sheeran. “Combining Motivational and Volitional Interventions to Promote Exercise Participation: Protection Motivation Theory and Implementation Intentions.” British Journal of Health Psychology 7 (2002): 163–184.

Mok, Pearl L. H., Aske Astrup, Matthew J. Carr, Sussie Antonsen, Roger T. Webb, and Carsten B. Pedersen. “Experience of Child-Parent Separation and Later Risk of Violent Criminality.” American Journal of Preventive Medicine 55, No. 2 (Aug. 2018): 178–186.

Muir, William M., and David Sloan Wilson. “When the Strong Outbreed the Weak: An Interview with William Muir.” This View of Life, July 11, 2016. https://thisview oflife.com/when-the-strong-outbreed-the-weak-an-interview-with-william-muir/.

Murgraff, Vered, David White, and Keith Phillips. “Moderating Binge Drinking: It Is Possible to Change Behaviour If You Plan It in Advance.” Alcohol and Alcoholism 31, No. 6 (1996): 577–582.

Myers, David G. “The Funds, Friends, and Faith of Happy People.” American Psychologist 55, No. 1 (2000): 56–67.

Nahmias, Eddy. “Is Free Will an Illusion? Confronting Challenges from the Modern Mind Sciences.” In Moral Psychology, Vol. 4: Freedom and Responsibility, ed. Walter Sinnott-Armstrong, 1–57. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2014.

Nahmias, Eddy. “Scientific Challenges to Free Will.” In A Companion to the Philosophy of Action, eds. C. Sandis and T. O’Connor, 345–356. Hoboken, N. J.: Wiley-Blackwell, 2010.

Nahmias, Eddy. “Why We Have Free Will.” Scientific American, Jan. 1, 2015, 76–80. National Center for Education Statistics. “Characteristics of Children’s Families.” Last updated in May 2022. https://nces. ed. gov/programs/coe/indicator/cce.

National Commission on America’s Urban Families. Families First: Report of the National Commission on America’s Urban Families. Washington: U. S. Government Printing Office, 1993.

National Human Genome Research Institute. “Why Mouse Matters.” Last updated July 23, 2010. https://www. genome. gov/10001345/importance-of-mouse-genome.

Nibley, Hugh. Old Testament and Related Studies. Salt Lake City: Deseret Book Company, 1986.

Nickle, David C., and Leda M. Goncharoff. “Human Fist Evolution: A Critique.” Journal of Experimental Biology 216, No. 12 (June 2013): 2359–2360.

Nicholi, Armand M. “The Impact of Family Dissolution on the Emotional Health of Children and Adolescents.” In When Families Fail… The Social Costs, ed. Bryce J Christensen, 27–41. Lanham, Md.: University Press of America, 1991.

Nichols, Shaun. “Experimental Philosophy and the Problem of Free Will.” Science 331, No. 6023 (March 18, 2011): 1401–1403.

Noyes, John H. Confessions of John H. Noyes. Part I. Confession of Religious Experience: Including a History of Modern Perfectionism. Oneida, N. Y.: Leonard & Company Printers, 1849.

O’Brien, Kathleen. “David Popenoe: The Marriage Dude.” Inside New Jersey, Feb. 11, 2007. https://www. nj.com/iamnj/2007/02/david_popenoe. html.

Okasha, Samir. Philosophy of Biology: A Very Short Introduction. Oxford, UK: Oxford University Press, 2019.

Oliver, William J., Lawrence R. Kuhns, and Elaine S. Pomeranz. “Family Structure and Child Abuse.” Clinical Pediatrics 45, No. 2 (March 2006): 111–118.

Orbell, Sheina, Sarah Hodgkins, and Paschal Sheeran. “Implementation Intentions and the Theory of Planned Behavior.” Personality and Social Psychology Bulletin 23, No. 9 (1997): 945–954.

Paine, Amy L., Oliver Perra, Rebecca Anthony, and Katherine H. Shelton. “Charting the Trajectories of Adopted Children’s Emotional and Behavioral Problems: The Impact of Early Adversity and Postadoptive Parental Warmth.” Development and Psychopathology 33 (2021): 922–936.

Park, Travis, Erich M. G. Fitzgerald, and Alistair R. Evans. “Ultrasonic Hearing and Echolocation in the Earliest Toothed Whales.” Biology Letters 12 (April 1, 2016), 20160060, doi. org/10.1098/rsbl.2016.0060.

Perales, Francisco, Sarah E. Johnson, Janeen Baxter, David Lawrence and Stephen R. Zubrick. “Family Structure and Childhood Mental Disorders: New Findings from Australia.” Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology 52 (2017): 423–433.

Pew Research Center. “Americans, Politics and Science Issues.” July 1, 2015. https://www. pewresearch. org/science/2015/07/01/chapter-4-evolution-and-per-ceptions-of-scientific-consensus/.

Pew Research Center. “Few Americans Blame God or Say Faith Has Been Shaken Amid Pandemic, Other Tragedies.” Nov. 23, 2021. https://www. pewresearch. org/reli-gion/2021/11/23/few-americans-blame-god-or-say-faith-has-been-shaken-amid-pandemic-other-tragedies/.

Pew Research Center. “Where Americans Find Meaning in Life.” Nov. 20, 2018. https://www. pewresearch. org/religion/2018/11/20/where-americans-find-meaning-in-life/.

Pinker, Steven. How the Mind Works. New York and London: W. W. Norton & Company, 1997.

Pinker, Steven, and Paul Bloom. “Natural Language and Natural Selection.” Behavioral and Brain Sciences 13 (1990): 707–727.

Pinsker, Joe. “It Isn’t the Kids. It’s the Cost of Raising Them.” The Atlantic, Feb. 27, 2019. https://www. theatlantic.com/family/archive/2019/02/cost-raising-kids-par-ents-happiness/583699/.

Ponomarenko, Elena A., Ekaterina V. Poverennaya, Ekaterina V. Ilgisonis, Mikhail A. Pyatnitskiy, Arthur T. Kopylov, Victor G. Zgoda, Andrey V. Lisitsa, and Alexander I. Archakov. “The Size of the Human Proteome: The Width and Depth.” International Journal of Analytical Chemistry (2016): Article ID7436849, https://doi. org/10.1155/2016/7436849.

Pontius, Joan U., James C. Mullikin, Douglas R. Smith, Agencourt Sequencing Team, Kerstin Lindblad-Toh, et al. “Initial Sequence and Comparative Analysis of the Cat Genomes.” Genome Research 17, No. 11 (Nov. 2007): 1675–1689.

Popenoe, David. Life Without Father: Compelling New Evidence that Fatherhood and Marriage Are Indispensable for the Good of Children and Society. New York: The Free Press, 1996.

Popenoe, David. War Over the Family. New Brunswick, N. J.: Transaction Publishers, 2005.

Prather, Dirk C. “Prompted Mental Practice as a Flight Simulator.” Journal of Applied Psychology 57, No. 3 (1973): 353–355.

Prüfer, Kay, Kasper Munch, Ines Hellmann, Keiko Akagi, James R. Miller, Brian Walenz, Sergey Koren, et al. “The Bonobo Genome Compared with the Chimpanzee and Human Genomes.” Nature 486, No. 7404 (June 28, 2012): 527–531.

Pruitt, Jonathan N., and Charles J. Goodnight. “Site-Specific Group Selection Drives Locally Adapted Group Compositions.” Nature 514, No. 7522 (Oct. 16, 2014): 359–362.

Putnam, Robert. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon & Schuster, 2000.

Quammen, David. The Tangled Tree: A Radical New History of Life. New York: Simon & Schuster, 2018.

Radhakrishna, Aruna, Ingrid E. Bou-Saada, Wanda M. Hunter, Diane J. Catellier, and Jonathan B. Kotch. “Are Father Surrogates a Risk Factor for Child Maltreatment?” Child Maltreatment 6, No. 4 (Nov. 2001): 281–289.

Raff, Rudolph, Charles R. Marshall, and James M. Turbeville. “Using DNA Sequences to Unravel the Cambrian Radiation of the Animal Phyla.” Annual Review of Ecology and Systematics 25 (1994): 351–375.

Raine, Adrian, J. Reid Meloy, Susan Bihrle, Jackie Stoddard, Lori LaCasse, and Monte S. Buchsbaum. “Reduced Prefrontal and Increased Subcortical Brain Functioning Assessed Using Positron Emission Tomography in Predatory and Affective Murderers.” Behavioral Sciences & The Law 16, No. 3 (Summer 1998): 319–332.

Raine, Adrian, Monte S. Buchsbaum, and Lori LaCasse. “Brain Abnormalities in Murderers Indicated by Positron Emission Tomography.” Biological Psychiatry 42, No. 6 (Sept. 15, 1997): 495–508.

Raup, David M. “Geometric Analysis of Shell Coiling: General Problems.” Journal of Paleontology 40, No. 5 (Sept. 1966): 1178–1190.

Reis, Harry T., and Shelly L. Gable, “Toward a Positive Psychology of Relationships.” In Flourishing: Positive Psychology and the Life Well-Lived, eds. Corey L. M. Keyes and Jonathan Haidt, 129–159. Washington: American Psychological Association, 2003.

Renwick, Trudi J. Poverty and Single Parent Families. New York: Garland Publishing, 1998.

Roney, James R., Katherine N. Hanson, Kristina M. Durante, and Dario Maestripieri. “Reading Men’s Faces: Women’s Mate Attractiveness Judgments Track Men’s Testosterone and Interest in Infants.” Proceedings of the Royal Society B273 (2006): 2169–2175.

Sampson, Robert J., John H. Laub, and Christopher Wimer. “Does Marriage Reduce Crime? A Counterfactual Approach to Within-Individual Causal Effects.” Criminology 44, No. 3 (2006): 465–508.

Sandeen, Ernest R. “John Humphrey Noyes as the New Adam.” Church History 40, No. 1 (1971): 82–90.

Sanders, Charles W., Mark Sadoski, Richard M. Wasserman, Robert Wiprud, Mark English, and Rachel Bramson. “Comparing the Effects of Physical Practice and Mental Imagery Rehearsal on Learning Basic Venipucture by Medical Students.” Imagination, Cognition, and Personality 27, No. 2 (2007): 117–127.

Sanders, Robert. “UC Berkeley Nobelist Charles Townes to Receive $1.5 Million Templeton Prize for Linking Religion and Science.” UC Berkeley News, March 9, 2005, https://www. berkeley. edu/news/media/releases/2005/03/09_templetonaward. shtml.

Sandomir, Richard. “Victoria Ruvolo, Who Forgave Her Attacker, Is Dead at 59.” New York Times, March 28, 2019. https://www. nytimes.com/2019/03/28/obituaries/vic-toria-ruvolo-dead. html.

Sapolsky, Robert. Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst. New York: Penguin, 2017.

Scheele, Dirk, Andrea Wille, Keith M. Kendrick, Birgit Stoffel-Wagner, Benjamin Becker, Onur Güntürkün, Wolfgang Maier, and René Hurlemann. “Oxytocin Enhances Brain

Reward System Responses in Men Viewing the Face of Their Female Partner.” Proceedings of the National Academy of Sciences 110, No. 50 (Dec. 2013): 20308–20313.

Schmitt-Kopplin, Philippe, Zelimir Gabelica, Régis D. Gougeon, Agnes Fekete, Basem Kanawati, Mourad Harir, Istvan Gebefuegi, Gerhard Eckel, and Norbert Hertkorn. “High Molecular Diversity of Extraterrestrial Organic Matter in Murchison Meteorite Revealed 40 Years After Its Fall.” Proceedings of the National Academy of Sciences 107, No. 7 (Feb. 2010): 2763–2768.

Schurger, Aaron, Pengbo “Ben” Hu, Joanna Pak, and Adina L. Roskies. “What is the Readiness Potential?” Trends in Cognitive Science 25, No. 7 (July 2021): 558–570.

Schwartz, Barry. The Paradox of Choice. New York: HarperCollins, 2004. Seligman, Martin E. P. Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-Being. New York: Atria, 2011.

Senior, Jennifer. All Joy and No Fun: The Paradox of Modern Parenthood. New York: HarperCollins, 2014.

Seyfarth, Robert M., Dorothy L. Cheney, and Peter Marler. “Vervet Monkey Alarm Calls: Semantic Communication in a Free-Ranging Primate.” Animal Behaviour 28, No. 4 (1980): 1070–1094.

Shapiro, Joseph P., and Joannie M. Schrof. “Honor Thy Children.” US News and World Report 118, No. 8 (Feb. 27, 1995): 38–46.

Shenk, Joshua Wolf. “What Makes Us Happy.” The Atlantic, June 2009. https://www. the-atlantic.com/magazine/archive/2009/06/what-makes-us-happy/307439/.

Sherif, Muzafer, O. J. Harvey, B. Jack White, William R. Hood, and Carolyn W. Sherif. Intergroup Conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment. Norman, Okla.: Institute of Good Relations, University of Oklahoma, 1961.

Sherman, Robert Trattner, and Craig A. Anderson. “Decreasing Premature Termination from Psychotherapy.” Journal of Social and Clinical Psychology 5, No. 3 (1987): 298–312.

Silk, Joan B., Sarah F. Brosnan, Jennifer Vonk, Joseph Henrich, Daniel J. Povinelli, Amanda S. Richardson, Susan B. Lambeth, Jenny Mascaro, and Steven J. Schapiro. “Chimpanzees Are Indifferent to the Welfare of Unrelated Group Members.” Nature 437, No. 7063 (2005): 1357–1359.

Silver, Laura, Patrick Van Kessel, Christine Huang, Laura Clancy, and Sneha Gubbala. “What Makes Life Meaningful? Views from 17 Advanced Economies.” Pew Research Center, Nov. 18, 2021, available at https://www. pewresearch. org/global/2021/11/18/ what-makes-life-meaningful-views-from-17-advanced-economies/.

Sipes, Richard G. “War, Sports and Aggression: An Empirical Test of Two Rival Theories.” American Anthropologist 75 (1973): 64–84.

Slutkin, Gary, Charles Ransford, and R. Brent Decker. “Cure Violence: Treating Violence As a Contagious Disease.” In Envisioning Criminology, eds. Michael D. Maltz and Stephen K. Rice, 45–56. Switzerland: Springer, 2015. Smith, Adam. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. London, 1776.

Snarey, John. How Fathers Care for the Next Generation: A Four-Decade Study. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993.

Sober, Elliott, and David Sloan Wilson. Unto Others: The Evolution and Psychology of Unselfish Behavior. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.

Soma, K. K. “Testosterone and Aggression: Berthold, Birds and Beyond.” Journal of Neuroendocrinology 18, No. 7 (July 2006): 543–544.

Soon, Chun Siong, Marcel Brass, Hans-Jochen Heinze, and John-Dylans Haynes. “Unconscious Determinants of Free Decisions in the Human Brain.” Nature Neuroscience 11 (2008): 543–545.

Spencer, Herbert. Principles of Biology. New York and London: Williams & Norgate, 1864.

Spitz, René A. “Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood.” The Psychoanalytic Study of the Child 1, No. 1 (1945): 53–74.

Spitz, René A. “Hospitalism: A Follow-Up Report on Investigation Described in Volume I, 1945.” The Psychoanalytic Study of the Child 2, No. 1 (1946): 113–117.

Stack, Steven, and J. Ross Eshleman. “Marital Status and Happiness: A 17-Nation Study.” Journal of Marriage and Family 60, No. 2 (May 1998): 527–536.

Stearns, Stephen C. “Natural Selection, Adaptation, and Fitness: Overview.” In Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos, 193–199. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2014.

Stevenson, Robert Louis. The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde. London: Longmans, Green, and Co., 1886.

Stiny, Andy. “‘Warrior Gene’ Defense Mounted in Santa Fe Murder Case.” Albuquerque Journal, Oct. 24, 2014. https://www. abqjournal.com/485234/warrior-gene-de-fense-mounted-in-santa-fe-murder-case. html.

Sutherland, Tara D., James H. Young, Sarah Weisman, Cheryl Y. Hayashi, and David J. Merritt. “Insect Silk: One Name, Many Materials.” Annual Review of Entomology 55 (Jan. 1, 2010): 171–188.

Szent-Györgyi, Albert. “What is Life?” In Biology Today. Del Mar, Calif.: CRM Books, 1972.

Tajfel, Henri. “Experiments in Intergroup Discrimination.” Scientific American 233, No. 5 (Nov. 1970): 96–103.

Talmage, James E. The Articles of Faith. Salt Lake City: Deseret News, 1919. Taylor, Christopher, and Daniel Dennett. “Who’s Afraid of Determinism?

Rethinking Causes and Possibilities.” In The Oxford Handbook of Free Will, ed. Robert Kane, 257–277. Oxford, UK: Oxford University Press, 2005.

Theiler, Anne M., and Louis G. Lippman. “Effects of Mental Practice and Modeling on Guitar and Vocal Performance.” Journal of General Psychology 122, No. 4 (1999): 329–343.

Thomas, R. D. K., and W.-E. Reif. “The Skeleton Space: A Finite Set of Organic Designs.” Evolution 47, No. 2 (April 1993): 341–356.

Toledo, Chelsea, and Kirstie Saltsman. “Genetics by the Numbers,” National Institute of General Medical Sciences, June 12, 2012. https://www. nigms. nih. gov/education/In-side-Life-Science/Pages/genetics-by-the-numbers. aspx.

Tomasello, Michael. Why We Cooperate. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2009. Tomasi, Thomas E. “Echolocation by the Short-Tailed Shrew Blarina brevicauda.” Journal of Mammalogy 60, No. 4 (Nov. 20, 1979): 751–759.

Tooby, John, and Leda Cosmides. “Friendship, and the Banker’s Paradox: Other Pathways to the Evolution of Adaptations for Altruism.” Proceedings of the British Academy 88 (Jan. 1996): 119–143.

Townes, Charles. “The Convergence of Science and Religion.” Think 32, No. 2 (March– April 1966).

Trivers, Robert. “The Evolution of Reciprocal Altruism.” Quarterly Review of Biology 46,

No. 1 (March 1971): 35–57. Tupy, Marian L., and Gale L. Pooley. Superabundance: The Story of Population Growth,

Innovation, and Human Flourishing on an Infinitely Bountiful Planet. Washington:

Cato Institute, 2022. United Nations Office on Drugs and Crime. Global Study on Homicide: Executive Summary. Vienna, 2019. https://www. unodc. org/documents/data-and-analysis/gsh/

Booklet1. pdf. United States Department of Justice. Correctional Population in the United States, 2010.

December 2011. https://bjs. ojp. gov/content/pub/pdf/cpus10. pdf. United States Department of Justice. Crimes in the Unites States, 2011. Table 42, accessed May 5, 2022. https://ucr. fbi. gov/crime-in-the-u. s/2011/crime-in-the-u. s.-

2011/tables/table-42. United States Food and Drug Administration. Label for Testosterone Gel 1.62 %. Accessed May 17, 2022. https://www. accessdata. fda. gov/drugsatfda_docs/label/2017/

205781Orig1s000lbl. pdf. Vaillant, George. Adaptation to Life. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977. VanderWeele, Tyler J. “What the New York Times Gets Wrong About Marriage, Health, and Well-Being.” Institute for Family Studies, May 30, 2017, https://ifstudies. org/ blog/what-the-new-york-times-gets-wrong-about-marriage-health-and-well-being. von Ditfurth, Hoimar. Origins of Life: Evolution as Creation. Translated by Peter

Heinegg. San Francisco: Harper & Row, 1981. Waite, Linda, and Maggie Gallagher. The Case for Marriage: Why Married People Are

Happier, Healthier, and Better Off Financially. New York: Broadway Books, 2000. Wald, George. “Fitness in the Universe: Choices and Necessities.” Origins of Life 5, No. 1

(Jan.-April 1974): 7–27. Waldinger, Robert. “What Makes a Good Life? Lessons from the Longest Study on Happiness.” Filmed Nov. 2015, TEDx Video: https://www. ted.com/talks/robert_waldinger_ what_makes_a_good_life_lessons_from_the_longest_study_on_happiness?language=en. Wallach, Michael, and Lise Wallach. “How Psychology Sanctions the Cult of the Self.” The

Washington Monthly, February 1985. Wang, Wendy. “Parents’ Time with Kids More Rewarding Than Paid Work– And More

Exhausting.” Pew Research Center, Oct. 8, 2013. https://www. pewresearch. org/so-cial-trends/2013/10/08/parents-time-with-kids-more-rewarding-than-paid-work-and-more-exhausting/. Warneken, Felix. “How Children Solve the Two Challenges of Cooperation.” Annual Review of Psychology 69 (Jan. 2018): 205–229. Warneken, Felix, Brian Hare, Alicia P. Melis, Daniel Hanus, and Michael Tomasello.

“Spontaneous Altruism by Chimpanzees and Young Children.” PLoS Biology 5 (2007):

1414–1420. Warneken, Felix, and Michael Tomasello. “Altruistic Helping in Human Infants and

Young Chimpanzees.” Science 311, No. 5765 (March 3, 2006): 1301–1303. Warneken, Felix, and Michael Tomasello. “Extrinsic Rewards Undermine Altruistic Tendencies in 20-month-olds.” Developmental Psychology, No. 6 (2008): 1785–1788.

Warneken, Felix, and Michael Tomasello. “Helping and Cooperation at 14 Months of Age.” Infancy 11, No. 3 (2007): 271–294.

Watson, James D., and Francis H. Crick. “Molecular Structure of Nucleic Acids: A Structure for Deoxyribose Nucleic Acid.” Nature 171, No. 4356 (April 25, 1953): 737–738.

Watson, John B. Psychological Care of Infant and Child. New York: W. W Norton & Company, 1928.

Wegner, Daniel. The Illusion of Conscious Will. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003.

White, Désirée, and Montserrat Rabago-Smith. “Genotype-Phenotype Associations and Human Eye Color.” Journal of Human Genetics 56, No. 1 (Jan. 2011): 5–7.

Wilcox, W. Bradford. “Don’t Be a Bachelor: Why Married Men Work Harder, Smarter and Make More Money.” Washington Post, April 2, 2015. https://www. washingtonpost.com/news/inspired-life/wp/2015/04/02/dont-be-a-bachelor-why-married-men-work-harder-and-smarter-and-make-more-money/.

Wilcox, W. Bradford. Why Marriage Matters: Thirty Conclusions from the Social Sciences (3rd Edition). New York: Institute for American Values, 2011.

Wilcox, W. Bradford, and Kathleen Kline. Gender and Parenthood: Biological and Social Scientific Perspectives. New York: Columbia University Press, 2013.

Wilcox, W. Bradford, Joseph Price, and Robert I. Lerman. “Strong Families, Prosperous States: Do Healthy Families Affect the Wealth of States?” The Home Economics Project, a project of the American Enterprise Institute and the Institute for Family Studies, 2015.

Williams, Ben P., Iain G. Johnston, Sarah Covshoff, and Julian M Hibberd. “Phenotypic Landscape Inference Reveals Multiple Evolutionary Paths to C4 Photosynthesis.” eLife 2 (Sept. 28, 2013): e00961, https://doi. org/10.7554/eLife.00961.

Williams, Dorie Giles. “Gender, Marriage, and Psychological Well-Being.” Journal of Family Issues 9, No. 4 (1988): 452–468.

Williams, Kipling D., and Steve A. Nida. “Ostracism: Consequences and Coping.” Current Directions in Psychology 20, No. 2 (2011): 71–75.

Wilson, Chris M., and Andrew J. Oswald. “How Does Marriage Affect Physical and Psychological Health? A Survey of the Longitudinal Evidence.” Discussion Paper No. 1610 (May 2005). https://papers. ssrn.com/sol3/papers. cfm?abstract_ id=735205.

Wilson, David Sloan. “Clash of Paradigms: Why Proponents of Multilevel Selection Theory and Inclusive Fitness Theory Sometimes (But Not Always) Misunderstand Each Other.” The Evolution Institute, July 13, 2012. https://thisviewoflife.com/commentary/david-sloan-wilson-clash-of-paradigms-why-proponents-of-multilevel-selection-theory-and-inclusive-fitness-theory-sometimes-but-not-always-misunderstand-each-other/.

Wilson, David Sloan. Does Altruism Exist? New Haven, Conn. and London: Yale University Press, 2015.

Wilson, David Sloan, and Edward O. Wilson. “Rethinking the Theoretical Foundation of Sociobiology.” The Quarterly Review of Biology 82, No. 4 (Dec. 2007): 327–348.

Wilson, Edward O. On Human Nature. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004.

Wilson, Edward O. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1975.

Wisniewski, David, Robert Deutschländer, and John-Dylan Haynes. “Free Will Beliefs Are Better Predicted by Dualism Than Determinism Beliefs Across Different Cultures.” PLoS One 14, No. 9 (Sept. 2019): e0221617.

Woolfolk, Robert L., Mark W. Parrish, and Shane M. Murphy. “The Effects of Positive and Negative Imagery on Motor Skill Performance.” Cognitive Therapy and Research 9, No. 3 (1985): 335–341.

World Health Organization. “Depression Fact Sheet.” Sept. 13, 2021. https://www. who. int/news-room/fact-sheets/detail/depression.

World Health Organization. Violence Against Women Prevalence Estimates, 2018. Geneva, 2021. https://www. who. int/publications/i/item/9789240022256. Wrangham, Richard. The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution. New York: Pantheon Books, 2019.

Wrangham, Richard. “Two Types of Aggression in Human Evolution.” Proceedings of the National Academy of Science 115, No. 2 (Jan. 9, 2018): 245–253.

Wu, Katherine J. “Spider Silk is Stronger Than Steel. It Also Assembles Itself.” New York Times, Nov 4, 2020. https://www. nytimes.com/2020/11/04/science/spider-silk-web-self-assembly. html.

Younger, Jarred, Arthur Aron, Sara Parke, Neil Chatterjee, and Sean Mackay. “Viewing Pictures of a Romantic Partner Reduces Experimental Pain: Involvement of Neural Reward Systems.” PLoS ONE5, No. 10 (Oct. 2010): https://doi. org/10.1371/journal. pone.0013309.

Zill, Nicholas, Donna Ruane Morrison, and Mary Jo Coiro. “Long-Term Effects of Parental Divorce on Parent-Child Relationships, Adjustment, and Achievement in Young Adulthood.” Journal of Family Psychology 7, No. 1 (1993): 91–103.

Сноски

1

Noah Adams, “Timeline: Remembering the Scopes Monkey Trial,” July 5, 2005, National Public Radio, https://www.npr.org/2005/07/05/4723956/ timeline-remembering-the-scopes-monkey-trial.

2

Noah Adams, “Timeline: Remembering the Scopes Monkey Trial,” July 5, 2005, National Public Radio, https://www.npr.org/2005/07/05/4723956/ timeline-remembering-the-scopes-monkey-trial.

3

“This Day in History, July 10: Scopes Monkey Trial Begins,” History, дата обращения: May 3, 2022, https://www.history.com/this-day-in-history/monkey-trial-begins.

4

“This Day in History, July 10: Scopes Monkey Trial Begins,” History, дата обращения: May 3, 2022, https://www.history.com/this-day-in-history/monkey-trial-begins.

5

Edward J. Larson, Summer for the Gods: The Scopes Trial and America’s Continuing Debate Over Science and Religion (New York: Basic Books, 1997), 148.

6

Edward J. Larson, Summer for the Gods: The Scopes Trial and America’s Continuing Debate Over Science and Religion (New York: Basic Books, 1997), с. 108.

7

Adams, “Timeline.”

8

Стратегия защиты строилась на том, что Скоупс, преподавая теорию эволюции, не противоречил Библии и тем самым не нарушил Акт Батлера. Защита планировала привлечь в поддержку нескольких ученых, которые принимали эволюцию, но при этом были ревностными христианами.

9

Завершение «Обезьяньего процесса» верно будет описать именно так, если учесть точку зрения большинства присяжных. Историк Эдвард Ларсон говорит, что это была почти ничья – и Брайан, и Дэрроу преуспели в том, чтобы сделать теорию эволюции актуальной культурной проблемой (к чему они и стремились), хотя ни один из них не приобрел себе многих приверженцев из другого лагеря. Ларсон, личная беседа, 03.12.2021.

10

Другой вероятной причиной было то, что в потолке под залом суда обнаружились щели – возможно, виной тому стала жара и огромная толпа, которая набивалась в зал во время слушаний.

11

На самом деле Дэрроу торопил присяжных и побуждал их вынести вердикт «виновен», чтобы не дать Брайану сказать последнее слово и произнести заранее подготовленную речь против теории эволюции. См.: Larson, Summer for the Gods, 191.

12

Larson, Summer for the Gods, 200.

13

Письмо Томаса Гексли Чарльзу Дарвину, 23.11.1859. The Darwin Correspondence Project, “Letter no. 2544,” дата обращения: 21.09.2021, https://www.darwinproject.ac.uk/letter/DCP-LETT-2544. xml.

14

См.: Francis Collins, The Language of God (New York: Free Press, 2006); Kenneth Miller, The Human Instinct: How We Evolved to Have Reason, Consciousness, and Free Will (New York: Simon & Schuster, 2018); Henry Eyring, The Faith of a Scientist (Salt Lake City: Bookcraft, 1967); Charles Townes, “The Convergence of Science and Religion,” Think 32, No. 2 (March–April 1966).

15

Edward O. Wilson, On Human Nature (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004 [1978]), 2. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 29.]

16

Возможно, одна из моих любимых цитат в этом плане принадлежит Хью Нибли, высказавшему эту мысль в поздние годы: «В прошедшие десятилетия ученые гордились… “величественной бессмысленностью” всего… Эти мудрецы упивались силой разума и духа, позволившей им без страха взглянуть в лицо совершенно безразличной к ним Вселенной (в конце концов, у них была постоянная должность в университете) и снова и снова настоятельно требовать, чтобы большинство избавилось от своих детских мечтаний». Hugh Nibley, Old Testament and Related Studies (Salt Lake City: Deseret Book Company, 1986), 51–52.

17

Слова Тиндаля приводятся в источнике: Nibley, Old Testament and Related Studies, 52.

18

Депрессии способствуют многие факторы, но один из них, который современные эксперты, изучающие психическое здоровье, часто упускают из виду, – это потеря смысла жизни.

19

World Health Organization: Depression Fact Sheet, September 13, 2021, https://www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/depression.

20

Anne Case and Angus Deaton. Deaths of Despair and the Future of Capitalism (Princeton, N.J., and Oxford, UK: Princeton University Press, 2020).

21

Centers for Disease Control and Prevention. WISQARS Fatal Injury Reports, National, Regional and State, 1981–2018, дата обращения: 23.09.2021, https://webappa.cdc.gov/sasweb/ncipc/mortrate.html.

22

Ричард Докинз одним из первых ввел идею о том, что гены – это «репликаторы», сущности, которые хорошо справляются с самокопированием. Он один из наиболее ревностных сторонников «геноцентричного» подхода к эволюции.

23

В каждой клетке человеческого тела огромное количество информации уплотняется в аккуратно упакованные хромосомы. Если гены, или ДНК, из которых состоят эти хромосомы, вытянуть в линию, то их количество из каждой клетки растянется на 2–3 метра. Если расположить ДНК из каждой клетки на одной прямой, она протянется дальше Плутона.

24

Lewis Thomas, “On the Uncertainty of Science,” The Key Reporter of Phi Beta Kappa 46, No. 1 (Autumn 1980), 10.

25

Эти строки взяты из поэмы Теннисона “In Memoriam A.H.H.,” впервые опубликованной в 1850 году.

26

Эти строки взяты из поэмы Теннисона “In Memoriam A.H.H.,” впервые опубликованной в 1850 году.

27

Richard Dawkins. The Selfish Gene (Oxford, UK: Oxford University Press, 1989 [1976]), 3–4. [Русский текст: Р. Докинз. Эгоистичный ген. – Пер. с англ. Н. Фоминой, П. Петрова. – М.: АСТ, 2013. С. 20.]

28

В качестве одного примера см.: Elizabeth W. Dunn, Lara B. Aknin, and Michael I. Norton, “Spending Money on Others Promotes Happiness,” Science 319, No. 5870 (March 21, 2008), 1687–1688. Другие примеры мы обсудим в главе 4.

29

Lara B. Aknin, J. Kiley Hamlin, and Elizabeth W. Dunn, “Giving Leads to Happiness in Young Children,” PLoS ONE 7, No. 6 (June 2012), https:// doi.org/10.1371/journal.pone.0039211.

30

Simon Conway Morris, “The Predictability of Evolution: Glimpses Into a Post-Darwinian World,” Naturewissenschaften 96, No. 11 (November 2009), 1326.

31

См.: Martin Seligman, Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-being (New York: Free Press, 2011). См. также: Harry T. Reis and Shelly L. Gable, “Toward a Positive Psychology of Relationships,” in Flourishing: Positive Psychology and the Life Well-Lived, eds. C. L. M. Keyes and J. Haidt (American Psychological Association: 2003), 129–159.

32

См.: David Blankenhorn, Fatherless America (New York: Harper Perennial, 1995); David Popenoe, Life Without Father: Compelling New Evidence That Fatherhood and Marriage Are Indispensable for the Good of Children and Society (Cambridge, Mass.: Harvard University Press: 1999).

33

Blankenhorn, Fatherless America, 25.

34

Theodosius Dobzhansky, “Nothing in Biology Makes Sense Except in the Light of Evolution,” American Biology Teacher 35, No. 3 (March 1973), 127.

35

Это не значит, что вы не можете верить в чудеса – и даже в те невероятные чудеса, о которых повествует Священное Писание. Нам нет необходимости заключать, что некоторые из этих чудес должны были непременно «нарушать» естественные законы. Например, разделение вод Красного моря – это одно из самых поразительных чудес в Ветхом Завете. Но если бы вам пришлось спорить о сути этой истории с атеистом, он бы утверждал, что она противоречит закону гравитации и тем самым ложна. Он бы предположил, что закон гравитации не позволяет воде вести себя подобным образом. Но предположим, что я записал 30-секундное видео с взлетающим самолетом и сохранил его на телефон. Предположим дальше, что я каким-то образом сумел совершить путешествие во времени и оказался в XVIII веке, с телефоном в руке, и начал показывать это видео людям того времени. Тот факт, что я обладаю таким устройством, как смартфон, уже был бы достаточно чудесным для любого человека из той эпохи, которому бы довелось увидеть этот ролик. Но представим, что зритель сумел справиться с первоначальным потрясением и сосредоточиться на видео с самолетом. Он бы совершенно справедливо поразился тому, как огромный кусок металла, летящий в небе, на первый взгляд нарушает закон гравитации. Но, конечно же, нам известно, что у этого феномена есть логичное и естественное объяснение. Закон гравитации не был нарушен, но в действие вступили иные законы и правила, а именно – закон Бернулли из области гидроаэромеханики. Я не согласен с определением, которое гласит, что чудо должно быть событием, необъяснимым с точки зрения естественных или научных законов (хотя некоторые чудеса, несомненно, подходят под это определение, если исходить из современного понимания законов природы). Эту мысль хорошо выразил один ученый: «Чудеса, как правило, считаются сверхъестественными событиями, происходящими вопреки законам природы. Это представление явно ошибочно, поскольку законы природы нарушены быть не могут. Впрочем, поскольку человек эти законы понимает в лучшем случае несовершенно, таковыми могут показаться события, происходящие в полном соответствии с естественными законами. Все устройство природы основано на системе и порядке; впрочем, законы природы, как и человеческие законы, имеют градацию. Применение высшего закона в любом конкретном случае не разрушает эффективности или обоснованности менее значимого закона; низший закон применим для того случая, ради которого он создан, в столь же полной мере, как и прежде». См.: James E. Talmage, The Articles of Faith (Salt Lake City: The Deseret News, 1919), 222.

36

Цит. по: Robert Sanders, “UC Berkeley Nobelist Charles Townes to Receive $1.5 Million Templeton Prize for Linking Religion and Science,” UC Berkeley News, March 9, 2005, https://www.berkeley.edu/news/ media/releases/2005/03/09_templetonaward.shtml.

37

Существуют различные версии этой цитаты, которые не раз повторялись в литературе, и установить изначальный источник мне не удалось. Я цитирую по книге: Diane Ackerman, A Natural History of Love (New York: Vintage Books, 1995), 260.

38

Принято считать, что именно покойный биолог Стивен Джей Гулд предложил мысленный эксперимент, в ходе которого требовалось представить, что случится, если мы отмотаем время назад и вновь посмотрим, как будет разворачиваться эволюция. Согласно Гулду, процесс эволюции был настолько сложен и столь подвержен неожиданным изменениям, что, если бы она началась заново, вероятность того, что она пришла бы в ту точку, где оказалась теперь, была бы крайне мала. По сути, Гулд предполагает, что люди почти определенно не смогли бы существовать. См. его книгу: Stephen Jay Gould. Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History (New York: W.W. Norton & Company, 1989).

39

С моей точки зрения, то, что вся жизнь произошла от одной-единственной клетки – это вовсе не данность. Установлено, что основные строительные блоки клеток (аминокислоты, полинуклеотиды) довольно легко спонтанно формируются в подходящих условиях. Это было ясно продемонстрировано в эксперименте Стэнли Миллера и при исследовании Мурчисонского метеорита. Если учесть повсеместную распространенность конвергенции даже среди внутриклеточных механизмов, возможно, что изначальных клеток было много. Вот что отмечает один ученый: «Очевидно, что вследствие особенностей своего атомного строения материя склонна, можно сказать, “предпочитает” при любой возможности соединяться в сложные структуры, которые со временем стали известны нам под названием “молекулы жизни”. Их спонтанное зарождение уже не скрыто завесой тайны; с учетом влияния естественных законов, управляющих поведением материи, появление жизни, судя по всему, видится необходимым и неизбежным. Следует немедленно отметить, что это ни в коем случае не делает весь процесс менее чудесным. Тайна до сих пор остается, ведь как иначе мы смогли бы хоть когда-нибудь объяснить, почему материя устроена так, что неминуемо создает химические условия, требуемые для возникновения жизни?» Hoimar von Ditfurth, Origins of Life: Evolution as Creation, transl. Peter Heinegg (San Francisco: Harper & Row, 1981), 46. Об эксперименте Стэнли Миллера см.: Stanley L. Miller, “A Production of Amino Acids Under Possible Primitive Earth Conditions,” Science 117, No. 3046 (May 15, 1953), 528–529. О Мурчисонском метеорите см.: Philippe Schmitt-Kopplin, Zelimir Gabelica, Regis D. Gougeon, Agnes Fekete, Basem Kanawati, Mourad Harir, Istvan Gebefuegi, Gerhard Eckel, and Norbert Hertkorn, “High Molecular Diversity of Extraterrestrial Organic Matter in Murchison Meteorite Revealed 40 Years After Its Fall,” Proceedings of the National Academy of Sciences 107, No. 7 (February 2010): 2763–2768.

40

Ученые все чаще и чаще обнаруживают развивающиеся независимо сходства (включая генетические последовательности) даже на уровне клеточных и молекулярных процессов.

41

Здесь мне следует указать, что у птиц и летучих мышей гомологические крылья, а это означает, что их структуры имеют общее эмбриональное происхождение. Впрочем, их общий предок не использовал конечности для полета. В дальнейшем, в ходе эволюционного времени, птицы и летучие мыши независимо трансформировали свои конечности в крылья, которые позволили им летать. А вот крылья птиц и бабочек аналогичны, и это означает, что они, несмотря на сходные функции, имеют разное по существу происхождение. Общая вершина на рис. 2.2, из которой исходят линии, графически представляющие собой «линию наследования» птиц, летучих мышей и бабочек – это упрощенная и не до конца точная демонстрация, призванная лишь внести ясность. Птицы и летучие мыши эволюционно ближе друг к другу, и поэтому точка пересечения их «линий наследования» находится ближе к сегодняшнему дню.

42

Вот как говорит об этом биолог Джордж Макги: «Эволюцию… [формы тела дельфинов] никак нельзя назвать тривиальной. Лишь слово “поразительный” не меньше подходит для того, чтобы верно судить о том, как группа сухопутных животных, четвероногих и хвостатых, смогла произвести обратную эволюцию своих конечностей и хвостов в плавники, напоминающие рыбьи. Маловероятно? Невозможно? И тем не менее это случилось дважды, конвергентно у рептилий и млекопитающих – у двух групп животных, не связанных между собой тесным родством». Здесь Макги ссылается не только на тот факт, что не одни лишь морские свиньи произошли от сухопутных животных и стали похожими на акул (предки которых никогда не выходили на сушу), но и на то, что ихтиозавры (рептилии, похожие на дельфинов и жившие в эпоху динозавров), видимо, прошли тот же эволюционный путь. George McGhee, “Convergent Evolution: A Periodic Table of Life?” in The Deep Structure of Biology, ed. Simon Conway Morris (West Conshohocken, Penn.: Templeton Press, 2008), 19.

43

Simon Conway Morris, Life’s Solution: Inevitable Humans in a Lonely Universe (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2003), 181.

44

Travis Park, Erich M. G. Fitzgerald, and Alistair R. Evans, “Ultrasonic Hearing and Echolocation in the Earliest Toothed Whales,” Biology Letters 12 (April 1, 2016), https://doi.org/10.1098/rsbl.2016.0060.

45

Conway Morris, Life’s Solution, 181.

46

Thomas E. Tomasi, “Echolocation by the Short-Tailed Shrew Blarina brevicauda,” Journal of Mammalogy 60, No. 4 (Nov. 20, 1979), 751–759.

47

Katherine J. Wu, “Spider Silk is Stronger Than Steel. It Also Assembles Itself,” New York Times, Nov. 4, 2020, https://www.nytimes.com/2020/11/04/science/spider-silk-web-self-assembly.html. Дата обращения: 22.09.2021.

48

Tara D. Sutherland, James H. Young, Sarah Weisman, Cheryl Y. Hayashi, and David J. Merritt, “Insect Silk: One Name, Many Materials,” Annual Review of Entomology 55 (Jan. 1. 2010), 171–188.

49

Steven Pinker and Paul Bloom, “Natural Language and Natural Selection,” Behavioral and Brain Sciences 13 (1990), 709–710.

50

Они известны как многощетинковые черви, или полихеты.

51

См.: Simon Conway Morris, Why Are We Here? Дата обращения: 23.09.2021, расшифровка доступна в сети по адресу: https://www. whyarewehere.tv/people/simon-conway-morris/.

52

Russell D. Fernald, “Evolving Eyes,” International Journal of Developmental Biology 48 (2004), 701–705. Более того, информация о том, что глаза развились независимо от сорока до шестидесяти пяти раз, – оценка, которая довольно часто приводится в литературе, – обычно восходит к более давней статье, которую в 1977 году написали Луитфрид фон Сальвини-Плавен и Эрнст Майр, и, вероятно, эта статья уже устарела (а это означает, что примеров конвергентной эволюции структур глаза может оказаться больше).

53

Richard Dawkins, Ancestor’s Tale: A Pilgrimage to the Dawn of Evolution, (Boston and New York: Houghton Mifflin, 2004), 588.

54

Процесс фотосинтеза – серия невероятно сложных химических реакций, в ходе которых углекислый газ (под воздействием солнечного света) преобразуется в кислород и сахар. Обычный процесс называется С3-фотосинтезом. Но в ответ на изменения в окружающей среде, произошедшие за последние несколько миллионов лет, растения изобрели другой хитроумный способ – С4-фотосинтез. С3-фо-тосинтез получил свое название, поскольку первая сложная структура, сформированная в процессе, в своей основе имеет три атома углерода (фосфоглицерат). С4-фотосинтез назван так, потому что у первой структуры, возникшей в его процессе, присутствует четыре атома углерода (оксалоацетат, или щавелевоуксусная кислота). Ben P. Williams, Iain G. Johnston, Sarah Covshoff, and Julian M Hibberd, “Phenotypic Landscape Inference Reveals Multiple Evolutionary Paths to C4 Photosynthesis,” eLife (Sept. 28, 2013), https://elifesciences.org/ articles/00961. Некоторые ученые полагают, что общая эволюция фотосинтеза неизбежна в условиях, подобных тем, какие существовали на Земле. Нобелевский лауреат Джордж Уолд, рассуждая о возможности жизни на других планетах, отметил, что как только для любой жизненной формы приходит время извлекать энергию из света, излученного ближайшей звездой, «кажется вероятным, что под воздействием одних и тех же факторов… фотосинтез на Земле мог оказаться столь же неизбежным где угодно». Другими словами, если мы обнаружим жизнь на других планетах (или если бы мы, в качестве альтернативы, каким-то образом смогли вновь перезапустить эволюционный «фильм» на нашей планете), природа, возможно, развила бы те же самые пути фотосинтеза, которые мы изучали у различных растений, произрастающих на Земле. См.: George Wald, “Fitness in the Universe: Choices and Necessities,” Origins of Life 5, No. 1 (Jan. – April 1974), 13–14.

55

Выше я привожу лишь несколько примеров конвергентной эволюции. Другие ученые составили намного более пространные и всеобъемлющие перечни. Например, эволюционный биолог Саймон Конвей Моррис – вероятно, ведущий мировой эксперт по вопросам, связанным с конвергентной эволюцией, – создал сайт, на котором документируются новые примеры конвергенции. В своем перечне он приводит свыше 1500 ее примеров, начиная с защитных механизмов (например, способность к маскировке или к выделению ядовитых веществ [тетродотоксина]) и заканчивая биохимическими процессами (такими, как возникновение натриевых потенциал-зависимых ионных каналов и конвергенция нескольких биокаталитических процессов или развитие фунгицидной или гербицидной устойчивости) и процессами метаболизма (к ним относятся, к примеру, дыхание, производство гемоглобина [миоглобина] у животных или ферменты лизосом). Другие любопытные примеры – это конвергентное развитие яда и ядовитых клыков у ящериц, змей и синапсид; люциферины (группа ферментов, благодаря которым становится возможной биолюминесценция); появление плотоядных растений (их как минимум шесть); защитный механизм «натирания» (одни животные начинают пахнуть ядом других, отпугивая потенциальных хищников), который независимо развился у грызунов, ежей и тенреков; формирование млечного сока у растений и грибков; развитие иммунной системы у растений и животных; развитие прозрачных тканей. Другие любопытные примеры приведены на сайте www.mapoflife.org.

56

По крайней мере несколько ученых признали, что распространенность конвергенции ставит под угрозу нашу уверенность в целостности филогенетических деревьев, составленных эволюционистами. Более того, было бы гораздо легче и проще составить великое древо жизни, если бы конвергенции не существовало. Филогенетическое дерево развивается по мере того, как ученые осознают, что группы тех или иных организмов имеют больше общих черт, чем группы других организмов. Чем больше схожих характеристик у двух видов, тем ближе их родство. Проблема возникает, если организмы, которые приходятся друг другу дальними родственниками, развивают сходные свойства или функции. Вот что говорит об этом Саймон Конвей Моррис: «Полагаю, что тема конвергенции важна по двум главным причинам. Одна широко признается… [и] связана с филогенезом, с очевидной “зацикленностью” на двух вопросах: доверяем ли мы нашему филогенезу и тем самым устанавливаем, как шла конвергентная эволюция (как делают все) – или полагаемся на то, что наши отличительные признаки развились в ходе конвергентной эволюции (по какой угодно причине), и пытаемся определить, как проходил наш филогенез? Поскольку филогенез зависит от отличительных признаков, два вопроса неотделимы друг от друга… Даже если и так, ни один филогенез не свободен от конвергенций, и часто бывает так, что биолог верит в правдивость филогенеза, поскольку в его представлении определенные конвергенции просто слишком невероятны, чтобы оказаться правдой… За все то время, что я провел в библиотеках, меня особенно поражали прилагательные, при помощи которых описывалась конвергентная эволюция. Такие слова, как “замечательный”, “изумительный”, “необычайный” или даже “ошеломительный” или “необъяснимый”, встречаются повсеместно… частота этих определений, призванных выразить удивление, позволяет предположить, что эти сходства вызывают у нас чувство, близкое к трепету. Более того, я подозреваю, что некоторые из этих биологов чувствуют, как призрак телеологии заглядывает им через плечо». По источнику: Conway Morris, Life’s Solution, 127–128. В настоящее время с нашим пониманием генетики и генетических мутаций как движущей силы, лежащей в основе эволюционных изменений, эта схожесть в последовательностях генов может помочь нам воссоздать филогенетические деревья жизни. Проблема в том, что случаев конвергенции становится все больше в молекулярной биологии и даже в генетических последовательностях. Как утверждают Раф, Маршалл и Тёрбевилл: «С учетом трудностей, связанных с группировкой и установлением условий согласованности и конвергенции, очевидно, что результаты, полученные благодаря молекулярной филогенетике, не стоит принимать без критики и считать их точной репрезентацией степени родства между организмами». По источнику: Rudolph Raff, Charles R. Marshall, and James M. Turbeville, “Using DNA Sequences to Unravel the Cambrian Radiation of the Animal Phyla,” Annual Review of Ecology and Systematics 25 (1994), 355. См. также: Uwe-G Maier, Stefan Zauner, Christian Woehle, Kathrin Bolte, Franziska Hempel, John F. Allen, and William F. Martin, “Massively Convergent Evolution for Ribosomal Protein Gene Content in Plastic and Mitochondrial Genomes,” Genome Biology and Evolution 5, No. 12 (2013), 2318–2329. В данном случае мой тезис не в том, что эволюция не соответствует истине; напротив, огромное множество данных позволяет утверждать, что многие базовые принципы, лежащие в основе теории эволюции, неопровержимы. Но остается открытым вопрос, была ли эволюция случайной (даже на генетическом и молекулярном уровнях), и все яснее кажется, что ответом будет решительное «нет».

57

Conway Morris, Why Are We Here? Дата обращения: 23.09.2021.

58

Dawkins, Ancestor’s Tale, 592. 56 Connie Barlow, “Let There Be Sight! A Celebration of Convergent Evolution,” April 2003, http://www.thegreatstory.org/convergence.html.

59

Конвергенция наблюдается и на уровне генов. Другими словами, последовательность аминокислот, создающая тот или иной протеин (кодируемый геном), также может быть конвергентной. В некотором роде данное наблюдение пошатнуло принципы воссоздания древа жизни и прослеживания его корней в биологии. Если конвергенция генов существует (а это так), и мы все чаще убеждаемся в ее повсеместности, тогда откуда нам знать, какие существа на самом деле связаны родством и произошли от одного более древнего предка? Краткий ответ состоит в том, что мы не можем знать этого наверняка, учитывая ограниченность современной системы взглядов, на основании которой применяется научный метод.

60

R.D.K. Thomas and W. E. Reif, “The Skeleton Space: A Finite Set of Organic Designs,” Evolution 47, No. 2 (April 1993), 342.

61

Conway Morris, “The Predictability of Evolution,” 1326.

62

См.: Pascal-Antoine Christin, Daniel M. Weinreich, and Guillaume Besnard, “Causes and Evolutionary Significance of Genetic Convergence,” Trends in Genetics 26, No. 9 (Sept. 2010), 400–405. См. также: Rudolph Raff, Charles R. Marshall, and James M. Turbeville, “Using DNA Sequences to Unravel the Cambrian Radiation of the Animal Phyla,” Annual Review of Ecology and Systematics 25 (1994), 351–375.

63

Существует внушительный корпус литературы, которая принимает во внимание эту возможность и косвенно поддерживает представление о том, что мутации не были случайными (по крайней мере не все). Все больше ученых понимают, что эволюционные деревья, основанные на генетических мутациях (в молекулярной филогенетике), не согласуются друг с другом. Например, в 1997 году ученые Джеймс Браун и Форд Дулитл опубликовали обзор, в котором рассматривали эволюционные деревья более шестидесяти белков, невероятно важных для всей жизни. Было принято считать, что роль этих белков в создании жизни столь велика, что эволюция строго их бережет, поэтому они почти не меняются в различных организмах. Но, возможно, то малое изменение, которое они демонстрируют, откроет нам путь к реконструкции эволюционного дерева. Чем сильнее у двух организмов различаются молекулярные белки, тем дальше были эти организмы друг от друга на древе жизни. Напротив, чем больше у двух организмов сходных белков, тем ближе друг к другу они располагались на этом древе. Браун и Дулитл построили отдельное древо жизни для каждого из этих шестидесяти шести важнейших белков. Удивительным было то, что деревья в итоге не совпали. Было очень много несоответствий, и ветви деревьев были раскиданы в самых разных местах. (См.: James R. Brown and W. Ford Doolittle, “Archae and the Prokaryote-to-Eukaryote Transition,” Microbiology and Molecular Biology Reviews 61, No. 4 (1997), 456–502.) Стандартное объяснение этих данных (которое пытается сохранить предпосылку, что мутации были случайны) – это феномен, известный как горизонтальный перенос генов. Он происходит, когда генетическая информация (то есть ДНК) не переносится вертикально (другими словами, посредством наследования), а уходит «в сторону» и передается организму-непотомку. Горизонтальный перенос генов – это реально наблюдаемое явление среди таких одноклеточных организмов, как бактерии. Но лично я склонен считать, что эта попытка злоупотребляет доверчивостью, потому что внушает мысль о том, что горизонтальный перенос генов виновен в любом явном генетическом родстве между крупными многоклеточными организмами, такими как мы сами (во что приходится верить, если считать мутации случайностью). Есть замечательная книга, в которой объясняется принцип горизонтального переноса генов и говорится о том, как поразительно он распространен, согласно нынешним воззрениям (это схоже с феноменом эволюционной конвергенции), см.: David Quammen, The Tangled Tree: A Radical New History of Life (New York: Simon & Schuster, 2018).

64

Richard Dawkins, Climbing Mount Improbable (New York and London: W.W. Norton & Company, 1996), 70.

65

Ученые не всегда согласны в том, какие из этих причин наиболее важны, но на самом деле во многих случаях, вероятно, имеет место сочетание обоих вариантов.

66

Dawkins, Climbing Mount Improbable.

67

Эта аналогия Музея всех возможных раковин также заимствована из источника: Dawkins, Climbing Mount Improbable.

68

David M. Raup, “Geometric Analysis of Shell Coiling: General Problems,” Journal of Paleontology 40, No. 5 (Sept. 1966), 1178–1190.

69

Рауп использует термины T (преобразование), W (степень расширения) и D (расстояние от оси); Ричард Докинз – термины расширение, червячность и конусность. Я полагаю, что термины размер, спирализация и удлинение, взятые из объяснения этого феномена, которое дал Николас Христакис, позволяют гораздо яснее представить, о чем идет речь. См.: Christakis, Blueprint: Evolutionary Origins of a Good Society (New York: Little, Brown Spark, 2019), 113–114. См. также: Dawkins, Climbing Mount Improbable, 184–189.

70

Важно отметить, что рудиментарное множество из семи переменных, разработанное Томасом и Райфом, описывает лишь общую форму скелетных структур. Оно ничего не говорит о сложных деталях скелетных форм. В теории, если учесть все теоретические геометрические возможности, количество детализированных скелетных форм практически бесконечно. См.: Thomas and Reif, “The Skeleton Space,” 341–356.

71

Thomas and Reif, “The Skeleton Space,” 342.

72

Dawkins, Climbing Mount Improbable, 66. 70 Fred Hoyle, “The Universe: Past and Present Reflections,” Engineering and Science (Nov. 1981), 12. Идеи насчет урагана и Вселенной, полной слепцов, принадлежат Фреду Хойлу: Fred Hoyle, The Intelligent Universe (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1983).

73

Как известно, Хойл презирал организованную религию. Интересно, что с неприятием он относился и к теории Большого взрыва (хотя сам нарек ее этим симпатичным именем), поскольку она, по его мнению, подразумевает божественное происхождение Вселенной.

74

В другой раз Хойл сказал, что вероятность возникновения столь сложной жизни, какую можно наблюдать на Земле, близка к вероятности, что в результате урагана, пронесшегося по свалке металлолома, возникнет самолет, или что 2000 слепых людей одновременно соберут кубик Рубика. Я вновь соглашаюсь с Хойлом в том, что эволюция – не результат действия «слепых сил природы». Другими словами, она не была случайной. Ее ограничивали и сдерживали естественные законы и высшие принципы.

75

Albert Szent-Gyorgyi, “What is Life?” In Biology Today (Del Mar, Calif.: CRM Books, 1972), xxix–xxxi.

76

См.: Dawkins, Climbing Mount Improbable.

77

См.: Dawkins, The Blind Watchmaker: Why the Evidence of Evolution Reveals a Universe without Design (New York and London: Norton & Company, 1986). 74 Оценка в пять миллионов видов восходит к источнику: Mark J. Costello, Robert M. May, and Nigel E. Stork, “Can We Name Earth’s Species Before They Go Extinct?” Science, 339, No. 6118 (Jan. 25, 2013), 413–416. Оценка в триллион видов восходит к источнику: Jay T. Lennon and Kenneth J. Locey, “More Support for Earth’s Massive Microbiome,” Biology Direct 15, No. 5 (March 4, 2020), https://doi. org/10.1186/s13062-020-00261-8.

78

Есть еще один способ, позволяющий понять ограниченную, но потенциально важную роль случайности в эволюции. Представим научный эксперимент. Во многих экспериментах подобного рода намеренно вводится элемент случайности. Он присутствует и в рандомизированных клинических исследованиях, в ходе которых пациентов случайным образом распределяют в одну или несколько групп вмешательства. Если эксперимент проводится правильно и с достаточным количеством участников, случайность гарантирует, что любое различие между группами в конце эксперимента можно приписать лишь различиям в изучаемых вмешательствах. В данном случае случайность является крайне важной частью эксперимента, хотя мы ни за что не скажем, что случайный характер носит весь эксперимент. Более того, любой порядочный ученый будет проводить свои эксперименты с предельной тщательностью и внимательно контролировать все прочие переменные. Именно поэтому такие эксперименты называются рандомизированными, а не случайными. Точно такой же была роль случайности в эволюции (вероятно, крайне важная роль), но сам процесс в своей целостности явно был неслучайным.

79

Установить, сколько всего видов существует на Земле, оказалось довольно сложно. В одной статье, опубликованной в престижном журнале Science, приводятся данные, согласно которым на нашей планете обитает примерно пять миллионов видов. Однако еще один анализ позволяет предположить, что их примерно триллион. На первый взгляд это поистине странное расхождение: представьте, что вы получили выписку из банка, где сказано, что у вас на счете где-то от пяти до миллиона долларов! Впрочем, даже при этой величайшей неопределенности в мире, описываемом порядками величин, реально существующее на Земле биоразнообразие остается лишь крошечной частью тех форм, которые гипотетически могли бы существовать.

80

Bill Bryson, The Body: A Guide for Occupants (New York: Doubleday, 2019), 294.

81

Bill Bryson, The Body: A Guide for Occupants (New York: Doubleday, 2019), 294.

82

У дрозофил одна-единственная мутация в специфическом участке гена Hox может привести к появлению дополнительной пары крыльев!

83

Я не спорю с тем, что эмбриональное развитие проходит те же стадии, что некогда проходила эволюция. Одно время в науке серьезно рассматривалась идея, которую называли биогенетическим законом Геккеля – Мюллера, или теорией эмбриональной рекапитуляции, но в настоящее время она по большей части отвергнута. Я намерен привлечь внимание к тому, что процесс самоорганизации в обоих случаях подобен на высшем уровне и служит отражением неслучайного процесса. 78 Michael Denton and Craig Marshal, “Protein Folds: Laws of Form Revisited,” Nature 410, No. 6827 (March 22, 2001), 417.

84

Биохимики Майкл Дентон и Крэйг Маршалл отмечали: «Если такие сложные формы, как белковые складки, представляют собой неотъемлемое свойство природы, возможно ли, что и различные элементы высшей архитектуры жизни тоже предопределены физическими законами? Устойчивость определенных цитоплазматических форм… позволяет предположить, что они также могут быть на удивление стабильными структурами, которым оказывается самое решительное благоволение… Если выяснится, что значительное количество высших биологических форм естественны, нас ждут радикальные и далеко идущие последствия. Нам придется признать, что физические законы играли в эволюции биологических форм намного более важную роль, чем мы думали. Нам также придется признать, что все разнообразие жизни основано на конечном множестве естественных форм, которые будут встречаться снова и снова в любой точке космоса, где будет появляться жизнь на основе углерода».

85

См.: Wilson, On Human Nature, 1. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 28.]

86

Theodosius Dobzhansky, “Biology, Molecular and Organismic,” American Zoologist 4, No. 4 (Nov. 1964), 443–452, 459.

87

Даже сегодня, когда многие образованные люди охотно соглашаются с тем, что эволюция определила нашу анатомию и физиологию, мы по-прежнему видим, что люди не хотят считать, что эволюция сформировала наше поведение.

88

Charles Darwin, On the Origin of Species by Means of Natural Selection (New York: Barnes & Noble Classics, 2004 [1859]), 60. [Русский текст: Чарльз Дарвин. Происхождение видов путем естественного отбора. – СПб.: Наука, 2001. С. 66.]

89

Цит. по: Richard Leakey and Roger Lewin, Origins: What New Discoveries Reveal About the Emergence of Our Species and its Possible Future (New York: E.P. Dutton, 1977), 28.

90

См.: Herbert Spencer’s Principles of Biology, 1864. Выражение «выживание наиболее приспособленных» на протяжении многих лет открыто критиковалось и учеными, и неспециалистами. Большинство современных биологов предпочитает использовать термин естественный отбор. Один аспект, который не нравится в этом выражении мне лично, заключается в том, что выживание – это лишь часть уравнения. Вам нужно прожить достаточно долго, чтобы дать потомство, и, если ваш вид принадлежит к организмам с K-стратегией отбора (а именно к таким принадлежим мы), – воспитать своих молодых до репродуктивной зрелости.

91

Jonathan B. Losos, “What Is Evolution?” in The Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2014), 8.

92

Цит. по: Dan I. Andersson, “Evolution of Antibiotic Resistance,” in Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2014), 748.

93

C.C.S. Fuda, J. F. Fisher, and S. Mobashery, “β-Lactam Resistance in Staphylococcus aureus: The Adaptive Resistance of a Plastic Genome,” Cellular and Molecular Life Sciences 62 (Sept. 7, 2005), 2617–2633.

94

Это так называемый пенициллинсвязывающий белок 2а (PBP 2а).

95

См.: Bill Bryson, The Body: A Guide for Occupants (New York: Doubleday, 2019), 45–46.

96

Pew Research Center. Americans, Politics and Science Issues, July 1, 2015. Chapter 4: Evolution and perceptions of scientific consensus. https:// www.pewresearch.org/science/2015/07/01/chapter-4-evolution-and-perceptions-of-scientific-consensus/.

97

См.: The Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos, 2017.

98

Чарльз Уильям Элиот, сорок лет занимавший должность президента Гарварда, был ярым сторонником евгеники и принудительной стерилизации так называемых «слабоумных». См.: Adam S. Cohen, “Harvard’s Eugenics Era,” Harvard Magazine, March–April 2016, https:// www.harvardmagazine.com/2016/03/harvards-eugenics-era.

99

Wilson, On Human Nature, 1. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 28.]

100

James D. Watson and Francis H. Crick, “Molecular Structure of Nucleic Acids: A Structure for Deoxyribose Nucleic Acid,” Nature 171, No. 4356 (April 25, 1953), 737–738.

101

Chelsea Toledo and Kirstie Saltsman, “Genetics by the Numbers,” National Institute of General Medical Sciences, June 12, 2012, https:// www.nigms.nih.gov/education/Inside-Life-Science/Pages/genetics-by-the-numbers.aspx.

102

Anna Bębenek and Izabela Ziuzia-Graczyk, “Fidelity of DNA Replication – A Matter of Proofreading,” Current Genetics 64 (2018), 985–996.

103

Как обсуждалось во второй главе, феномен конвергентной эволюции (даже среди генетических составляющих) и горизонтальный перенос генов (который, предположительно, часто случается даже в многоклеточных организмах), конечно же, ставит под очень большие сомнения общую структуру и связанность представления жизни как дерева. См.: Conway Morris, Life’s Solution and Quammen, The Tangled Tree.

104

См.: Bryson, The Body, 7.

105

James F. Crow, “Unequal by Nature: A Geneticist’s Perspective on Human Differences,” Daedalus: Journal of the American Academy of Arts & Sciences 131, No. 1 (Winter 2002), 81.

106

Бонобо – еще один вид приматов, которые, как часто утверждают, наиболее близки к людям в генетическом отношении.

107

Kay Prufer, Kasper Munch, Ines Hellmann, Keiko Akagi, James R. Miller, Brian Walenz, et al., “The Bonobo Genome Compared with the Chimpanzee and Human Genomes,” Nature 486, No. 7404 (June 28, 2012), 527–531.

108

Joan U. Pontius, James C. Mullikin, Douglas R. Smith, Agencourt Sequencing Team, Kerstin Lindblad-Toh, et al., “Initial Sequence and Comparative Analysis of the Cat Genomes,” Genome Research 17, No. 11 (Nov. 2007), 1675–1689.

109

“Why Mouse Matters,” National Human Genome Research Institute, дата обращения: 03.05.2022, https://www.genome.gov/10001345/ importance-of-mouse-genome.

110

International Chicken Genome Sequencing Consortium, “Sequence and comparative analysis of the chicken genome provide unique perspectives on vertebrate evolution,” Nature 432, No. 7018 (Dec. 9, 2004), 695–777.

111

Истина (как обычно) немного сложнее. Оказывается, что в банане можно найти аналоги примерно 60 % наших генов. Если мы сравним эти гены с их «двойниками», то увидим, что они не идентичны, если рассмотрим реальную последовательность аминокислот. То же самое справедливо и для многих других сравнений. Вероятно, часто повторяемая фраза о том, что мы с бананами имеем от 41 до 60 % общих генов, восходит к образовательному видеофильму «Анимированный геном» (The Animated Genome), созданному Национальным исследовательским институтом генома человека (NHGRI), частью Национального института здравоохранения (NIH) в 2013 году под руководством доктора Лоренса Броди. См.: Alia Hoyt, “Do People and Bananas Really Share 50 Percent of the Same DNA?” HowStuffWorks, April 1, 2021, https://science.howstuffworks.com/life/genetic/people-bananas-share-dna.htm.

112

См., например: Barbara Bradley Hagerty, “Can Your Genes Make You Murder?” National Public Radio, July 1, 2010, https://www.npr. org/templates/story/story.php?storyId=128043329. См. также: Andy Stiny, “‘Warrior Gene’ Defense Mounted in Santa Fe Murder Case,” Albuquerque Journal, October 24, 2014, https://www.abqjournal.com/485234/warrior-gene-defense-mounted-in-santa-fe-murder-case.html.

113

Genex Diagnostics, дата обращения: 26.04.2022, https://www. genexdiagnostics.com/.

114

Paul R. Ehrlich, Human Natures: Genes, Cultures, and the Human Prospect (New York: Penguin, 2000), 4.

115

Desiree White and Montserrat Rabago-Smith, “Genotype-Phenotype Associations and Human Eye Color,” Journal of Human Genetics 56, No. 1 (Jan. 2011), 5–7.

116

Elena A. Ponomarenko, Ekaterina V. Poverennaya, Ekaterina V. Ilgisonis, Mikhail A. Pyatnitskiy, Arthur T. Kopylov, Victor G. Zgoda, Andrey V. Lisitsa, and Alexander I. Archakov, “The Size of the Human Proteome: The Width and Depth,” International Journal of Analytical Chemistry 2016, Article ID 7436849, https://doi.org/10.1155/2016/7436849.

117

Robert Sapolsky, Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst (New York: Penguin, 2017), 248.

118

Если вам интересно блестящее краткое изложение того, насколько поразительно сложной может быть генетика, обратитесь к восьмой главе книги: Sapolsky, Behave.

119

Elliott Sober and David Sloan Wilson, Unto Others: The Evolution and Psychology of Unselfish Behavior (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998), 3. В этой книге Собер и Уилсон различают эволюционный (поведение) и психологический альтруизм (мотивацию, скрытую за ним). Как правило, я не различаю эти явления в своей книге, но есть много причин, по которым кто-то решает совершить альтруистичный поступок.

120

Sober and Wilson, Unto Others, 3.

121

Darwin, The Origin of Species, 194. [Русский текст: Чарлз Дарвин. Происхождение видов путем естественного отбора. – СПб.: Наука, 2001. С. 230.]

122

Laura Bortolotti and Cecilia Costa, “Chemical Communication in the Honey Bee Society,” in Neurobiology of Chemical Communication, ed. Carla Mucignat-Caretta (Boca Raton, Fla.: CRC Press/Taylor & Francis, 2014).

123

Похожее явление наблюдается и у других насекомых с кастовым строем – например, у муравьев, ос и термитов.

124

Darwin, The Origin of Species, 79. [Русский текст: Чарлз Дарвин. Происхождение видов путем естественного отбора. – СПб.: Наука, 2001. С. 88.]

125

Edward O. Wilson, Sociobiology: The New Synthesis (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1975), 117.

126

Wilson, Sociobiology, 118.

127

Michael R. Cunningham, “Levites and Brother’s Keepers: A Sociobiological Perspective on Prosocial Behavior,” Humboldt Journal of Social Relations 13, No. 1/2 (1986), 35–67.

128

Elaine A. Madsen, Richard J. Tunney, George Fieldman, Henry C. Plotkin, Robin I. M. Dunbar, Jean-Marie Richardson, and David McFarland, “Kinship and Altruism: A Cross-Cultural Experimental Study,” British Journal of Psychology 98, No. 2 (May 2007), 339–359.

129

S. Bowles and D. Posel, “Genetic Relatedness Predicts South African Migrant Workers’ Remittances to Their Families,” Nature 434, No. 7031 (March 17, 2005), 380–383.

130

Maxwell N. Burton-Chellew and Robin I. M. Dunbar, “Hamilton’s Rule Predicts Anticipated Social Support in Humans,” Behavioral Ecology 26, No. 1 (Jan. – Feb. 2015), 130–137.

131

См.: Nigel Barber, “Machiavellianism and Altruism: Effect of Relatedness of Target Persons on Machiavellian and Helping Attitudes,” Psychological Reports 75 (1994), 403–422.

132

Как часто происходит в науке, разногласия, связанные с групповым отбором, по большей части касаются терминологии. Отчасти проблема заключается в том, какое определение в рамках теории группового отбора дать самой группе. На самом простом уровне группой можно назвать просто двух или нескольких индивидов. В данном случае взаимный альтруизм (или прямая реципрокность, о которой мы говорили в главе 4) представляет собой особый случай группового отбора, в ходе которого группа сотрудничающих индивидов превосходит другие группы, где индивиды не настолько склонны к сотрудничеству.

133

William M. Muir and David Sloan Wilson, “When the Strong Outbreed the Weak: An Interview with William Muir,” This View of Life, July 11, 2016,https://thisviewoflife.com/when-the-strong-outbreed-the-weak-an-interview-with-william-muir/.

134

Jonathan N. Pruitt and Charles J. Goodnight, “Site-Specific Group Selection Drives Locally Adapted Group Compositions,” Nature 514, No. 7522 (Oct. 16, 2014), 359–362.

135

Charles Darwin, The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex (London: Penguin, 1871 [2nd edition 1879]), 157–158. [Русский текст: Дарвин Ч. Сочинения. Т. 5. Происхождение человека и половой отбор. Выражение эмоций у человека и животных. – М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 244.]

136

David Sloan Wilson and Edward O. Wilson, “Rethinking the Theoretical Foundation of Sociobiology,” The Quarterly Review of Biology 82, No. 4 (Dec. 2007), 345.

137

Например, Самир Окаша утверждает, что групповой отбор в какой-либо форме должен был происходить по мере развития многоклеточных организмов (что происходило много раз благодаря конвергентной эволюции, см. главу 2). В какой-то момент группы клеток образовали единое целое, начали функционировать совместно и в дальнейшем эволюционировали как целостная единица. Так сперва и развивались многоклеточные организмы. См.: Samir Okasha, Philosophy of Biology: A Very Short Introduction (Oxford, UK: Oxford University Press, 2019).

138

Идею группового отбора легче принять с той оговоркой, что его действие проявлялось на культурном, а не на генетическом уровне.

139

См.: Samuel Bowles, “Group Competition, Reproductive Leveling, and the Evolution of Human Altruism,” Science 314, No. 5805 (Dec. 8, 2006), 1569–1572. См. также: Samuel Bowles, “Did Warfare Among Ancestral Hunter-Gatherers Affect the Evolution of Human Social Behaviors?” Science 324, No. 5932 (June 5, 2009), 1293–1298.

140

Интересующихся читателей я отсылаю к эссе Дэвида Слоана Уилсона, которое наносит удар в самое сердце этого спора и в каком-то смысле показывает, как именно критики из каждого лагеря играют словами вместо того, чтобы смотреть в суть проблемы. См.: David Sloan Wilson, “Clash of Paradigms: Why Proponents of Multilevel Selection Theory and Inclusive Fitness Theory Sometimes (But Not Always) Misunderstand Each Other,” The Evolution Institute, July 13, 2012, https://thisviewoflife.com/ commentary/david-sloan-wilson-clash-of-paradigms-why-proponents-of-multilevel-selection-theory-and-inclusive-fitness-theory-sometimes-but-not-always-misunderstand-each-other/. См. также: Sober and Wilson, Unto Others. В главе 5 Собер и Уилсон приводят, как им кажется, неопровержимые доказательства работы группового отбора: речь идет о феномене, происходящем у них на глазах. Пример касается затяжного конфликта между двумя африканскими народами, живущими возле современного Судана: нуэр и динка. Согласно Соберу и Уилсону, культура нуэр медленно заменяет культуру динка, отчасти потому, что нуэр более сплочены как группа. В данном случае (как это часто бывает с аргументами в пользу группового отбора) процесс в большей степени затрагивает эволюцию культурную, чем биологическую или генетическую (представители народов часто вступают в межплеменные браки).

141

Stephen C. Stearns, “Natural Selection, Adaptation, and Fitness: Overview,” in Princeton Guide to Evolution, ed. Jonathan B. Losos (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2014), 193–199.

142

Одним из наиболее яростных сторонников геноцентричного подхода проявил себя биолог Ричард Докинз.

143

О возможном присутствии других уровней в определенных обстоятельствах говорили Дэвид Слоан Уилсон и Эдвард Уилсон.

144

W. D. Hamilton, “Innate Social Aptitudes of Man: An Approach from Evolutionary Genetics,” in ASA Studies 4: Biosocial Anthropology, ed. Robin Fox (London: Malaby Press, 1975), 332–333.

145

По традиции эту цитату приписывают римскому императору Марку Аврелию. [Русский текст: Наедине с собой / Пер. с греч., прим. С. Роговина. – М.: Алетейя, Новый Акрополь, 2000. С. 125.]

146

Brian Cruver, Anatomy of Greed: The Unshredded Truth from an Enron Insider (New York: Carol & Graf Publishers, 2002), 88.

147

По стечению обстоятельств любимой книгой Скиллинга оказался «Эгоистичный ген».

148

Brian Cruver, Anatomy of Greed: The Unshredded Truth from an Enron Insider (New York: Carol & Graf Publishers, 2002), 61.

149

Brian Cruver, Anatomy of Greed: The Unshredded Truth from an Enron Insider (New York: Carol & Graf Publishers, 2002), 63.

150

Brian Cruver, Anatomy of Greed: The Unshredded Truth from an Enron Insider (New York: Carol & Graf Publishers, 2002).

151

Это согласуется с гипотезой о «самоодомашнивании», которую разработал (отчасти) Ричард Рэнгем. См.: Richard Wrangham. The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution (New York: Pantheon Books, 2019). Рэнгем утверждает, что люди прошли некий процесс «самоодомашнивания», в ходе которого мы изгоняли эгоистов или даже обрекали их на смерть, и это отчасти объясняет, почему мы столь склонны к сотрудничеству.

152

Важность наказания и развитие вины, стыда и раскаяния, по всей вероятности, играли ключевую роль в том, чтобы уберечь общество от засилия обманщиков. Биолог Роберт Александер по этому поводу отмечает: «Очевидно, что различные формы наказания, в том числе остракизм или бойкот, могут… применяться к тем, кого неоднократно уличали в том, что они не взаимодействуют с другими в достаточной мере или не следуют принятым правилам поведения, какими бы они ни были». См.: Robert D. Alexander, The Biology of Moral Systems (New York: Adline de Gruyter, 1987), 94.

153

Wilson, Sociobiology, 122.

154

См., например: Robert M. Seyfarth, Dorothy L. Cheney, and Peter Marler, “Vervet Monkey Alarm Calls: Semantic Communication in a Free-Ranging Primate,” Animal Behaviour 28, No. 4 (1980), 1070–1094.

155

Оригинальный анализ см. в источнике: Nicholas Christakis, Blueprint: Evolutionary Origins of a Good Society (New York: Little, Brown Spark, 2019), 38–44. Здесь я пересказываю истории иными словами на основе первоначальных подробных источников, но в то же время анализ Христакиса сохраняет свое влияние.

156

Christakis, Blueprint, 42.

157

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 37.

158

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 45.

159

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 48.

160

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 49.

161

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 75.

162

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 209.

163

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007).

164

Joan Druett, Island of the Lost: An Extraordinary Story of Survival at the Edge of the World (Chapel Hill, N.C.: Algonquin Books, 2007), 236.

165

Madelene Allen, Wake of the Invercauld: Shipwrecked in the Sub-Antarctic: A Great-Granddaughter’s Pilgrimage (Auckland, NZ: Exisle Publishing, 1997), 242.

166

Madelene Allen, Wake of the Invercauld: Shipwrecked in the Sub-Antarctic: A Great-Granddaughter’s Pilgrimage (Auckland, NZ: Exisle Publishing, 1997), 248.

167

Madelene Allen, Wake of the Invercauld: Shipwrecked in the Sub-Antarctic: A Great-Granddaughter’s Pilgrimage (Auckland, NZ: Exisle Publishing, 1997), 249.

168

Madelene Allen, Wake of the Invercauld: Shipwrecked in the Sub-Antarctic: A Great-Granddaughter’s Pilgrimage (Auckland, NZ: Exisle Publishing, 1997).

169

Druett, Island of the Lost, 199.

170

Druett, Island of the Lost, 251.

171

Здесь я опять же при сравнении этих событий опираюсь на анализ Христакиса.

172

См. снова анализ этих событий, проведенный Христакисом. Christakis, Blueprint, 44.

173

Christakis, Blueprint, 42.

174

Например, в ходе Второй мировой войны 17-летний рядовой Джек Лукас спас троих сослуживцев, накрыв собой две гранаты, брошенные в его окоп. Поразительно, но он сумел выжить. Десмонд Досс рисковал жизнью, чтобы спасти примерно семьдесят пять своих товарищей, раненных в битве за Окинаву. И Лукас, и Досс получили медаль Почета из рук президента Гарри Трумена.

175

Nicole Chavez and Marlena Baldacci, “This UNC Charlotte Student Knocked the Shooter Off His Feet and Saved Lives,” CNN, May 2, 2019, https://www.cnn.com/2019/05/01/us/uncc-victims-shooting-riley-howell/index.html, дата обращения: 29.06.2021.

176

Trevor Hughes and Rebecca Plevin, “Her ‘Final Good Deed’: Woman Hailed as Hero After Taking Bullets to Protect Rabbi During Synagogue Shooting,” USA Today, April 28, 2019, https://www.usatoday.com/ story/news/2019/04/28/lori-gilbert-kaye-woman-protected-rabbi-synagogue-shooting/3608418002/, дата обращения: 29.06.2021.

177

Bill Chappell and Sasha Ingber, “‘This is Not Who We Are,’ Colorado Officials Say After Deadly School Shooting,” NPR, May 8, 2019, https://www.npr. org/2019/05/08/721474989/this-is-not-who-we-are-colorado-officials-say-after-deadly-school-shooting, дата обращения: 29.06.2021.

178

Wilson, On Human Nature, 150. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 220.]

179

Felix Warneken and Michael Tomasello, “Altruistic Helping in Human Infants and Young Chimpanzees,” Science 311, No. 5765 (March 3, 2006), 1301–1303.

180

См., например: Felix Warneken and Michael Tomasello, “Helping and Cooperation at 14 Months of Age,” Infancy 11, No. 3 (2007), 271–294. См. также: Kristen A. Dunfield and Valerie A. Kuhlmeier, “Intention-mediated Selective Helping in Infancy,” Psychological Science 21, No. 4 (April 2010), 523–527. Обзор см. в источнике: Michael Tomasello, Why We Cooperate (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2009), или: Felix Warneken, “How Children Solve the Two Challenges of Cooperation,” Annual Review of Psychology 69 (Jan. 2018), 205–229.

181

В различных областях науки приняты разные определения. Некоторые биологи скажут, что родственный отбор касается только взаимодействий между родными братьями и сестрами (горизонтальные отношения). Я же использую этот термин более широко (возможно, таким же образом, как антропологи). В данном случае он охватывает и горизонтальные (отношения сиблингов), и вертикальные (родитель-ребенок) взаимодействия.

182

Кристофер Бём утверждает, что «модель проскальзывания» или побочный эффект отчасти может быть в ответе за то, почему люди столь альтруистичны по отношению к тем, с кем не связаны кровным родством. См.: Christopher Boehm. Moral Origins: The Evolution of Virtue, Altruism, and Shame (New York: Basic Books, 2012), 57–58.

183

См.: David Popenoe, Life Without Father, 75.

184

Об этой концепции мы более подробно поговорим в главе 10.

185

Robert Trivers, “The Evolution of Reciprocal Altruism,” Quarterly Review of Biology 46, No. 1 (March 1971), 35.

186

Мерил Флад и Мелвин Дрешер разработали игру во время работы в RAND.

187

Ричард Докинз прекрасно и подробно описал это в «Эгоистичном гене».

188

Robert Axelrod, “Effective Choice in the Prisoner’s Dilemma,” Journal of Conflict Resolution 24, No. 1 (March 1, 1980), 3–25.

189

Как указал Дэвид Слоан Уилсон, взаимный альтруизм на самом деле представляет собой особый случай группового отбора. В сущности, взаимный альтруизм объясняет, почему группы, в которых оба решают сотрудничать, превосходят группы, где оба предают. Это представление заходит столь далеко, что становится аргументом в подтверждение того, что групповой отбор играл определенную роль в какой-то момент эволюции. 176 Цитируется в источнике: Boehm, Moral Origins, 166.

190

Непрямую реципрокность иногда называют «репутационной гипотезой». Ее частично разработал биолог Ричард Александер. Он заметил, что при дележе еды охотники-собиратели не следовали простой стратегии «око за око» (как, возможно, ожидал бы Триверс) – все в большей степени зависело от того, насколько щедрым и альтруистичным считали того или иного человека. Другими словами: «Если сегодня я буду щедр по отношению к кому-то, тогда этот кто-то будет щедр в час моей нужды».

191

Кстати, этот феномен не наблюдается у наших ближайших родственников-приматов, шимпанзе. См.: Jan M. Engelmann, Esther Herrmann, and Michael Tomasello, “Five-Year-Olds, but Not Chimpanzees, Attempt to Manage Their Reputations,” PloS ONE 7, No. 10 (Oct. 2010), e48433, https://doi.org/10.1371/journal.pone.0048433. См. также: Jan M. Engelmann, Esther Herrmann, and Michael Tomasello, “The Effects of Being Watched on Resource Acquisition in Chimpanzees and Human Children,” Animal Cognition 19 (2016), 147–151. Вероятно, ключевую роль в данном случае играет способность к языкам. Очень возможно, что у шимпанзе как вида присутствует некая разновидность альтруизма; некоторые из них более склонны отдавать, нежели другие. Но они не могут быстро вступить в общение, по крайней мере на таком уровне, на который способны люди. Следовательно, если о репутации нельзя сообщить другим, она не имеет большой социальной или эволюционной ценности.

192

См. снова: Engelmann, Herrmann, and Tomasello, “The Effects of Being Watched,” 2016. Обзор см. в источнике: Tomasello, Why We Cooperate.

193

Melissa Bateson, Daniel Nettle, and Gilbert Roberts, “Cues of Being Watched Enhance Cooperation in a Real-World Setting,” Biology Letters 2, No. 3 (June 27, 2006), 412–414. 180 Damien Francey and Ralph Bergmuller, “Images of Eyes Enhance Investments in a Real-Life Public Good,” PloS One 7, No. 5 (May 2012), https://doi.org/10.1371/journal.pone.0037397.

194

Вот еще один увлекательный эксперимент: если повесить изображение глаз у автобусной остановки, люди будут чаще убирать мусор с дороги, чем если это будет изображение цветов.

195

См.: Christakis, Blueprint, 248.

196

См., например: Bowles, “Did Warfare Among Ancestral Hunter Gatherers Affect Evolution of Human Social Behaviors?” 2009. Боулз утверждает, что крайнее непостоянство климата в течение позднего плейстоцена (период примерно от 120 000 до 20 000 лет назад) привело к условиям, которые способствовали альтруизму и сотрудничеству (равно как и межгрупповым конфликтам).

197

John Tooby and Leda Cosmides, “Friendship, and the Banker’s Paradox: Other Pathways to the Evolution of Adaptations for Altruism,” Proceedings of the British Academy 88 (Jan. 1996), 131.

198

См. также трактовку этого вопроса с точки зрения Николаса Христакиса: Christakis. Blueprint, гл. 8

199

Elizabeth W. Dunn, Lara B. Aknin, and Michael I. Norton, “Spending Money on Others Promotes Happiness,” Science 319, No. 5870 (March 21, 2008), 1687–1688.

200

Lara B. Aknin, J. Kiley Hamlin, and Elizabeth W. Dunn, “Giving Leads to Happiness in Young Children,” PloS ONE 7, No. 6 (June 2012), https:// doi.org/10.1371/journal.pone.0039211.

201

Lara B. Aknin, Tanya Broesch, J. Kiley Hamlin, and Julia W. Van de Vondervoort, “Prosocial Behavior Leads to Happiness in a Small-Scale Rural Society,” Journal of Experimental Psychology: General 144, No. 4 (Aug. 2015), 788–795.

202

Деяния святых апостолов, 20:35.

203

Lara B. Aknin, Alice L. Fleerackers, and J. Kiley Hamlin, “Can Third-Party Observers Detect Emotional Rewards of Generous Spending?” Journal of Positive Psychology 9, No. 3 (2014).

204

Более подробно я обсуждаю эту концепцию в главе 9.

205

См.: Martin Seligman, Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-being (New York: Free Press, 2011).

206

Louise C. Hawkley and John T. Cacioppo, “Loneliness Matters: A Theoretical and Empirical Review of Consequences and Mechanisms,” Annals of Behavioral Medicine 40, No. 2 (July 22, 2010), 218–227. См. также: Raffaella Calati, Chiara Ferrari, Marie Brittner, Osmano Oasi, Emilie Olie, Andre F. Carvahlo, and Philippe Courtet, “Suicidal Thoughts and Behaviors and Social Isolation: A Narrative Review of the Literature,” Journal of Affective Disorders 245 (2019), 653–667.

207

См.: Julianna Holt-Lunstad, Timothy B. Smith, Mark Baker, Tyler Harris, and David Stephenson, “Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review,” Perspectives on Psychological Science 10, No. 2 (March 11, 2015), 227–237. См. также «Индекс одиночества в США», рассчитанный компанией Cigna: Cigna US Loneliness Index: Survey of 20,000 Americans Examining Behaviors Driving Loneliness in the United States, May 2018, доступно в сети по адресу: https://www.multivu.com/players/English/8294451-cigna-us-loneliness-survey/docs/IndexReport_1524069371598-173525450.pdf.

208

Так кто же прав? Появились ли наши альтруистические склонности из прямой реципрокности? Или справедлива репутационная гипотеза (непрямая реципрокность)? Или условия для проявления альтруизма в людях создал родственный отбор, а возможно, даже какая-то часть группового отбора? Скорее всего, все эти версии в чем-то истинны. Может быть, различные истоки альтруизма примерно соответствуют разным мотивам и движущим силам, скрытым за нашими поступками, когда мы отдаем или дарим. Как отмечает Кристофер Бём: «Возможно, вы отдаете что-то другому человеку, потому что, сейчас или со временем, ждете чего-то взамен; возможно, вы отдаете, потому что боитесь сплетен или общественного мнения; возможно, вы отдаете, потому что вариант “не дать” по-настоящему неприемлем и может повлечь активное наказание со стороны ваших сверстников; возможно, вы отдаете просто потому, что вы конформист, а именно так поступают люди в вашей культуре, поэтому вы можете жить со спокойной совестью. И, конечно же, возможно, что вы отдаете от чистого сердца, поскольку принимаете чужую боль как свою, а быть полезным – это просто правильно». См.: Boehm, Moral Origins, 55.

209

Wilson, Sociobiology, 129.

210

Эта тема подробнее раскрывается в главе 10.

211

Richard Leakey and Roger Lewin, Origins: What New Discoveries Reveal About the Emergence of Our Species and Its Possible Future (New York: E.P. Dutton, 1977), 245.

212

Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, transl. David McLintock (New York: Penguin, 2002), 56. [Русский текст: З. Фрейд. Неудовлетворенность культурой / Фрейд. З. Собрание сочинений в 10 т. – Пер. А. М. Боковикова. – Т. 3. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 240.]

213

См.: Robert Sapolsky, Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst (New York: Penguin, 2017).

214

Антрополог Дэвид Кэрриер утверждает, что наша способность к насилию и агрессии биологически «вытравлена» в самих наших телах. В то время как большинство экспертов предположили бы, что анатомическое строение наших рук адаптировано для большей ловкости и сноровки (в изготовлении орудий и умении с ними обращаться), Кэрриер говорит о том, что анатомия руки, помимо прочего, приспособлена для насилия. Он заявляет, что наши руки эволюционировали таким образом, чтобы превратиться в эффективное оружие для нанесения ударов. Кэрриер и его коллеги из лаборатории зашли столь далеко, что решили экспериментально проверить биомеханику кулачных ударов у человеческих трупов, и показали, что удар кулаком при наличии опоры сильнее, чем шлепок открытой ладонью. См., например: Joshua Horns, Rebekah Jung, and David Carrier, “In vitro Strain in Human Metacarpal Bones During Striking: Testing the Pugilism Hypothesis of Hominin Hand Evolution,” Journal of Experimental Biology 218, No. 20 (2015), 3215–3221. Не все антропологи согласны с выводами Кэрриера. По их словам, пусть даже удар кулаком сильнее, чем удар ладонью, это вовсе не доказывает, что природа, направляя эволюцию руки, отдавала предпочтение агрессивным гоминидам. Возможно, что люди научились бить кулаками, как только анатомия руки позволила это делать – они просто воспользовались преимуществом новой формы, повысившей ловкость рук, и использовали эту форму для сражений. См.: David C. Nickle and Leda M. Goncharoff, “Human Fist Evolution: A Critique,” Journal of Experimental Biology 216, No. 12 (June 2013), 2359–2360.

215

Например, когда новоиспеченные отцы принимают активное участие в жизни детей, их уровень тестостерона резко снижается. В самой обстановке, возникающей вокруг заботы о детях (воспитания), есть нечто заставляющее тестостерон отцов проявлять себя иным образом. Несмотря на то что взаимосвязь между тестостероном и агрессией у людей достаточно сложна, у отцов, вовлеченных в воспитание детей, агрессия проявляется не так сильно, как у бездетных мужчин того же возраста или у отцов, не принимающих участия в воспитании ребенка. Вероятно, этот механизм развился для того, чтобы направить силы мужчин на заботу об их собственных детях.

216

См.: Lee TGettler, Thomas W. McDade, Alan B. Feranil, and Christopher W. Kuzawa, “Longitudinal Evidence that Fatherhood Decreases Testosterone in Human Males,” Proceedings of the National Academy of Sciences 108, No. 39 (Sept. 27, 2011), 16194–16199. Опять-таки связь между биологией и культурой сложна, и свою роль играют ожидания и отношения. В тех ситуациях, когда от мужчины ожидают, что он будет верен своей возлюбленной, уровень тестостерона у него ниже, чем тогда, когда он открыт для новых сексуальных отношений. См.: Matthew McIntyre, Steven W. Gangestad, Peter B. Gray, Judith Flynn Chapman, Terence C. Burnham, Mary T. O’Rourke, and Randy Thornhill, “Romantic Involvement Often Reduces Men’s Testosterone Levels – But Not Always: The Moderating Role of Extrapair Sexual Interest,” Journal of Personality and Social Psychology 91, No. 4 (Oct. 2006), 642–651.

217

David J. Handelsman, Angelica L. Hirschberg, and Stephane Bermon, “Circulating Testosterone as the Hormonal Basis of Sex Differences in Athletic Performance,” Endocrine Reviews 39, No. 5 (Oct. 2018), 803–829.

218

Краткий обзор представлен в источнике: K. K. Soma, “Testosterone and Aggression: Berthold, Birds and Beyond,” Journal of Neuroendocrinology 18, No. 7 (July 2006): 543–544.

219

См.: Wilson, Sociobiology, 251.

220

На мои мысли повлияла книга Ричарда Рэнгема: Richard Wrangham. Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution (New York: Pantheon Books, 2019). Рэнгем красноречиво рассказывает о гене MAOA и его влиянии на агрессивное поведение, делится с нами тем, что выяснил Адриан Рейн, и аргументированно доказывает, что биология связана с агрессией, но не обуславливает ее. Здесь я пересказываю этот аргумент своими словами с указанием оригинальных источников.

221

Rose McDermott, Dustin Tingley, Jonathan Cowden, Giovanni Frazzetto, and Dominic D. P. Johnson, “Monoamine Oxidase A Gene (MAOA) Predicts Behavioral Aggression Following Provocation,” Proceedings of the National Academy of Sciences 106, No. 7 (Feb. 17, 2009), 2118–2123.

222

Courtney A. Ficks and Irwin D. Waldman, “Candidate Genes for Aggression and Antisocial Behavior: A Meta-Analysis of Association Studies of the 5HTTLPR and MAOA-uVNTR,” Behavior Genetics 44, (2014), 427–444.

223

Adrian Raine, J. Reid Meloy, Susan Bihrle, Jackie Stoddard, Lori LaCasse, and Monte S. Buchsbaum, “Reduced Prefrontal and Increased Subcortical Brain Functioning Assessed Using Positron Emission Tomography in Predatory and Affective Murderers,” Behavioral Sciences & The Law 16, No. 3 (Summer 1998), 319–332. Изначально это исследование было нацелено на установление различий между реактивной и умышленной агрессией, о которых мы будем говорить позже в этой главе. Впрочем, мужчины, совершившие преступление, в котором сочетались оба рода агрессии (убийцы), по нескольким показателям сильно отличались от тех, кто не совершал подобных преступлений, и заметнее всего были отличия в сверхактивных субкортикальных областях правого полушария мозга. См. также: Adrian Raine, Monte S. Buchsbaum, and Lori LaCasse, “Brain Abnormalities in Murderers Indicated by Positron Emission Tomography,” Biological Psychiatry 42, No. 6 (Sept. 15, 1997), 495–508.

224

Lee Ellis, Kevin Beaver, and John Wright, Handbook of Crime Correlates (San Diego: Academic Press, 2009), 208–210.

225

Lauren E. Glaze, “Correctional Populations in the United States, 2010,” Bureau of Justice Statistics, December 2011, доступно в сети по адресу: https://bjs.ojp.gov/content/pub/pdf/cpus10.pdf.

226

United Nations Office on Drugs and Crime, Global Study on Homicide: Executive Summary (Vienna, 2019), 11–17, доступно в Сети по адресу: https://www.unodc.org/documents/data-and-analysis/gsh/Booklet1.pdf.

227

Deborah Denno, “Courts’ Increasing Consideration of Behavioral Genetics Evidence in Criminal Cases: Results of a Longitudinal Study,” Michigan State Law Review 967 (2011), 980–981.

228

H. G. Brunner, M. Nelen, X. O. Breakefield, H. H. Ropers, and B. A. Van Oost, “Abnormal Behavior Associated with a Point Mutation in the Structural Gene for Monoamine Oxidase A,” Science 262, No. 5133 (Oct. 22, 1993), 578–580.

229

Shalender Bhasin, Juan P. Brito, Glenn R. Cunningham, Frances J. Hayes, Howard N. Hodis, Alvin M. Matsumoto, Peter J. Snyder, Ronald S. Swedloff, Frederick C. Wu, and Maria A. Yialamas, “Testosterone Therapy in Male with Hypogonadism: An Endocrine Society Clinical Practice Guidelines,” Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 103, No. 5 (May 2018), 1715–1744. Это практическое руководство даже не упоминает агрессию в числе побочных эффектов терапии тестостероном. На этикетке Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) указано, что 2,6 % пациентов, использующих гель для поднятия тестостерона, сообщают об «эмоциональной неустойчивости», предполагающей перепады настроения, раздражительность, гнев и агрессию. См.: Testosterone Gel 1.62 percent, U.S. Food and Drug Administration website, https://www.accessdata.fda.gov/drugsatfda_docs/label/2017/ 205781Orig1s000lbl.pdf, дата обращения: 17.05.2022.

230

В одном метаанализе корреляция связи между тестостероном и агрессией варьируется от r = 0,02 до r = 0,17, в зависимости от возраста, пола, времени измерения тестостерона (уровни варьируются на протяжении дня) и других факторов. Это означает, что в лучшем случае лишь примерно 3 % изменений в агрессивном поведении можно объяснить изменением уровня тестостерона. См.: John Archer, Nicola Graham-Kevan, and Michelle Davies, “Testosterone and Aggression: A Reanalysis of Book, Starzyk, and Quinsey’s (2001) Study,” Aggression and Violent Behavior 10 (2005), 241–261.

231

Кроме того, мы можем увидеть, как ложно представление о биологии как о причине агрессии, если снова вспомним о сканировании мозга убийц, которое проводил Адриан Рейн. Когда Рейн просканировал собственный мозг, оказалось, что результаты близки к снимкам мозга убийц больше, чем к снимкам мозга здоровых испытуемых из контрольной группы. Позже Рейн прокомментировал это тревожное открытие: «Когда на МРТ-снимке ваш мозг выглядит как мозг убийцы, это действительно сильно настораживает». Цит. по: Tim Adams, “How to Spot a Murderer’s Brain,” Guardian, May 11, 2013, https://www.theguardian.com/science/2013/may/12/how-to-spot-a-murderers-brain.

232

Нейроэндокринолог Роберт Сапольски сообщает: «Эффект на уровень тестостерона от достижения победы снижается в том случае, когда люди чувствуют… как будто они выступили ниже своих способностей. Напротив, он усиливается среди людей, вступивших в состязание с сильнейшим психологическим стремлением к доминированию. Наконец, уровень тестостерона может сильно возрасти у “неудачников”, которые тем не менее выступили намного лучше, чем ожидали. Так, можно увидеть, как уровень тестостерона возрастает после марафона у парня, который прибежал “в хвосте”, но чувствует себя триумфатором, поскольку был уверен, что свалится без сил на полпути, – и, возможно, он снизится у того, кто пришел третьим, хотя рассчитывал победить». См.: Sapolsky, Behave, 105.

233

Главное исключение – генетический определитель пола, Y-хромосома. Как показали исследования, уровень агрессии у мужчин устойчиво выше, чем у женщин.

234

Wrangham, Goodness Paradox, 46.

235

Сайпс определил агрессивные виды спорта следующим образом: «… такие, в которых предполагается участие двух соперников (отдельных людей или команд) и выполняется хотя бы одно из следующих условий либо оба сразу: 1) есть реальный или потенциальный телесный контакт между противниками, либо прямой, либо опосредованный реальным или символическим оружием. Одна из целей спорта – нанесение сопернику реального или символического телесного вреда или стремление овладеть территорией игрового поля, забрав ее у соперника (помимо прочего, путем размещения на этой территории оспариваемого объекта или его захвата из охраняемого места)… 2) не наблюдается ни телесного контакта, ни вреда, ни захвата территорий, но существует очевидно воинственная деятельность. Такие виды спорта, чтобы получить наименование агрессивных, должны предполагать использование реального или условного боевого оружия против реального или условного противника-человека». См.: Richard G. Sipes, “War, Sports and Aggression: An Empirical Test of Two Rival Theories,” American Anthropologist 75 (1973), 69–70.

236

Sipes, “War, Sports, and Aggression.” Заметно, что в межкультурном исследовании войны и спорта, которое провел Сайпс, было несколько недостатков. Среди прочего он выбрал культуры, расположенные «на разных полюсах», сознательно рассматривая мирные и воинственные общества. Второй недостаток в том, что он рассмотрел лишь двадцать культур, а это сравнительно немного. Впрочем, общее открытие, согласно которому агрессия представляет собой заученное поведение (в противовес модели агрессии «влечение – разрядка»), истолкованное на основе вариаций войн и агрессивных видов спорта, повторялось в более широком ряде обществ и на основе более современного и сложного анализа. См.: Garry Chick, John W. Loy, and Andrew W. Miracle, “Combative Sport and Warfare: A Reappraisal of the Spillover and Catharsis Hypotheses,” Cross-Cultural Research 31, No. 3 (1997), 249–267.

237

См.: Albert Bandura, Dorothea Ross, and Sheila A. Ross, “Transmission of Aggression Through Imitation of Aggressive Models,” Journal of Abnormal and Social Psychology 63, No. 3 (1961), 575–582. Другие эксперименты Бандуры подтверждают, что в агрессивном поведении присутствует значительная доля заучивания: Albert Bandura, “Influence of Models’ Reinforcement Contingencies on the Acquisition of Imitative Responses,” Journal of Personality and Social Psychology 1, No. 6 (1965), 589–595; Albert Bandura, Dorothea Ross, and Sheila A. Ross, “Imitation of Film-Mediated Aggressive Models,” Journal of Abnormal and Social Psychology 66, No. 1 (1963), 3–11.

238

Еще одно свидетельство влияния культуры на уровень агрессии заключается в том, что в разных странах уровень насилия существенно различается. Кэрол Хувен приводит наглядный пример: «Уровень насильственных преступлений в Сингапуре очень низок по сравнению с Ямайкой, США или даже относительно мирной Канадой, где вооруженные нападения случаются в пятьдесят раз чаще. В Сингапуре наблюдается самая низкая на всей планете смертность от убийств – по этому показателю он стоит наравне с Японией. Чем это объясняется? Нет, правительство не травит людей успокаивающими химикатами. Причина, по всей видимости, кроется в самой культуре Сингапура – в ней ценится законопослушность, строгая дисциплина в семьях и отсутствие бедности. Кроме того, в ней сурово караются преступления».

239

Carole Hooven, T: The Story of Testosterone, the Hormone that Divides and Dominates Us (New York: Henry Holt and Company, 2021), 181.

240

Например, в работе Гэри Слаткина насилие трактуется как инфекционное заболевание. Хотя у этого подхода есть критики, Слаткин добился впечатляющего успеха в практическом снижении насилия. См.: Gary Slutkin, Charles Ransford, and R. Brent Decker, “Cure Violence: Treating Violence as a Contagious Disease,” in Envisioning Criminology, eds. Michael D. Maltz and Stephen K. Rice (Switzerland: Springer, 2015), https://doi.org/10.1007/978-3-319-15868-6_5.

241

L. Rowell Huesmann, “The Contagion of Violence,” in The Cambridge Handbook of Violent and Aggressive Behavior, eds. Alexander T. Vazsonyi, Daniel J. Flannery, and Matt DeLisi (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018), 527–556.

242

L. Rowell Huesmann, “The Contagion of Violence,” in The Cambridge Handbook of Violent and Aggressive Behavior, eds. Alexander T. Vazsonyi, Daniel J. Flannery, and Matt DeLisi (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018), 539.

243

L. Rowell Huesmann, “The Contagion of Violence,” in The Cambridge Handbook of Violent and Aggressive Behavior, eds. Alexander T. Vazsonyi, Daniel J. Flannery, and Matt DeLisi (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018), 540–541. Хьюзман приводит историю о том, как ребенок, растущий в таких ужасных условиях, постепенно начинает реагировать на все агрессивно и творит насилие: «Мальчик, который вырос, каждый день наблюдая много насилия, сочтет мир намного более враждебным, чем другие мальчики, и в силу предвзятости будет приписывать враждебные намерения тем, кто станет его раздражать. Кроме того, со временем он, наблюдая сцены насилия, обретет более широкий репертуар агрессивных сценариев. После этого он, по всей вероятности, будет прокручивать эти сценарии в своих фантазиях снова и снова. Он будет рассматривать своих ровесников сквозь призму враждебности и ожидать от них враждебных действий, и в сочетании с этим заранее доступный ему репертуар агрессивных сценариев повысит вероятность того, что по отношению к сверстникам он будет вести себя агрессивно и жестоко. Вероятно и то, что он будет убежден в адекватности агрессивного поведения. Все это сделает его невосприимчивым к негативным эмоциональным откликам (тревоге и страху), которые обычно испытывают люди, когда видят насилие или думают о насилии, способном воспрепятствовать такому поведению. Таким образом, чем больше юный человек подвержен жестокостям войны, тем выше вероятность, что он заразится насилием и будет проявлять его по отношению к другим».

244

Wilson, On Human Nature, 106. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. – С. 161–162.] 226 Richard A. Lippa, “Sex Differences in Sex Drive, Sociosexuality, and Height Across 53 Nations: Testing Evolutionary and Social Structural Theories,” Archives of Sexual Behavior 38 (2009), 647. Липпа в данном случае говорит о сексуальной предрасположенности, но я полагаю, что его цитата применима ко многим аспектам человеческой природы.

245

Одна из лучших и наиболее лаконичных фраз, описывающих взаимодействие биологии и культуры, обусловленное многогранностью человеческой природы, принадлежит биологу А. Липпе, который сказал: «…культурное влияние налагается на биологическую предрасположенность».

246

Sarah Hrdy, Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding (Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2009), 3.

247

World Health Organization, Violence Against Women Prevalence Estimates, 2018 (Geneva, 2021), XII, available at https://www.who.int/ publications/i/item/9789240022256.

248

Richard Wrangham, “Two Types of Aggression in Human Evolution,” Proceedings of the National Academy of Science 115, No. 2 (Jan. 9, 2018), 248. 230 Wrangham, Goodness Paradox. См. также: Brian Hare and Michael Tomasello, “Human-like Social Skills in Dogs?” Trends in Cognitive Science 9, No. 9 (Sept. 2005), 439–444. Поразительный пример одомашнивания – чернобурая лисица, которую намеренно, на протяжении многих поколений, приручала группа советских ученых под руководством Дмитрия Беляева и Людмилы Трут. См.: Lee Alan Dugatkin and Lyudmila Trut, How to Tame a Fox (and Build a Dog): Visionary Scientists and a Siberian Tale of Jump-Started Evolution (Chicago: University of Chicago Press, 2017). Антрополог Брайан Хэйр и другие утверждают, что бонобо (Pan paniscus) могли пройти процесс самоодомашнивания, сходный с тем, через который, вероятно, прошли и люди. Если не учитывать шимпанзе, то бонобо – это наиболее близкие родственники людей среди приматов, и они не так агрессивны, как шимпанзе. См.: Brian Hare, Victoria Wobber, and Richard Wrangham, “The Self-Domestication Hypothesis: Evolution of Bonobo Psychology is Due to Selection Against Aggression,” Animal Behaviour 83, No. 3 (2012), 573–585.

249

Можно привести ряд примеров, когда виды одомашнивались на протяжении многих поколений и благодаря этому начинали расходиться с изначальными видами в облике и поведении. Антропологи полагают, что именно так мы разошлись со своими предками. Например, считается, что собака – это одомашненная форма волка. Возможно, волки получили эволюционное преимущество, когда путем одомашнивания превратились в собак и смогли развить взаимовыгодные отношения с людьми, питаясь остатками пищи и так далее. Со временем волк, находясь в окружении людей, становился все менее агрессивным и тревожным.

250

Wrangham, Goodness Paradox.

251

Boehm, Moral Origins, 70. 233 Joan B. Silk, Sarah F. Brosnan, Jennifer Vonk, Joseph Henrich, Daniel J. Povinelli, Amanda S. Richardson, Susan B. Lambeth, Jenny Mascaro, and Steven J. Schapiro, “Chimpanzees Are Indifferent to the Welfare of Unrelated Group Members,” Nature 437, No. 7063 (2005), 1357–1359.

252

Для шимпанзе тоже характерны различные формы сотрудничества, но они по большей части ограничены взаимодействием с родственниками и партнерами по принципу «услуга за услугу». Однако для людей характерна намного более всепроникающая форма сотрудничества, и мы с готовностью несем издержки, даже когда оказываем помощь незнакомцам, с которыми никогда больше не встретимся.

253

Felix Warneken and Michael Tomasello, “Altruistic Helping in Human Infants and Young Chimpanzees,” Science 311 (2006), 1301–1303. Felix Warneken and Michael Tomasello, “Helping and Cooperation at 14 Months of Age,” Infancy 11, No. 3 (2007), 271–294. Felix Warneken, et al., “Spontaneous Altruism by Chimpanzees and Young Children,” PloS Biology 5 (2007), 1414–1420.

254

Felix Warneken and Michael Tomasello, “Extrinsic Rewards Undermine Altruistic Tendencies in 20-month-olds,” Developmental Psychology, 44 No. 6 (2008), 1785–1788.

255

Возможно, некоторые скажут, что в инстинктах годовалых детей, побуждающих их к сотрудничеству, все-таки есть элемент культуры. Младенцы, которые воспитывались в семьях, где случалось домашнее насилие, реагируют особым образом и не так ярко проявляют альтруизм.

256

Tomasello, Why We Cooperate, 7–13.

257

См.: Karl G. Heider, Grand Valley Dani: Peaceful Warriors (Belmont, Calif.: Wadsworth, 1997).

258

Wrangham, The Goodness Paradox, 16.

259

Maurice Davie, The Evolution of War: A Study of Its Role in Early Societies (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1929), 18.

260

Цитата приведена в источнике: Davie, The Evolution of War, 18.

261

Davie, The Evolution of War, 20.

262

Антрополог Морис Дэйви, писавший об этом в 1929 году, подвел итог наблюдений за десятками племен. Он пришел к выводу, что во всех племенах господствовало чувство крайней «отделенности, подозрительности и враждебности. Но в самом племени ситуация совершенно иная. Даже несмотря на то, что время от времени может вспыхивать [межгрупповой] конфликт, у членов группы присутствует объединяющий и общий интерес – противостоять любой другой группе. Это естественный эффект жизненного соревнования. Каждая группа ведет борьбу за существование, и, следовательно, те, кто в нее входит, разделяют общие интересы. Но в своей борьбе племя встречает… другие группы, к которым оно относится… как правило, с враждебностью и стремлением воевать. Впрочем, столкновение групп в борьбе за существование теснее сплачивает любую группу. Тем самым возникает различие между собственным племенем и другими… В отношениях к своим и чужим преобладают разные чувства: между теми, кто входит в “нашу группу”, царят мир и сотрудничество; к чужакам же относятся с ненавистью и питают вражду». The Evolution of War, 16.

263

Работа польского психолога Анри Тэшфела показывает, что людей можно разделить на группы на основе мельчайших различий, и они станут проявлять фаворитизм к своей группе и дискриминацию к чужой. Такое отношение сохранялось даже в том случае, когда людей распределяли по различным группам случайно и говорили им о том, что эти группы сформированы случайным образом (то есть у них не было никакого основания искать реальное или мнимое подобие среди членов группы). См.: Henri Tajfel, “Experiments in Intergroup Discrimination,” Scientific American 233, No. 5 (Nov. 1970), 96–103. См. также: Michael Billig and Henri Tajfel, “Social Categorization and Similarity in Intergroup Behaviour,” European Journal of Social Psychology 3, No. 1 (Jan./March 1973), 27–52.

264

Mark Levin, Amy Prosser, David Evans, and Stephen Reicer, “Identity and Emergency Intervention: How Social Group Membership and Inclusiveness of Group Boundaries Shape Helping Behavior,” Personality and Social Psychology Bulletin 31, No. 4 (April 1, 2005), 443–453.

265

Yarrow Dunham, Andrew Scott Baron, and Susan Carey, “Consequences of Minimal Group Affiliation in Children,” Child Development 82, No. 3 (May/June 2011), 793–811.

266

Muzafer Sherif, O. J. Harvey, B. Jack White, William R. Hood, and Carolyn W. Sherif., Intergroup Conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment (Norman: University of Oklahoma, 1961). Полезные краткие изложения этого эксперимента (на которые опираюсь и я) приведены в источниках: Christakis, Blueprint, 269–272; Maria Konnikova, “Revisiting Robbers Cave: The easy spontaneity of intergroup conflict,” Scientific American, September 5, 2012, https://blogs.scientificamerican.com/literally-psyched/revisiting-the-robbers-cave-the-easy-spontaneity-of-intergroup-conflict/. См. также: Peter Gray, Psychology (New York: Worth Publishers, 2002), 565–566.

267

Muzafer Sherif, et al., Intergroup Conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment (Norman: University of Oklahoma, 1961).

268

Samuel Bowles, “Conflict: Altruism’s Midwife,” Nature 456, (Nov. 20, 2008), 326–327. См. также: Jung-Kyoo Choi and Samuel Bowles. “The Coevolution of Parochial Altruism and War.” Science 318 (Oct. 26, 2007), 636–640.

269

Christakis, Blueprint, 273.

270

Choi and Bowles, “Coevolution,” 640.

271

Впервые я услышал эту максиму от Кристофера Питтенгера, моего коллеги на кафедре психиатрии в Йеле.

272

Этот принцип хорошо понимал Отто фон Бисмарк, немецкий государственный деятель конца XIX века. Он провел несколько малых войн против других европейских наций (Франции, Дании и Австрии), чтобы объединить немецкие нации-государства в мощную империю во главе с Пруссией.

273

Muzafer Sherif, et al., Intergroup Conflict and Cooperation, 1961.

274

Muzafer Sherif, et al., Intergroup Conflict and Cooperation, 1961.

275

Malthus, An Essay on the Principle of Population, 1798. Что интересно, сперва трактат был опубликован анонимно, но вскоре выяснилось, что его написал Мальтус. Период, на котором он главным образом сосредоточил свое внимание, не охватывал эволюцию наших предков – это был конец XVIII столетия. Тем не менее его идеи повлияли на Дарвина, рисовавшего в своем воображении картины того, какой могла бы оказаться жизнь, пока шла эволюция наших предков. 256 Пол Эрлих, биолог из Стэнфорда, продолжил развитие аргументов Мальтуса в более современную эпоху. В 1968 году он опубликовал довольно спорную книгу «Популяционная бомба» (The Population Bomb). Как и Мальтус, Эрлих утверждал, что массовый голод случится по причине перенаселения. В частности, он говорил о том, что сотни миллионов людей умрут от голода в 1970–1980-х годах, чего не случилось (на самом деле число голодных смертей с каждым годом уменьшалось). Не так давно экономисты Мэриан Тупи и Гэйл Пули убедительно доказывали, что на самом деле ресурсов становится все больше благодаря улучшению технологии, и что рост населения – это в среднем хорошее явление. См.: Marian L. Tupy and Gale L. Pooley, Superabundance: The Story of Population Growth, Innovation, and Human Flourishing on an Infinitely Bountiful Planet (Washington: Cato Institute, 2022).

276

Проблема по большей части была связана с тем, что модель роста населения, предложенная Мальтусом, не учитывала технологические прорывы будущего, благодаря которым стало возможно более эффективное производство товаров и услуг. Кроме того, не учитывались достижения медицины, радикально увеличившие ожидаемую продолжительность жизни. Мальтус полагал, что население мира достигло пика в 1800 году и в дальнейшем ему предстоит резко сокращаться, чему будет способствовать массовый голод. Конечно, голод и другие проблемы, связанные с оскудением ресурсов, и сегодня составляют значительную долю мировых трудностей, но они связаны не с недостатком производства, а скорее с неправильным распределением. И все же идеи Мальтуса – с моей точки зрения, ошибочные – уже в его эпоху не раз оказывались в центре внимания и повлияли, напрямую или косвенно, на многих экономистов, политиков и других влиятельных людей, формирующих общественное мнение. По иронии судьбы во многих современных экономиках мы наблюдаем противоположную проблему: снижается коэффициент рождаемости, из-за чего стареющее население остается без поддержки.

277

Не так давно технологические достижения позволили нам, помимо прочего, по-новому использовать невосполнимые ресурсы.

278

Jane B. Lancaster and Chet S. Lancaster, “The Watershed: Change in Parental-Investment and Family-Formation Strategies in the Course of Human Evolution,” in Parenting Across the Life Span, ed. Jane B. Lancaster (New York: Aldine, 1987), 187.

279

Есть мнение, что борьба за выживание как раз и является высшей целью, и с тех самых пор, как завершилось одомашнивание растений и животных, она уже не обязательно представляет собой игру с нулевой суммой.

280

Антрополог Кристофер Бём утверждает, что люди нашли другой способ, отличающийся от простой борьбы друг с другом: «То, что мы проявили рациональность, пошли на сотрудничество и отказались от дискриминации при распределении добытого мяса, было важно для нашего общего эволюционного успеха… На каком-то уровне… Homo sapiens, с его относительно большим социальным мозгом… понял что-то о важности совместной охоты и о преимуществах распределения мяса во всей группе. В наши дни охотники-собиратели, живущие по эгалитарным принципам, видимо, определенно ценят преимущества, предоставленные им группой, где больше охотников, поскольку это явно означает, что большие туши, мясо с которых можно распределять, будут появляться чаще, а значит, будет меньше голодных дней, когда у людей просто не будет достаточно мяса, годного в пищу». См.: Boehm, Moral Origins, 142.

281

Дэвид Рэнд и его коллеги провели ряд экспериментов с использованием социальных игр. Они проверяли, в каком случае группы преуспевали лучше – тогда ли, когда их сталкивали друг с другом (в состязаниях с нулевой суммой), или когда им просто давали общий стимул для сотрудничества в отсутствие прямого соперничества с другими группами (высшая цель по версии Рэнда). Результаты показали, что соперничество с другой группой содействовало сотрудничеству внутри группы. Однако предоставление стимула, не связанного с конкуренцией, было настолько же эффективным. См.: Matthew R. Jordan, Jillian J. Jordan, and David G. Rand, “No Unique Effect of Intergroup Competition on Cooperation: Noncompetitive Thresholds Are as Effective as Competitions Between Groups for Increasing Human Cooperative Behavior,” Evolution and Human Behavior 38 (2017), 102–108.

282

См.: Tomasello, Why We Cooperate, 63–64.

283

Kipling D. Williams and Steve A. Nida, “Ostracism: Consequences and Coping,” Current Directions in Psychology 20, No. 2 (2011), 71–75.

284

См.: Boehm, Moral Origins.

285

Идея, что естественный отбор может воздействовать на целые группы людей, связанных дальним родством, одно время вызывала жаркие споры. Впрочем, у нас появляется все больше свидетельств, позволяющих предположить, что это явление могло играть определенную роль (и, возможно, в какой-то мере объясняет, почему мы настолько превосходим остальных приматов в стремлении к сотрудничеству). Вот что утверждают Эрнст Фер и Урс Фишбахер: «В других сообществах приматов сотрудничество развито на несколько порядков слабее, чем среди людей, несмотря на наше близкое родство и происхождение от общих предков». (Ученые все чаще склоняются к мысли о том, что механизм группового отбора мог быть связан с культурными процессами в большей степени, чем с генетическими.) См.: Ernst Fehr and Urs Fischbacher, “The Nature of Human Altruism,” Nature 425 (Oct. 23, 2003), 785. Есть и другой пример: в современных племенах охотников-собирателей (на которых, как полагают ученые, походили наши предки) лишь примерно 40 % людей оказываются кровными родственниками. Таким образом, есть пределы того, что можно объяснить при помощи родственного отбора, когда речь заходит о нашей необычайной склонности к сотрудничеству. См.: Kim R. Hill, Robert S. Walker, Miran Božičević, James Eder, Thomas Headland, Barry Hewlett, A. Magdalena Hurtado, Frank Marlow, Polly Wiessner, and Brian Wood, “Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure,” Science 331, No. 6022 (March 11, 2011), 1286–1289.

286

Профессор Августин Фуэнтес говорит: «Наши культурные ожидания от сексуальной моногамии противоречат эволюционному наследию и базовой биологии… Не в человеческой природе искать… сексуально моногамных романтических отношений». По источнику: A. Fuentes. Race, Monogamy, and Other Lies They Told You: Busting Myths about Human Nature (Berkeley: University of California Press, 2012), 192.

287

Несомненно, есть более специфические определения этих терминов, и, возможно, психологи или антропологи сказали бы, что они обозначают разные явления. Все же ради простоты я в данном случае использую их как синонимы.

288

В нескольких культурах на протяжении истории терпимо относились к полигамии. Почти всегда она представала в виде отношений, когда мужчина может брать больше одной жены (полигиния), в противоположность таким, при которых у одной женщины несколько мужей (полиандрия). Некоторые ученые полагают, что моногамия развилась у людей примерно 300 000 лет назад, когда наши предки стали объединяться в группы охотников-собирателей. Есть мнение, что моногамия преобладала в человеческих социальных группах на протяжении нескольких сотен тысяч лет. Впрочем, когда люди начали вести оседлый образ жизни (в противоположность кочевому), а это случилось примерно 12 000 лет назад, возникло экономическое неравенство, поскольку одни могли собрать больше ресурсов, чем другие. (Пока люди кочевали, сбор большого количества ресурсов был невозможен, поскольку переносить их было нелегко.) Именно это возрастание неравенства позволило богатейшим людям брать и материально обеспечивать нескольких жен и их детей. Обратный сдвиг к моногамии произошел сравнительно недавно (в последние 2000 лет или около того) и до сих пор происходит в некоторых областях мира. Поэтому в то время как сдвиг от промискуитета к моногамии, возможно, был нелинейным, люди развили способность и к тому, и к другому брачному паттерну на основе своей эволюционной истории. См.: Christakis, Blueprint.

289

William R. Jankowiak and Edward F. Fischer, “A Cross-Cultural Perspective on Romantic Love,” Ethnology 31, No. 2 (April 1992), 149–155.

290

Pavel Goldstein, Irit Weissman-Fogel, Guillaume Dumas, and Simone G. Shamay-Tsoory, “Brain-to-Brain Coupling During Handholding is Associated with Pain Reduction,” Proceedings of the National Academy of Science 115, No. 11 (March 13, 2018).

291

Jarred Younger, Arthur Aron, Sara Parke, Neil Chatterjee, and Sean Mackey, “Viewing Pictures of a Romantic Partner Reduces Experimental Pain: Involvement of Neural Reward Systems,” PloS ONE 5, No. 10 (Oct. 2010), https://doi.org/10.1371/journal.pone.0013309.

292

David M. Buss, Randy J. Larsen, Drew Westen, and Jennifer Semmelroth, “Sex Differences in Jealousy: Evolution, Physiology, and Psychology,” Psychological Science 3, No. 4 (July 1992), 251–255. 270 David M. Buss, The Evolution of Desire: Strategies of Human Mating (New York: Basic Books, 2016 [1994]), 217.

293

Законы, принятые во многих культурах, позволяют судить о том, насколько серьезными и опасными могут быть последствия сексуальной ревности, особенно со стороны мужчин. Вплоть до 1974 года в Техасе мужчина имел законное право убить жену, если заставал ее с любовником. Такие же законы мы находим в самых разных обществах и культурах.

294

См.: Steven Pinker, How the Mind Works (New York and London: W.W. Norton & Company, 1997), 489.

295

David M. Buss, “Jealousy, The Necessary Evil,” Los Angeles Times, Feb. 14, 2007, https://www.latimes.com/archives/la-xpm-2007-feb-14-oe-buss14-story.html.

296

Более того, другие виды, преимущественно склонные к промискуитету, могут также проявлять насилие в ответ на «браконьерские отношения». Однако степень, в которой и мужчины, и женщины испытывают ревность, видимо, уникальна для людей.

297

Николас Христакис проводит прекрасный анализ этого момента в главе 5 своей книги: Christakis, Blueprint.

298

Это упражнение приведено в книге: Robert Sapolsky, Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst (New York: Penguin, 2017).

299

Не совсем ясно, что появилось первым. Если все началось с наличия нескольких детей, отбор мог благоприятствовать отеческой опеке; напротив, если все началось с отеческой опеки, то отбор мог благоприятствовать наличию нескольких детей. На самом деле и то и другое могло случаться в эволюционной истории одновременно.

300

Sapolsky, Behave, 356.

301

См., например: David P. Barash and Judith Eve Lipton, The Myth of Monogamy: Fidelity and Infidelity in Animals and People (New York: W.H. Freeman/Henry Holt and Company, 2002). См. также: Augustin Fuentes, Race, Monogamy, and Other Lies They Told You.

302

D. Lukas and T. H. Clutton-Brock, “Evolution of Social Monogamy,” Science 341, No. 6145 (Aug. 2, 2013), 526–530.

303

См. подобный анализ: Jonathan Haidt, The Happiness Hypothesis: Finding Modern Truth in Ancient Wisdom (New York: Basic Books, 2006).

304

Еще одна важная первопричина усиления интеллекта, вероятно, была связана с возросшей сложностью социальных взаимодействий в человеческих группах. 282 David F. Bjorkland, “The Role of Immaturity in Human Development,” Psychological Bulletin 122, No. 2 (1997), 153–169. См. также: Zachary Cofran, “Brain Size Growth in Wild and Captive Chimpanzees (Pan troglodytes),” American Journal of Primatology 80 (2018), e22876. 283 Bjorklund, “The Role of Immaturity in Human Development.”

305

Развитие мозга у шимпанзе, макак и других приматов значительно замедляется после рождения. Для людей, с другой стороны, характерно длительное созревание мозга, продолжающееся на протяжении невероятно долгого времени. Например, у полугодовалого ребенка размер мозга составляет 50 % от мозга взрослого; у двухлетнего – 75 %; у пятилетнего – 90 %, а у десятилетнего – 95 %. Напротив, у полугодовалого шимпанзе размеры мозга составляют примерно 75 % мозга взрослой особи, в то время как у полуторагодовалого шимпанзе размер мозга почти такой же, как у взрослого.

306

В среднем человеку требуется тринадцать лет, чтобы достичь половой зрелости. У бонобо этот процесс занимает девять лет, у макак – четыре года; у лемуров – два года. Чем ближе вид к человеку, тем больше ему требуется времени на достижение половой зрелости.

307

Исследования современных обществ охотников-собирателей позволяют предположить, что матери с маленькими детьми не могли собрать достаточно еды для себя и потомства без помощи. См.: Hillard Kaplan, Kim Hill, Jane Lancaster, and A. Magdalena Hurtado, “A Theory of Human Life History Evolution: Diet, Intelligence, and Longevity,” Evolutionary Anthropology 9, No. 4 (2000), 156–185.

308

Некоторые ученые утверждали, что, по всей вероятности, не отец, но другие участники играли более важную роль в развитии потомства людей. Например, Кристен Хоукс говорила, что бабушки были важнее отцов в плане предоставления детям достаточного количества калорий. Это так называемая «гипотеза бабушки». См.: Kristen Hawkes, “Grandmothers and the Evolution of Human Longevity,” American Journal of Human Biology 15 (2003), 380–400. Хотя, по всей видимости, верно то, что помощь от расширенной семьи может быть очень полезна (особенно в том, что касается потребления достаточного количества калорий), вряд ли бабушки были важнее отцов в общем развитии детей. Мои взгляды основаны на очень большом количестве социологической литературы, посвященной исследованиям, которые показывают, что по крайней мере в современных обществах воспитание в неполных семьях, где нет отца, влечет намного больше проблем для развития ребенка, чем воспитание в семьях, где нет бабушки. См., например: Popenoe, Life Without Father; также: David Blankenhorn, Fatherless America.

309

Bjorklund, “The Role of Immaturity in Human Development.”

310

David Buss, Evolutionary Psychology: The New Science of the Mind (New York: Routledge, Taylor & Francis Group, 2015), fifth ed., 134.

311

R. Chris Fraley, Claudia C. Brumbaugh, and Michael J. Marks, “The Evolution and Function of Adult Attachment: A Comparative and Phylogenetic Analysis,” Journal of Personality and Social Psychology 89, No. 5 (2005), 731–746. 289 David M. Buss and David P. Schmitt, “Sexual Strategies Theory: An Evolutionary Perspective on Human Mating,” Psychological Review 100, No. 2 (1993), 204–232. См. также: Buss, Evolutionary Psychology.

312

Даже в наше время преданность и сексуальная верность остаются качествами, наиболее ценимыми мужчинами в потенциальной спутнице, с которой они планируют долгие и серьезные отношения. Об этом можно судить на основании перечня более чем из шестидесяти характеристик.

313

Buss, Evolutionary Psychology.

314

Следует отметить, что другие ученые полагают моногамию причиной, а не следствием возросшего отцовского вклада. См.: See D. Lukas and T. H. Clutton-Brock, “Evolution of Social Monogamy,” Science 341, No. 6145 (Aug. 2, 2013), 526–530. Лукас и Клаттон-Брок утверждают, что у некоторых животных при моногамии не наблюдается отцовской заботы, и, следовательно, она не обязательно должна была становиться предпосылкой моногамии. Впрочем, как они указывают и как мы сами видели в главе 2, к одному и тому же эволюционному исходу всегда ведут несколько путей. Это конвергентная эволюция. Моногамные отношения независимо эволюционировали по меньшей мере шестьдесят один раз (согласно Лукасу и Клаттон-Броку), и вполне возможно, что в некоторых случаях значительный отцовский вклад в развитие потомства предшествовал моногамии и был ее предпосылкой.

315

John Bowlby, “The Nature of the Child’s Tie to His Mother,” International Journal of Psychoanalysis 39 (1958), 350–373. 293 R. Chris Fraley, Claudia C. Brumbaugh, and Michael J. Marks, “The Evolution and Function of Adult Attachment: A Comparative and Phylogenetic Analysis.”

316

Некоторые ученые даже усматривают сходные черты в том, как матери «сюсюкают» со своими детьми, и тем, как иногда общаются влюбленные (лично мне кажется, что это немного натянуто, но так говорится в литературе).

317

Cindy Hazan and Phillip Shaver, “Romantic Love Conceptualized as an Attachment Process,” Journal of Personality and Social Psychology 52, No. 3 (1987), 511–524. 295 См., например: Dirk Scheele, Andrea Wille, Keith M. Kendrick, Birgit Stoffel-Wagner, Benjamin Becker, Onur Gunturkun, Wolfgang Maier, and Rene Hurlemann, “Oxytocin Enhances Brain Reward System Responses in Men Viewing the Face of Their Female Partner,” Proceedings of the National Academy of Sciences 110, No. 50 (December 2013): 20308–20313.

318

Например, такой гормон, как окситоцин, по всей вероятности, развился в ходе эволюции примерно сто миллионов лет назад. У любого млекопитающего, изученного нами, одной из ключевых целей окситоцина было содействие связи матери и ребенка. У редких видов млекопитающих, развивших моногамию (в том числе и у нас), окситоцин способствует долгим отношениям мужчины и женщины. Другими словами, возникает впечатление, что окситоцин «расширил портфолио» относительно недавно (с эволюционной точки зрения), чтобы поддержать моногамию.

319

William R. Jankowiak and Edward F. Fischer, “A Cross-Cultural Perspective on Romantic Love,” Ethnology 31, No. 2 (April 1992), 154.

320

Buss, Evolutionary Psychology.

321

Эту работу провела Пегги ла Серра при подготовке докторской диссертации, как описано в источнике: Buss, Evolutionary Psychology (гл. 4). Подтверждение открытий мы находим в источнике: Gary L. Brase, “Cues of Parental Investment as a Factor in Attractiveness,” Evolution and Human Behavior 27, No. 2 (March 2006), 145–157. В этих исследованиях женщины постоянно сообщали о том, что их привлекают сигналы, свидетельствующие о готовности мужчины заботиться о детях. При перемене ролей подобные сигналы от женщин не оказывали почти никакого влияния на предпочтения мужчин.

322

James R. Roney, Katherine N. Hanson, Kristina M. Durante, and Dario Maestripieri, “Reading Men’s Faces: Women’s Mate Attractiveness Judgments Track Men’s Testosterone and Interest in Infants,” Proceedings of the Royal Society B 273 (2006), 2169–2175.

323

По слухам, Дарвин признавался, что вид павлиньего хвоста вызывал у него отвращение вплоть до тошноты, поскольку не вписывался в изначальную теорию естественного отбора. Впрочем, расширив свою теорию и добавив в нее формы полового отбора, он, по-видимому, исцелился.

324

Яркое оперение, которое в ходе эволюции обрели павлины, могло сигнализировать о превосходном здоровье. Adeline Loyau, Michel Saint Jalme, Cecile Cagniant, and Gabriele Sorci, “Multiple Sexual Advertisements Honestly Reflect Health Status in Peacocks (Pavo cristatus),” Behavioral Ecology and Sociobiology 58 (May 3, 2005), 552–557.

325

Подобно тому, как это происходит у павлинов, одной из причин, по которым самочки гуппи предпочитают ярко окрашенных самцов, может оказаться то, что такая окраска свидетельствует о хорошем здоровье. Гуппи с тусклой окраской часто поражены паразитами. См.: Jean-Guy J. Godin and Heather E. McDonough, “Predator Preference for Brightly Colored Males in the Guppy: A Viability Cost for a Sexually Selected Trait,” Behavioral Ecology 14, No. 2 (March 2003), 194–200.

326

Следует указать, что естественный отбор, как я утверждал в прошлых главах, не всегда склоняет нас к эгоизму. Аргументы в защиту того, что половой отбор со стороны женщин мог содействовать альтруизму, можно найти в источнике: Steven Arnocky, Tina Piche, Graham Albert, Danielle Oulette, and Pat Barclay, “Altruism Predicts Mating Success in Humans,” British Journal of Psychology 108, No. 2 (May 2017), 416–435.

327

Некоторые биологи с этим спорят и говорят, что самками движут предпочтения, которые улучшат генетическую приспособленность их потомства. В тех или иных обстоятельствах это могло бы привести к тому, что женщины выбирали мужчин, не обязательно склонных к установлению длительных отношений. Несомненно, в этом есть доля правды, и это еще один пример того, как различные давления отбора оказывали воздействие в разных направлениях, создавая противоречащие друг другу наклонности в контексте брачных предпочтений, проявляемых у людей.

328

Дэвид Слоан Уилсон приводит еще один интересный пример того, как женские брачные предпочтения могут повлиять на брачное поведение мужчин. Цитируя работу одного из своих докторантов, он описывает брачные паттерны водомерок. Самцы-водомерки могут при спаривании проявлять два совершенно разных подхода. Некоторые из них действуют очень агрессивно, пытаясь спариться с как можно большим количеством самок независимо от того, подает ли самка какие-либо сигналы о своей восприимчивости. Мы назовем это агрессивной стратегией. Другие самцы-водомерки спариваются только тогда, когда их приманивают самки. Это джентльменская стратегия. Можно было бы подумать, что из этих двух подходов агрессивная стратегия приведет к победе в эволюционном соревновании. Однако оказывается, что агрессивная стратегия доставляет самкам столько проблем, что они выбиваются из сил, меньше едят и откладывают меньше яиц. Кроме того, самки склонны тянуться к самцам, которые ведут себя более «благопристойно» при ухаживании, и предпочитают спариваться с ними. Следовательно, естественные популяции водомерок могут сочетать оба подхода к спариванию отчасти из-за брачных предпочтений самок. См.: David Sloan Wilson, Does Altruism Exist? (New Haven, Conn., and London: Yale University Press, 2015), 24.

329

Формально оно слегка асимметрично, поскольку женщины в среднем живут на 5 % дольше мужчин, поэтому в произвольно взятый момент времени живущих женщин всегда будет больше, чем мужчин. 306 A. Kosztolanyi, Z. Barta, C. Kupper, and T. Szekely, “Persistence of an Extreme Male-Biased Adult Sex Ratio in a Natural Population of Polyandrous Bird,” Journal of Evolutionary Biology 24, No. 8 (Aug. 2011), 1842–1846.

330

У одного вида ржанок самцов в шесть раз больше, чем самок.

331

Теория полового отбора также говорит нам о том, что представители одного пола (как правило, мужчины) будут состязаться друг с другом – иногда с проявлением агрессии – за потенциальных спутниц. Для человеческих сообществ, в которых много мужчин, не нашедших себе спутницу, характерен высокий уровень насилия – по всей видимости, потому, что в условиях ограниченного количества доступных женщин среди мужчин возрастает соперничество.

332

Joseph Henrich, Robert Boyd, and Peter J. Richerson, “The Puzzle of Monogamous Marriage,” Philosophical Transactions of the Royal Society B 367 (2012), 657–669.

333

Как отмечалось выше (см. примечание 2 к этой главе), многие ученые полагают, что моногамия развилась у людей примерно 300 000 лет назад, когда наши предки начали объединяться в группы охотников-собирателей, а прежде мы были более склонны к промискуитету. Принято считать, что, когда люди начали вести оседлый образ жизни в противоположность кочевому и возросло экономическое неравенство, произошел возврат к полигамным группам (по крайней мере для некоторых групп).

334

См.: Russell D. Clark and Elain Hatfield, “Gender Differences in Receptivity to Sexual Offers,” Journal of Psychology & Human Sexuality 2, No. 1 (1989), 39–55.

335

Русский текст приводится по изданию: Invictus / Хенли У. Э.; Перевод В. Рогова // Европейская поэзия XIX века: Антология. – М.: Художественная литература, 1977. – С. 119.

336

Sam Harris, Free Will (New York: Free Press, 2012), 1. [Русский текст: С. Харрис. Свобода воли, которой не существует / Пер. с англ. А. Соколинской. – М.: Альпина Паблишер, 2015. С. 5.]

337

Верховный суд США недвусмысленно заявил, что «убежденность в свободе человеческой воли» служит фундаментом судебной системы, а также назвал ее «универсальным и неизменным» условием, отличающимся от «детерминистских воззрений на человеческое поведение, которые несовместимы с основополагающими принципами нашей системы уголовного правосудия». См.: United States v. Grayson, 438 U.S. 41 (1978).

338

David Wisniewski, Robert Deutschlander, and John-Dylan Haynes, “Free Will Beliefs Are Better Predicted by Dualism Than Determinism Beliefs Across Different Cultures,” PLOS ONE 14, No. 9 (Sept. 2019): e0221617.

339

Tamar Kushnir, Alison Gopnik, Nadia Chernyak, Elizabeth Seiver, and Henry M. Wellman, “Developing Intuitions About Free Will Between Ages Four and Six,” Cognition 138 (2015), 79–101. 314 Это определение свободы воли восходит еще к трудам культового психолога и философа Уильяма Джеймса (1842–1910). См.: Bob Doyle, “Jamesian Free Will: The Two-Stage Model of William James,” William James Studies 5 (2010), 1–28.

340

Двухчастное определение свободы воли восходит к культовому психологу Уильяму Джеймсу.

341

См., например: Christopher Taylor and Daniel Dennett, “Who’s Afraid of Determinism? Rethinking Causes and Possibilities,” in The Oxford Handbook of Free Will, ed. Robert Kane (Oxford, UK: Oxford University Press, 2005), 257–277.

342

При изложении многих аргументов в этой главе, и в том числе в выборе фраз и терминов, при помощи которых я описываю альтернативные возможности и контроль психической причинности, я во многом опираюсь на поразительно хорошо написанную книгу Кристиана Листа: Christian List Why Free Will Is Real (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2019). Лист приводит третье условие для свободы воли: преднамеренную деятельность.

343

Бывает и так, что злоумышленник не в полной мере понимал, что делает, или не мог поступить иначе. В таких случаях его могут признать невиновным по причине невменяемости. Однако в большинстве случаев закон рассматривает людей как свободных и ответственных деятелей.

344

Французский математик Пьер-Симон Лаплас предложил знаменитую гипотезу, говорящую, что, если бы некоему сверхразуму были известны расположение, скорость и направление всех частиц во Вселенной, он мог бы с абсолютной точностью предсказать будущее. В основу этой идеи, известной как «демон Лапласа», легло представление о полной детерминированности Вселенной.

345

Опять же, в данном случае я заимствую идеи и язык из источника: List, Why Free Will Is Real, 2–3. 318 Цит. по: Shaun Nichols, “Experimental Philosophy and the Problem of Free Will,” Science 331, No. 6023 (March 18, 2011), 1401.

346

Следует отметить, что, по мнению многих философов (и некоторых ученых), даже в полностью детерминированной Вселенной мы по-прежнему можем обладать свободой воли. Подобный взгляд на мир известен как «компатибилизм». Должен признать, что эта идея приводит меня в замешательство, несмотря на то обилие трудов, которые мне пришлось изучить в связи с этой темой. Во Вселенной, где все (и на всех уровнях, включая психологический) предопределено причинно-следственной связью, довольно сложно найти место хоть для какого-то подобия свободы воли. Философы назвали бы мой образ мыслей «либертарианским». Я же склонен согласиться с философом Шоном Николсом, сказавшим: «Видимо, нам придется от чего-то отказаться: либо от нашей приверженности свободе воли, либо от идеи, что каждое событие всецело вызвано предшествующими».

347

См.: List, Why Free Will Is Real, 41.

348

Некоторые философы-пуристы, возможно, скажут, что наука не может требовать ответа на вопрос, является ли произвольно выбранная система детерминированной или нет. (Например, некоторые полагают, что квантовая механика может оказаться детерминированной из-за так называемой скрытой переменной, которую мы еще не обнаружили.) Такие люди, вероятно, будут утверждать, что наука может описать лишь мнимый детерминизм или непредсказуемость. Если мы последуем этой логике, тогда можно сделать такой вывод: если свобода воли полностью зависит от некоторой степени непредсказуемости (сам я считаю, что это так), то наука не может доказать или опровергнуть существование свободы воли.

349

Теория относительности – это усовершенствование и расширение ньютоновских законов движения; благодаря ей мы обретаем единую систему представлений о том, как ведет себя макроскопический мир.

350

Этот аргумент в слегка измененном виде приведен по источнику: List, Why Free Will Is Real.

351

P. W. Anderson, “More Is Different: Broken Symmetry and the Nature of the Hierarchical Structure of Science,” Science 177, No. 4047 (Aug. 4, 1972), 393–396.

352

Безусловно, инфляция должна иметь связь с тем, как много денег находится в обращении, поэтому (как и с любой аналогией), если мы зайдем слишком далеко, все рухнет. (Вероятно, вы сможете прийти к заключению, что некое явление, близкое к инфляции, будет происходить, если правительство внезапно напечатает больше денег.) Еще один пример – концепция эквивалентности. В США четыре квотера (четвертака) имеют такую же ценность, как один доллар. Тем не менее на основе физического исследования денег будет невозможно понять, что делает их равными по ценности. Однако концепция эквивалентности реальна и крайне важна для принципов, которые управляют экономикой.

353

Что касается инфляции, то она, даже не имея физической природы, связана с физическими характеристиками. Как правило, по мере того как печатается все больше денег, инфляция возрастает. Но само по себе понятие инфляции невозможно привязать к определенному материальному объекту. Вероятно, то же самое можно сказать и о свободе воли. Естественно, физические возмущения мозга (инфекция или интоксикация) могут повлиять на способность к совершению выбора. Тем не менее, насколько известно нам, истоки этой способности лежат на каком-то физическом процессе мозга.

354

Bryson, The Body, 4.

355

Философ Эдди Нахмиас заходит еще дальше и утверждает, что все уровни становятся недетерминированными в том случае, если хотя бы один из них оказывается таковым. Например, даже если недетерминированным будет только уровень квантовой физики, это означает, что научные измерения, которые проводят ученые в макроскопическом мире, пытаясь отследить неопределенность субатомных частиц, отражают неопределенность квантового уровня. Личная беседа, 13.12.2021.

356

См.: List, Why Free Will Is Real.

357

См.: Paul W. Glimcher, “Indeterminacy in Brain and Behavior,” Annual Review of Psychology 56 (2005), 25–56.

358

Björn Brembs, “The Brain as a Dynamically Active Organ,” Biochemical and Biophysical Research Communications 564 (July 30, 2021), 55–69.

359

См., например: K. L. Briggman, H.D.I. Abarbanel, and W. B. Kristan Jr., “Optimal Imaging of Neuronal Populations During Decision-Making,” Science 307, No. 5711 (Feb. 11, 2005), 896–901.

360

Alexander Maye, Chih-hao Hsieh, George Sugihara, and Bjorn Brembs, “Order in Spontaneous Behavior,” PLoS ONE 5 (May 16, 2007). Мэй и его коллеги разделили поведение дрозофилы на различные компоненты. То, как ведет себя муха, отчасти зависит от сигналов, поступающих из окружающей среды – скажем, от запахов, образов или звуков, которые встречаются ей на пути. Но есть и другая часть поведения, которая, видимо, не зависит от этих сигналов. Долгое время многие нейробиологи считали, что эта «остаточная» часть вариативности поведения представляла собой просто «шум» из окружающей среды. Однако Брембс и его команда обнаружили, что присутствует элемент непредсказуемости и спонтанности, исходящий от самой мухи. Поведение мухи нельзя просто свести к реакциям на сигналы окружающего мира: «Даже мушиные мозги – это нечто большее, чем системы ввода-вывода» [Maye, et al., e443].

361

Говорят, что «Гарвардское правило поведения животных» было разработано студентами Б. Скиннера – по иронии судьбы ревностного защитника поведенческого детерминизма. Студенты заметили, что парадигмы бихевиоризма, предложенные Скиннером, не могли объяснить все результаты наблюдений за животными, полученные в ходе экспериментов.

362

Эта конкретная версия «Гарвардского закона поведения животных» восходит к книге: Joel Garreau. Radical Evolution (New York: Broadway Books, 2005), 153. Несмотря на несколько шутливый тон «Гарвардского закона», некоторые биологи начинают признавать важность главного принципа, который лежит в его основе. Биолог Пол Гробштайн утверждает: «“Гарвардский закон”, в сущности, имеет достаточно конкретное и глубокое значение для понимания базовых свойств обработки информации, которые лежат в основе поведения всех организмов, и в том числе, конечно же, людей. Понимание этого требует свести воедино потоки данных с самых разнообразных направлений, и ему способствует точка зрения, согласно которой и поведение, и нервная система воспринимаются как вложенные друг в друга и взаимодействующие хранилища по обработке информации, каждое из которых отличается более или менее четко определенными сигналами на входе и на выходе. В двух словах, “Гарвардский закон” дает основу для желанного и плодотворного слияния научной и популярной точек зрения на факторы, определяющие поведение, – такого слияния, которое признает, что некоторая степень непредсказуемости не только неизбежна, но и желанна». См.: Paul Grobstein, “Variability in Brain Function and Behavior,” in The Encyclopedia of Human Behavior, Volume 4, ed. V. S. Ramachandran (Cambridge, Mass.: Academic Press, 1994), 448.

363

Martin Heisenberg, “Is Free Will an Illusion?” Nature 459 (May 14, 2009), 164–165. В другом месте своего эссе Гейзенберг утверждает: «Почти сто лет назад квантовая физика устранила главное препятствие для нашего понимания [свободы воли], когда избавилась от идеи Вселенной, определенной во всех подробностях с самого начала. Она открыла непредсказуемость, неотъемлемо присущую природе, поскольку в произвольно взятый момент времени мы никогда не можем точно узнать все свойства частицы – скажем, одновременно определить ее положение и импульс» (164). Так совпало, что Мартин – сын Вернера Гейзенберга, создателя этой теории, принципа неопределенности Гейзенберга.

364

Björn Brembs, “Towards a Scientific Concept of Free Will as a Biological Trait: Spontaneous Actions and Decision-Making in Invertebrates,” Proceedings of the Royal Society B 278 (2011), 930–939.

365

Нейробиолог Бьорн Брембс признавал, что одни формы поведения имеют детерминированную природу, в то время как другие – нет. По-видимому, детерминированное поведение воспроизводится при выполнении простых заданий – ходьбы, дыхания и т. д., а недетерминированное подразумевает более сложные взаимодействия, например исследование / добыча еды, питание или избегание хищников.

366

Эти примеры, возможно, приведут к вопросу о том, обладают ли животные неким чувством свободы воли. Может быть, это и так. Интересная дискуссия на эту тему приводится в шестой главе книги: Frans de Waal, Mama’s Last Hug (New York: W.W. Norton & Co., 2019).

367

Glimcher, “Indeterminacy in Brain and Behavior,” 52.

368

Иногда эту концепцию называют «вилкой Юма» (приписанной философу Дэвиду Юму): «Либо наши действия предопределены, и тогда мы не несем за них ответственность, либо они представляют собой результат случайных событий, и тогда мы не несем за них ответственность».

369

Robert Trattner Sherman and Craig A. Anderson, “Decreasing Premature Termination from Psychotherapy,” Journal of Social and Clinical Psychology 5, No. 3 (1987), 298–312.

370

Robert L. Woolfolk, Mark W. Parrish, and Shane M. Murphy, “The Effects of Positive and Negative Imagery on Motor Skill Performance,” Cognitive Therapy and Research 9, No. 3 (1985), 335–341.

371

См.: Stephen M. Kosslyn and Samuel T. Moulton, “Mental Imagery and Implicit Memory,” in The Handbook of Imagination and Mental Simulation, eds. Keith D. Markman, William M. P. Klein, and Julie A. Suhr (New York: Psychology Press, 2009), 35–51.

372

Anne M. Theiler and Louis G. Lippman, “Effects of Mental Practice and Modeling on Guitar and Vocal Performance,” Journal of General Psychology 122, No. 4 (1999), 329–343.

373

Dirk C. Prather, “Prompted Mental Practice as a Flight Simulator,” Journal of Applied Psychology 57, No. 3 (1973), 353–355.

374

Charles W. Sanders, Mark Sadoski, Richard M. Wasserman, Robert Wiprud, Mark English, and Rachel Bramson, “Comparing the Effects of Physical Practice and Mental Imagery Rehearsal on Learning Basic Venipucture by Medical Students,” Imagination, Cognition, and Personality 27, No. 2 (2007), 117–127.

375

Sheina Orbell, Sarah Hodgkins, and Paschal Sheeran, “Implementation Intentions and the Theory of Planned Behavior,” Personality and Social Psychology Bulletin 23, No. 9 (1997), 945–954.

376

Vered Murgraff, David White, and Keith Phillips, “Moderating Binge Drinking: It is Possible to Change Behaviour If You Plan It in Advance,” Alcohol and Alcoholism 31, No. 6 (1996), 577–582.

377

Peter M. Gollwitzer and Paschal Sheeran, “Implementation Intentions and Goal Achievement: A Meta-analysis of Effects and Processes,” Advances in Experimental Social Psychology 38 (2006), 69–119. Полезный обзор многих этих примеров с меньшим количеством математики приведен в источнике: Peter Gollwitzer, “Implementation Intentions: Strong Effects of Simple Plans,” American Psychologist 54, No. 7 (July 1999), 493–503.

378

Roy F. Baumeister, E. J. Masicampo, and Kathleen D. Vohs, “Do Conscious Thoughts Cause Behavior?” Annual Review of Psychology 62 (2011), 331–361.

379

Roy F. Baumeister, E. J. Masicampo, and Kathleen D. Vohs, “Do Conscious Thoughts Cause Behavior?” Annual Review of Psychology 62 (2011), 331. Интересно заметить, что исследований, подтверждающих представление о том, что наше сознательное мышление контролирует поведение, намного больше по сравнению с той горсткой работ, на которую ссылаются рьяные противники свободы воли, желающие доказать ее отсутствие (к последним, например, относятся эксперименты Либета, о которых мы поговорим позже).

380

Стоит указать, что во многих случаях наши бессознательные или автоматические намерения начинаются в нашем сознании. По мере того как мы выучиваем определенную модель поведения, она может перейти в систему бессознательного. Так формируются привычки. Например, когда я впервые переехал в свой дом, где живу сейчас, и ездил оттуда на работу, мне приходилось все время сознательно контролировать свои действия на протяжении всей поездки, уделяя внимание тому, правильный ли я выбрал выезд, не пропустил ли верный поворот, и так далее – поскольку район был незнакомым. Но по мере того, как я повторял эти поездки снова и снова, привычные действия стали моей второй натурой. Я уже не думал, где мне повернуть и каким выездом воспользоваться для того, чтобы добраться до работы. Настали дни, когда я уходил в свои мысли, сидя за рулем – и осознавал, что доехал до работы, лишь после того, как это случалось. При этом я в жизни не вспомню, как ехал по той или иной улице или сворачивал на автостоянку. Часть моего мозга, отвечавшая за вождение, действовала на автопилоте. Многие могут вспомнить о подобных впечатлениях. Следовательно, во многих случаях наши неосознанные мысли и намерения прежде были под нашим сознательным контролем. Однако если обстоятельства меняются, сознательные мысли и намерения могут преобладать над неосознанными. Если по дороге домой мне придется ехать в объезд или на дороге случится авария, мозг снова включит сознательный контроль и выйдет из режима «автопилота».

381

См.: Stephen Cave, “There’s No Such Thing as Free Will,” The Atlantic, June 2016, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/06/ theres-no-such-thing-as-free-will/480750/.

382

Benjamin Libet, Curtis A. Gleason, Elwood W. Wright, and Dennis K. Pearl, “Time of Conscious Intention to Act in Relation to Onset of Cerebral Activity (Readiness Potential): The Unconscious Initiation of a Freely Voluntary Act,” Brain 106 (1983), 623–642.

383

См., например: Patrick Haggard and Martin Eimer, “On the Relation Between Brain Potentials and the Awareness of Voluntary Movements.” Experimental Brain Research 126 (1999), 128–136; I. Keller and H. Heckhausen, “Readiness Potentials Preceding Spontaneous Motor Acts: Voluntary vs. Involuntary Control,” Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 76 (1990), 351–361.

384

См.: List, Why Free Will Is Real.

385

Eddy Nahmias, “Scientific Challenges to Free Will,” in A Companion to the Philosophy of Action, eds. Timothy O’Connor and Constantine Sandis (Hoboken, N.J.: Wiley-Blackwell, 2010), 352.

386

Кристиан Лист предлагает провести аналогию с комитетом, перед которым стоит задача решить, нанимать ли кого-нибудь на работу. Среди отдельных представителей комитета будет довольно много «низкоуровневой» активности, которая приведет к принятию решения – прочтение материалов, имеющих отношение к делу (резюме кандидата), обсуждение предмета (насколько хорошо кандидат подходит для работы) и даже собеседование с кандидатом (насколько он или она вписываются в корпоративную культуру компании). И если кто-то решит изучить тот процесс, при помощи которого комитет принимает решение, он мог бы уподобить эту активность «потенциалу готовности» или возрастанию мозговой активности, которая предшествует реальному решению. Но решение становится окончательным только после того, как комитет встретится и проголосует. Тот факт, что подготовка к официальному голосованию имела место, никоим образом не подрывает способность комитета к принятию решений. По мере того как мы узнаем о комитете все больше, мы, возможно, даже сможем делать прогнозы, каким окажется возможное решение. Они будут основаны на том, как проходит дискуссия, к чему склоняются те или иные представители комитета, как они голосовали в прошлом, и так далее. Но тот факт, что мы способны предсказать решение на основе того, к чему склоняется комитет, ни в коем случае не ослабляет саму его способность к принятию решений. См.: List, Why Free Will Is Real. Эта аналогия также помогает осмыслить последующие эксперименты, которые проводили Джон-Дилан Хэйнс и его коллеги. Хэйнс с помощниками разработали такой эксперимент: участникам давали задания, предполагающие принятие несложных решений, и сканировали их мозг. Например, им называли два числа и просили сложить и вычесть. Или же им предоставляли альтернативу: требовалось нажать на кнопку либо правой, либо левой рукой (выбирать они могли сами). В ходе эксперимента исследователи создали нейронную сигнатуру, или паттерн мозговой активности, основанный на основе снимков, и с ее помощью попытались определить, какой «выбор» совершат участники, когда их попросят сложить или вычесть числа. Однако прогнозы – что важно – были далеко не идеальны. В примере с двумя вариантами алгоритм делал верные предсказания лишь в 60 % случаев, что лишь на 10 % превышало вероятность успешной случайной догадки. См.: Chun Siong Soon, Marcel Brass, Hans-Jochen Heinze, and John-Dylan Haynes, “Unconscious Determinants of Free Decisions in the Human Brain,” Nature Neuroscience 11 (2008), 543–545. И все же каждый может представить как минимум несколько ситуаций, где подобный подход неприменим. Мы можем принимать решения, даже осознанные, гораздо быстрее, чем те 7–10 секунд, в течение которых, как уверяет Хэйнс, наши будущие решения увековечиваются в граните детерминизма. Эдди Нахмиас утверждает: «Мозговая активность, как правило, не может устанавливать наш выбор на протяжении тех [нескольких] секунд, прежде чем мы начнем действовать, поскольку мы способны реагировать на изменения в той обстановке, где находимся, быстрее. Если бы мы этого не умели, то все бы уже погибли в автокатастрофах!» См.: Eddy Nahmias, “Why We Have Free Will,” Scientific American, Jan. 1, 2015, 78. См. также: Aaron Schurger, Pengbo “Ben” Hu, Joanna Pak, and Adina L. Roskies, “What Is the Readiness Potential?” Trends in Cognitive Science 25, No. 7 (July 2021): 558–570.

387

Вот что говорит об этом Альфред Меле: «Насколько сильно произвольное решение, какую выбрать кнопку, похоже на решение попросить супруга или супругу о разводе – или на решение сменить профессию или открыть свой бизнес после долгого взвешивания всех “за” и “против”? И если произвольный выбор кнопки не слишком похож на эти решения, то уверять, что все события, связанные с произвольным нажатием на кнопку, происходят и в том случае, когда дело касается сложного и скрупулезного процесса решений – это очень большое допущение». По источнику: Alfred Mele, Free: Why Science Hasn’t Disproved Free Will (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014), 30.

388

Nahmias, “Why We Have Free Will,” 78–79.

389

При оценке решений, которым мы придаем реальный смысл и реальную важность, аналогия с комитетом (которую предложил Кристиан Лист) – это намного более адекватное описание, чем эксперименты Либета, в которых решение принимается мгновенно без предварительного сознательного размышления. Дальнейшее обсуждение последствий опытов Либета см. в источниках: Nahmias, “Why We Have Free Will”, Mele, Free: Why Science Hasn’t Disproved Free Will.

390

Иногда об этом говорят как об аргументе от общественно-научной незаменимости. См.: List, Why Free Will Is Real.

391

Другие аргументы против свободы воли излагал психолог Дэниел Вегнер, ныне покойный. См.: Daniel Wegner, The Illusion of Conscious Will (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003). Вегнер утверждал, иногда мера нашего сознательного контроля, под которой мы держим все события и процессы, не настолько значительна, как это представляется нам самим. В подтверждение своей точки зрения Вегнер приводил несколько увлекательных, но необычных примеров. В частности, в одном исследовании участников просили шевельнуть указательным пальцем левой или правой руки, как только они услышат щелчок. В этот момент на их мозг воздействовало магнитное поле (посредством технологии, называемой транскраниальной магнитной стимуляцией) и стимулировало часть мозга, ответственную за контроль дви

жений. Внешняя стимуляция применялась таким образом, что источником движения указательного пальца становилось именно внешнее магнитное поле, а роль самих участников эксперимента оставалась пассивной. Во многих случаях людей, принявших участие в опыте, можно сказать, обманывали, заставляя их верить в то, что именно они сознательно шевельнули пальцем. Они не осознавали, что на самом деле причиной служило именно магнитное поле. В данном случае подопытные ошибочно приписали причинную обусловленность своему собственному ощущению свободы воли, в то время как движущей силой на самом деле был внешний источник (магнитное поле).

Об этом эксперименте рассказывается в источнике: Joaquim P. Brasil-Neto, Alvaro Pascual-Leone, Josep Valls-Sole, Leonardo G. Cohen, and Mark Hallett, “Focal Transcranial Magnetic Stimulation and Response Bias in a Forced-Choice Task,” Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 55 (1992), 964–966. Кроме того, Вегнер часто ссылается на примеры противоположного феномена, когда люди ошибочно приписывают причинную обусловленность внешним источникам, хотя очевидно, что они сами были движущей силой изменений. В число таких примеров входят трансовый ченнелинг, одержимость духами, спиритические сеансы с использованием «говорящих досок» и диссоциативное расстройство идентичности. Эти примеры, как утверждает Вегнер, показывают, каким образом нас можно обмануть, заставив неверно приписать источник причинной обусловленности либо себе самим, либо внешним источникам. Наконец, заключает Вегнер, благодаря этим примерам, которые показывают, как легко мы неправильно определяем движущую силу причинной обусловленности, можно заключить, что свободы воли не существует. Но в его логике есть изъян. Тот факт, что иногда, в необычных обстоятельствах, под впечатлением от происходящих событий мы решаем, что сами контролируем причину событий, когда в действительности это не так, не означает, что мы всегда неверно определяем эту причину.

Возможно, факторы, связанные с нашим биологическим строением или окружающей средой, ограничивают нас в большей степени, чем нам хотелось бы признавать, но это не означает, что мы не обладаем ни свободой воли, ни альтернативными возможностями, ни способностью вносить сознательный вклад в свою судьбу. Примеры, на которые ссылаются Вегнер и другие, лучше всего трактовать через то, что эти иллюзии воли можно было бы уподобить иллюзиям зрительного восприятия. Тот факт, что в редких случаях имеют место зрительные иллюзии или даже галлюцинации, не означает, что наша зрительная система совершенно ненадежна. Более того, наша тонко настроенная система визуализации – это замечательное достижение эволюции, которое прекрасно нам служит. То, что наши интуитивные представления, связанные с волей, время от времени оказываются неправильными, не означает, что они неизменно неправильны. Стоит отметить еще один момент: примеры, при помощи которых Вегнер отстаивает свою точку зрения, почти всегда очень необычны. В дополнение к уже упомянутым случаям (речь об использовании магнитного поля, воздействующего на мозг извне и манипулирующего движениями тела) в число случаев, часто приводимых как доказательство, входят различные формы викторианского спиритизма («говорящие доски» и трансовый ченнелинг, о которых мы только что говорили), люди с «расщепленным» мозгом (у которых связь правого и левого полушарий либо нарушена вследствие хирургического вмешательства, либо никогда не формировалась) и гипноз. Если мы поверим Вегнеру на слово, то у нас, вероятно, появится искушение заключить, что существование заболевания у кого-либо исключает возможность быть здоровыми у всех. Эти аргументы в адаптированном виде я привел по источнику: Nahmias, “Is Free Will an Illusion? Confronting Challenges from the Modern Mind Sciences,” in Moral Psychology, Vol. 4: Freedom and Responsibility, ed. Walter Sinnott-Armstrong (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2014), 1–57. См. также: Alfred Mele, Free: Why Science Hasn’t Disproved Free Will (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014).

392

Английский перевод сделан по источнику: Viktor Frankl, Man’s Search for Meaning (New York: Simon and Schuster, 1984 [1959]), 153–154. [Русский текст: Человек в поисках смысла: Сборник: Пер. с англ. и нем. / Общ. ред. Л. Я. Гозмана и Д. А. Леонтьева; вст. ст. Д. А. Леонтьева. – М.: Прогресс, 1990. С. 77–78.]

393

Английский перевод сделан по источнику: Viktor Frankl, Man’s Search for Meaning (New York: Simon and Schuster, 1984 [1959]), 153–154. [Русский текст: Человек в поисках смысла: Сборник: Пер. с англ. и нем. / Общ. ред. Л. Я. Гозмана и Д. А. Леонтьева; вст. ст. Д. А. Леонтьева. – М.: Прогресс, 1990, 74–75. [Русский текст: Человек в поисках смысла. – С. 143.]

394

Английский перевод сделан по источнику: Viktor Frankl, Man’s Search for Meaning (New York: Simon and Schuster, 1984 [1959]), 153–154. [Русский текст: Человек в поисках смысла: Сборник: Пер. с англ. и нем. / Общ. ред. Л. Я. Гозмана и Д. А. Леонтьева; вст. ст. Д. А. Леонтьева. – М.: Прогресс, 1990, 75, 132. [Русский текст (частично): Человек в поисках смысла. – С. 77.]

395

Richard Wrangham, The Goodness Paradox (New York: Pantheon Books, 2019), 4.

396

Wilson, Sociobiology, 547, 551.

397

“Why You Do What You Do,” Time, Aug. 1, 1977, доступно в Сети по адресу: https://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,915181-1,00. html.

398

Helen Fisher, “‘Wilson,’ They Said, ‘You’re All Wet!’” New York Times, Oct. 16, 1994, https://www.nytimes.com/1994/10/16/books/wilson-they-said-your-all-wet.html?.

399

Как мы уже говорили в главе 3, современные представления о генетике приводят нас к потрясающему осознанию того, что гены регулируются окружающей средой.

400

Rene Dubos, So Human an Animal (New York: Charles Scribner’s Sons, 1968), 127–128.

401

Dubos, So Human an Animal, 133–134.

402

Например, см. труды Джерри Койна и Роберта Сапольски.

403

Wilson, On Human Nature, 1. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 28.]

404

При серьезном обсуждении свободы воли кто-то неизбежно задаст вопрос, обладают ли ею животные. Если обратиться к той системе взглядов, в рамках которой я рассматривал свободу воли, то поведение многих животных в ней недетерминировано («свободная» часть свободы воли). Но психологические эксперименты, призванные продемонстрировать, как именно сознательное мышление влияет на наше поведение («волевая» часть), пока не позволяет проводить опыты на животных. Эти эксперименты требуют сложного общения, которое на данном этапе возможно только посредством человеческого языка. Поэтому то, обладают ли животные свободой воли в том же смысле, в какой ею, видимо, обладаем мы, до сих пор, по крайней мере с моей точки зрения, неизвестно.

405

Следует отметить, что действие естественного отбора на уровне, превышающем индивидуальный, не всегда приводит к появлению добродетелей. Межплеменная вражда – это побочный эффект эгоизма, влияющего на групповом уровне. Несмотря на важность верности роду и группам, эта верность в крайних формах иногда порождает враждебность в отношении других групп. Чувство собственной непогрешимости и карающий нравственный инстинкт, призывающий наказывать всех, кто не подчиняется социальным правилам и нормам, – это тоже итог естественного отбора (или даже культурной эволюции) на уровне, отличном от индивидуального.

406

Хочу напомнить, что идея группового отбора по-прежнему оспаривается некоторыми учеными. Лично я полагаю, что групповой отбор – это изящный и малозатратный способ, позволяющий объяснить дуальный потенциал человеческой природы. Но даже если в конечном итоге выяснится, что групповой отбор играл в человеческой эволюции незначительную роль (или вовсе не играл никакой роли), мы по-прежнему располагаем подтвержденным фактом того, что в человеке заложены противоборствующие наклонности. Следовательно, вся система представлений, изложенная в этой книге, не опирается исключительно на идею группового отбора.

407

Безусловно, существует множество механизмов, создавших эти противоположные качества. Вероятно, свою роль сыграли прямая и непрямая реципрокность. Также возможно, что длительный период созревания детей порождает высокую родительскую эмпатию. Скорее всего, имеет значение и половой отбор (глава 6).

408

Опять же, вероятно, есть много механизмов, которые привели к появлению этих противоположных качеств. Сюда относятся, помимо прочего, прямая реципрокность (также известная как взаимный альтруизм) и непрямая реципрокность. Ричард Рэнгем отстаивает идею, согласно которой «самоодомашнивание» людей привело к тому, что в нашем обществе уровень открытого насилия сравнительно невысок. Сара Харди утверждает, что принятое у людей совместное воспитание детей – так называемая аллопарентальная забота о детеныше – оказывает влияние на просоциальные аспекты человеческой природы. Впрочем, по всей видимости, самые глубинные формы просоциальных аспектов нашей природы – те, что в гуманитарных науках называются человеческими добродетелями – проистекают из того, как эволюция формировала наши отношения с родственниками.

409

Легко представить эволюционный аргумент в защиту того, как могла развиваться свобода воли – или по меньшей мере поведенческая непредсказуемость. Любому эволюционирующему организму требуется определенная степень непредсказуемости, чтобы хищнику было труднее его поймать. Но при этом поведение не должно быть совершенно непредсказуемым, иначе этот организм рискует попасть в ситуации столь же рискованные, как нападение хищника (например, убегая, упасть с обрыва). Для ясности скажем, что тот тип непредсказуемости, о котором говорят такие нейробиологи, как Бьорн Брембс и его коллеги, не находится точно на том же уровне, который представляется многим людям, когда они думают о свободе воли и пытаются представить ее концепцию. Тем не менее он дает основу для более высокого уровня, для моральной версии концепции. См.: Brembs, “The Brain as a Dynamically Active Organ,” 2021.

410

Цит. по: Dubos, So Human an Animal, 226. [Русский текст: Джованни Пико делла Мирандола. Речь о достоинстве человека / Пер. с лат. С. Брагиной. – История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли: в 5 т. Т. 1. С. 506–514.]

411

Robert Louis Stevenson, The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde (Aurora, Colo.: Chump Change, 2017, [1886]), 9. [Русский текст: Стивенсон Р. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда. Притчи. – СПб.: СЗКЭО, 2023. С. 25. – Первоисточник: пер. с англ. Е. М. Чистяковой-Вэр (1914)].

412

Ричард Рэнгем высказывает предположение, согласно которому на Стивенсона могли повлиять научные споры его эпохи. Если учесть, что ученые в то время спорили о происхождении человека от обезьян, Стивенсон, вполне возможно, мог вообразить, что в человеке осталась некая частица тех свойств, которые роднят его с обезьянами – и что если мы произошли от обезьян, то, безусловно, где-то в темных областях нашего мозга хранится эта более примитивная природа.

413

Ричард Рэнгем, антрополог из Гарварда, описывает этот дуальный потенциал человеческой природы следующим образом: «Возможность склониться к добру и злу есть в каждом человеке. Наша биология определяет противоречивые стороны наших личностей, а общество видоизменяет обе наклонности. Нашу добродетель можно усилить или исказить, точно так же как наш эгоизм можно чрезмерно усилить или ослабить… Странными людей делает то, что мы невероятно спокойны в наших обычных социальных взаимодействиях и в то же время в некоторых обстоятельствах столь агрессивны, что готовы убить». См.: Wrangham, The Goodness Paradox, 6–7.

414

Sam Harris, “The Strange Case of Francis Collins,” Sam Harris Blog, Aug. 6, 2009, https://samharris.org/the-strange-case-of-francis-collins/.

415

Sebastian Herrera, “With Free Haircuts, Houstonian Changes One Disadvantaged Life At a Time,” Houston Chronicle, Nov. 22, 2017, https://www.houstonchronicle.com/about/houston-gives/article/With-free-haircuts-Houstonian-changes-one-12374650.php.

416

Greg Grienzi, “A Remarkable Partnership Sets High-Schoolers on New Path,” The JHU Gazette, June 11, 2007, https://pages.jh.edu/~gazette/ 2007/11jun07/11mentor.html.

417

По всей видимости, моралистическая агрессия развилась как полезная эмоция, призванная не допустить того, чтобы «безбилетники» воспользовались преимуществами, предоставляемыми группой.

418

Damien McElroy, “Amish Killer’s Widow Thanks Families of Victims for Forgiveness,” Daily Telegraph, October 16, 2006, https://www. telegraph.co.uk/news/worldnews/1531570/Amish-killers-widow-thanks-families-of-victims-for-forgiveness.html.

419

Richard Sandomir, “Victoria Ruvolo, Who Forgave Her Attacker, Is Dead at 59,” New York Times, March 28, 2019, доступно в Сети по адресу: https:// www.nytimes.com/2019/03/28/obituaries/victoria-ruvolo-dead.html.

420

Jim Dwyer, “The Doctor Came to Save Lives. The Co-op Board Told Him to Get Lost,” New York Times, April 3, 2020, доступно в Сети по адресу: https://www.nytimes.com/2020/04/03/nyregion/co-op-board-coronavirus-nyc.html.

421

С научной точки зрения нам никогда не узнать, в какой момент у людей появилась свобода воли. Возможно, это происходило в ходе эволюции, занявшей тысячи или даже сотни тысяч лет. А может быть, все произошло относительно быстро – и даже не исключено, что в течение жизни одного поколения. Я не стану притворяться, будто мне это известно. Но если мы это выясним, то не следует поражаться, признав, что это случилось благодаря природным процессам, которые мы в конце концов будем способны понять.

422

Важный вопрос, который возникнет сам собой, звучит так: как можно быть одновременно эгоистом и альтруистом? Ответ, вероятно, кроется в человеческом мозге, который не только невероятно сложен, но и пластичен (способен меняться). Как мы уже говорили, гены не кодируют ни черты характера, ни поведение. Они кодируют белки. Эти белки, в свою очередь, выстраивают и поддерживают чудесные цепочки и сети человеческого мозга. Очень вероятно, что существует набор микросетей, связанных с той или иной чертой, скажем с эгоизмом. Но эти сети не статичны, они могут меняться. В практическом воплощении – повторяющиеся мысли, модели поведения и привычки – некоторые из этих сетей укореняются все сильнее (благодаря явлению, которое называется длительной потенциацией), становятся крепче и начинают проявляться все более машинально. Если же ими не пользоваться, некоторые из них могут атрофироваться и стать очень слабыми, а по прошествии долгого времени перестанут существовать.

423

Wilson, On Human Nature, 150. [Русский текст: Э. Уилсон. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. – М.: Кучково поле, 2015. С. 220.]

424

Не так давно, возможно, десять или двадцать лет назад, в психологической литературе появлялось очень много сообщений, что действия и поступки, вроде бы сознательно совершаемые людьми, на самом деле осуществлялись под влиянием бессознательной части нашего разума. Впрочем, большую часть изначальных исследований никто не повторял, и это позволяет предположить, что изначальные выводы были либо не столь точны, как сперва полагали, либо объяснения, полученные благодаря им, не были исчерпывающими. В одном знаменитом эксперименте студентов колледжа просили верно составить фразу, слова в которой были перепутаны – им говорили, что это часть эксперимента для оценки уровня владения языком. Половина участников составляла предложения, содержавшие слова, связанные со старостью: пенсия, Флорида, старый, седой, бинго, забывчивый и так далее. У другой половины таких слов не было. После того как испытуемые завершали задание, их благодарили и показывали, где выход. Но реальная цель исследования проявлялась только тогда, когда участники шли к лифту. Один из устроителей эксперимента притворялся студентом, ожидавшим профессора у кабинета, и замерял скорость ходьбы участников. Те, кому пришлось составлять фразы с «пожилыми» словами, шли медленнее тех, кто входил в контрольную группу. См.: John Bargh, Mark Chen, and Lara Burrows, “Automaticity of Social Behavior: Direct Effects of Trait Construct and Stereotype Activation on Action,” Journal of Personality and Social Psychology 71, No. 2 (1996), 230–244. Впрочем, повторить это исследование не удалось, и создается впечатление, что изначальный результат в большей степени зависел от ожиданий экспериментаторов, желавших обнаружить эффект. См.: Stephane Doyen, Olivier Klein, Cora-Lise Pichon, and Axel Cleeremans, “Behavioral Priming: It’s All in the Mind, but Whose Mind?” PLOS ONE 7, No. 1 (Jan. 2012), https://doi. org/10.1371/journal.pone.0029081. Сейчас психология, насколько можно судить, снова в какой-то степени «возвращает» контроль над происходящим нашему сознательному «я».

425

Jonathan Haidt, The Happiness Hypothesis: Finding Modern Truth in Ancient Wisdom (New York: Basic Books, 2006), 4. В метафоре Хайдта разграничение нашей внутренней природы на «слона» и «наездника» аналогично разграничению между различными системами мышления (Система 1 [автоматическая, слон] и Система 2 [сознательная, наездник]), которое описал Даниел Канеман в книге: Daniel Kahneman, Thinking, Fast and Slow (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011).

426

По-видимому, это одна из главных причин, по которым Бог наложил на секс столь сильные моральные санкции. Все религии призывают к той или иной форме сексуального воздержания.

427

George Vaillant, Adaptation to Life (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977), 3.

428

Из этой когорты вышли многие выдающиеся люди, в том числе и будущий президент США (Джон Кеннеди), а также сотрудник кабинета президента и редактор газеты «Вашингтон пост», пребывавший в должности много лет. (В возрасте 74 лет Бен Брэдли лично рассказал о своем участии в исследовании в опубликованных мемуарах «Достойная жизнь» [A Good Life].)

429

Две исследуемых когорты изначально были названы «исследованием Гранта» (изначальная группа студентов из Гарварда, которую подбирал Бок) и «исследованием Глюка» (группа молодых людей из города).

430

Электроэнцефалограммы подопытных не дали почти никакой полезной информации.

431

Vaillant, Adaptation to Life, 315.

432

Vaillant, Adaptation to Life, 306–308.

433

Joshua Wolf Shenk, “What Makes Us Happy,” The Atlantic, June 2009, https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2009/06/what-makes-us-happy/307439/.

434

Robert Waldinger, “What Makes a Good Life? Lessons from the Longest Study on Happiness,” filmed Nov. 2015, TED Video, https://www.ted.com/talks/robert_waldinger_what_makes_a_good_life_lessons_from_ the_longest_study_on_happiness?language=en.

435

Боулби сознавал серьезную ошибку, допущенную Фрейдом в его влиятельной работе «Толкование сновидений». Фрейд уверял: «То, что ребенок не испытывает особой тоски по отсутствующим, знакомо каждой матери». Sigmund Freud, The Interpretation of Dreams, transl. James Strachey (New York: Basic Books, 1955), 273. [Русский текст: З. Фрейд. Толкование сновидений. Пер. с нем. – Минск: ООО «Попурри», 2003. С. 261.] Сложно понять, по какой причине это утверждение так долго оставалось бесспорным. Любой, кто занимался воспитанием ребенка, немедленно увидит его ошибочность по отношению к маленьким детям.

436

Роберт Хинде, наставник знаменитого приматолога Джейн Гудолл, был одним из этологов, оказавших на Боулби огромное влияние.

437

Например, ряд знаменитых, но противоречивых экспериментов, проведенных Гарри Харлоу, показали, что общественные потребности могут быть движущей силой поведения. В 1950-х годах Харлоу наблюдал за тем, как развиваются обезьяны, если изолировать их от матерей. Он отделил молодых обезьянок от матерей и растил их в клетке с двумя «заменителями матери» – фигурками из проволочной сетки. На верхушке тела, сделанного из проволоки, было приделано подобие лица. Одна такая «мать» была оснащена бутылочкой с молоком, прикрепленной посреди тела. У другой не было еды, зато она была прикрыта тканью, что давало эмоциональный комфорт, если обезьянки к ней прижимались. Когда обезьянки были голодны, они приходили только к «матери» с бутылочкой молока – но при этом проводили с «меховой мамой» очень много времени. На известном снимке, опубликованном во многих учебниках по основам психологии, обезьянка тянется к бутылочке, которую держит «мама» из проволочной сетки, но при этом цепляется задними лапками за мягкий и приятный на ощупь мех «реальной» «мамы». См.: Harry F. Harlow, “The Nature of Love,” American Psychologist 13 (1958), 673–685.

438

John Bowlby, “The Nature of the Child’s Tie to His Mother,” The International Journal of Psychoanalysis 39 (1958), цитата приведена на с. 358 (350–373).

439

Прекрасное и легко воспринимаемое повествование о Боулби и Шпице (на основе которого я рассказываю значительную часть истории, приведенной в этой главе) можно найти в источнике: Lydia Denworth, Friendship: The Evolution, Biology, and Extraordinary Power of Life’s Fundamental Bond (New York: W.W. Norton & Company, 2020). 404 См.: John B. Watson, Psychological Care of Infant and Child (New York: W.W. Norton & Company, 1928), 69, 81–82, 87.

440

После одной из лекций Уотсона одна «милая пожилая дама» подошла к нему и сказала: «Слава Богу, что до встречи с вами мои дети уже выросли – у меня был шанс их любить».

441

Rene A. Spitz, “Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood,” The Psychoanalytic Study of the Child 1, No. 1 (1945), 54–55.

442

Rene A. Spitz, “Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood,” The Psychoanalytic Study of the Child 1, No. 1 (1945), 68. 407 Rene A. Spitz, “Hospitalism: A Follow-Up Report on Investigation Described in Volume I, 1945,” The Psychoanalytic Study of the Child 2, No. 1 (1946), 115.

443

Согласно выводу Шпица, «вред, нанесенный младенцам [в приюте] посредством лишения их материнской заботы, материнского поощрения и материнской любви, а также их полной изоляцией, непоправим».

444

Bowlby, “The Nature of the Child’s Tie,” 362.

445

Опять же, прекрасный синопсис приводится в источнике: Denworth, Friendship.

446

Цит. по: David Brooks, The Second Mountain: The Quest for a Moral Life (New York: Random House, 2019), xxvi.

447

См.: Susan Brink, The Fourth Trimester: Understanding, Protecting, and Nurturing an Infant Through the First Three Months (Berkeley: University of California Press, 2013).

448

David F. Bjorkland, “The Role of Immaturity in Human Development,” Psychological Bulletin 122, No. 2 (1997), 153–169. См. также: Zachary Cofran, “Brain Size Growth in Wild and Captive Chimpanzees (Pan troglodytes),” American Journal of Primatology 80 (2018), e22876.

449

Brink, The Fourth Trimester. См. также: Denworth, Friendship.

450

Лидия Денворт приводит восхитительное описание этого феномена: по ее словам, даже несмотря на то, что младенцы не слишком часто идут на общение в первые месяцы жизни, «огромное количество социальных навыков закладывается с самого начала. Чувства – зрение, слух, осязание, обоняние и вкус – это каналы, через которые ребенок познает новый мир, и именно по ним все подробности передаются в мозг, заранее запрограммированный на социальные взаимодействия… лица, голоса и любящие ласки». См.: Denworth, Friendship, 45. Сам Боулби рассказывает об этом явлении так: «Едва родившись, младенец отнюдь не является [чистым листом]. Напротив… он наделен поведенческими системами, готовыми к активации… Среди них… ряд таких, благодаря которым возникают строительные блоки для последующего развития привязанности. К таким, например, относятся примитивные системы плача, сосания, цепляния и ориентации. К ним спустя несколько недель добавляются улыбка и лепет… Уже изначально появляется заметная склонность к определенным реакциям на несколько видов стимулов, которые обычно исходят от человеческого существа – слуховые стимулы, вызванные человеческим голосом; визуальные стимулы, источником которых становится человеческое лицо, и тактильные… стимулы, происходящие от человеческих рук и тела. От этих небольших первопричин берут свое начало все сложные и эффективные системы распознавания, которые в позднем младенчестве и детстве – и более того, до конца жизни – “служат посредниками” в отношениях с другими людьми». См.: John Bowlby, Attachment and Loss: Volume I: Attachment (New York: Basic Books, 1969), 265–266.

451

Bowlby, Attachment and Loss, 207–208.

452

Martin E. P. Seligman, Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-Being (New York: Atria, 2011), 17.

453

Martin E. P. Seligman, Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-Being (New York: Atria, 2011).

454

Martin E. P. Seligman, Flourish: A Visionary New Understanding of Happiness and Well-Being (New York: Atria, 2011), 20 (курсив оригинала). Двое других психологов, Гарри Райс и Шелли Гэйбл, пришли, в сущности, к тому же заключению: «Если вкратце, то доказательства настолько убедительны, что один комментатор назвал взаимосвязь между отношениями и благополучием “сокровенной истиной”. Практически все обзоры этой обширной и разнообразной литературы точно так же поддерживали вывод» о том, что хорошие «отношения… по всей вероятности, представляют собой наиболее важный источник удовлетворенности жизнью и благополучия». См.: Harry T. Reis and Shelly L. Gable, “Toward a Positive Psychology of Relationships,” in Flourishing: Positive Psychology and the Life Well-Lived, eds. Corey L. M. Keyes and Jonathan Haidt (Washington: American Psychological Association: 2003), 129, 130.

455

Замечено, что люди проявляют невероятное умение приспосабливаться к наиболее неблагоприятным обстоятельствам, способным повлиять на благополучие. Мы можем чувствовать радость и удовольствие во множестве сложных ситуаций. Этот феномен известен как гедонистическая адаптация. В одном знаменитом исследовании рассматривались счастье и благополучие двух групп людей: победителей лотереи – и жертв несчастного случая, оставшихся парализованными. В отношении того, как много счастья испытывал каждый из них день ото дня (от самых обычных событий, например забавной шутки или беседы с другом), между группами не было разницы. Действительно, пострадавшие от несчастных случаев в целом были не столь счастливы по сравнению с победителями лотереи; однако они тем не менее научились адаптироваться к сложнейшим обстоятельствам и находить радость в простых жизненных делах. Первоначальный восторг от выигрыша в лотерею тоже «выветривался». (См.: Philip Brickman, Dan Coates, and Ronnie Janoff-Bulman, “Lottery Winner and Accident Victims: Is Happiness Relative?” Journal of Personality and Social Psychology 36, No. 8 (1978), 917–927.) Экономист Роберт Франк приводит еще один пример способности людей адаптироваться: «Я, юнец, только что окончивший колледж, служил в непальской глубинке добровольцем “Корпуса мира”. В моем доме имелась лишь одна комната, где не было ни электричества, ни отопления, ни внутреннего туалета, ни водопровода. Питались местные скудно, мяса мы почти не ели… И все же, хотя сперва жилищные условия в Непале слегка пугали меня, самым заметным впечатлением из всего моего опыта стало то, насколько быстро они стали казаться мне нормальными. По прошествии нескольких недель я уже не чувствовал никакой нищеты». (Цит. по: David G. Myers, “The Funds, Friends, and Faith of Happy People,” American Psychologist 55, No. 1 (2000), 61.) Исследование жертв несчастного случая и победителей лотереи, а также опыт Франка свидетельствуют о том, что люди в высшей степени способны адаптироваться к неблагоприятным обстоятельствам и даже благоденствовать среди них. Но отношения в данном случае – исключение из правила. Люди не адаптируются к нездоровым и пагубным отношениям.

456

Angus Campbell, Philip Converse, and Willard Rodgers, The Quality of American Life: Perceptions, Evaluations, and Satisfactions (New York: Russell Sage Foundation, 1976).

457

Norval D. Glenn and Charles N. Weaver, “The Contribution of Marital Happiness to Global Happiness,” Journal of Marriage and the Family 43, No. 1 (1981), 161.

458

Dorie Giles Williams, “Gender, Marriage, and Psychological Well-Being,” Journal of Family Issues 9, No. 4 (1988), 452–468.

459

Walter Gove, Michael Hughes, and Carolyn Style, “Does Marriage Have Positive Effects on the Psychological Well-Being of the Individual?” Journal of Health and Social Behavior 24, No. 2 (1983), 122–131.

460

David G. Blanchflower and Andrew J. Oswald, “International Happiness: A New View on the Measure of Performance,” Academy of Management Perspectives 25, No. 1 (Feb. 2011), 6–22. Следующим сильнейшим предиктором в этих табличных данных значилась безработица, тоже влиявшая на чувство счастья – только если брак его повышал, то безработица его понижала. См. таблицу 1.

461

Steven Stack and J. Ross Eshleman, “Marital Status and Happiness: A 17-Nation Study,” Journal of Marriage and Family 60, No. 2 (May 1998), 527–536.

462

Arne Mastekaasa, “Marital Status, Distress, and Well-Being: An International Comparison,” Journal of Comparative Family Studies 25, No. 2 (Summer 1994), 183–205.

463

Kristen Schultz Lee and Hiroshi Ono, “Marriage, Cohabitation, and Happiness: A Cross-National Analysis of 27 Countries,” Journal of Marriage and Family 74 (Oct. 2012), 953–972.

464

Шон Гровер и Джон Хэлливелл недавно провели анализ данных за восемнадцать лет, охвативший 30 000 человек. Их интересовало, что происходило с людьми до и после вступления в брак. Среди тех, кто в конце концов решил связать себя узами супружества, Гровер и Хэлливелл учли добрачный уровень благополучия статистически, пытаясь сделать поправку на систематическую ошибку отбора, могущую иметь место при определении счастливых людей среди брачных пар. Они обнаружили, что люди, для которых характерен более высокий уровень благополучия, с большей вероятностью становятся супругами. Но это объясняет лишь относительно малую долю влияния брака на благополучие. Другими словами, анализ, который провели Гровер и Хэлливелл, позволил предположить, что причиной разницы в уровне счастья между людьми, состоящими в браке, и одиночками по большей части служит то, что брак делает людей счастливыми. См.: Shawn Grover and John F. Helliwell, “How’s Life at Home? New Evidence on Marriage and the Set Point for Happiness,” Journal of Happiness Studies 20 (2019), 373–390. Есть прекрасная статья, с которой можно начать знакомство с широким спектром литературы о том, как брак усиливает и укрепляет здоровье и их счастье их. См.: Tyler J. VanderWeele, “What the New York Times Gets Wrong About Marriage, Health, and Well-Being,” Institute for Family Studies, May 30, 2017: https://ifstudies.org/blog/what-the-new-york-times-gets-wrong-about-marriage-health-and-well-being.

465

Allan V. Horwitz, Helene Raskin White, and Sandra Howell-White, “Becoming Married and Mental Health: A Longitudinal Study of a Cohort of Young Adults,” Journal of Marriage and the Family 58 (Nov. 1996), 895.

466

Nadine F. Marks and James D. Lambert, “Marital Status Continuity and Change Among Young and Midlife Adults: Longitudinal Effects on Psychological Well-being,” Journal of Family Issues 19, No. 6 (Nov. 1998), 652–686.

467

Linda J. Waite and Maggie Gallagher, The Case for Marriage: Why Married People Are Happier, Healthier, and Better Off Financially (New York: Broadway Books, 2000), 68. 432 Первая цитата приводится по источнику: Michael Argyle, “Causes and Correlates of Happiness,” in Well-Being: The Foundations of Hedonic Psychology, eds. Daniel Kahneman, Edward Diener, and Norbert Schwarz (New York: Russell Sage Foundation, 1999), 361. Вторая цитата приводится по источнику: Waite and Gallagher, The Case for Marriage, 77. 433 Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

468

Вот как один ученый объяснил механизм, посредством которого брак может влиять на счастье и благополучие: «Для большинства людей брак служит источником социальной опоры – намного более изобильным, чем друзья и родственники, ведь супругам открыт куда больший спектр удовольствий, включая секс и совместное проведение досуга. Кроме того, влюбленность – прекраснейший источник положительных эмоций. Брак хорошо влияет на здоровье, поскольку ведет к появлению более здоровых привычек – супруги меньше пьют и курят, лучше питаются и выполняют предписания врачей… Брак – это своего рода биологический кооператив: те, кто в него вступает, заботятся друг о друге и укрепляют свое психическое здоровье, поскольку могут довериться сочувствующему слушателю (в лице супруга или супруги) и обсудить с ним свои проблемы». Другой ученый объясняет: «Если рядом с вами есть человек, который верен вам в горе и в радости, в болезни и в здравии, это обеспечит вам счастье и здоровье. Осознание того, что кто-то заботится о вас и полагается на вас, придает жизни смысл и смягчает удар в пору жизненных трудностей».

469

Женатые мужчины зарабатывают больше холостяков, и это также нельзя объяснить лишь действием факторов отбора. В случае женщин взаимосвязь между браком и деньгами сложнее, особенно по причине деторождения.

470

David G. Myers, “The Funds, Friends, and Faith of Happy People,” American Psychologist 55, No. 1 (2000), 56–67.

471

Один мудрый лидер однажды провозгласил: «Если говорить о вашем счастье, о том, что внушает вам гордость или печалит вас, ничто… не окажет столь сильного и глубокого воздействия, как то, какими станут ваши дети. Вы либо будете радоваться их успехам и хвалиться ими, либо, утратив все, заплачете в скорби, обхватив голову, если они разочаруют вас или заставят вас краснеть». См.: Gordon B. Hinckley, “Great Shall Be the Peace of Thy Children,” General Conference Address of The Church of Jesus Christ of Latter-day Saints, Oct. 7, 2000.

472

Laura Silver, Patrick Van Kessel, Christine Huang, Laura Clancy, and Sneha Gubbala, “What Makes Life Meaningful? Views from 17 Advanced Economies,” Pew Research Center, Nov. 18, 2021, доступно в Сети по адресу: https://www.pewresearch.org/global/2021/11/18/what-makes-life-meaningful-views-from-17-advanced-economies/.

473

“Where Americans Find Meaning in Life,” Pew Research Center, Nov. 20, 2018, доступно в сети по даресу: https://www.pewresearch.org/ religion/2018/11/20/where-americans-find-meaning-in-life/.

474

Важно отметить, что предполагаемое расхождение в уровне счастья между бездетными парами и родителями сравнительно невелико. Разница между «очень счастливыми» бездетными парами и родителями составляет лишь несколько процентов. Оценивая этот показатель в данном контексте, можно сказать, что устойчивый разрыв между «очень счастливыми» одиночками и людьми, вступившими в брак, составляет примерно 20 % (см. рис. 9.1).

475

Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (New York: Alfred A. Knopf, 2006), 222.

476

Wendy Wang, “Parents’ Time with Kids More Rewarding Than Paid Work – And More Exhausting,” Pew Research Center, Oct. 8, 2013, доступно в Сети по адресу: https://www.pewresearch.org/social-trends/2013/10/08/parents-time-with-kids-more-rewarding-than-paid-work-and-more-exhausting/.

477

Roy Baumeister, Kathleen D. Vohs, Jennifer L. Aaker, and Emily N. Garbinsky, “Some Key Differences Between a Happy Life and a Meaningful Life,” Journal of Positive Psychology 8, No. 6 (2013), 505–516.

478

Не поймите меня неправильно: защита детей от принудительного труда была чудесным достижением. Но, возможно, маятник слишком сильно качнулся в другую сторону, и теперь наши дети не умеют работать и вносить свой вклад в благо семьи.

479

David G. Blanchflower and Andrew E. Clark, “Children, Unhappiness and Family Finances,” Journal of Population Economics 34 (2021), 625–653.

480

Цит. по: Joe Pinsker, “It Isn’t the Kids. It’s the Cost of Raising Them,” The Atlantic, Feb. 27, 2019, доступно в Сети по адресу: https://www. theatlantic.com/family/archive/2019/02/cost-raising-kids-parents-happiness/583699/.

481

Jennifer Glass, Matthew A. Andersson, and Robin W. Simon, “Parenthood and Happiness: Effects of Work-Family Reconciliation Policies in 22 OECD Countries,” American Journal of Sociology 122, No. 3 (Nov. 2016), 886–929.

482

См.: Bryan Caplan, Selfish Reasons to Have More Kids (New York: Basic Books, 2011), 14–15.

483

См., например: Jennifer Senior, All Joy and No Fun: The Paradox of Modern Parenthood (New York: HarperCollins, 2014).

484

Adam Smith, An Inquiry Into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (London, 1776), 181. [Русский текст: Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Соцэкгиз, 1962. С. 134–135.]

485

Armand M. Nicholi, “The Impact of Family Dissolution on the Emotional Health of Children and Adolescents,” in When Families Fail… the Social Costs, ed. Bryce J. Christensen (Lanham, Md.: University Press of America, 1991), 38.

486

Слова Карла Роджерса приводятся по источнику: Michael Wallach and Lise Wallach, “How Psychology Sanctions the Cult of the Self,” Washington Monthly, Feb. 1985, 47.

487

Это согласуется с так называемой модой на самолюбование, которая набрала силу в 1970-х годах и достигла апогея в нашей нынешней культуре зацикленности на своем «я».

488

См., например: Robert Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York: Simon & Schuster, 2000).

489

См.: Brooks, The Second Mountain.

490

Например, психолог Дэвид Майерс подвел итог нашим успехам в достижении благополучия во второй половине XX столетия: «В сравнении со своими дедушками и бабушками современные молодые люди растут в мире намного более изобильном и немного менее счастливом – и намного сильнее рискуют подвергнуться депрессии и связанным с ней социальным патологиям… Чем больше люди стремятся к внешним целям, чем больше у них проблем, тем слабее их благополучие». См.: Myers, “The Funds, Friends, and Faith of Happy People,” 61. Психологи Майкл и Лиза Уоллок из Дюкского университета пришли к похожему выводу: культурный сдвиг второй половины XX века «легитимировал эгоцентричные взгляды человечества, что не только вредит обществу, но и уводит людей от счастья, к которому они стремятся». См.: Wallach and Wallach, “How Psychology Sanctions the Cult of the Self,” 49.

491

Лк. 17:33 [В английской «Библии короля Якова», по которой приведена цитата в оригинале книги, вместо «душа» приводится слово life – «жизнь». – Прим. пер.].

492

См.: Lottie Bullens, Jens Forster, Frenk van Harreveld, and Nira Liberman, “Self-Produced Decisional Conflict Due to Incorrect Metacognitions,” in Cognitive Consistency: A Fundamental Principle in Social Cognition, eds. Bertram Gawronski and Fritz Strack (New York: Guilford Press, 2012), 285–304. See also Barry Schwartz, The Paradox of Choice (New York: HarperCollins, 2004).

493

Daniel T. Gilbert and Jane E. J. Ebert, “Decisions and Revisions: The Affective Forecasting of Changeable Outcomes,” Journal of Personality and Social Psychology 82, No. 4 (2002), 511.

494

См., например: Kristen Schultz Lee and Hiroshi Ono, “Marriage, Cohabitation, and Happiness: A Cross-National Analysis of 27 Countries,” Journal of Marriage and Family 74 (Oct. 2012), 953–972.

495

По-видимому, обязательства действительно играют центральную роль в данном феномене. Помолвленные пары, намеревающиеся вступить в брак в самом начале совместной жизни, ведут себя так, как если бы являлись супругами; те же, кто живет вместе без каких-либо четких обязательств, оказываются не настолько счастливы и довольны жизнью; они не откладывают деньги на совместное будущее, а их отношения менее стабильны. Несомненно, у некоторых сожительствующих пар обязательства друг перед другом даже сильнее, чем у членов семьи. Но поскольку брак и сожительство находятся на разных полюсах «спектра обязательств», явное выражение своей приверженности друг другу перед лицом более широкого сообщества (посредством брака) приносит паре ощутимые выгоды.

496

David Brooks, “The Age of Possibility,” New York Times, Nov. 16, 2012, A35, nytimes.com/2012/11/16/opinion/brooks-the-age-of-possibility. html.

497

Clayton M. Christensen, James Allworth, and Karen Dillon, How Will You Measure Your Life? (New York: HarperCollins, 2012), 80.

498

Ernest R. Sandeen, “John Humphrey Noyes as the New Adam,” Church History 40, No. 1 (1971), 82.

499

Ernest R. Sandeen, “John Humphrey Noyes as the New Adam,” Church History 40, No. 1 (1971).

500

Ernest R. Sandeen, “John Humphrey Noyes as the New Adam,” Church History 40, No. 1 (1971).

501

После того как Нойеса выгнали из Йеля и запретили проповедовать, он однажды заявил: «Я забрал у них лицензию на грех, а они продолжают грешить. Поэтому пусть они и отобрали у меня лицензию на проповеди, я все равно их продолжу». John H. Noyes, Confessions of John H. Noyes. Part I. Confession of Religious Experience: Including a History of Modern Perfectionism (Oneida, N.Y.: Leonard & Company Printers, 1849), 27.

502

Lawrence Foster, “Free Love and Feminism: John Humphrey Noyes and the Oneida Community,” Journal of the Early Republic 1, No. 2 (Summer 1981), 173.

503

Sandeen, “John Humphrey Noyes,” 83.

504

Spencer Klaw, Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community (New York: Allen Lane, Penguin, 1993), 170.

505

Spencer Klaw, Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community (New York: Allen Lane, Penguin, 1993), 170–171.

506

Spencer Klaw, Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community (New York: Allen Lane, Penguin, 1993), 144.

507

Spencer Klaw, Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community (New York: Allen Lane, Penguin, 1993), 143.

508

Spencer Klaw, Without Sin: The Life and Death of the Oneida Community (New York: Allen Lane, Penguin, 1993). 470 Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, transl. David McLintock (New York: Penguin, 2004), 43, 77. 471 David Brooks, The Second Mountain: The Quest for a Moral Life (New York: Random House, 2019), 308.

509

Согласно выводу Фрейда, люди, ввиду их неутолимых потребностей и страстей, всегда будут оставаться противниками организованного общества: «В значительной доле наших бед виновата наша так называемая культура; мы были бы намного счастливее, если бы отказались от нее и вернулись в свое первобытное состояние… Понятно, что человеку трудно найти счастье в культуре, требующей от него невероятных жертв, находящих выражение в контроле его сексуальности и агрессивных наклонностей. Древнему человеку, не ведающему никакого ограничения влечений, и впрямь жилось лучше, чем нам… Культурный же человек отдал часть своих шансов на счастье в обмен на уверенность». [Русский текст: З. Фрейд. Неудовлетворенность культурой / Фрейд. З. Собрание сочинений в 10 т. Пер. А. М. Боковикова. Т. 3. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 217, 243.]

510

Говоря об этом принципе, один политический обозреватель заметил: «Главная иллюзия современной политической деятельности – это убежденность в том, что мы можем построить настолько идеальную систему, что людям в ней не придется быть хорошими… Общество – это система отношений. В отсутствие доверия как основы общества, в отсутствие добродетели, заботы или верности отношения рушатся, а рынок и государство разваливаются на части. Если бы у нас не было никаких норм, говорящих о том, что правильно, а что – нет, и если бы мы не были преданы некоему единому чувству, тогда люди на рынке и в государстве разорвали бы друг друга на части, надеясь захватить как можно больше власти и денег. Общество и культура… важнее, чем политика или рынок. Здоровье общества зависит от добровольного бескорыстия».

511

Николас Христакис проводит глубинный анализ нескольких утопических экспериментов, в том числе общин шейкеров и израильских кибуцев. Я во многом полагаюсь на его выводы о том, как искажение наших сильнейших биологических «настроек» на любовь и привязанность может привести к нестабильности в обществе. См.: N. Christakis, Blueprint: The Evolutionary Origins of a Good Society.

512

Рассуждая о двух крайних подходах к сексуальности (абсолютное воздержание против в высшей степени свободного и распутного духа), заметных в ряде общинных экспериментов, Николас Христакис отмечает: «Обе эти стратегии были направлены на общую цель – исказить институт брака и ослабить любые глубокие личные связи в парах; целью этих стратегий было воспитание чувства связи с группой в целом». Именно по этой причине многие общества также пытались разрушить нуклеарную семью посредством совместной заботы о детях и обустройства отдельных жилых помещений для детей и родителей… Такие усилия почти всегда оканчиваются неудачей, поскольку искажают инстинкт любви, встроенный в наш вид». N. Christakis, Blueprint, 98.

513

Творцы коммунизма тоже выступали за отказ от семьи в ее привычном составе, усматривая в ней причину угнетения и неравенства.

514

U.S. Department of Justice, Crimes in the Unites States, 2011, Table 42, дата обращения: 05.05.2022, https://ucr.fbi.gov/crime-in-the-u.s/2011/crime-in-the-u.s.-2011/tables/table-42.

515

U.S. Department of Justice, Correctional Population in the United States, 2010, December 2011, https://bjs.ojp.gov/content/pub/pdf/cpus10.pdf.

516

David Gutmann, “Parenthood: A Key to Comparative Study of the Life Cycle,” in Life-Span Developmental Psychology, eds. Nancy Datan and Leon H. Ginsberg (Cambridge, Mass.: Academic Press, 1975), 167–184.

517

Хотя это утверждение и справедливо для разводов, случившихся с середины XX века, в недавние годы наблюдается увеличение случаев действительной совместной опеки после развода – возможно, потому, что мы уяснили, насколько важны отцы для развития детей. См.: Daniel R. Meyer, Marcia J. Carlson, and Md Moshi Ul Alam, “Increases in Shared Custody after Divorce in the United States,” Demographic Research 46, No. 38, (2022), 1137–1162.

518

Цит. по: Alyse ElHage, “How Marriage Makes Men Better Fathers,” Institute for Family Studies, June 19, 2015, https://ifstudies.org/blog/ how-marriage-makes-men-better-fathers.

519

Слова Соломона Джонса приводятся по источнику: Alyse ElHage, “How Marriage Makes Men Better Fathers.” 480 Nicholas Zill, Donna Ruane Morrison, and Mary Jo Coiro, “Long-Term Effects of Parental Divorce on Parent-Child Relationships, Adjustment, and Achievement in Young Adulthood,” Journal of Family Psychology 7, No. 1 (1993), 91–103.

520

Примерно 65 % детей, воспитываемых в семьях, где родители развелись, сообщают о плохих отношениях с отцом; в семьях, где мама и папа живут в браке, таких детей лишь 29 %.

521

Jay Belsky, Lise Youngblade, Michael Rovine, and Brenda Volling, “Patterns of Marital Change and Parent-Child Interaction,” Journal of Marriage and Family 53, No. 2 (1991), 487–498.

522

Frank F. Furstenberg, “Good Dads – Bad Dads: Two Faces of Fatherhood,” in The Changing American Family and Public Policy, ed. Andrew Cherlin (Washington: Urban Press Institute, 1988), 201. Цитата на с. 201, вся статья на с. 193–218.

523

W. Bradford Wilcox, Why Marriage Matters: Thirty Conclusions from the Social Sciences, 3rd Edition (New York: Institute for American Values, 2011).

524

См.: Frank F. Furstenberg Jr. and Andrew Cherlin, Divided Families: What Happens to Children When Parents Part (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991).

525

См.: Carolyn Pape Cowan and Philip A. Cowan, “Men’s Involvement in Parenthood: Identifying the Antecedents and Understanding the Barriers,” in Men’s Transitions to Parenthood: Longitudinal Studies of Early Family Experience, eds. Phyllis W. Berman and Frank A. Pedersen (New York: Lawrence Erlbaum Associates, 1987), 145–174.

526

Popenoe, Life Without Father, 75.

527

Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

528

Кроме того, они превосходят холостяков по уровню здоровья, благополучия и счастья.

529

Robert J. Sampson, John H. Laub, and Christopher Wimer, “Does Marriage Reduce Crime? A Counterfactual Approach to Within-Individual Causal Effects,” Criminology 44, No. 3 (2006), 465–508.

530

Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

531

В 1990-х годах уровень насильственных преступлений резко снизился, однако полных семей при этом больше не стало. За прогресс пришлось заплатить свою цену: количество арестов с 1970 по 2000 год возросло на 500 %, и с тех пор ситуация особо не изменилась. Многие ученые склонны считать, что, помимо резкого увеличения арестов, снижению уровня преступности в 1990-х годах содействовало наращивание полицейских сил, применение усовершенствованных стратегий в сфере охраны правопорядка, ужесточение законов, регулирующих продажу и использование оружия, и ряд других факторов.

532

Popenoe, Life Without Father, 77.

533

См.: Kristen Harknett and Arielle Kuperberg, “Education, Labor Markets, and the Retreat from Marriage,” Social Forces 90, No. 1 (Sept. 1, 2011), 41–63. Взаимосвязь между браком и экономикой сложна, и до сих пор ведутся споры насчет того, насколько сильно экономические факторы (и для каких групп) влияют на брак и структуру семьи. См.: Daniel T. Litcher, Diane K. McLaughlin, and David C. Ribar, “Economic Restructuring and the Retreat from Marriage,” Social Science Research 31, No. 2 (June 2002), 230–256.

534

W. Bradford Wilcox, “Don’t Be a Bachelor: Why Married Men Work Harder, Smarter and Make More Money,” Washington Post, April 2, 2015, https:// www.washingtonpost.com/news/inspired-life/wp/2015/04/02/dont-be-a-bachelor-why-married-men-work-harder-and-smarter-and-make-more-money/.

535

Когда друг-холостяк пожаловался, что бедность не позволяет ему жениться, Бенджамин Франклин ответил ему: «Ценность одинокого мужчины и близко несравнима с той, какую он обрел бы в брачном союзе. Он – несовершенное животное. Он похож на половину ножниц, не нашедшую второй половины. Если вы сумеете найти благоразумную жену, ваше трудолюбие в сочетании с ее бережливостью дадут вам целое состояние». Benjamin Franklin, “Old Mistresses Apologue,” Franklin Papers, June 25, 1745, доступно в сети по адресу: https://founders.archives.gov/documents/ Franklin/01-03-02-0011.

536

См.: Waite and Gallagher, The Case for Marriage, Chapter 4.

537

Sampson, Laub, and Wimer, “Does Marriage Reduce Crime? A Counterfactual Approach to Within-Individual Causal Effects,” 465–508. См. также: Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

538

Donna K. Ginther and Madeline Zavodny, “Is the Male Marriage Premiums Due to Selection? The Effect of Shotgun Weddings on the Return to Marriage,” Journal of Population Economics 14, No. 2 (June 2001), 313–328; см. также: Sanders Korenman and David Neumark, “Does Marriage Really Make Men More Productive?” Journal of Human Resources 26, No. 2 (Spring 1991), 282–307.

539

Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

540

Обзор см. в источнике: Chris M. Wilson and Andrew J. Oswald, “How Does Marriage Affect Physical and Psychological Health? A Survey of the Longitudinal Evidence,” Discussion Paper No. 1610 (May 2005), доступно в Сети по адресу: https://papers.ssrn.com/sol3/papers. cfm?abstract_id=735205. См. также: Waite and Gallagher, The Case for Marriage.

541

Kate Antonovics and Robert Town, “Are All the Good Men Married? Uncovering the Sources of the Marital Wage Premium,” The American Economic Review 94, No. 2 (May 2004), 317–321. Кроме того, женатые мужчины значительно более счастливы, чем их близнецы, решившие остаться холостяками.

542

См., напр.: Matthijs Kalmijn, “The Effects of Divorce on Men’s Employment and Social Security Histories,” European Journal of Population 21 (2005), 347–366.

543

Popenoe, Life Without Father.

544

Joseph P. Shapiro and Joannie M. Schrof, “Honor Thy Children,” US News and World Report, 118, No. 8 (Feb. 27, 1995), 38–46.

545

Один критический довод гласит, что женщинам было бы очень трудно и дорого «окультурить» мужчин, если бы им приходилось выходить за них замуж, поскольку многие из этих мужчин, помимо прочего, могли иметь серьезные проблемы с наркотиками, алкоголем или чем-либо другим. Возможно, в этом и есть доля истины, но, как мы уже обсуждали в этой главе, сам поступок, направленный на проявление своей верности женщине и совершенный перед лицом всего сообщества (брак), может оказать на поведение мужчины глубокое и благотворное влияние. Данные исследований позволяют предположить, что для женщины намного лучше вступить в брак с мужчиной, чем просто жить вместе с ним.

546

John Snarey, How Fathers Care for the Next Generation: A Four-Decade Study (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), 118. 505 См.: David Popenoe, War Over the Family (New Brunswick, N.J.: Transaction Publishers, 2005), 119.

547

Антрополог Маргарет Мид однажды заметила, что на всей земле нет общества, где мужчины оставались бы в браке в течение долгого времени, если бы к этому их не принуждала культура.

548

Blankenhorn, Fatherless America, 25.

Content

Уилкинсон С.
Предназначение человека. От Книги Бытия до «Происхождения видов»

Предисловие

Глава 1 Наука, религия и бессмысленность существования

Глава 2 Эволюция: случайность или направленный процесс?

Глава 3 Эволюция. Наше биологическое и психологическое наследие

Глава 4 Эгоизм и альтруизм

Глава 5 Агрессия и сотрудничество

Глава 6 Страсть и любовь

Глава 7 Свободные выбирать

Глава 8 И снова о бессмысленности жизни: просвещенный взгляд на человеческую природу

Глава 9 Хорошая жизнь

Глава 10 Хорошее общество

Глава 11 Заключительные мысли

Благодарности

Библиография

Сноски