Мои

Мария Зайцева

Пролог

— Хазар…

— Номер?

— Пять два. Но, Хазар…

— Давно?

— Час, как зашла. Хазар…

— Свободен. За мной не ходить.

Миша послушно моргает и тормозит на полном ходу. Прямо перед входом с отель, самый лучший в городе.

Потому что проверяющие из Министерства здравоохранения не останавливаются в других. Бюджет — дело такое. Его осваивать надо. По полной программе. И не отказывать себе в маленьких радостях. Таких, как покладистость местных мелких чиновников. И чиновниц.

В глазах все мутнеет до такой степени, что, кажется, башка сейчас взорвется. У меня такого никогда не было. Даже перед решающим боем когда-то, одним из самых первых. Даже перед тем судом, определившим мою жизнь на ближайшие несколько гребаных лет.

Никогда.

Хотя, нет.

Было.

И тоже связанное с этой женщиной.

Похоже, это чертова карма, как любит ржать Каз, один из двух людей, которых я могу назвать друзьями.

Я обычно не реагирую, когда он выдает такой бред, хотя в его случае реально карма сработала.

А в моем — гребаная тварь-судьба.

Всегда она меня любила. По-бабьи сильно. И жестко.

Холл, изображающий из себя что-то, типа, крутое и стильное, прохожу в два шага, и на моем пути никто не становится.

Это они правильно.

Лифт ждать невозможно долго, и я по-старинке прыгаю через три ступени по лестнице на пятый этаж. И леденею внутри все больше и больше.

Потому что, если это правда… Если это реально так, то… То я не знаю, что будет дальше. Со мной-то — похер, тут понятно. В лучшем случае, уеду на пару лет за нанесение тяжких телесных. В том, что они будут тяжкие, сомнений нет. Как и в том, что пара лет светит. Адвокаты хорошие, но не волшебники же. Да и кое-кто с удовольствием похлопочет, если так весело подставлюсь.

Я все это понимаю. Привычно просчитываю ситуацию, пока лечу по лестнице, устланной серым ковром, вверх. Прикидываю возможные развилки, последствия каждого своего решения.

И сто процентов знаю, что лучшим выходом для меня сейчас будет тупо развернуться и уйти. Просто выкинуть из головы и ситуацию, и саму виновницу всего этого дерьма. Забыть.

Но проблема в том, что есть вещи в этом мире, мне неподвластные.

И забыть, уйти, оставить её — одна из таких вещей.

Раньше я был уверен, что зацепить меня нереально.

Наивный дурак.

Вот и лечу теперь навстречу своей гребаной твари-судьбе.

И заранее все внутри сжимается от понимания, что, если реально ситуация такая, как мне ее обрисовали, то…

То это будет финал всего.

После такого ничего не будет… Даже так не особо хорошо, как раньше. И я сполна почувствую разницу между тем, что считал хреновым. И тем, что такое — в самом деле хреново…

Позади слышу тяжелое пыхтение, боковым зрением наблюдаю темную макушку Миши, одного из моих ближайших помощников. Похоже, он единственный, кто меня боится не до такой степени, чтоб не послушаться распоряжений.

Но мне сейчас свидетели нахрен не нужны. И совсем не потому, что проверяющему из министерства недолго осталось на своих двоих ходить и пользоваться тем, чем он сейчас пользуется в постели. На то, что это кто-то увидит, мне откровенно похер. Но я не хочу, чтоб кто-то увидел… ее.

Даже если она там.

А она там. Там!

В глазах уже красное марево, и я не могу его контролировать!

На нерве и диком адреналине чуть было не пролетаю нужный этаж, и Миша тормозит:

— Хазар! Пятый!

На полном ходу разворачиваюсь и, не глядя на порядком сбледнувшего с лица парня, увидевшего мою перекошенную рожу, рву дверь с площадки на этаж.

У номера пять два тоже не останавливаюсь.

Бью ногой в район замка, и деревянное полотно устоять перед таким напором не способно.

С треском распахивается дверь, подскакивает на кровати худой голый мужик с отчетливым пивным животом.

Он смотрит на меня с испугом, а я торможу, оглядывая номер.

И все больше и больше сатанея.

Разворошенная кровать, по состоянию которой явно можно понять, что тут недавно занимались сексом.

Раскиданные вещи, мужские и женские.

Взгляд цепляется за джинсовую курточку. Голубую такую, самую обычную.

В последний раз я её в такой видел… Пару дней назад, когда она дочь привозила.

В душе льется вода.

— Кто ты такой, мать твою? — орет пришедший в себя мужик и тянется к телефону.

Я делаю шаг вперед и ногой вышибаю гаджет из слабых пальцев.

Мужик верещит, словно свинья, и валится на кровать, почему-то прикрывая хозяйство другой ладонью. Не пострадавшей от моего удара.

Все это: раздолбанная кровать, фольга от оберток резинок на полу, разбросанные вещи, шампанское и бокалы на столике, сигаретный дым, удушливый запах того, чем тут только что занимались, шум душа на заднем плане, неожиданно вызывает лютую брезгливость.

Она наваливается на меня, словно тяжелое одеяло, из тех, отсыревших, кисло пахнущих плесенью, которыми любили накрывать в детдоме.

Перед тем, как начать бить.

Я уже, кажется, чувствую удары.

Я словно возвращаюсь в свое прошлое, когда не мог ничего сделать, никак не мог отбиваться, защищать себя, слишком маленький и слабый. Слишком резко ставший никому не нужным в этом мире.

Меня сейчас накрыли плесневым тошнотным одеялом. И бьют. А мне лишь зубами остается скрипеть, скручиваясь так, чтоб удары не достигали жизненно важных органов.

Вот только бесполезно.

Уже достигли.

И эта лютая боль в сердце — тому доказательство.

Мужик уже не визжит, а скулит, похоже, перестарался я с первым ударом, пальцы ему сломал.

Позади тяжело дышит Миша, и я, вспомнив, что свидетели мне тут не нужны, нахожу в себе силы отрывисто скомандовать:

— Вышел.

Миша прекращает сопеть и понятливо закрывает за собой раскуроченную дверь.

А я остаюсь стоять, глядеть на гниду, скукожившуюся на кровати.

Машинально провожу пальцами по карману, выуживаю пачку, зажигалку.

Мужик перестает скулить и напряженно наблюдает за моими действиями.

За тем, как я выдыхаю дым, пытаясь хоть немного примириться с болью, раздирающей сердце, успокоиться.

Шум в душе бьет по нервам. Она там сейчас. Она. Там.

Так…

Вдохнуть.

Выдохнуть.

— Что тебе надо? — неожиданно спрашивает мужик, — от кого ты? От Перекрестова? Я подпишу, все, что надо, я же сказал.

Я молчу.

Дышу.

Пытаюсь себя контролировать.

Смотрю, как мужик подтягивает здоровой рукой к себе покрывало.

Наверно, ему так кажется, что защита лучше.

— Или ты от Армена? Так я все отдам! Все! В следующем месяце!

Меня даже не особенно удивляет такая разносторонняя жизнь вполне себе правильного чиновника. Все в рамках допустимого. Даже если это не допустимо.

И разговаривать с ним я не считаю нужным.

Не для того я здесь.

Шум воды прекращается, и я поворачиваюсь к двери в ванную. И жду. Самого последнего, самого жестокого удара.

Давай, Аня.

Бей.

Глава 1

Когда я впервые увидел ее, то…

Нет, ничего особенного не почувствовал. По крайней мере, на тот момент я так решил.

Просто какая-то странная до охерения девка, больше похожая на парнишку. Очень смазливого, правда. Из тех, на которых школьницы пускают слюни по интернетам. Не то, чтоб я был сильно в курсе, на что там пускают слюни школьницы, но все же не в безвоздушном пространстве живу, представление кое-какое о мире имею.

Она была белобрысой, худой, с широченной серой кофте, висящей на ней мешком, и таких же мешковатых джинсах.

Почему я запомнил эту нашу первую встречу до мельчайших подробностей? А хрен его знает.

Но до сих пор, стоит закрыть глаза, и под веками буквально отпечатывается тонкая, ломкая какая-то фигурка, копна взъерошенных светлых волос, отчаянно и испуганно блестящие огромные глаза на худом изможденном лице.

Я сидел, окруженный своими людьми, в своем любимом зале, где все было сделано так, как мне нравится.

Куда не приходили посторонние, потому что все в этом городе, до последнего мальчишки, знали, что этот зал — собственность Хазара.

Отдыхал после отличного спарринга, лениво размышлял о том, чем забить вечер… И тут появилась она.

И как-то сразу вопросы про планы на вечер отпали.

Она умела внедриться в жизнь и мозги так, что потом ни о чем, кроме нее, и не думаешь. Но это я уже потом понял, осознал во всей гребаной полноте.

А тогда…

Она боялась.

Ежилась под пристальными и заинтересованными взглядами моих бойцов. И в то же время непроизвольно вытягивала спину, пытаясь быть храброй.

Такой смешной взъерошенный воробей.

Чирикала что-то… Вопросы задавала глупые. Про моего сына.

Сначала я подумал, что девка больная. Потом — что провокаторша, не иначе кто-то из тех, кому я в свое время плотно перешел дорогу, а таких было вагонище, да и сейчас многие с радостью на моих костях станцуют, ее подослал. Зачем-то. дебилы какие-то, решившие, что Хазар поведется на тупой бред о несуществующем сыне.

Никаких детей у меня не было.

И в обозримом будущем не предвиделось.

Так что уроды просчитались, однозначно.

Поняв, что девка — провокатор, я заскучал и послал ее лесом.

А она не пошла, принялась упорствовать. Объяснять мне что-то про какую-то бабу, Тамару… Словно я запоминаю имена всех баб, прыгающих с разбегу в мою постель!

Парни принялись возбуждаться, переговариваться между собой, тоже удивленные смелостью шмакодявки, и я решил прекратить театр.

Девку можно было вытолкать силой из зала, и Серый, мой тогдашний помощник, правая рука, уже прихватил ее за плечо, но в этот момент появился он… Мой сын.

Нет, тогда я еще не знал, что этот бешено оскалившийся волчонок, защищающий девчонку так, словно она — его мать или сестра, мой. Мой сын.

Просто удивился сильно, давно на меня так не бросались. И так не дерзили. И перышком сто лет уже не угрожали. Отвык!

Парень рычал что-то, пытался спрятать за своей тощей спиной девчонку, ни в какую не хотел отдавать свой ножичек, которым махал очень даже неплохо, прямо чувствовалось, мастер удар ставил и учил перо в руках держать. А потом и вовсе свалил из зала, утащив свою подружку за собой на буксире.

А я остался сидеть, переваривая ситуацию.

— Слышь, Хазар, — пробасил Вася Буйвол, задумчиво рассматривая дверь, за которой скрылась бешеная парочка, — а парень-то того… Похож!

— На кого? — пробурчал я, машинально перематывая бинты на руках и старательно пытаясь выкинуть из головы недавнюю сцену. Что-то она напоминала мне… Кого-то.

— На тебя, епт! — простодушно пояснил Вася, и мужики вокруг, словно опомнившись, загомонили на разные лады, обсуждая случившееся.

И сходясь во мнениях, что да, похож. И чернявый такой же, и морда суровая, и глаза дикие. Все прям, как у меня, да…

Я размотал бинты, вытер голову полотенцем…

А потом кивнул Серому, чтоб подгонял тачку.

И рванул к выходу, по пути старательно вспоминая всех своих баб примерно десятилетней давности, с именем Тамара…

Глава 2

Если честно, в тот момент я особо не задумывался над тем, что буду делать, если мелкий волчонок реально окажется моим сыном.

Слишком уж это все отдавало сериальной хренью.

Внезапно обнаруженный через десять лет сын, о существовании которого я не знал… Да бред. Любая баба, случись ей от меня залететь, а я, кстати, за этим делом тщательно следил и никаких промахов не допускал в последние годы, тут же прибежала бы с пузом наперевес требовать бабла и сытой жизни!

В этом я был уверен, потому что женщины, с которыми я имел привычку общаться организмами, были определенного склада. Удобного для койки, но неудобного для жизни.

Я других и не хотел. Мне и так все нравилось, все устраивало.

Но этот парень…

Он и в самом деле был на меня похож.

Я сидел на заднем сиденье своей тачки и пристально изучал парочку, разговаривающую неподалеку от входа в клуб.

Мелкий, который был вообще не мелким на фоне своей субтильной подружки, что-то ей доказывал, ругался, потом прятал ножик, который она, судя по жестам, требовала от него, скалился дерзко в ответ на явные уговоры и угрозы.

Молодец, парень, есть в нем стержень.

Я бы в его годы тоже удавился, но заточку не отдал. Я и не отдавал. Разве что в живот твари, лезущей ко мне. Вот такие подарочки я запросто мог устраивать! Все в детдоме про это знали и меня особо не трогали. Даже старшаки. Опасались бешеного звереныша, без тормозов и страха.

— Посади их в машину, — скомандовал я Серому, когда парочка, видно, о чем-то договорившись, потопала в сторону остановки.

Серый кивнул, подрулил к ним и вежливо предложил подвезти.

А я наблюдал, прикидывая, откажутся, нет? Если хотят бабла от меня, то не откажутся.

Отказались.

Пришлось настоять.

В машине звереныш вел себя по-хамски, что полностью выдавало в нем безотцовщину. Только такие вот, не знающие мужского правильного примера, вырастают настолько безбашенными и не чувствующими опасности.

А девчонка…

Странная.

Вот странная очень.

Сидела, смотрела на меня, испуганно и настороженно. И капюшон на голове. В какой-то момент поймал себя на желании стянуть с нее этот капюшон, глянуть, как будет покрываться мурашками страха тонкая бледная кожа на шее…

Дурацкое желание. Неправильное. Ненужное.

Пока размышлял над этим, мелкий договорился до обвинения меня в изнасиловании его матери.

А вот это уже было интересно…

Я кинул внимательный взгляд на изумленную рожу Серого, прекрасно понимающего, что это за обвинение и насколько это западло для такого, как я, и приказал рулить к матери пацана.

Имени я ее до сих пор в памяти не отрыл, а вот глянуть на бабу, бросающуюся такими обвинениями, было нужно.

Пока ехали, смотрел на мальчишку, прикидывая, сколько ему лет. И как бы выглядел в его возрасте я.

И приходил к выводу, что, если это подстава, грамотно разработанная теми, кому я поперек горла, то очень даже дельная.

Потому что парень реально похож. И очень даже. Не только внешне, а вот чем-то таким… Малоуловимым, но очень конкретным.

Девчонка, которую мелкий называл Аней, переводила взгляд с меня на него, и тонкие ноздри аккуратного носика нервно подрагивали. Тоже замечала мои рассматривания? Интересно, если она — наводчица и одно из действующих лиц, то какие дальше должны быть шаги?

Разжалобить меня?

Залезть в карман?

В постель?

Последнее — вряд ли, очень уж не в моем вкусе девка.

Я глянул на тонкие пальцы без намека на маникюр и острые коленки, обтянутые мешковатыми джинсами… Нет, не в моем.

Да и вообще… Не о том надо думать…

Через пятнадцать минут, глядя на неопрятную пьяную бабу, сидящую на грязной кровати в грязном клоповнике, смердящем всем, чем только может смердеть такая дыра, я изучал грубое одутловатое лицо в очередной раз за день пытался нарыть в памяти хоть какие-то моменты. Хоть немного узнавания.

И не находил. Столько их было за эти годы… А эта еще и изменилась, судя по всему, сильно.

Пьянство мало кого красит… Теперь при всем желании, если и было у нас что-то десять лет назад, то ее не узнать.

А вот она меня узнала.

И, судя по всему, все это время помнила. И проклинала.

Что-то я ей сделал плохое там, в далеком прошлом. Что-то, чего и сам не помнил. Ну… Я много чего творил, всего реально не воскресить в памяти.

Но вот чего точно не было, так это изнасилований.

Мне такие вещи всегда без надобности были, развлечения как-то сами собой в кровати организовывались…

И вообще не представлялось, что такого должна сделать баба, какой она должна быть. что я ее силой захотел взять.

Это вообще настолько невозможно, не представимо было, даже без учета того, что там, где я провел несколько интересных лет жизни, за такое сильно наказывали и под шконку загоняли, что я и не думал о том, что мать мелкого может говорить правду.

Нет, мне надо было узнать, какого хера она придумала эту ересь. Кто ее надоумил?

Кто захотел меня подставить таким тупым способом.

В конце концов, даже если она решит повопить об этом на весь город, то… У нас не Америка, а я не Трамп, чтоб за слова какой-то дурной бабы в суде ответ держать…

Конечно, перед пацанами неудобно было бы, пришлось делать телодвижения, чтоб это все опротестовать. Отвлекаться от проекта… Может, на то и расчет? Отвлечь меня?

Правда, мамаша очень скоро призналась, что все придумала для того, чтоб сыночка папку посильнее возненавидел… Зачем-то.

Я, честно, так и не понял, зачем.

Обидел я ее тогда, десять лет назад… То ли прогнал из кровати, то ли, наоборот, не прогнал… Кто его знает?

Бабы… Странные существа.

Не зря я их в жизнь свою не пускаю.

Не пускал…

Пока я разговаривал с матерью пацана, Серый прошелся по халупе, собирая доки и кое-какой биоматериал для теста.

Потому что, если проверять, то до конца.

Баба, поняв, что я никак не проникся ее трагедией, снова принялась проклинать меня, развалившись на грязных простынях, а я думал о том, что, наверно, хорошо, что я в детдоме рос. А не в этом вот всем. Потому что неизвестно, кем бы я стал, если б остался там, откуда меня забрали после гибели родителей…

А там местечко было похуже, чем это. И тараканов побольше, да.

Уяснив, что здесь, кроме проклятий, больше ничего не дождусь, я скомандовал Серому сваливать.

В любом случае, сначала я выясню, реально ли это мой сын, а потом уже буду собирать этот гребаный пазл.

Девка Аня ожидаемо удивилась. Она, наверно, ждала, что я тут сейчас финальчик “Ищу тебя” устрою, со всеми положенными девайсами: объятиями, поцелуями и “как долго я тебя искал”-ами.

Вероятно, именно это развитие событий и было описано в ее сценарии.

Но я всю жизнь любил ломать чужие сценарии.

И вот сейчас, глядя на смутно белеющую за стеклянной дверью тонкую длинноногую фигурку, я думаю о том, что этот сценарий я не смогу сломать.

Сыграю так, как хочется им.

Ей.

Но прежде в глаза посмотрю.

Напоследок.

***

Чужие сценарии строятся ловко.

И в них не ломается логики нить.

И, как перед осликом глупым морковка

по струнке ведет. Чтоб однажды убить.

А я не ведусь, я смотрю и решаю:

Мне надо-не надо сыграть в поддавки?

Как будто колоду крапленых мешаю

На всякий волыну держа у руки.

И взгляд твой невинный — он тоже сценарий

Один из немногих, что мне по душе.

И мы поиграем.

Смотри, я играю.

Затвора щелчок.

Я играю уже.

27.09.24. М. Зайцева

Глава 3

— Мужик, — снова отвлекает меня от болезненного всматривания в мутное непрозрачное стекло душевой сидящий на кровати в позе застигнутой родителями невинной барышни в момент растления круглопузый покоритель провинциальных чиновниц, — давай договоримся…

Я молчу.

И не смотрю на него.

Вот Аня выйдет, я ей в глаза загляну… И тут уже в зависимости от того, что именно там увижу.

Понятно, что герой-любовник одной отбитой ладонью не отделается в любом случае, но много зависит и от другой стороны…

Вдруг, это любовь, а? В таком случае министерство со своим сотрудником простится навсегда. Я им просто землю удобрю. У нас тут, в провинции, земли много. Плодородной. На всех московских чиновников хватит и еще на заграничных останется.

А Аню…

Моргаю, убирая с глаз мутную пелену, сжимаю губы сильнее.

И понимаю со всей четкостью, которая в этот момент кристальная, прозрачная: ничего я ей не сделаю. Никогда. Ни за что. Она… Это она.

Но это не значит, что я позволю еще… Что позволю.

Дверь душевой открывается, и в облаке пара появляется голая худощавая фигурка.

Невысокая, стройная, с короткими, торчащими в разные стороны, светлыми волосами.

У меня в этот момент словно кулак в груди сжимается. Так больно! Едва сдерживаюсь, чтоб не заорать.

Щурюсь, сминая сигарету в кулаке, туша ее о ладонь и вообще не чувствуя боли.

Потому что это не боль. Реальная боль — она другая. Другого уровня.

Когда-то я думал, что знаю все о градациях боли.

Я ошибался. Опять.

Перед глазами плывет картинка, и, наверно, это хорошо, что я не вижу Аню во всей четкости. Спасение. Для них.

Напряжение во всем теле доходит до максимума, еще чуть-чуть, и я в камень превращусь, реально!

Неосознанно подаюсь вперед, сжимая кулаки добела…

И в этот момент слышу хриплый прокуренный голос:

— На двоих не договаривались! Доплачивай!

Не веря тому, что слышу сейчас, пристальней всматриваюсь в женщину, и не подумавшую прикрыться при обнаружении в комнате постороннего мужика, а наоборот, бесстыдно выставившую все свое сомнительное богатство на обзор нового зрителя. И, если я правильно понимаю, потенциального клиента.

Она невысокая, да. И худая. И сейчас видно отчетливо, что худоба ее — болезненная, неприятная. И кожа местами дряблая, особенно в районе груди и бедер. Волосы, короткие, светлые, отдают дешевой желтизной.

И лицо…

И вообще.

Как я мог ее принять за Аню? Даже в матовом непрозрачном стекле? Даже по силуэту?

Где мои глаза?

Где мои мозги?

Где моя, наконец, чуйка?

Все еще не дыша и судорожно сминая в кулаке сигарету, снова оглядываю комнату, подмечая те детали, на которые раньше не обратил внимания: куртка, да, джинсовая, но вообще не Анина, только чуть-чуть похожа. И туфли на каблуке, дешевые, пошлые, валяются у кровати.

Моя Аня не носит каблуки.

Единственный раз, когда я увидел ее в туфлях, закончился погоней, бегом по пересеченной местности и бешеным сексом. Первым нашим сексом.

И, наверно, прыгая за мной тогда ночью по кочкам русского поля, Аня от всей души благодарила меня мысленно за то, что заставил ее в тот вечер надеть каблуки…

Уже по одному только этому воспоминанию, по той головокружительной картинке, возникшей в моей голове, картинке того, как Аня, одетая в короткое платье и туфли на каблуках, медленно, чуть покачиваясь, идет в сторону моей машины, я понимаю, что отпускает.

Что сегодня я никого не убью.

А перед глазами все вертится нон-стопом картинка, как вышла она из дома, чтоб отправиться на первый наш с ней неудачный светский прием.

Лицо Ани, хмурое, напряженное, чуть испуганное.

Ноги, длинные и гладкие, глаз не оторвать.

Верх платья, мягкий, на тесемках.

И всем присутствующим в тот момент во дворе мужикам было явственно видно, что белья у нее под платьем нет… А я готов был тогда убивать. Моих друзей убивать только за то, что они пялились на нее. Не скрывая того, что хотят. Хотят то, что принадлежит мне. И давно. Пусть она еще не в курсе, но… Она уже тогда была моя.

Она до сих пор моя.

И черт…

Как же легко становится!

Воздух, по-прежнему спертый и отвратный, словно очищается!

— Хотя… — женщина подходит ко мне, неприятно, бесстыдно голая, заглядывает в лицо, кладет худую ладонь на грудь, — я могу и так… С тобой — вообще просто так…

Я брезгливо скидываю ее пальцы с пиджака, разворачиваюсь и молча иду к выходу.

Тут мне делать нечего.

Позади что-то визгливо кричит опомнившийся и осознавший, что его сегодня не будут убивать, мужик, что-то ему вторит обиженная женщина, но мне плевать.

На меня такое облегчение накатывает, что, кажется, если подпрыгну, то реально взлечу сейчас!

Ее тут нет!

Ну, конечно, ее тут нет! И быть не может! Это же Аня!

Беда моя вечная, заноза в сердце чуть ли не с первого дня нашего знакомства! Гордая, бедовая, честная до скрипа зубовного!

Она никогда в жизни, ни за что бы здесь не оказалась! По крайней мере, по своей воле! Как я мог поверить? Хоть на мгновение? Хоть на долю секунды?

В голове вертится своевременная мысль, что это все отдает болезнью, и мне бы надо что-то с этим делать, но я ее пока загоняю в дальний угол сознания.

Сначала я сделаю кое-что с теми, кто меня сюда навел.

И кто посмел дать неверные сведения об объекте наблюдения. Потому что если они лажанули, говоря, что она здесь, а она не здесь…

То где она?

Конкретно, в эту минуту?

Глава 4

Возле двери с той стороны стоит монументальной горой Миша.

Выражение простоватой физиономии самое зверское, я так думаю, что, если за время моего… “разговора” с чиновником и его бабой тут хоть кто-то обозначался, из гостей или прислуги, то Миша их пугал одним только взглядом. Вероятно, даже мухи боялись мимо пролетать.

Миша поворачивается ко мне, быстро осматривает, особе внимание уделяя рукам, чуть-чуть поднимает брови, словно изумляясь тому, что нигде следов крови нет, затем вытягивает шею, заглядывая мне за спину, поднимает брови еще выше, становясь при этом жутко похожим на старую черепаху, нашедшую кусок дерьма вместо морковки. Ну да, учитывая, в каком состоянии я сюда зашел, то удивление понятно: крови на кулаках нет, в номере все живые и даже в сознании… Чудеса на виражах. Был такой мульт в моем детстве. Очень мы его в детдоме уважали.

Я, не останавливаясь, прохожу мимо Миши, по коридору, и мой помощник, придя в себя, тут же захлопывает дверь номера, запирая снаружи начавшего визжать на одной ноте мужика и матерящуюся женщину, и тяжело топает за мной, на ходу подстраиваясь под мой шаг.

— Жеку ко мне, — начинаю отрывисто командовать я, снова пренебрегая лифтом и сбегая вниз, по лестнице, — набери Казу… Так, отставить Каза, — вовремя вспоминаю, что мой друг как раз свалил из города на какую-то выставку в Европу со своей художницей. Так неудачно, черт!

— Сонного, — делаю выбор я в пользу самого жесткого из моих подчиненных. После Каза и Ара, конечно же.

Каз бы тут подошел идеально, у него чуйка, как у дикого зверя, на опасность и всякие возможные подставы. Но художница же… Он с нее глаз не сводит, и вопрос о том, отпускать ли ее одну на выставку в Европу, вообще не стоял. Я его в этом понимаю и поддерживаю. Сам бы никуда Аню не отпустил.

Ар, второй мой друг, еще с далеких детдомовских времен, вообще теперь сложно доступен, потому что живет за городом и счастливо воспитывает двоих мелких пацанов. Таких же светловолосых крепышей, как их папаша, с яркими глазами и проказливыми улыбками. Это у них в мамашу, тонкую рыжую Ляльку.

Ар по-прежнему работает у меня, рулит всей аналитикой и не только ей, потому что не просто подчиненный, а, как и Каз, партнер по бизнесу. Но работает удаленно, из дома. И сорвать его с места как раньше, в течение получаса — теперь абсолютно нереальное дело.

Я, в очередной раз, жестко ощутив нехватку кадров и нормальной поддержки за спиной, лишь сжимаю зубы, проворачивая в голове дальнейший порядок действий.

Сонный рулит всей безопасностью, причем, внутренней, не внешней. За внешнюю как раз Жека отвечает. Это он сегодня мне скинул информацию по Ане. Вместе с фотками, где четко просматривалась именно моя женщина, заходящая в этот отель. И в этот номер. Со спины. И второе фото, у номера — вообще нечеткое.

Да и не вглядывался я во второе, так, лишь мельком. Потому что к тому времени настолько кровь в башку ударила, что себя перестал ощущать человеком.

Попер на таран, как дебил.

И вот теперь страшно интересно, кто же мне это все устроил?

Но первый вопрос: где Аня?

Она заходила в отель, это сто процентов!

— Сонный пусть людей возьмет, продолжаю инструктаж сопящего за спиной Миши, — всех людей Жеки под наблюдение. Вкруговую.

Миша вопросов лишних не задает, и я уверен абсолютно, что все мои распоряжения прямо сейчас уже выполняются.

Потому что Миша лишь исключительно внешне кажется тугодумным слонярой. А в реале — это очень даже шустрый и, главное, умный мужик, умеющий тонко чувствовать момент и выстраивать такие схемы, которым даже я иногда удивляюсь.

Вылетаю в вестибюль, на ходу проверяя в телефоне место нахождения Ани и лишний раз удостоверяясь, что она здесь, в здании. Но где? Какого хрена происходит?

По коже бежит мороз, потому что я понимаю, что что-то упускаю. В последний раз, когда я вот так упустил ситуацию… Я едва не упустил Аню.

Еще беременную моей дочерью.

Аню и моего сына, Ваньку, тогда прихватил один сумасшедший придурок, решивший, что он — царь и бог не только в своем городе, но и в моем тоже.

Прямо от крыльца больницы, где Аня работала, а Ванька в гости к ней пришел!

Те часы, когда я не думал даже, нет! О таком не думают, чтоб не случилось, даже мысли не допускают, что что-то может случиться, что…

Те часы я не вспоминаю.

Слишком страшно.

Я думал, что знаю все грани страха. Я ошибался.

Момент, когда я нашел ее, в том гребаном подвале, лежащую, свернувшись в клубочек, и казавшуюся совершенно, окончательно мертвой… Это был тот самый, страшный момент в моей жизни…

Я не знаю, что было бы со мной, если бы она погибла.

Я до сих пор не хочу даже на полсекунды задумываться об этом.

И сейчас не думаю, нет.

Просто привычно запираю внутри себя яростного, бешеного зверя, готового крушить все вокруг, без разбора, и застываю. Снаружи.

Миша, прекрасно зная меня в таком состоянии, благоразумно отступает на пару шагов в сторону.

Услышать меня — он и оттуда услышит. а стоять под стрелой ни у кого желания нет.

Я все еще гипнотизирую пульсирующую точку джипиэс на экране, когда неожиданно улавливаю движение чуть в стороне, краем не глаза даже, сознания, замечаю знакомую худенькую фигурку в знакомой джинсовой крутке…

Резко вскидываю взгляд.

Аня…

Глава 5

Она стоит в нескольких метрах от меня, удивленно распахивает ресницы, явно не ожидая нашей встречи.

А я, судорожно охватив взглядом ее всю: от носков белых кроссовок и потертых штанин джинсов до взлохмаченной светлой макушки, ловлю в фокус вывеску на двери позади Ани.

Салон красоты “Электра”.

Салон красоты, мать ее!

И Аня, судя по всему, именно там была! Все это время!

Детали головоломки с треском складываются в голове, напряженно-недоуменный взгляд Ани служит одновременно хорошей такой пилюлей от бешенства и катализатором для него же. Только в другом полюсе.

— Тагир Хасанович, — несется ко мне от стойки ресепшен мужик в костюме, видно, управляющий этого шалмана, или даже владелец, судя по тому, что в лицо опознает, — какая приятная неожиданность! Желаете воспользоваться услугами нашего отеля? Прошу в ВИП зал, пожалуйста!

Надо же, в наших колхозах принялись активно перенимать опыт столичных заведений и делать отдельные залы ожидания и регистрации для тех, кто может себе позволить ВИП-обслуживание. Интересно, насколько сильно там все пылью заросло, учитывая количество этих самых ВИПов на квадратный километр нашей лесостепи?

Смотрю на Аню, уже сложившую руки на груди и сурово сдвинувшую брови…

А вот сейчас и проверим.

— Тагир… — начинает Аня, когда я делаю шаг к ней, молча подхватываю за локоть и силой заставляю идти в сторону темной двери с неприметно и дорого сияющей табличкой “VIP”. Благо, все рядом.

— Тагир Хасанович… — немного растерянно блеет нам вслед управляющий, топая за нами, но перед дверью его тормозит понятливый и привычный ко всему Миша:

— Стоять. Тагиру Хасановичу надо поговорить с девушкой.

— Но…

— А мы тут поговорим. Что ты там хотел спросить?

Дальнейшие звуки от нас отрезает наглухо закрывшаяся дверь.

Хм-м-м…

Хорошая звуконепроницаемость. Хотя, даже если б тут картон стоял, мне было бы откровенно плевать.

— Тагир! — Аня приходит в себя и дергается, пытаясь вырваться, — ты с ума сошел, что ли? Что ты тут делаешь вообще?

— У меня тут встреча, — коротко информирую ее, не собираясь даже реагировать на нелепые и всегда заводившие меня сверх меры попытки освободиться.

— С кем? — Аня все еще не понимает, как сильно попала сейчас, и пытается бодриться и бороться.

— С тобой, — говорю я и притягиваю ее к себе, чтоб наконец-то сделать то, что хотелось с того самого момента, когда увидел ее, растерянную, замершую около дверей салона красоты. Поцеловать.

И словно небо на плечи падает, настолько все вокруг теряет цвет и фокус!

Ничего нет сейчас вокруг нас. Никого. Ни одного звука, ни одного светового пятна.

Только черная, абсолютная, сводящая с ума своей жадностью и вседозволенностью жажда.

Я хочу эту женщину.

Всегда хочу.

Постоянно.

И когда началось это безумие, я точно знаю.

В самую первую ночь, когда только привез ее и Ваньку в свой дом.

Мы тогда, после “знакомства” с Тамарой Пересветовой, попрощались с Аней и нисколько не удивленным таким решением пацаном, и погнали на всех парах в лабораторию. Понятное дело, что экспресс-анализ на ДНК делается не за пару часов, потому требовалось время.

И я его не собирался терять.

Если пацан мой, то жить он будет у меня. Это без вариантов. В тот тараканник, к пьяной бабе, которая его родила, он точно не вернется.

Это если мой.

А если не мой… О-о-о… Тут море вариантов, на самом деле. Кто прислал, кто навел, кто нашел такого похожего? И бабу эту, совершенно пьяную, это было очевидно, что не играла она, но меня сходу опознавшую.

И кому это надо?

И для чего?

Хотя, на два последних вопроса у меня были примерные ответы.

У меня как раз наклевывался серьезный бизнес с заходом через местную администрацию… И мосты там были наведены давно и прочно, и люди прикормлены, так что местное советское наследство, завод по переработке щебня, до сих пор перебивавшийся лишь подачками от государства, должен был в скором времени перейти ко мне.

Конечно, такой лакомый кусок многим хотелось, потому что при правильном использовании там много чего можно было сделать, да и не такой уж он убыточный, этот завод, скажем прямо… Цифры всегда любые нарисовать легко, было бы желание…

Мне этот завод не особо был интересен, и без того полно всего, до чего еще толком руки не дошли, но, если не мне, то ушел бы он Шишку, местному выползку из девяностых. Причем, выползку самого гнилого пошиба, из тех шакалов, что дождались, пока основных спровадят на кладбище, и ухватили то, что плохо валялось.

При должной шустроте ухватить можно было много тогда.

Шишок был очень шустрым.

А еще за Шишком стояла Москва.

И вот этого допустить нельзя было никак. Расширение сфер влияния — гадость та еще. Один заводик отдашь, потом еще один, потом комбинатик по переработке отходов… А потом смотришь, а в разных местах города и области, как грибы-поганки, растут уже чужие предприятия. И бабло эти предприятия отчехляют в столицу, которой, как всегда, мало любого бабла, и хочется все больше и больше. Столичные ставленники, влияющие на местный бизнес, столичные ребята, залезшие в администрацию…

И через пару лет ты, Хазар, уже не хозяин города, а не пришей звезде рукав. И тебе разве что в рожу не плюют при встрече. И, самое главное, что нихрена ты с этим не сделаешь, просто потому, что прошли уже те самые веселые года, когда кровью, яростью и кулаками железными зарабатывал себе репутацию, имя и друзей.

Теперь такое не прокатит.

К сожалению.

Цивилизованное время, мать его.

Просто так стрелять нельзя, не поймут.

Так что я всегда держу руку на пульсе, а ствол — с досланным патроном. Просто, чтоб успеть.

Нелепая парочка, внезапно нарисовавшаяся на моем пути, могла здорово отвлечь от дел.

Если у тварей, копающих под меня, именно на это и был расчет… То они однозначно просчитались.

Я, конечно, не Цезарь, но вполне себе многозадачный.

Могу одновременно вопрос с неожиданно возникшим в моей жизни ребенком решать и глотки давить тем, кто хочет этим воспользоваться… И на все сил хватит. И времени…

Вот только времени мне как раз и не хватило тогда.

Еле успел.

Глава 6

Воспоминание о том, как увидел возле дома, где, по имеющейся наводке, должны были сидеть мой сын и та странная девка, что по какой-то причине вписалась его воспитывать и спасать, торпед Шишка, до сих пор у меня вызывает жесткий ступор.

Короткий, конечно, потому что много времени, чтоб в себя прийти, мне никогда не требовалось, но, черт…

Сама мысль, что я мог тупо опоздать, задержаться, почему-то наивно думая, что сын, который реально оказался моим сыном, тут тест был вполне категоричен, никуда от меня не денется… Эта мысль тупым ржавым гвоздем сидит до сих пор в башке, рядом с такими же похожими, но еще более тупыми. И еще более ржавыми.

Все же, зря я ругал когда-то свою судьбу, ненавидел ее даже, думая, что жестко она надо мной поглумилась, забрав единственных близких мне людей, бросив в детдом, лишив всего, что дорого было.

Она мне с лихвой за эту насмешку отплатила, подсовывая море возможностей, которые только и успевай хватать.

Я успевал.

И там тоже успел.

Торпеды Шишка не ожидали, что их у домика старого вора Тихого, о котором у нас в городе легенды ходили, встретят не испуганная девка с пацаном, а я с Серым… Не повезло им, что ту сказать… А мне — повезло.

И нет, когда я увидел ее, напряженно всматривающуюся в проем двери и пытающуюся закрыть моего сына от опасности своей худой спиной, это тоже не завело.

Что-то похожее на уважение… Да, испытал. Но не больше.

В конце концов, торпеды могли ошиваться в саду Тихого для полноты картины, чтоб меня еще больше запутать… Сын мой, да, вопрос с его местонахождением возле меня — дело решенное. А вот вопрос с его добровольной нянькой…

Про нее тоже сведения мне к тому времени принесли.

И ничего в них такого не было, за что можно было бы зацепиться… Разве что… Детдом? Не такой, как у меня, конечно же, куда более благополучный, спокойный, но все-таки, все-таки…

Да и попала она туда в сознательном вполне возрасте, до этого жила с дедом и бабкой. И из детдома вышла не в свободный космос, как я и мои друзья, а в свою квартиру, которая ей досталась по наследству. А дальше… Медицинское училище, работа в реанимации… Место работы не меняла. В самой больнице слухи самые разные о ней ходили, кстати… И о том, что спит с начальником отделения, и еще с врачом-реаниматологом, и о том, что характер неуживчивый. Но по самой работе нареканий не было. Кстати, там, при больнице, работал сторожем, плотником, электриком и всем остальным подсобным рабочим тот самый легендарный вора Тихий, в свое время гремевший на всю страну, как лихой налетчик, а потом как мастер ножей. Его перышки, легкие, верткие, бритвенно-острые, славились среди людей, умеющих ценить качество.

Я и не знал, что он все еще живой, настолько давно уже ничего не слышал о нем. Думал, что пропал, как многие из них, старых законников, не признавших новых правил, новых хозяев жизни, пропадали. А он, оказывается, все это время тихо жил, вор Тихий… И недалеко от меня.

К тому же, сына моего привечал, вот уж сюрприз. А еще прикрыл его, рискнув своей старой седой головой, получил по ней и валялся в больнице с сотрясением.

А девчонка с моим сыном прятались в его хибарке. От кого? От Шишка? Когда они успели ему дорогу перейти?

Информации по этому моменту у меня не было. Пока.

Мотивы Тихого, внезапно решившего рискнуть собой ради чужого пацана, тоже были неясными, и мне следовало еще в этой стороне порыться, но уже потом.

Сначала необходимо было забрать сына. Потому что, совершенно неважно, с какой целью его нашли и мне подсунули. Главное, что не ошиблись. И этот дерзкий щенок, так нагло и знакомо щерившийся на меня при первой встрече, реально мой. Кровь моя. А это много для меня значило. И значит.

Девку с пацаном мы с Серым, после разборки с шишковскими торпедами, забрали из той развалюхи и отвезли в мой дом.

Потом я уехал, разбираться с внезапно свалившимися на меня новыми обстоятельствами, и усилил охрану дома на всякий случай.

Вернулся ближе к вечеру, предварительно побывав у Тихого в больнице, но так ничего толком и не выяснив.

Мелкого пронаблюдал издалека, на участке, плавающим в бассейне. Счастливым и беззаботным, какими только могут быть мальчишки в десять лет.

А девку…

Девку нашел в библиотеке, в кресле.

Спящей.

И вот тогда меня и накрыло.

Смотрел на нее, такую мелкую, практически утопающую в большом мягком кресле.

Смотрел и не мог взгляд отвести.

Она спала, чуть повернув голову набок, короткие светлые волосы в беспорядке упали на лоб, закрыв глаза. Губы, неожиданно четкие, красиво очерченные, жалобно подрагивали, словно во сне девчонка видела что-то не очень хорошее.

Я стоял, потом присел на корточки перед ней, оказавшись на одном уровне с лицом, наклонился и, не удержавшись, вдохнул запах волос, поразивший меня в тот момент своим тонким и в то же время будоражащим ароматом. Ни одна из моих баб так не пахла. Я понимал, что это — не духи, крем или что там еще, чем бабы мажутся обычно. Нет, этот запах, свежий, чистый, с тонкой нотой чего-то медицинского, острого, был именно ее, девчонкин.

В этот момент она повернулась, умащиваясь поудобней, сглотнула, и я увидел, как дернулась тонкая длинная шея. А еще увидел татуху, прямо возле уха, чуть снизу. Ничего особенного, абстракция какая-то, несколько треугольников, едва намеченных, изящных.

Я не любил рисунки на женщинах.

В той среде, из которой я вышел, любой рисунок на теле что-то значил. И одновременно клеймил. У меня тоже хватало таких оттисков прошлого опыта. От некоторых я бы с удовольствием избавился… И потому люди, добровольно наносящие себе на кожу татуировки, толком не понимающие их значения, меня раздражали. Слишком много в нашем мире зависело от случая…

Я знал мужика, которого убили на пляже гопники просто за то, что у него на плече была набита русалка — очень нехороший знак, с которым в зоне ему пришлось бы несладко… Но тот мужик был моряком, в их мире русалка ничего не значила. Очень глупая смерть, просто из-за тупого рисунка на коже.

Потому меня удивило мое желание коснуться странных треугольников на длинной нежной шее девчонки.

Удивило, но не остановило.

Я протянул руку и провел пальцами по коже, мгновенно под моими прикосновениями покрывающейся мурашками… Я до сих пор помню это ощущение. До сих пор подушечки пальцев покалывает тем самым первым, фантомным касанием. И удовольствием, прострелившим по нервным окончаниям.

Она спала, маленькая, испуганная. Беспомощная. В моем доме. В моем кресле.

И я мог с ней все, что угодно, сделать в тот момент.

И один бог знает, как мне было трудно сдержаться!

Я, забыв про все на свете, гладил и гладил ее шею, наслаждаясь нежностью, какой-то невинной совершенно прозрачностью и отзывчивостью. Мне казалось, что от моих касаний даже кровь стала быстрее бежать под этой хрустальной белизной.

Смотрел на свои пальцы, такие темные, на контрасте с беззащитной светлой кожей. Словно захватчик, разбойник, в любой момент готовый смять эту хрупкость. Подчинить. Так легко было перехватить тонкую шею, чуть сжать, давая почувствовать, кто тут хозяин. Кому тут все принадлежит.

Девчонка, словно ощутив присутствие зверя, жалко дернулась, не просыпаясь, и я убрал пальцы.

А потом и вовсе отстранился, сел в кресло напротив.

От греха подальше.

И так сидел, смотрел, как она спит.

Анализировал свое помрачение, свое ненормальное совершенно желание сделать что-то такое с ней, совершенно мне ненужной, странной и, вполне вероятно, опасной женщиной.

И думал, что она — опасна для меня.

Слишком легко как-то теряется контроль, когда она рядом. В доступе.

И надо с этим что-то делать.

Снаружи бегал мой сын, с существованием которого я примирился головой, но еще не сердцем.

Снаружи шумел большой и враждебный мир, в котором я больше не был один.

И с этим тоже требовалось что-то решать.

А потом девчонка проснулась.

И испугалась.

Вкусно очень.

И я подумал, что хочу ее.

Просто хочу.

В свою постель пока что.

А если хочу, то почему бы и не взять?

Вот только надо решить, как ей об этом сказать. Чтоб не спугнуть. Хотя… У меня был опыт в решении таких вопросов, и никаких сложностей я тут не видел.

В конце концов, все продается и покупается, не так ли?

Каким наивным идиотом я был, надо же…

А судьба в очередной раз решила пошутить. Вот только мне до сих пор не смешно ни разу.

Глава 7

Аня в моих руках сначала застывает, словно каменея, а затем, осознав происходящее, пытается выворачиваться, упирает ладони в плечи, мычит сквозь поцелуй что-то протестующе, но я проявляю упорство.

Я уже слишком хорошо ее знаю, чтоб просто так опускать и сдаваться.

Если бы делал так с самого начала, то вообще бы ничего не было у нас! И Аленки бы не было.

И нас бы тоже не было.

А мы есть.

Мы сейчас, несмотря ни на что, есть.

Да, я — тот еще параноик, что вообще не удивительно, учитывая, сколько раз за время нашего с ней знакомства, успевал буквально в последний момент. Тут спасибо судьбе, конечно, да.

Но ощущение, что постоянно над пропастью, постоянно в жестком цейтноте, сводит с ума.

И сегодня я в очередной раз свихнулся.

Информация, что Аня поехала в отель на встречу с чиновником, буквально позавчера прибывшим в город для проверки именно той больницы, где моя женщина работает старшей медсестрой детского отделения, прилетела прямо во время деловых переговоров с новыми партнерами. Они мне не нравились, эти партнеры, слишком уж уши нового губера торчали из-за их спин, но реалии сейчас таковы, что нужно договариваться, а не воевать.

Про чиновника я знал, естественно, я всех новых людей, крутящихся рядом с моими близкими, пристально изучаю.

Аня уже привыкла к постоянному контролю, к тому, что в фойе больницы сидят мои люди, что за садом Аленки, школой Ваньки приглядывают двадцать четыре на семь.

Поначалу она, конечно, кривилась, но не сопротивлялась никогда, проявляя редкое для женщины здравомыслие.

Вот только запрещала мне лезть в ее работу, в отношения с начальством, недавно, кстати, сменившимся. На место офигенного мужика, реально очень крутого детского хирурга, пришел другой заведующий.

И, естественно, новая метла тут же принялась выметать всех неугодных. В отделении начались чистки, какая-то непонятная и ненужная кадровая возня.

Аню не трогали, дураков и самоубийц на таких должностях не водится, но чуйка у меня работала в этом направлении серьезно.

Слишком морда у этого заведующего была пакостная. Таких мы в детдоме били. Просто так, превентивно, так сказать, профилактически. Чтоб сходу обозначить, в какую сторону не стоит пакостить, если что.

Но тут я не мог ударить… Верней, мог, естественно, но… Ане бы это не понравилось.

Да и повода новый заведующий не давал, на самом деле. А пакостную морду и иногда легкое раздражение Ани, вырывавшееся по его поводу, к делу не пришьешь.

Нет, если б она хотя бы намекнула, что не рада ему, что не хочет его видеть в своей больнице, я бы не церемонился. И заведующий мгновенно сменил бы род деятельности, даже несмотря на то, что был ставленником нового губера и имел лапу в столице.

Я эти толстые лапы очень даже неплохо обрубать умею…

Но Аня ничего не говорила, парни из группы слежения тоже не докладывали… А у меня внезапно нарисовались проблемы в бизнесе, впрочем, когда их не было-то? Постоянно то одно, то другое.

Потому заведующий был пристально изучен и оставлен в покое.

До поры, до времени.

А вот чиновник…

Он шерудил в больнице, проверяя нецелевое расходование госсредств, как раз в прошлом году выделенных отделению, парни докладывали с утра, что Аню в кабинете долго держал…

А потом уехал в гостиницу.

И следом, после короткого разговора с заведующим, в эту же сторону направилась Аня…

Парни за ней шли, особо не скрываясь, но Аня как-то умудрилась от них свалить по дороге, будь проклят тот день, когда я ей машину купил!

Ездила бы на моей, с водителем, и все было бы нормально!

Но она так полюбила сама водить, лихачила на дороге немного, в меру, проявляясь в этой агрессивной манере полностью, что я не стал ограничивать…

И зря! Зря!

Догнали ее парни уже у входа в отель, успели сделать пару фото на всякий случай, а потом… А вот потом как раз Жека и расскажет…

Но после.

Все после.

А сейчас мне надо хоть немного снять стресс дикого, бешеного напряжения, которое я пережил только что, на мгновение всего допустив, что моя женщина может вот так, в отель, после разговора с начальством… Слишком хорошо я знаю, каким именно способом любят смягчать проверяющих чиновников на периферии!

Вопросы, вполне логичные, почему именно Аня, где мозги у ее руководства, и в какое место он потом планировал свалить, после всего случившегося, если оно реально было бы так, в голове вертелись, но не оставались, выжигаемые диким, никак не контролируемым яростным огнем ревности. Сумасшедшей, бешеной, безумной.

Я и не думал, что могу так.

Я вообще не думал, что способен такие эмоции испытывать, такую жгучую, полностью сносящую крышу потребность в ком-то.

И вот теперь, на отходняке, понимая, что делаю все неправильно, просто не могу тормознуть.

А Аня…

Она в какой-то момент поддается.

Тоже пройдя по тонкой грани, по струне нашего общего безумия.

Еще чуть-чуть, крошечный перекос — и было бы больно. Нам обоим.

Но перекоса не происходит.

Происходит полное погружение в безумие.

Она стонет, моя женщина, совершенно моя сейчас и всегда, так жалобно, что кажется, будто упрашивает, молит остановиться.

Но стоит мне притормозить, как короткие, острые ногти впиваются в затылок до крови, причиняя сладкую, возбуждающую боль.

Не останавливайся, дурак!

Только не сейчас!

Она не говорит этого, она это кричит мне, всем своим существом, сейчас яростным, плохо контролирующим себя.

Она — сгусток огня в моих руках, обжигает, плавит!

Ее кожа, белая-белая — проклятое искушение, испытание моей выдержки, настолько сильно хочется невменяемо сдавить, оставляя как можно больше следов на ней — свидетельств принадлежности. Я хочу ее всю пометить собой, везде, чтоб издалека каждый видел, чья она, и десятой дорогой обходил!

Но пока что отметины на мне оставляет она.

Несдержанно царапает шею, кусает губы, агрессивно и зло, вымещая на мне свое недовольство ситуацией. И собой. Тем, что она считает слабостью.

Тем, что я считаю любовью.

Мы вцепляемся друг в друга с такой яростью и голодом, словно не виделись сто лет, словно не были вместе буквально несколько дней назад, когда она с Аленкой приезжала ко мне на выходные и вечером молча открыла передо мной дверь своей комнаты…

Трещит одежда, распаленное дыхание наполняет комнату, диван, кожаный, холодный, неудобен, но плевать, на все плевать!

Я падаю на него, тяну ее на себя и замираю на мгновение, жадно всматриваясь в поплывший от возбуждения и злости взгляд. Смотрю в ее бледное лицо, отслеживая каждую, самую маленькую, эмоцию. И тону в безумии, моем, отзеркаленном ею.

Мы оба — больные, сумасшедшие.

И не я это придумал.

Но я это продолжаю и поддерживаю.

Просто потому, что лишь так можно хоть немного почувствовать себя полноценным.

Живым по полной программе.

Я не знаю, за что мне это все.

Я не знаю, как я жил бы, если б не познал это все.

Я люблю ее, эту бешеную, противоречивую, невероятно упрямую женщину. И мирюсь со всем, что она мне предлагает.

Не могу по-другому.

Она не позволяет.

***

Ты мне позволишь, ты мне отдашь?

Все, что хочу, что мне надо, как воздух?

Это лишь сон самый яростный наш,

Наш на двоих, пусть увиденный поздно.

Поздно для всех, для тебя и меня,

Поздно, но это не значит, что плохо.

Это не значит, что надо отнять

В легких весь воздух, до крайнего вздоха.

Нет, там не воздух, там медленный яд,

Он убивает, даря наслажденье.

Он воскрешает, все ночи подряд

им лишь дышу, наплевав на спасенье.

Мне наплевать, если будет не наш

вечер, и город, и небо… Серьезно:

Ты мне позволишь? Ты мне отдашь?

Мне это нужно, лишь ты — весь мой воздух…

3.10.24. М.Зайцева

Глава 8

Самое странное для мужика моего возраста: осознавать, что вот так дико, нелогично и бешено хочешь одну, конкретную женщину. У меня такой хрени никогда не было, даже в дурной и безбашенной молодости, когда мертво перло от любой юбки, не важно, какого возраста и веса эта юбка.

После тюрьмы тоже так башню не рвало, хотя оттягивался я от души, конечно. И в плане наказания тех, кто меня за решетку упрятал (дебилы, думали, что обойдется, даже из города не сразу свалили. Вот где инстинкт самосохранения у людей?), и в плане постельных развлечений.

Именно в те, на редкость тупые и кровавые, но веселые годы я и умудрился сделать сына одной из своих многочисленных проходных баб.

Причем, выбрал самую бедовую и недалекую, потому что она, узнав о залете, вместо того, чтоб идти ко мне за баблом на ребенка, зачем-то спешно свалила с глаз долой. Родила Ваньку, растила его, как могла, в каких-то лютых клоповниках, с миллионом левых мужиков, каждого из которых велела звать папочкой… Да еще и всякую хрень ему в уши пела о том, что папашка его, урод, ее изнасиловал. Я едва ведь сдержался, чтоб не кончить эту овцу, когда весь бред ситуации дошел в полном объеме. Устроила веселое детство моему сыну, дрянь безмозглая!

До сих пор, при одной только мысли, что, если б не Аня, я про сына так и не узнал бы, кулаки сжимаются, а сердце наполняется самой черной, самой жуткой злобой, которая, будь направлена на моих врагов, давно бы уже всех в пыль разметала.

Но с бабами я никогда не воевал, какими бы тварями они не были.

Потому и Тамара живет себе сейчас вполне сыто и даже счастливо. Правда, за ней серьезно смотрят, чтоб не бухала, не таскала лишних мужиков и, раз в неделю, когда ей позволяется видеться с Ванькой, была в нормальном состоянии и не расстраивала моего сына.

Почему она такое говорила ему про меня, почему вообще себя так повела, до сих пор загадка.

Та самая, которую я отгадывать не желаю.

Потому что женские мозги — это лабиринт. И все выходы в нем — тупиковые.

Я смотрю на Аню, расслабленно устроившую голову у меня на плече, поглаживаю бритый затылок, кайфуя от сладко-колкого ощущения коротких волосков под пальцами.

Она очень трогательная, моя дикая, неуступчивая женщина.

Тонкая шея, когда-то заворожившая меня своей изящностью и белизной, кожа, отзывчиво покрывающаяся мурашками от каждого моего прикосновения, нежное ушко с кучей сережек самого разного фасона. Мне нравится их трогать, перебирать пальцами, словно четки, успокаиваясь и примиряясь с этим гребаным миром. Потому что в нем есть она.

Касаться линии татуировки под ушком…

Ловить запах от волос, настолько притягательный, что невозможно перестать вдыхать его. Я осторожно, чтоб не спугнуть, втягиваю теплый аромат, погружаясь в такую редкую для нас обоих сладость: спокойствия и тишины, блаженной сытости после яростной близости.

Мне уже не хочется что-то говорить, что-то предъявлять ей. Даже спрашивать ничего не хочу, настолько ценны эти мгновения.

После секса в Ане словно просыпается та нежная, ранимая и беззащитная девушка, которая все время живет внутри, прячась под маской холодной, рассудительной и жесткой женщины.

Та, что была со мной в нашу первую, спонтанную, бешеную ночь.

8.10

Я хотел ее, чего скрывать. С собой я всегда был более, чем честен.

Захотел еще там, в моем доме, когда в кресле увидел спящей.

Укрепился в своем желании, когда разговаривал с ней тем же вечером на кухне, смотрел, как яростно она защищает эту тварь, заставившую моего сына жить в наркоманском клоповнике.

Она что-то говорила, злобно сверкая глазами, а я… А я изучал ее и лениво прикидывал в голове, что было бы, если б я сейчас просто подошел и толкнул ее к дивану в гостиной зоне.

Как бы она себя повела, такая смелая со мной, резкая.

Я давно не встречал женщин, раскрывающих рот в моем присутствии не для того, чтоб ублажить.

Отвык.

И в тот момент, рассматривая ее напряженное лицо, цепляя взглядом лихорадочно и чуть испуганно блестящие глаза, ловил редкий кайф от происходящего.

Аня что-то говорила, убеждала меня, не понимая, что все давно решено. И по Ваньке.

И по ней, собственно, тоже.

Осталось просто решить: сразу или чуть подождать?

Хотелось сразу, очень уж она распалилась, покраснела, и я представлял себе, как она будет краснеть в сексе. Как будет стонать. Двигаться. По всему выходило, что это должно было быть что-то интересное.

И в то же время инстинкты вопили подождать. Поприглядываться еще чуть-чуть.

Что-то было неправильно в ней, что-то не так.

Опасность, которую я чуял даже не мозгом, а нутряными, глубинными инстинктами уличного кота, привыкшего доверять не глазам своим даже, а малейшему дуновению интуиции, фонила в комнате. Вопросы, на которые я не мог получить ответы, напрягали.

Та информация, которую она принесла на флешке, из-за которой, по ее словам, преследовали моего сына, была спорной. Странной. И подтвердить ее было сложно.

Мои будущие партнеры, парни из администрации, мирно выпивающие на этих фотках с ближайшими соратниками Шишка, давнего и самого беспредельного из конкурентов… Это было что-то за гранью.

И очень-очень сильно отдавало подставой.

Снимки проверить на подлинность было нетрудно, учитывая технологии, и Серый уже этим занимался, но это тоже дело не пары часов.

Документы, также валявшиеся на флешке, говорили о том, что мой план по работе с заводом известен не только заинтересованным лицам, но еще и парочке других… Тоже теперь заинтересованных.

И время шло даже не на дни, а на часы.

И вот в таком цейтноте еще и думать о том, как бы опрокинуть на спину потенциальную шпионку… Не особо умный ход.

Но я в тот момент не мог полностью переключиться на дело.

Почему-то не мог.

Потом, после, гораздо после, уже совершив все ошибки, какие только возможно, я пойму, что мертво запал на Аню еще в тогда, чуть ли не в нашу первую встречу. И потому бесился, понимая, что неправильно себя веду, что не стоит хотеть в постель подсадную утку. Мало ли, для чего послана?

Может, прирезать меня в кровати?

Странно, почему эти все мысли не тормозили, а еще больше распаляли?

Наверно, я уже тогда немного поехал крышей.

Настолько, что не выдержал и прощупал ее на предмет дополнительных постельных обязанностей. Если бы Аня была засланкой от Шишка, то сто процентов согласилась бы. Почему нет? Это — самый простой способ подобраться ко мне ближе.

Я ставил примерно пятьдесят на пятьдесят, что согласится.

И, когда отказалась, испуганно дрогнув ресницами, даже расстроился. Немного. Вероятно, у нее было другое задание.

Вероятно, она — умнее и хитрее, чем показалось с самого начала.

Я проводил ее до комнаты, с удовольствием глядя на напряженную спину, понимая, что она ощущает мой плотоядный взгляд и боится.

Закрыл за ней дверь.

И усмехнулся.

Мне было интересно.

Тогда я думал, что это — всего лишь интерес.

Глава 9

— Тагир, что это было? — моя женщина не была бы моей, если б не умела быстро восстанавливаться. Словно кошка, падающая с высоты и несколько раз перекувырнувшаяся… И на четыре лапы, да.

— Секс, — пожимаю я плечами, прекрасно зная, как ее бесят вот такие очевидные ответы на неочевидные вопросы.

На всякий случай прижимаю ладонь сильнее к податливой гибкой пояснице, удерживая Аню на месте на тот случай, если решит взбрыкнуть. А она запросто может именно так решить. Коза неуступчивая.

С самого начала такая ведь!

Боялась, дрожала под моим взглядом от страха, а все равно упрямо задирала подбородок. И глазами своими сверлила, душу насквозь дырявя.

Поясница под моими пальцами напрягается. Очень предсказуемо, да. Применяю силу. Тоже предсказуемо.

Сопит, пару секунд борясь со мной, а затем затихает. Смирившись, но не сдавшись.

Приподнимается, кладет остренький подбородок мне на грудь, щурит свои ведьмовские глаза.

— То есть, ты появился здесь, затолкал меня в этот кабинет на глазах у всего отеля, потому что тебе приспичило? Извини, Тагир, не поверю.

Не отвечаю, затягиваясь посильнее и выдыхая дым в потолок. Не верит, ее право. Пусть.

Главное, чтоб не вырывалась. Может, мне тогда удастся утащить ее домой и поиметь еще раз. И еще. И пофиг, что рабочий день полетит в одно место…

— Тагир, на тебе лица не было, когда меня увидел…

Черт… Ну почему бы ей не побыть мягкой кошечкой, для разнообразия, а не гордой сиамкой, которая скорее тебе пальцы отгрызет, чем даст погладить?

Как мне так свезло-то?

— На работе напряги… — обтекаемо отвечаю я. И провожу ладонью чуть ниже поясницы. Намекая. Все же, такие моменты, когда мы лежим, обнявшись, и за окнами не ночь, редки. Хочется воспользоваться по полной. Еще разочек хотя бы.

— И опять я при делах?

Да чтоб тебя!

Хочется зарычать от досады!

Аня слишком остро воспринимает любое упоминание о моих делах, почему-то до сих пор считая меня криминальным авторитетом. А я давно уже белый и пушистый настолько, что самому от себя смешно!

Весь бизнес — легальный, насколько может быть легальным бизнес у нас, конечно же.

Никаких боев, драк, стволов в машине! По крайней мере, в таких местах, куда могут добраться дети.

Охрана — честные парни из личного охранного агентства, мной отобранные, с приличными не уголовными мордами, натасканные не отсвечивать и быть максимально корректными!

Для всего города Тагир Хазаров — образец респектабельности! Всех несогласных с моими новым статусом давно уже на кладбище свезли!

И только Аня до сих пор презрительно кривит губы, стоит упомянуть про мои дела, и настоятельно шарахается от любого предложения.

И от того самого, которому любая баба в этом городе будет рада, в том числе.

Я к этому уже привык, смирился, прошел все стадии, вплоть до принятия. Даже к психологу сходил за этим делом, да. И теперь знаю про стадии и про то, что я — в принятии…

И чего ей еще надо-то?

Раздражение поднимается мутной волной и выливается в необдуманных словах:

— Ты всегда при делах! Потому что моя!

Аня дергается и взвивается на ноги с такой скоростью и яростью, что не успеваю удержать!

Стоит пару секунд, глядя на меня злобно, а затем молча принимается одеваться. Хватает джинсы, ищет белье, не находит, шипит сквозь зубы ругательство, натягивает джинсы прямо на голое тело.

Я сажусь, застегиваю брюки, рубашку, ищу взглядом куртку. Все это мы проделываем молча, не глядя друг на друга.

Как обычно, полностью ладим мы только в постели. А вне ее — колем друг друга острыми гранями.

Я — тоже не подарок, и мягкий и пушистый лишь для общественности.

А Аня… Она никогда не была легкой.

Мы не уживаемся на одной территории, в одном городе, да.

Но это не значит, что я ее когда-то отпущу от себя.

Внезапно Аня останавливается, смотрит на меня, жестко сузив глаза.

А я изучаю ее футболку, под которой просвечивают темные бусины груди. Лифчик она тоже не нашла. Надо будет заставить накинуть джинсовку и застегнуть ее, чтоб не пялились… Глаза же вырву…

— Тагир, так дальше продолжаться не может, — выдыхает она, видно, решившись на разговор. Я подаюсь вперед и кладу локти на колени, пристально изучая ее взволнованное лицо. В который раз ты уже это все говоришь мне, Аня? И, главное, зачем? Думаешь, это что-то поменяет в моем отношении?

— Тагир, я так не могу больше.

Она смотрит на меня, моя беда, моя самая главная проблема в жизни. Моя женщина.

И снова говорит то, что мне не нравится. То, что я не хочу слушать. Но слушаю.

Я всегда ее слушаю.

— Так не может больше продолжаться, понимаешь? — повторяет она, принимаясь взволнованно ходить по комнате и сжимать руки в кулаки, — ты с ума совсем сошел. Ты ловишь меня здесь, явно что-то происходит, но ты не говоришь… Такое постоянно, постоянно! Я не хочу больше так! Я не хочу бояться за Ваньку, за Алену! А с тобой мы все время в опасности! Не будет по-другому. И сейчас… Что-то ведь закручивается, да? Да? Как скоро ты снова запрешь нас в доме, словно в тюрьме? И утроишь охрану? Отпусти уже нас! Мы уедем, слышишь? Просто уедем туда, где нас никто не будет знать…

Она замолкает и останавливается напротив, явно ждет от меня каких-то слов. А я не могу ничего сказать.

Потому что она права. Я сошел с ума.

Сразу, как ее увидел.

И до сих пор не могу прийти в себя.

Аня говорит разумные, с ее точки зрения, вещи. И хочет уйти.

Но она не понимает, что этому не бывать.

Что она моя.

Дочь — моя. Сын — мой.

Они все — мои.

И я за них готов любого на клочки порвать.

Я хочу ей это сказать, но молчу. Такие вещи не говорят. Такие вещи доказывают.

Делом.

Глава 10

— Тагир, клянусь, я думал, это она!

Жека сжимает кулаки и невольно подается назад, не сводя с меня затравленного взгляда. Боится, тварь.

Хотя, я вообще ничего не делаю, сижу просто, смотрю на него.

Миша, вон, за моей спиной, куда опасней. Сопит, как медведь, гневно и шумно, того и гляди, кинется.

А я…

Я не кинусь.

Я его просто в пыль разметаю. Но потом. Когда узнаю имя заказчика. Потому что прошли те времена, когда я бросался на противника без раздумий. Еще в щенячьей юности прошли, оставив после себя только ноющее на погоду запястье, да холодный жар в крови. Он мутит, не дает нормально себя контролировать, и я привычно сцепляю зубы, силой давя в себе боевое безумие. Оно хорошо только на ринге, куда я уже лет пять не выходил, да когда перед тобой однозначный враг, тот, которого уже можно без сомнений гасить. А такого я тоже уже довольно давно не встречал.

Своего последнего кровника, посмевшего забрать то, что принадлежало мне, то, что было в этом гребаном мире дороже всего, я даже не ударил ни разу. Хотя хотел. Видит бог, как хотел!

Но в тот момент, когда мы встретились лицом к лицу, важнее всего была безопасность Ани и Ваньки. И маленькой Аленки, про которую мы не знали еще, что это именно Аленка. Девочка. Дочь.

Осознание того, что они в опасности, в лапах сумасшедшего урода, возомнившего себя богом на моей земле, крыло бешено и страшно. Но я, как всегда в моменты такого острого безумия, балансировал на грани. И не смел думать о плохом.

Если бы с Аней, Ванькой или моим ребенком, еще только едва-едва начавшим жить в Анином животе, хоть что-то случилось, то я бы… Тогда бы мне было на все плевать. И зверю во мне, тому, которого всю свою сознательную жизнь держал на цепи, тоже. Нам бы просто незачем было жить в таком случае.

Но пока была вероятность, что с моими родными все в порядке, и их просто где-то держат, я имел в себе силы разговаривать. Произносить слова, складывать их в предложения. И мучительно давить в себе дикое желание вцепиться в рожу мертвеца. Еще дышащего и портящего воздух. Но уже мертвого. Сдохшего в тот момент, когда он просто подумал, что может взять мое.

Он сдох позже, в тюряге. И очень, просто очень паршивой смертью.

А я получил полный отчет об этом.

После я долго и тщательно расчищал пространство вокруг себя. Потому что от этого зависела безопасность моих родных.

И, что бы там Аня ни воображала, сейчас рядом со мной им с Аленкой и Ванькой ничего не грозит. Вообще ничего.

Я так думал.

До этого момента.

И вот сейчас, глядя в испуганные глаза отловленного при попытке сесть в рейсовый пригородный автобус Женька, я понимаю, что что-то где-то проглядел.

Опять.

И опять мне надо рыться, искать корни происходящего.

— Кто заказал? — коротко прерываю я блеяние Женька, а сам всматриваюсь в его лицо, в очередной раз поражаясь, что нужно таким тварям? Ведь все есть. По бабкам — не скуплюсь вообще. По должности — вперед, только с песней. Заслужил, заработал — получи.

Какого хрена им все неймется?

Чего не хватало Серому, твари, предавшей меня, подставившей перед Аней тогда, шесть лет назад?

Бабла?

Как выяснилось, именно бабла. И это ударило больнее всего. Потому что Серого я знал еще пацаном. Таким же, как я и был когда-то, детдомовским волчонком. Вытащил его с улицы, доверял. Сделал своей правой рукой практически… А он…

Он тоже кричал, что не виноват. Что бес попутал. Что…

Еще что-то там кричал.

А я смотрел на него и вспоминал глаза Ани, в нашу последнюю встречу. Когда, уверенный в том, что она — тварь, шпионка московских, которые и стояли за Шишком, я все же не смог сдержаться, не смог себя остановить.

Слишком больно мне было почему-то.

Слишком остро.

Я смотрел на нее и видел перед собой змею, радужную, дьявольски заманчивую, искрящуюся на солнце драгоценной игрушкой. Той игрушкой, которую хочется забрать себе. Спрятать у сердца подальше от чужих глаз.

А она тебя жалит в благодарность, за то, что поделился своим теплом, отдал часть своей души. Жалит так, что мертвым себя чувствуешь сразу же.

И все, что ты делаешь потом, ты делаешь уже мертвым.

Я должен был ее закопать там же, в доме, в ту же секунду, как Шишок посоветовал оглядеться по сторонам, в поисках крысы, посмотреть в близком окружении. А Серый сунул липовые данные экспертизы, что в принесенных Аней фотках — липа.

Из этого было кристально ясно, что Аня — тварь, а я — лох, пригревший змею на груди.

Тварь нужно было закопать.

И я шел, чтоб это сделать.

Шел и запрещал себе думать о нашей единственной ночи, безумной и, как мне казалось, искренней. По крайней мере, с моей стороны.

Потому что змее хватает одной секунды, чтоб в самое сердце.

Ане тоже не понадобилось много времени.

Я шел, а в груди болело, отмирая, то, что, казалось, давно уже мертвое. Она оживила.

Она и убила.

Глава 11

Тоскливые глаза Жеки возвращают в реальность, мою сегодняшнюю реальность, которая — полное следствие той, давней ошибки.

Не тупани я тогда, перепроверь все еще пять раз, закажи отдельное, дополнительное исследование принесенных Аней файлов на их подлинность… Не было бы этих гребаных шести лет вытягивания нервов по нитке, ее бледного холодного взгляда в тот день, после того, как я повел себя неправильно, по-скотски повел.

И ведь не оправдаешься тем, что я ее на тот момент еще пожалел! Что будь кто другой, я бы…

А ее отпустил. Помял, конечно, жестко, не смог сдержаться. Выместил на ни в чем не повинной девочке свою злобу на тварь-судьбу, в очередной раз показавшую свой твариный оскал.

А еще обиду свою и разочарование. Не Аней даже, нет.

Собой.

Я же тогда, себя унижая, покупал ее.

Знал, что подлая змея, что спит, наверняка, или с Шишком, или с кем из московских. И что после кого-то из них в мою постель легла. От осознания этого мутило голову таким жесткачом, что все, кто был рядом, просто кеглями отскакивали от меня в разные стороны!

И все равно, несмотря ни на что, предложил Ане остаться.

И готов был платить.

Пусть продажная шкура, пусть! Я заплачу! Потому что засела в сердце, куснула, яд свой распространяя по телу, не вытравишь!

Это была агония.

И мне хотелось ее продлить. Самоубийство. Я понимал это. И не желал останавливать ничего.

Первый раз со мной такое было.

Первый и последний.

Я не знаю, что делал бы, если б Аня тогда… Согласилась.

Если бы она, после той жести, что я с ней сделал в постели, после моих слов, моих обвинений, сказала “да”…

Верней, знаю. Конечно, знаю.

Она бы мне полностью руки развязала этим.

И Тагир Хазаров стал бы худшей версией того Хазара, которым мамаши пугают детишек в нашем городе. Холодной, расчетливой тварью, умело идущей по головам и закапывающей всех, кто косо посмотрит, в ближайшем подлеске. И это не фигура речи вообще!

Я бы не отпустил Аню.

Пока не наигрался бы. Пока не получил от нее все, все те эмоции, которых так жаждал. А потом… Потом бы я играл с ней просто потому, что она позволила. Она дала мне эту власть над собой. Она оказалась той шкурой, которой нельзя верить. Лишний раз подтвердила мою теорию о том, насколько мир вокруг паршивый.

Только теперь я понимаю, что сделала Аня тогда, шесть лет назад, отказавшись от меня и моего щедрого, в кавычках, предложения.

Буквально плюнув мне в морду.

Развернувшись и гордо выйдя за ворота тем утром.

Она мне жизнь подарила.

Она меня мне подарила.

Себе сделала больно, потому что я глаза ее помню. И ночью той. И утром, когда с Ванькой прощалась, зная прекрасно, что больше не увидит его никогда. Что я не позволю. Она не стала обвинять в их расставании меня, придумала какую-то историю, в которую Ванька, лишний раз доказывая, что вообще не дурак, не поверил. Но обиделся. Потому что ребенок. И потому что Аня — первая, кто поверил ему, полюбил его так, как мать должна любить.

И он ее полюбил. И потому не захотел прощать предательство. А он считал, что она его предала тогда.

Мой сын в этом очень похож на меня.

Ане трудно пришлось.

С нами обоими.

Но она справилась, моя женщина. Навсегда моя.

Женщины мудрее мужчин. Они умеют не только слепо ненавидеть, яростно мстить, больно бить в самые уязвимые места. Но и прощать. Терпеть бесконечно. Любить самозабвенно. И дарить тебе жизнь. Во всех ее проявлениях.

Я не верил в это. Не думал об этом.

До появления Ани в моей жизни.

И вот теперь, какие-то уроды пытаются снова использовать ее в своих целях. Чтоб добраться до меня.

Эти уроды не понимают, что Аня — не мое уязвимое место. Она — мое самое сильное место. Несмотря ни на что.

Но это не значит, что я не вкопаю в землю любого, кто попытается посмотреть на нее косо.

Шевелю пальцем, и Миша срывается с места.

Отворачиваюсь, перевожу взгляд на окно, прикуриваю, особо не вслушиваясь в хруст, звуки ударов и утробный вой за спиной.

Я не наслаждаюсь страданиями других, что бы там про меня не терли в городе. Но часто сила — единственное, что понимают твари, решившие, что они хитрее всех.

— Хаза-а-ар… — ноет Жека, — за что-о-о-о?.. Я же никогда… Никогда…

Мне не интересно, что он там никогда.

Никогда не предавал?

Все бывает в первый раз.

Хруст становится интенсивней, и я думаю, что Мишу пора тормозить, а то перестарается. Нет в нем меры, нет понимания момента.

Был бы тут мой друг Каз, большой умелец раскалывать людей на мелкие детали, даже особо не применяя силу, чисто на одном запугивании и ловле на нестыковках в легендах, то все бы было быстрее. И бескровней.

Но Каз умотал со своей женой в Европу, на какую-то выставку. Верней, выставлялась его женщина, довольно известная у нас в городе и не только в городе художница, а Каз тупо не отпустил ее одну. Он вообще с нее глаз не сводил ровно с того момента, как увидел. И правильно делал, кстати. Молодец.

Я, вот, ступил. А он не до такой степени параноик, да.

И теперь, как результат, его женщина с ним, любит его, утешает ночами, ждет дома, греет постель. Родила детей.

А я…

А я расплачиваюсь за свои грехи.

— Хаза-а-ар…

— Миша, — негромко зову я, и мой помощник понятливо снижает градус общения.

За спиной становится тихо.

Подозрительно тихо. Поворачиваюсь, вздыхаю про себя.

Картина маслом: Жека валяется на полу в собственной кровище и соплях, Миша с невозможно удивленным видом стоит напротив.

— Это… Хазар… — растерянно бормочет он, — я того… Не сильно и ударил…

Смотрю на чуть подрагивающие ресницы Жеки. Притворяется, твареныш.

Но с Мишей поделиться этим наблюдением не успеваю, в дверь аккуратно скребутся.

— Тагир, ты говорил, соединять… — в приоткрытую дверь просовывается рука с телефоном.

Смотрю на абонента.

К месту, да.

— Слушаю.

— Тагир, — на всю комнату разносится голос подчиненного Жеки, Володи, — ты просил проверить счета… Я тебе скинул, смотри подробно транши от вчерашнего и третьего дня. Контрагентов тоже вычислил. Они в прикреплении. Прямо сейчас посмотри, это важно.

Отключаюсь, открываю присланные файлы. Читаю.

Закрываю.

Присаживаюсь на корточки перед по-прежнему притворяющимся Жекой:

— Знаешь… Я с бабами не воюю… Но для тебя сделаю исключение.

Он открывает глаза, и столько в них ужаса, что, будь я послабее нервами, прямо посочувствовал бы.

Но мне на его нервы плевать.

А вот на то, что с моих счетов бабло сливалось в один интересный карман, не плевать.

А еще интересней, кто же это Жеку прихватил на горячем и заставил сделать то, что он сделал?

И, черт, надо все-таки звонить Ару и вытаскивать его зад из теплого семейного гнездышка. Потому что в моей империи завелись крысы.

И надо их ловить.

Глава 12

— Ну ты даешь… Ты вообще с нее не слезаешь, что ли? — Каз ржет с экрана ноута, а ощущение, что прямо тут, в кабинете, находится.

— Не твое дело, — хмурится Ар. Он вообще тему постельных побед не любит, а уж если дело его рыжей кошки касается, то прямо крайне сурово не одобряет. Ревнивый, как и все мы.

— Ну да, — Казу, как обычно, глубоко похер на суровое неодобрение кого-либо, он продолжает стебаться, не уймешь. Даже у меня не всегда с первого раза получается его приземлить, чего уж про остальных говорить, — Лялька-то там как, живая еще? На стену не полезла с двумя? Учитывая такие новости?

— Ляля в порядке, — хмурится Ар, — пацаны тоже.

— Крестник мой рад скорому прибавлению? — интересуется Каз, уже успокаиваясь после новостей и прикуривая.

— Пока не в курсе они, — отвечает Ар, — вам первым говорю.

— С хороших новостей начал, брат, — кивает Каз, — с правильных.

— А теперь к нашим баранам, — правильно понимает его Ар, — смотри, я только сегодня проверил дополнительно… Каз, тебе это нахрен не интересно будет, тут выкладки и графики отслеживания контрагентов… Я прямо перед отъездом добил, потому сейчас по ходу дела все и поясню. Хазар, смотри…

Я поворачиваю экран второго ноута к себе, Каз в это время мирно дымит, посматривая на нас с Аром. За спиной Каза видно окно, большое, панорамное. И город за ним угадывается, окутанный мягкой дымкой.

Все совершенно нереальное. Полное ощущение, что кадр из фильма смотрю, а мой друг и практически брат в нем — в роли харизматичного итальянского мафиозо. Коппола обзавидовался бы…

Ар, чуть щурясь, принимается кликать мышкой, попутно объясняя мне детали, на которые я бы никогда внимания не обратил.

А вот он обратил.

Каз курит и слушает Ара так, словно рядом с нами сидит, в соседнем кресле.

Новые технологии — это финиш, конечно. Скажи мне кто еще пятнадцать лет назад, что можно вот так, в онлайн режиме, по видеосвязи общаться с человеком, находящимся за две тысячи километров от тебя, я бы сильно удивился…

А сейчас ничего, все привычно уже даже.

С Казом мы регулярно созваниваемся, с Аром — тоже. Линия эта защищенная до невозможности, хотя, учитывая как подставил меня твареныш Жека… Никому верить нельзя. Вообще никому.

Кроме вот этих двоих.

И еще Ани.

Хотя… Как выясняется, Ане-то я и не верю. До конца не верю, в смысле. Недавняя глупая ситуация, когда мной, по сути, манипулировали, словно щенком молочным, показала это во всей красе.

Если бы верил, не мотанулся бы, забыв про все на свете, про все дела и встречи, в тот поганый отельчик, не вломился бы в номер к левому мужику, не умирал бы от ужаса и осознания конечности своей, как оказалось на контрасте, вполне хорошей жизни, рассматривая за матовым стеклом душевой знакомую тонкую фигурку…

А я все это сделал.

И только теперь осознание случившегося накрывает с головой.

Меня пытались поиметь.

Кто-то, кто прекрасно знает мое отношение к Ане. Знает, что я помчусь к ней, не думая, не прикидывая, теряя осторожность и последние мозги.

Такие люди есть, их немало, но никто не даст гарантии, что я понесусь именно вот так, полностью отключив голову.

Она мне не жена. Она — мать моей дочери, приемная мать моего сына. Тоже фигура, конечно, но не до такой степени, как дети, например… Со стороны именно так кажется. Должно казаться.

К детям подобраться не так просто, этот момент я устранил полностью и в первую очередь.

А вот к Ане…

Напрямую — нет. Угроза ее жизни — это топорно. Я просто размолочу город в щепки, не оставлю никого в живых. Вон, в соседней области меня до сих пор кое-кто в кошмарах видит… А я там не особо и разошелся. Занят был потому что. Как раз Аню, беременную, выхаживал.

И боялся дышать в ее сторону, ребенок же, мало ли…

Отвлекли меня от мести, короче говоря.

А так, случись это в другое время… Не факт, что там, в этом поганом городишке — малой родине Ляльки, жены Ара, сохранилось бы хоть что-то целое.

Я обычно за собой не оставляю никого и ничего, способного навредить. Снова.

И все, кому надо знать, это знают.

Потому устроить такую хрень сейчас, подставить меня…

Если бы я не стал проверять, если бы тупо принялся устранять проблему? Сколько бы поимел геморроя из-за этого?

Насколько бы качественно отвлекся от дел?

Как надолго можно было бы меня закрыть?

И зачем?

Новых проектов у меня нет. Все стабильно с бизнесом. Ничего масштабного, из-за чего со мной решились бы пободаться на таком уровне, тоже нет…

Значит, что?

— Короче, Хазар, — говорит Ар, уже закругляясь с докладом и делая выводы, — счет отследить не получается. Итогового контрагента, я имею в виду. Промежуточные — вот. Но это пешки, исполнители, ты же видишь…

Киваю.

Да, просто исполнители. Жека, паренек из его команды, которого тоже отследил Володя. Самого Володю сейчас вкруговую проверяет Сонный и его люди. А я радуюсь своей паранойе, не позволяющей складывать все яйца в одну корзину.

Можно прихватить внешнего безопасника на горячем, да. С Жекой так и поступили. Небольшая подстава, компромат, из которого можно понять, что мой безопасник иногда любит поиграть в не очень характерные для мужика игры. И обещание больших бабок. Причем, не только обещание, да…

Безопасник может втянуть в эту историю своих подчиненных, и даже не одного, как сейчас выясняется. Но, опять же, не всех. Своего зама, например, не может. Потому что зама я отбирал сам, и совсем из другой сферы, чем Жека. Жека у нас с прошлым, больше системщик и ломщик. А Володя — хакер чистой воды, индиго гребаный, которого я выкупил у пятого отдела за серьезные бабки. И дал ему нормально жить. Володе не нужны бабки. Не нужны связи. Ему нихрена не нужно, только игрушки и сеть. И сложные задачи, которыми его периодами нагружает Ар. Он, кстати, мне Володю и подогнал в свое время.

Так что получается забавно: служба одна, а люди в ней все из настолько разных сфер, что спеться им нереально. Слишком векторы противоположные.

Сонный — это вообще бывший мент. Со всеми отягчающими для психики моментами.

Я ему тоже не верю, кстати. Но вариант, что он мог получать на лапу, как и Жека… Он маловероятен, этот вариант.

А если допустить, что у меня крысятничают все в окружении, то… То в этом случае я — реальный лох и так мне и надо.

— Я считаю, надо всех закрывать, — рубит Каз, не умеющий и не любящий в долгую загонную охоту. Ему, шустрому и бешеному, надо все сразу решить, а не растанцовывать. Надавить, запугать, выловить блох и раздавить их тут же, по горячему.

— Нет, я не согласен, — мотает тяжелой башкой Ар, задумчиво перещелкивая мышкой данные таблицы, — исполнители уйдут, да… Но тогда организатор затаится, понимаешь?

— Ну, в любом случае, всю контору нашу шерстить, — раздражается Каз, — выйдем на орга. Найдем концы!

— А если нет? — резонно возражает Ар, — что делать? Ждать удара? Ты хочешь? Я — нет. У меня двое парней. И Ляля. И скоро еще третий будет. Мне до сих пор то похищение в кошмарах снится. Если бы не мелкий Хазара, то…

Он замолкает, нервно тянется к пачке сигарет.

Я молча даю прикурить.

Мы затягиваемся, и даже Каз молчит на том краю земли. Потому что тема тяжелая. И мысли, что мы успели буквально в последний момент, что еще немного, и было бы поздно, и, если б не Ванька и его умение шустрить и быстро соображать, то… То мы бы точно не успели. От этих мыслей даже спустя много лет продирает дрожью.

Я не готов больше к такому.

Пусть лучше меня, пусть непосредственно меня! Только не их! И я точно знаю, что у моих братьев такие же мысли.

Больше мы такого дерьма не допустим.

— Так, я завтра домой, — решает Каз.

— А как же выставка у твоей? — удивляется Ар.

— Да там все уже, только фуршет финальный остался, — говорит Каз, — как-нибудь обойдется она без местных любителей ручки пооблизывать… И морды европейские целее будут, — скалится он по-волчьи.

Я киваю, принимая решение.

— Каз, как приедешь, в город сразу, мелкого и Мару в квартиру. Ар, — поворачиваюсь к другу, — ты своих тоже из деревни увозишь. Ты мне нужен здесь. Пусть в городе поживут. Парням Каза компанию составят.

Ар вздыхает и отводит душу в тоскливом мате. Его Ляля терпеть не может город, полностью укрепленный городской многоквартирный дом, где есть жилье у нас троих. И меня она особенно терпеть не может, справедливо считая, что я — тот, кто может забрать у нее мужа. Пусть и на время.

Но мне на ее терпелки плевать. Пусть с ними ее мужик разбирается.

А у меня свои объекты для разборок имеются.

Мне еще Аню надо каким-то образом из ее халупы вынуть и в тот же дом, к остальным подругам по несчастью поместить. А это будет похлеще обидок Ляли…

Тут впору самому повторить за Аром ругательства…

Но я на это время не трачу.

Оно конечно, это время.

И я не хочу проверять, что там, в конце его.

Глава 13

Верхоухов, недавно назначенный мэр города, обводит тяжелым, как ему кажется, взглядом собравшихся в кабинете для переговоров людей.

На мне не тормозит, показательно и откровенно пугливо скользя мимо глазами.

Я поглядываю на телефон, выставленный на беззвучный, затем откидываюсь на спинку стула, чтоб пролистать сообщения. А то мало ли, пропустил, занимаясь откровенной херней уже пару часов точно.

Заседание в мэрии идет долго, пока все поговорят, пока отчитаются главные лизуны, работа предприятий которых зависит от внимания администрации города, пока сам новоиспеченный глава выскажется…

Мне здесь делать особо нечего, конечно. Работа моих предприятий от администрации всегда зависела постольку-поскольку, лизать я не умел никогда и учиться не планирую, а слушать очередного говорящего попугая, поставленного сюда главой региона, а, значит, Москвой, времени и смысла нет.

Раньше я бы вообще тут не появился ни в каком виде. Да и не рады были бы мне тут, слишком уж прошлое откровенно криминальное. И морда подкачала. Не такая лощеная и сахарная.

Но все бывает в первый раз, к сожалению. Или к счастью.

И теперь я — не Хазар, с пути которого с воплями отлетали все, кто косо смотрел. Теперь я — Хазаров Тагир Хасанович, весь белый и пушистый. И налоги плачу, и с сильными мира сего вожусь. И даже никому из них морды не бью. Теперь. А когда-то… Хорошие были времена…

Драйв, адреналин, скорость, от которой дух захватывало!

Приятно вспомнить.

Хочется ли вернуть это все?

Нет, не хочется. Всему свое время.

И сейчас выбор мой — осознанный. Правильный.

Сын растет, ему надо жить в спокойствии, хватило на его долю бед, и по моей, в том числе, вине.

Дочь, Аленка, маленькая принцесса. Моя принцесса. Так похожая на свою маму. И характером тоже. Строит нас всех, а из меня и Ваньки веревки вьет, мелкая хитрость. Любит кататься на лошади, которую я подарил ей на пять лет, обожает фигурное катание и яркие платья. Ее мир, розовый и воздушный. В нем нет места напрягам, серости и грязи. И я сделаю все, чтоб оно так дальше было.

Если для будущего моих детей требуется немного посидеть в не самой приятной компании и послушать не самого нужного тебе попугая, то я это сделаю.

Вот только… Затянулось все…

Сообщений вагон, естественно, но все рабочие. Ни одного личного.

Аня, конечно, первая хрен напишет, тем более, что обиделась с прошлого раза, когда не выдержал, зажал ее в том отеле проклятом… Ну, и тема, что ей и детям опять может что-то угрожать, тоже не вкатила, естественно.

Так что расстались мы вполне на нерве, я — мотанул разбираться с крысами на своем корабле, она — заниматься привычными делами: работать, следить за детьми, злиться на меня.

Статус кво, мать его.

А ведь, по идее, сегодня должны быть от нее сообщения, да. И звонки.

А все почему?

А все потому, что Хазар — то еще ссыкло, оказывается. Кто бы сказал мне такое в лицо, убил бы, реально ведь.

Но от самого себя не скроешься, правду из души не вытравишь. И понимание, что забирать Аню с Аленкой из сада и сообщать им новость о скором переезде я отправил безответного и бронебойного Мишу, а сам отговорился срочной встречей в мэрии, никуда не денешь.

Даже представлять не хочу, на сколько кусков моя взбешенная женщина разорвет беспомощно мычащего Мишу, когда он сообщит ей новость, что мы тут на матрасы залегаем.

А, учитывая, что даны строгие указания в любом случае ее в квартиру доставить, то… Миша — мужик четкий и не деликатный.

И единственный, на кого я могу эту миссию перекидывать.

Каз бы справился, но он далеко еще. В небе как раз, да, со своими парнями и женщиной.

Ару предстоит свой питомник в город везти, и Лялька его — та еще кошка. С когтями. Так что у друга тоже возможны проблемы и членовредительство.

А я… Я в какой-то момент просто осознал, что чисто физически сейчас нашего с Аней противостояния не выдержу. Она же сто процентов кинется в бой.

И я сто процентов отвечу. Возможно, что даже так, как обычно отвечаю, когда ловлю ее, настроенную драться за свою независимость. То есть, утащу в ближайшее укромное место, и…

И опять все будет хорошо, да. В моменте. Потому что единственное, в чем мы с Аней полностью ладим, это постель. А вот все, что вне ее…

Смахиваю все лишние сообщения, потом просмотрю.

Мэр начинает свою итоговую речь, финаля встречу. И хорошо, пора уже. Время — седьмой час вечера, Аня с дочерью уже должны ехать в сторону моей квартиры в центре. Ванька еще занимается, у него рукопашка. Но там я спокоен. Занятия в моем клубе, туда заходить могут только те, что совсем без башки. Как Аня моя когда-то, да… Так что Ваньку привезут после занятий тоже ко мне.

И Ане, раскаленной моей очередной инициативой, будет чем заняться. Дети, еда, то да сё… Может, угомонится.

А там и я подъеду как раз. Поговорим предметно.

— Ну что же, я надеюсь, что ведущие предприятия города поддержат инициативы администрации, — круглит встречу мэр, — а то город у нас один, заботиться о нем — цель каждого живущего и работающего здесь…

Опять бабки вкидывать, значит.

Не забыть с финансистом на эту тему поговорить, чтоб в план расходов внезапную благотворительность внес… И, наверняка, Верхоухов хочет, чтоб и его лично отблаготворительствовали… Интересно, насколько массовой будет чистка в рядах сотрудников мэрии? И усидят ли мои ребятки? Должны, по идее…

— А теперь приглашаю на неофициальную часть вечера, фуршет…

Так… А вот этого в программе не было.

Все поднимаются, я тоже, бросив последний взгляд на экран смартфона. Почему Аня не звонит скандалить? Странно. Копит злость, значит. Ох, весело мне будет вечером! Хотя… Неплохая перспектива, да.

— Тагир Хасанович, — обращается ко мне Верхоухов, неожиданно выделяя из толпы предпринимателей, — хотел бы с вами лично пообщаться, познакомиться ближе, так сказать…

Будь я прежним Хазаром, то отбазарился бы, что не телка, чтоб ближе знакомиться. Но сейчас…

Черт, да почему Аня не звонит? И Миша должен был отписаться, что все в порядке… А все в порядке. Если бы не в порядке было, то мне бы уже охрана набрала… А если охрану положили?

А если Мишу?

А если…

В глазах темнеет от жути, которую не хочется представлять, думать о ней, просто потому, что самые стремные вещи имеют особенность сбываться, если про них думаешь.

Но и тормознуть свое неожиданно заоравшее сиреной предчувствие не получается.

Седьмой час.

Из сада Аленку забирает Аня обычно в пять, полшестого. Край — шесть.

Миша ждет у сада, он на связи с охраной Ани. Парни из охраны, учитывая то, что недавно произошло с Жекой, крайне замотивированные, да. При любом кипише будут мне звонить. Значит, все в порядке.

Всех сразу положить не могут, у нас не девяностые, чтоб одной очередью, или взрывом… Да? Да?

— Признаюсь, мне крайне важно, чтоб градообразующие предприятия были… — фоном идет болтовня мэра, я не отвечаю, стою, тупо сжимая в немеющих пальцах телефон.

Надо набрать самому.

Надо.

Мише.

Да.

— Тагир Хасанович, я думаю, что мы с вами еще…

Звонок!

Миша!

— Слушаю.

— Хазар, — бубнит Миша напряженно, и у меня от его тона буквально шерсть дыбом встает по позвоночнику. — Аня зашла в сад. А обратно не вышла. Уже полчаса.

Глава 14

— Аня зашла в сад. А обратно не вышла. Уже полчаса. Че делать, Хазар?

Каждое гребаное слово бьет набатом по голове, мешая думать. Словно в землю мерзлую сваи вколачивает. С хрустом тошнотворным.

— Че делать, Хазар? — продолжает бить словами Миша.

— Охрана ее… — хриплю я, стискивая сотовый в кулаке и диким усилием воли стараясь держать себя, чтоб не раздавить хрупкую коробочку пальцами.

— Она жестко запрещает заходить туда, Хазар, говорит, что напугаем там всех…

— За ней! — рявкаю я так, что, кажется, эхо вылетает из помещения и отправляется гулять по городу, распугивая голубей на крышах домов.

— Тагир Назарович, я не понимаю…

Что там не понимает очередной говорящий попугай из столицы, я не дослушиваю.

Разворачиваюсь и иду к выходу.

И да, передо мной с треском разлетаются кеглями все, кто по дурости встал на пути. Как в старые добрые, да, Хазар?

Вспоминал тут, совсем недавно, с ностальгией, да?

Как тебе эта атмосферка, Хазар?

Заходит?

Скучающие на улице парни подкидываются и шустро топают за мной, прыгают в тачку, не задавая ненужных вопросов. Моя перекошенная морда — отличный способ остаться в себе сейчас, не скидывая бессильную ярость на тех, кто просто рядом находится.

Главное, что не лезли.

Хотя, нет.

Главное, чтоб Аня и Аленка…

— Сонный, — на автомате набираю одного из тех, что подвешены на кнопку тревоги, — срочно дополнительную охрану в клуб, к Ваньке. Его никуда не возить, ждать распоряжений. К саду Аленки бойцов. Ментам — как обычно.

— Понял, — бубнит Сонный и отключается, не выясняя подробностей. Кому надо, он и так наберет и спросит.

Я набираю Мишу, хотя смысла в этом нет. Если найдут, то он мне сразу…

Как найдут, “как”, а не “если”, мать его!

— Хазар, из здания не выходили, перекрыто все сейчас. И квартал тоже, — сухо рапортует Миша, — прочесываем. Пять минут, Хазар.

Отключаюсь, смотрю на сведенные судорогой пальцы и силой заставляю себя выпустить телефон из рук на сиденье.

— Три минуты, Хазар, — рапортует водитель, закладывая такие виражи, что колеса визжат от ярости и напряжения. Как и все мое нутро сейчас. Бессильных ярости и напряжения.

Я ничего не могу сейчас сделать. Только ждать.

Это — самое страшное! Не хочу снова этого испытывать! Не хочу!

Экран телефона загорается ровно в тот момент, когда машина тормозит у входа в детский сад.

— Хазар, нашли! — в голосе Миши столько облегчения и радости, что у меня буквально воздух комом в горле встает. Я что, не дышал все это время?

— Нашли, все норм!

На заднем фоне раздраженные женские голоса, затем счастливый писк Аленки в микрофон:

— Папочка!!!

Ох, еб…

Передо мной открывают дверь, но я не могу сделать ни одного движения. Сижу, тупо глядя перед собой, слушаю щебетание дочери в трубке и машинально потираю область сердца. Эти женщины… Они меня убьют когда-нибудь, клянусь…

— Папочка, — воркует Аленка, приводя меня в чувство постепенно, но очень даже качественно. Нет ничего круче, чем слышать голос твоей дочери, ее нежное ласковое “папочка”. Это словно мягкой замшевой тряпочкой по душе, сразу все неровности выправляет, — папочка… А я хочу такую куколку… Купишь?

— Куплю… — ого, и голос у меня прорезается, уже вполне нормальный, а не тот невменяемый рык, который, похоже, всех моих парней напугал до мокрых штанов. Вон, стоят, боятся шаг лишний сделать. И рожи такие вдумчивые, серьезные, как после хорошего пистона бывают только.

— Ой, спасибо-спасибо, папочка! — пищит Аленка, а в следующее мгновение ее мягонький замшевый голосок в трубке сменяется на жесткий бит от Ани.

— Какого хрена происходит, Тагир? — холодно рычит она, и это еще больше приводит меня в сознание.

Настолько, что ноги начинают слушаться, а башка соображать.

Выпрыгиваю из тачки, зло режу взглядом дернувшихся было мне помочь парней. Охренели совсем, за инвалида меня принимают, что ли? Давно их по рингу не раскатывал, упущение, чтоб его!

— И тебе привет, Аня, — спокойно здороваюсь я с моей женщиной, — вы где?

— А то ты не в курсе! — не хочет принимать мою попытку настроить беседу на спокойный лад она, — твои же крокодилы весь сад перевернули! Неужели не доложились, что у нас тут БДСМ-вечеринка? Прямо в детском саду!

— Аня, ну ты это… Как его… — бормочет на заднем плане Миша, и голос у него обескураженный и расстроенный, — не передергивай, вот!

— Передергиваешь ты! — злобно рявкает на него Аня, — по ночам! И сейчас — тоже! Вваливаться сюда, пугать людей! Вы что о себе вообразили?

— Ань, не надо… — новый голос, уже женский, слышится на заднем фоне.

— Надо, Алис, — никак не успокаивается моя беда, и я ускоряюсь, практически уже бегом передвигаясь по узким извилистым коридорам детского сада. Передо мной широким шагом топает один из парней Миши, которые встретили меня на главном входе. Топтались там, в компании очень сильно бледных теток пенсионного и предпенсионного возраста. Наверно, администрация сада. И, судя по лицам, напугали их мои парни знатно. Черт… Надо будет потом проспонсировать сад дополнительно, снять напряг, так сказать…

Представляю, что тут творилось, пока Аню с Аленкой не нашли!

Телефон я держу у уха, слушая, как Аня жестким тоном распекает безответного Мишу за наглость, беспардонность и полную отмороженность.

Слушаю и радуюсь тому, что все нормально у них. И Аленка, судя по веселому голоску, сидит у Миши на руках и что-то там фоном воркует. И Аня, злая, жесткая, но живая.

И это главное.

Значит, все в порядке.

Глава 15

— Папочка! — радостно пищит Аленка и прыгает летучей обезьянкой прямо из рук Миши в мои, ровно в ту же секунду, как видит меня в дверях.

— Еп… В смысле, осторожно, — дергается Миша, пытаясь одновременно проявить инициативу и деликатность. То есть, не матерится в присутствии женщин и детей и страхует мою егозу, чтоб не спланировала на пол.

Но Аленка, шустрая и юркая, уже в моих руках. Обнимает меня за шею, трется носиком о щеку, и я, до этого еще вполне напряженный и даже местами злой, мгновенно таю.

Вот реально, никто во всем свете не имеет надо мной такой власти, как этот маленький беленький котенок, моя ласковая хитрюга.

На пару мгновений мир останавливается.

Сжимаю худое тельце, уютно устроившееся в моих лапах, вдыхаю родной сладкий запах от пушистой макушки, даже физиономия моя, кажется, дергается, пытаясь выдавить что-то ей вообще не свойственное. Что-то типа улыбки.

— Ой, колючий! — пищит Аленка, проводя пальчиком по моей щеке, и тут же переключается на свои нужды, — вон там куколка, у тети Алисы! Купишь такую?

Перевожу послушно взгляд на то, что так сильно захотелось дочери.

М-да…

Куколка…

Нихера себе, куколка.

Пластиковая мини-модель человека в разрезе. Совершенно прозрачный мужик с полным набором отлично просматриваемых внутренних органов, кровеносной системы и прочего. Не удивлюсь, если это еще и на части разбирается, и вынимается по очереди из пластикового чрева.

Какой у них детский сад занимательный. И игрушки интересные.

Машинально скольжу взглядом по обстановке и понимаю, что мы находимся в медпункте. Присутствие игрушки теперь вполне оправдано.

Но что тут моя дочь и моя женщина забыли?

С Аленкой что-то не так?

Неосознанно крепче сжимаю дочь, уже по-другому вглядываясь в ее веселое, совершенно безмятежное личико.

— Что с ней? — хриплю, не глядя ни на кого больше.

— Все нормально с ней, — зло сверкает на меня глазами Аня, — это у вас всех с головой беда! Какого черта, Тагир? Вы что тут устроили? Операцию “Перехват”?

— А ты какого хе… То есть, почему ты задержалась здесь? И телефон твой почему не с тобой?

— Телефон дома оставила, — холодно чеканит Аня, — а задержалась, потому что с Алисой встретилась. Мы учились вместе в медколледже. Не виделись с тех пор, заболтались. Допрос окончен? Отдай Аленку, мы поехали.

Ага, черта с два.

Киваю молчаливо ждущему приказа Мише, разворачиваюсь и направляюсь к выходу из детского сада.

Аленка, нисколько не впечатленная сгустившейся атмосферой, продолжает что-то лопотать, пересказывая мне полный событий день в саду.

Впереди топают мои люди, страхуя и снова показывая дорогу, потому что хрен с первого раза отсюда выйдешь.

Позади идет Аня, сверля меня убийственным взглядом. Молчит, слава богу. Копит злость.

А завершает процессию Миша, тяжело, по-слоновьи ступающий по мягкому, прогибающемуся под его тушей линолеуму.

В таком порядке мы проходим мимо по-прежнему тусящих у входа бледных теток из администрации сада и спускаемся со ступеней крыльца, провожаемые их испуганными взглядами.

Загружаемся в машину.

Едем.

Аня, пару минут поизучав меня и Аленку, надежно пристегнутую в детском кресле, отворачивается к окну, видно, посчитав, что со мной вообще нет смысла сейчас разговаривать.

Хорошо, что Аленка компенсирует напряженно звенящее молчание между нами с лихвой. Она болтает, комментируя все, что видит за окном, постоянно переключается на какие-то события в саду, доверительно рассказывает, как ей нравится играть в медсестру и как сильно ей нужна такая куколка.

Я обещаю, что кукла будет, а сам думаю, что моя малышка явно в маму пошла не только внешностью. Будет врачом. На полсекунды представляю ее уже взрослой, красивой, похожей на Аню. В белом халате. И жмурюсь довольно, ловя теплую волну, бьющую по сердцу. Клянусь, ради одного этого ощущения стоило переживать все то, что пережил…

— Почему мы едем не домой? — неожиданно разрушает мой недолгий кайф Аня.

Она поворачивается ко мне, вопросительно хмурится.

Вздыхаю про себя.

Понеслась…

Глава 16

— Хазар, странное дело, — Ар, покосившись на экран в очередной раз и поймав мой тяжелый взгляд, вздыхает и демонстративно откладывает телефон в сторону. — Ляля нервничает, — поясняет он.

Никак не комментирую, отворачиваюсь к окну, смотрю на город.

Его Ляле дай волю, она моего друга в деревне на всю жизнь запрет, или, еще круче, к кровати привяжет.

И без того привязала уже.

Рожает и рожает, как кошка.

Вон, третий ожидается.

Я за Ара, конечно, рад, ему, как и большинству, наверно, бывших детдомовцев, очень нужна семья. Большая и счастливая. И дом — крепость и очаг.

Все это ему его ручная рыжая кошка устраивает, тут без базара.

Но проблема в том, что наше прошлое от нас никуда не девается.

И Ар, конечно, может забуриться в деревню и послать ко всем чертям и меня, и наш общий бизнес… Но он так не сделает.

Потому что знает, если достанут меня, то потом, автоматом, и его. И Каза. По всем пройдутся.

Это наша плата за нынешнее положение.

Когда-то давно, еще в детдоме, мы мечтали о том, что будем все решать сами. И что от нас будет зависеть все не только в этом городе. Времена такие были, да и мы тоже такие. Маленьким голодным зверятам хотелось всего и сразу. И мы были готовы выгрызать это у судьбы, не считаясь с ценой.

И вот теперь, выгрызя свое, получив то, что хотелось, к чему стремились, мы, естественно, и платим за это по полной стоимости. Даже с процентами набежало.

А еще, что гораздо хуже, за наше положение, наши достижения платят наши близкие люди.

И если за себя я никогда не боялся, нет этой опции в моем организме, то вот за детей и Аню…

За них я не просто боюсь.

Я даже думать не хочу на эту тему. Потому что всякий раз флешбеком накатывает то состояние, что было, когда Аню и Ваньку потерял в первый раз.

Дикая смесь ужаса, ярости и полнейшего, оглушающего бессилия, когда не управляешь ситуацией. Когда осознаешь, что, пока ты тут прыгаешь бессмысленно, где-то возможно мучают или убивают самую главную ценность в твоей жизни. Единственный смысл, потеряв который, жить точно не получится больше.

Только подыхать.

Это осознание было настолько четким в тот момент, настолько кристальным, что после, все, что я делал, было подчинено одному: никогда в жизни больше такого не испытывать.

Осознание себя над пропастью, на грани, за которой только смерть…

Я никогда вообще не чувствовал такого, хотя думал, что все повидал, и что ничего не может уже удивить и испугать.

Я думал, что не способен пугаться.

Ошибался.

И с каждым прожитым годом, с каждым днем, когда смотрю на свою дочь, сына, свою женщину, я понимаю, что страх, тот леденящий, мертвенный ужас потери может в любой момент вернуться.

Если не предприму меры. Не поменяю все вокруг. Не сделаю мир рядом с собой безопасным.

А для этого мало тупо наладить охрану и решить вопрос с круглосуточным отслеживанием всех жизненно важных для меня объектов.

Надо еще и пространство чистить.

Аня не знает, она много чего не знает просто потому, что демонстративно не желает в это влезать… Но я не просто так становлюсь белым и прозрачным.

Я это для них делаю в первую очередь.

И друзья мои, мои братья по детству, привычно прикрывают спину, страхуя.

Так вышло, что нам всем теперь есть, что терять.

И от чего приходить в ужас. Тот самый, мертвенный.

Надо же, а мы и не думали об этом, когда гуляли по веселой безбашенной щени…

Я смотрю на Ара, клацающего мышью, щурящегося на экран, думаю о том, что через пару часов приедет Каз.

И мне станет чуть-чуть легче дышать.

Потому что вокруг явно происходит какая-то хрень, название которой не может определить мой аналитик Ар.

Может, у моего боевого арбалета Каза получится?

Он не то, чтоб семи пядей, но периодами нестандартное выдает.

Но Каз сейчас летит где-то над Турцией, его еще надо дождаться.

— Понимаешь, — Ар прекращает щелкать мышкой и откатывается с креслом ко мне, молчаливо наблюдающему за потоком машин внизу, щелкает зажигалкой, тоже задумчиво щурясь на город, — нет предпосылок.

Молчу, ожидая продолжения.

Ару всегда требуется немного времени, чтоб правильно подобрать слова.

Я это знаю, потому не тороплю.

Время есть.

Я надеюсь, что есть.

— По текущим проектам вопросов нет, я еще раз перепроверил. — Ар начинает говорить, медленно, размеренно, — смена власти нам никаким боком. Интереса к бизнесу со стороны Москвы не наблюдается, никаких шевелений ни на каком уровне. Им не до нас, у них сейчас чистка, то да сё, сам понимаешь. С нами им выгодно дружить.

Киваю.

Выгодно, да.

Если начать меня трогать, то может неудобно получиться. И новый мер съедет, так толком и не заехав в свой кабинет.

— Дальше… По конкурентам, — продолжает Ар, — их по-прежнему нет. И не предвидится. Амран, который планировал заехать в начале лета, поменял стратегию, в связи с международной обстановкой. Ну, ты в курсе.

Снова киваю.

Да уж, международная обстановка нам только на пользу пришлась. Подъем производства, потому что стали больше обращать внимание на местных производителей, расширение, а значит, и создание новых рабочих мест, площадок для бизнеса и так далее.

Короче, все в плюсе.

Мой огромный холдинг, сейчас насчитывающий уже более ста предприятий, только растет и ширится. Уже на три соседних области расползлись, и дальше тоже хотим.

И, самое главное, по собранной Аром аналитике, у нас нет никаких проблем с расширением!

Все только счастливы, что мы приходим!

И строительные, и продукты, и автозапчасти! А удобрения мы и без того на всю страну продаем, потому что лидеры в этой сфере!

— Не могли кого-то проморгать? — на всякий случай уточняю я, намекая на историю шестилетней давности, когда со мной пытались грязно играть сразу с двух сторон. До сих пор последствия расхлебываю!

— Проморгали, как видишь, — невесело усмехается в бороду Ар, — Жека-то не с неба свалился…

— Кстати…

— Нет. Не удалось конечного заказчика отследить. Этого урода наизнанку вывернули, но он — просто пешка. Нихрена не знает. Те данные, что сливал на сторону… Это просто набор невнятных сведений, не особо интересных. Знаешь, полное ощущение, что его тоже тупо втемную лошили. Кидали странные задания, чтоб растормошить и покрепче привязать одновременно. А потом кинули серьезное дело. С Аней, я имею в виду. И вот тут вообще непонятно, чего хотели… Девку эту нашли буквально тем же утром, Сонный тот бордель вверх тормашками перевернул, мамка их не знает ничего, девка — старая уже, давно работает, самая обычная проститутка.

Только на Аню похожая сильно. Со спины, по крайней мере.

Совпадение, надо же…

— В тот день у тебя не было особых встреч, не было ничего, от чего тебя надо было бы стопроцентно отвлечь, — продолжает рассуждать Ар, я опять киваю.

Эту тему я уже прокатывал в голове.

И пришел к тем же выводам, которые сейчас, похоже, озвучит мой друг.

— Знаешь, есть ощущение, что просто решили поймать момент. Типа, все сложилось удачно настолько, что можно рискнуть, попробовать тебя подставить. Динамичные решения, на волне просто. Ведь, при определенной удаче, ты мог бы этого мужика положить там. И тогда…

Да, тогда были бы проблемы.

Чиновник из департамента, конечно, не самая большая шишка, но и не рухлядь, которую никто искать не будет. Да и вообще… Я с некоторых пор белый и пушистый. Если меня на трупе словят, то…

Тот, кто это все провернул, рискнув, не пожалев прикормленного Жеку, явно меня неплохо знает.

— Они знают твою реакцию на Аню, Хазар, — озвучивает мои мысли Ар, — они знают все о твоих перемещениях, твоих делах и, что хуже гораздо, о перемещениях и делах Аньки, Аленки и Ваньки. И вот это — самое хреновое, Хазар. Они откуда-то все про нас знают. А у нас даже наметок нет, откуда ноги.

Глава 17

— Ну и сколько мы тут будем сидеть? — Ванька, медленно вертясь на кресле, лениво бросает теннисный мяч в стену, ловит его, снова бросает… И крутится дальше.

Я отрываюсь от экрана ноута, щурюсь на сына. С удовольствием щурюсь, несмотря на его кислую физиономию и показательное бесячее равнодушие в глазах.

Вырос, волчонок.

Высокий стал, меня догнал уже, и с каждым годом все больше и больше на меня похож. И взгляд такой же жесткий, с вызовом постоянно. Раздражается на пустом месте, границы свои отстаивает, как говорит Аня.

Подросток, что с него взять… Не, когда я был в его возрасте, борзоты в роже светилось больше, однозначно.

Но тогда по-другому нельзя было. Требовалось сразу показать, что мне на всех похрен, и что я никого и ничего не боюсь.

А для этого следовало смотреть прямо, сразу с наездом. И вести себя так же.

Чем более серьезным зверем ты кажешься, тем меньше у остальных возникает желания тебя цеплять.

Я это с щенячьего молочного возраста усвоил, когда без разговоров бил всякого, кто пытался пристать. Очень скоро все всё уяснили. И перестали пытаться.

А потом…

Правильно говорят, сначала ты работаешь на авторитет, а потом авторитет на тебя.

К возрасту Ваньки маска холодного, готового на все звереныша, выработанная с ранних лет в детдоме, намертво приросла, в душу впечаталась.

Не скажу, что мне стало легче жить, просто на многих уровнях отпала необходимость доказывать что-либо.

Хорошо, что у моего сына такой необходимости нет.

Потому и лицо поспокойней. И взгляд пооткрытей.

И я рад этому. Никому на свете, а уж тем более, моему сыну, не пожелаю той судьбы, что у меня.

Сейчас Ванька ведет себя борзо, конечно. Он никогда пай-мальчиком не был, гены не те, и Ане пришлось нехило попереживать, когда мы перевели его в другую школу, нормальную, а не районную, с диким процентом плохо говорящих по русски детей.

В этой новой школе пришлось несладко, Ванька — не сахарок ни разу, были сложности с одноклассниками, которые пришлось решать. К тому же, никто не знал, что я — отец Ваньки, хотя фамилию мою он согласился взять. Не сразу, тут тоже повоевали, да…

Усмехаюсь невольно, вспоминая, какие были баталии, когда вообще встал вопрос о смене фамилии. Аня как раз с животом ходила, вся такая шустрая, серьезная. Красивая очень.

И секса хотела постоянно.

А, так как никаких альтернатив, кроме меня, у нее не было тогда и вообще больше никогда не будет, то…

То это было хорошее время.

И даже фестивали Ваньки с новыми одноклассниками воспринимались как-то благодушно, что ли…

— У меня, вообще-то, занятия, — цедит Ванька раздраженно, — скоро соревнования…

— Здесь на первом отличный спортзал, — отвечаю я спокойно, — с бассейном. Для поддержки формы сойдет.

— А спарринги? — резонно возражает Ванька, — и вообще… Можно подумать, кто-то рискнет в клуб твой сунуться!

— До клуба еще доехать надо, — тихо говорю я, скроля на экране новые данные.

Ничего цепляющего.

Вообще.

И Ар ничего не поймал, а ему можно в этом вопросе доверять. Кому, как не ему?

Но деньги Жеке перечислялись. И информацию о моих связях и передвижениях он куда-то сливал.

Значит, есть что-то, чего мы не видим.

— Па-а-ап…

Папой Ванька стал меня звать примерно через три года после нашего знакомства.

И это как-то так легко произошло, незаметно, что я даже не припомню момент, когда это случилось в первый раз.

Но до сих пор приятно царапает от каждого его “пап”, протянутого ломающимся подростковым баском.

Обдумываю ситуацию.

В конце концов, невозможно тупо залечь на матрасы. У детей есть своя жизнь, у Ани работа, от которой она не откажется без серьезных причин.

То, что сейчас происходит, ей не кажется серьезным.

Очередной приступ моей паранойи, по ее мнению.

Конечно, я могу тупо запретить им покидать дом, и, будь у меня хоть немного данных о сути происходящего, так бы и сделал.

Но проблема в том, что, после случившегося, очень и очень долго может ничего не происходить. Будь я на месте тварей, устроивших все это, то сейчас тупо зашухарился бы и сидел, как мышь под веником. И ждал удобного случая… Для чего?

Откуда ждать удара?

Родные — самая вероятная цель.

Тот, кто это все сделал, знает, что только угроза моим близким может свести меня с нужных рельс, заставить совершать ошибки, делать что-то, не думая о последствиях.

Искушение запрятать Аню с детьми в бункер велико настолько, что едва сдерживаю себя от этого шага.

Если спрячу родных, то твари затаятся сто процентов.

Они так в напряге, потому что Жека вперся.

И явно ждут следующего моего движения. Может, и как раз этого. Раньше я бы не задумался, слишком страшно даже представить себе мир, в котором нет Ани. Или Аленки. Или Ваньки.

Сразу хочется убивать, вот честно.

Сжимаю мышку сильнее, чем нужно, слышится хруст. Разжимаю пальцы, кроша на коврик остатки пластика.

— Пап… Чего-то происходит, да? — Ванька перестает крутиться, подкатывается к моему столу, кладет локти на столешницу, — опять? Аня не просто так на измене?

— Не просто так, — киваю я. Все же, Ванька — моя копия в молодости. И по мозгам, пожалуй, покруче меня будет. Уж в том возрасте, точно. Ему вполне можно в общих чертах обрисовать картину.

Просто, чтоб тоже поглядывал.

Был настороже.

В двух словах объясняю ситуацию.

Ванька сидит, задумчиво пялясь в окно.

Потом поднимает на меня взгляд:

— Слушай, а того мужика, что меня с Аней шесть лет назад гонял, проверяли?

— Шишка? — хмурюсь я, — он на зоне.

— И когда это мешало? — усмехается Ванька.

Я открываю рот, чтоб сказать, что Шишок, моими стараниями, давно под шконкой и никакого авторитета не имеет там, и уж тем более не имеет никакой возможности сделать мне что-то…

И ничего не говорю.

Потому что… На сто процентов этого исключить нельзя. А я исключил, навсегда списав Шишка со счетов.

— Не, я не говорю, что факт, — кивает Ванька, поняв по моему взгляду, что слова правильно легли, — но…

— Да, проверить не помешает, — договариваю я за него, параллельно набивая приказ Сонному. И Ару сразу же.

— Ну так чего? Я могу на занятия ездить? — дожимает Ванька свою линию.

Цепкий, как клещ.

— Да, — киваю я, решив, что смысла в полной изоляции реально нет, мы не крысы, в конце концов. Какой пример сыну подаю? — Но посматривай. Аленка дома посидит.

— И детсад целее будет… — усмехается белозубо сын, давая понять, что эта история со штурмом детского сада из-за того, что Аня засиделась с колледжной подругой, ему известна.

Кто трепанул-то? Сомневаюсь, что Аня, она на темы моего поведения с сыном не разговаривает, чтоб авторитет не ронять. Как с самого начала повелось, так и идет. Наедине много чего мне может сказать. Только от нее такое и терплю, вот честно. Но сыну моему ни одного плохого слова про меня. Никакого осуждения моих действий.

— Кто сказал? — хмурюсь я.

— Аленка трепанула, — смеется Ванька, — прям в подробностях!

— А она поняла, что ли?

— А ты думаешь, она — дура? Она моя сестра, так-то, и дочка Ани. Откуда дуре взяться?

Киваю.

Что есть, то есть.

Надо же, растут дети. Давно ли Аленка смешной куклой была, в чепчике с ушками?

А теперь уже девушка, все понимающая, да еще и делящаяся информацией…

— Она тебе говорила, что у нее жених в группе? — спрашивает Ванька.

— Чего???

Так… Вот дочь точно дома посидит пока!

А этого… жениха я еще разъясню.

Глава 18

— Слушайте, я не смогу на совещание сегодня, — Анин голос, негромкий, чуть-чуть нервный, заставляет затормозить перед входом на кухню.

Я не то, чтоб подслушивать собираюсь, просто не хочу мешать разговору.

Да и Аня после неудавшегося штурма детского сада немного расстроена… Мягко говоря.

Начнет еще напрягаться.

А у меня и без нее море напрягов.

— Да, занята. С ребенком. Я думаю, ничего не случится, если он без меня осмотрит новый корпус! В конце концов, зачем я там вообще? — она повышает голос, подходит к окну, задумчиво трогает пальцами тяжелую штору.

А я смотрю на ее точеную фигурку, на ярком фоне окна — тонкую, хрупкую, словно статуэтка из драгоценных металлов. Короткие светлые волосы в хулиганском беспорядке, острая искра камня в сережке, худые жесткие плечи. Джинсы и свободная футболка.

Вообще не в моем вкусе женщина.

Взгляд отвести невозможно.

— Пусть все недочеты, которые есть, вносит в протокол… Ну а мне-то что? Так, я не пойму, нам есть, чего опасаться? Нет? Тогда чего вы паникуете? Господи, Валентина Викторовна, да отучайтесь вы уже перед проверяющими на полусогнутых ходить! — раздраженно проводит пальцами по затылку, ероша короткие волосы, — сколько можно? У нас все чеки, все протоколы, все, что надо, есть! Пусть смотрит, проверяет, изучает! … А мне надоело, что каждый столичный прыщ считает, что ему тут должны задницу лизать! Вот прямо такими словами, да. А я не претендую! Что? Его особое пожелание? Что?

Аня молчит, слушая нервный высокий голос в трубке.

Интересно… Это кто же ее там прессует? Вызывает на работу?

Сонному надо дать наводку, пусть дополнительно проверит. А то вопрос безопасности Ани был на Жеке…

Проверяющий… Уж не тот ли, что проститутку себе в номер заказывал, так похожую на Аню?

Если он, то прямо интересно, какого черта еще в городе? И какого черта ему Аню надо?

Ответ на оба вопроса вполне однозначный.

Стискиваю челюсти, усилием воли прогоняя красное марево перед глазами.

Это у меня только на Аню и детей такая реакция. Стоит просто представить, что им кто-то может угрожать, и все. Башню рвет мгновенно.

Но за последнее время эти срывы что-то участились. И здесь дело даже не в том, что какая-то игра ведется против меня, сколько в самой моей ответочке на эти импульсы.

Вообще неконтролируемой.

Старею, что ли?

— Так, Валентина Викторовна, — жестко прерывает Аня свою собеседницу, — вы кто? В смысле, должность какая? Заместитель главного врача по экономическим вопросам, так? А я? Я — старшая медсестра и временно, подчеркиваю, временно исполняющий обязанности заместитель главврача по детству. Почему я должна выходить в свой выходной на непонятное совещание с непонятным чиновником-проверяющим, к которому я отношения не имею, объясните мне? У него есть вопросы по моей работе? Нет? Ах, я должна…

Больше Аня ничего не успевает сказать, потому что я подхожу и аккуратно вынимаю трубку у нее из пальцев.

Она, сначала резко шатнувшись в сторону, мгновенно приходит в себя и тянется, чтоб забрать обратно телефон, но я не позволяю.

Одной рукой перехватываю ее за талию, прижимая к себе спиной, а трубку подношу к уху.

— Как там тебя? Валя, да?

— Кто это? — визгливый женский голос заставляет поморщиться и остро пожалеть, что на том конце не мужик. С мужиками говорить проще.

— Это муж Ани, — коротко представляюсь я, — Тагир Хазаров меня зовут.

Делаю паузу, позволяя нервной бабе сдать назад и осмыслить услышанное. Мое имя — моя визитная карточка. Обычно никаких уточнений не требуется.

Судя по легкому испуганному бульканью в трубке, мою визитку приняли во внимание и впечатлились, потому продолжаю:

— У Ани сегодня и завтра выходной. — Аня дергается, безуспешно пытаясь вырваться, что-то сдавленно шипит сквозь зубы, но я лишь крепче сжимаю ее поперек талии, наклоняюсь, не сдерживаясь, втягиваю ноздрями одуряющий аромат ее волос, — все вопросы в рабочее время. И совещания тоже. Если кого не устраивает, то претензии в письменном виде. Мои… адвокаты разберутся. Если кто сильно хочет видеть Аню, тоже… разберутся.

После этого нажимаю отбой, отбрасываю трубку и, не в силах унять зверя внутри, жадно кусаю доступную мне сейчас тонкую шею. Там, где татушка. Как меня прет до сих пор от этого местечка!

Как в самый первый раз, когда Аня спала в кресле, в моем доме, а я, словно маньяк, трогал и трогал ее, гладил эту татуху, едва сдерживаясь, чтоб не перехватить тонкую шею, не сжать в кольце своих пальцев…

— Та-тагир! — Аня возмущена, напряжена, цепляется мне в запястье, силясь вырваться, но я, окончательно дурея, лишь покрепче перехватываю уже обоими руками, втискиваю в себя и одновременно делаю шаг вперед, прижимая ее к оконному стеклу.

— Боже… Тагир! — Аня растерянно упирается ладонями в холодное окно, пытается повернуть голову, посмотреть мне в глаза, но я не позволяю. Слишком сладко кусать ее, тонкую, беспомощную, растерянную моим напором. И слишком я злой сейчас.

Какой-то там урод хочет видеть мою женщину, да?

Как… интересно. И неосмотрительно… Неужели, его не предупредили насчет нее? И насчет меня? Неужели, эта Валя, мать ее, заместитель главврача, не в курсе, кто такая Аня? Каким образом столько людей не знают, что мое трогать нельзя?

Где я потерял контроль?

— Тагир! Тагир! — Аня, уже понимая, что я не в себе и не тормозну сейчас, панически дергается в моих руках, уговаривает, пытаясь воззвать к разуму, — дети дома, Тагир! Ваня! Аленка! Войдут…

Последнее слово у нее получается уже со стоном.

Я ощущаю, как дрожит моя женщина, как подламываются у нее колени, и тут же, не теряя времени, подхватываю ее на руки и несу в спальню.

Потом я буду выяснять имена тех смертников, что решились поиграть со мной в такие тупые игры. И с Аней, нихрена мне не рассказывающей, что ее, оказывается, на работе щемят по-серьезному, тоже потом поговорю.

— Тагир, прекрати! — Аня приходит в себя, упирает ладони мне в грудь, тревожно оглядывается, боясь, что на пути нашем появится кого-то из детей. — Это не смешно, Тагир!

— Не смешно, — соглашаюсь я, пинком открывая дверь в мою спальню.

Глава 19

Моя квартира занимает весь семнадцатый этаж. Дофига комнат, здоровенная терраса, можно целый взвод разместить, и люди даже встречаться друг с другом не будут.

Потому Аленку с няней Викой вижу уже только вечером, когда выхожу на террасу покурить и посмотреть на закат.

Аня спит, замученная нашим долгим “разговором”. Практически посреди процесса вырубилась.

А меня все еще кроет.

Не могу спокойно смотреть на нее, дышать рядом тяжело.

Слишком остро, дурманит.

Эта женщина — сплошной дурман, когда она рядом, мозги отключаются. И время эту реакцию вообще не сглаживают. Должно бы, но нет.

Словно в юности, когда ходячий тестостерон был, мозги закипали по поводу и без. Но и тогда помогал спорт, да и занятия были такие, что тестостерону находилось, куда сливаться.

А сейчас ведь ничего не помогает.

Кидаю взгляд на ее тонкую шею со следами моих губ и пальцев и шумно выдыхаю от очередного щемящего острого прилива возбуждения. Черт…

Подхватываю сигареты и выхожу на улицу.

— Папочка! — пищит с другого конца террасы моя дочь.

Поворачиваюсь, невольно расплываясь в улыбке.

Тоже странное ощущение. До сих пор странное.

Вспоминаю, как в самом начале, когда она только родилась, у меня с непривычки болели мышцы лица… Даже не сообразил сразу, что к чему.

Только потом, время спустя, укачивая Аленку на руках, случайно поймал свое отражение в зеркале, и замер, с удивлением изучая чуть дурноватую усмешку на совершенно неприспособленном к такому лице.

Тогда мне даже не по себе стало, слишком уж физиономия показалась дикой.

А дочери ничего, все заходило, все нравилось.

Она отвечала на мою усмешку, зеркалила, радостно раскрывая беззубый ротик. А потом и смеяться научилась, заливисто так, заразительно настолько, что поневоле улыбался в ответ.

Каз ржал, папулей дразнил… А потом мы с Аром над ним стебались, когда Софийка родилась у него. И над выражением его рожи, непривычно умиленной и гордой.

Потому что сыновья — это все же другое.

Сын — это отражение тебя. Это гордость, постоянный поиск себя в таких знакомых чертах, радостное узнавание, понимание того мальчишки, каким сам был когда-то. То, что тебя продолжит.

А дочь… Дочь — это чистый свет.

Вот он, мой свет.

Бежит ко мне, раскинув ручки.

Смешные рожки из волос на голове, юбка розовая, пышная. И длинная футболка черного цвета с агрессивным рисунком. Скелет там, что ли?

— Папочка! — Аленка с разбега прыгает мне на руки, прижимается, — смотри! Куколка!

В ее руках — тот самый экспонат с прозрачной пластмассовой кожей и набором вынимающихся внутренностей. Она крутит им перед моим лицом, принимается пояснять что-то про операцию, наркоз и прочее.

Машинально отмечаю, что набор внутренностей неполный. Навскидку, сердца не хватает и легких.

— А остальное где? — киваю на пустую грудь игрушки.

— Папочка! — закатывает глаза Аленка, становясь при этом невероятно похожей на своего брата снисходительной мордашкой, — ну я же говорю! Была операция! Транс… пралтация! Вот!

— И куда трансплантировала?

— В зайца! Ему нужнее.

— Тагир Хасанович, добрый вечер! — Вика подходит, не торопясь, давая нам с дочерью время для разговора.

Киваю.

Серьезная, очень профессиональная, хотя у меня другого персонала быть не может, Вика с Аленкой уже четвертый год. С того момента, как Аня перестала кормить грудью и попросилась выйти на работу.

Отбор был на эту вакансию, помню, как в Кремль…

— Что это за футболка? — киваю я на черную фигню с черепом.

— Это Ванина, — хмурится Вика, — Алена нашла в шкафу… Не смогли уговорить отдать.

— Ваньке она мала уже… — прикидываю на глаз размер.

— Да, — кивает Вика, — случайно затесалась…

— Опять к брату в комнату залезла, коза? — щекочу я дочку, она заливисто хихикает и размахивает своим игрушечным донором органов.

Аленка обожает брата, когда он дома, ходит за ним хвостом. И постоянно тусит в его комнате, чего не позволяется никому из нас. Даже Ане.

Но перед Аленкой никакие двери не устоят.

— В садик в этом пойду! — заявляет Аленка, — будет круто!

На мгновение представляю лица воспитателей, когда дочь придет вот в этом жутком прикиде, и усмехаюсь. Фамильные черты налицо. Умеет привлечь к себе внимание.

— В садик пока не будешь ходить, дома побудешь, — говорю ей.

— Ну-у-у… А гимнастика?

— И гимнастика пока подождет…

— Ура!!! И музыка?

— Музыка — нет.

— У-у-у-у…

— Зато скоро приедет Маруся, будете опять рисовать.

— Круто! Все, я пошла!

Аленка, резкая, как все мелкие, уверенные в себе дети, выкручивается из моих рук и бежит обратно в другой конец террасы, там, где у нее устроена небольшая детская площадка.

— Лариса Михайловна сказала, что ужин через час, — говорит Вика.

— Да, хорошо.

Няня уходит к Аленке, а я облокачиваюсь на перила, закуриваю и смотрю на город задумчиво.

Где-то там, в этом скопище домов и людей, сидит тварь, которая угрожает моей семье. Не мне даже, к тому, что кто-то постоянно копает под меня, я уже давно привык. Это нормально в моем мире.

Но вот то, что этот неопознанный “кто-то” трогает моих…

Это заливает сердце мертвенным холодом. Ни одного мгновения не забуду и не прощу.

Щурюсь на вечернюю дымку, словно в прицел.

Ну, где ты там, тварь?

Проявляйся уже.

Глава 20

— Смотри внимательней, Вань, — голос жены Каза, Маруси, доносится из игровой, — ничего не напрягает? Не цепляет глаз?

— Ну… — в голосе Ваньки задумчивость и легкая неуверенность, — тени, что ли?

— Умничка, — радуется Маруся, — смотри вот здесь, справа…

Я заглядываю в игровую, сейчас превращенную в мастерскую.

Маруся, стоя ко мне спиной и чуть склонившись над мольбертом, внимательно отслеживает, как Ванька что-то выводит карандашом на листе белой бумаги.

Чуть в стороне, сосредоточенно щурясь, сидит с палитрой Аленка. У нее — взрыв красок на холсте. Розовые, сиреневые, бирюзовые тона. Глаз радуется.

С другого края, специально подальше от Аленки, чтоб не было драки, расположился старший сын Каза, темноволосый, дико похожий на папашу Андрюха. Он быстро черкает в альбомном листе фломастерами.

И у самого окна, в тени дымчатой легкой занавески, в манежике лежит на животике дочь Каза, двухлетняя Софийка.

И тоже рисует! Растопыренными пальчиками. Правда, больше на себе и на манежике, чем на листе. Лист она рвет. Но прямо очень творчески у нее это получается, ничего не скажешь.

В мастерской, яркой, залитой солнечным светом и воздухом, нереально тепло и уютно. И все жутко заняты.

Я смотрю на детей, увлеченных процессом, на хрупкую женщину своего брата, с карандашом в темных кудрявых волосах, и словно оттаиваю душой. Повезло Казу. Впрочем, он всегда был на редкость везучим засранцем. Столько проблем вечно на свою задницу находил, никто из нас троих таким похвастаться не мог. И из всех передряг умудрялся выбраться.

На лайте, на привычной только ему бесноватой безбашенной харизме.

У меня так никогда не получалось.

У меня все — через препятствия, которые проходишь тупо на нерве и зубовном скрипе.

И все, что я сейчас имею, отвоевано у судьбы в таких сражениях, что иногда кажется нереальным.

Эта теплая комната в моем доме — нереальная.

Дети, с солнечными бликами, запутавшимися в волосах, тоже нереальны.

Их маленький уютный мирок — нечто хрупкое настолько, что становится на мгновение страшно. Я, как никто другой, знаю, как быстро это все можно поломать, разрушить.

Как легко одним движением сорвать с их лиц умиротворение и радость.

У меня никогда не было такой комнаты.

Такого солнечного света, пронизывающего, кажется, каждую клетку тела, насыщая ее энергией.

Да и рисовать мне приходилось нечасто в моем далеком детстве… И уж явно не с такой учительницей, одинаково умеющей заинтересовать и вполне взрослого парня, и шустрого не по возрасту четырехлетку, и гордую шестилетнюю принцессу, и свободолюбивую двухлетнюю мелочь.

Моим детям повезло.

И я сделаю все, чтоб это их везение, этот их маленький мирок, никто не мог разрушить.

Наверно, я как-то слишком уж пристально смотрю на детей, потому что чуткая Маруся вздрагивает и поворачивается ко мне.

Открывает рот, чтоб поздороваться, но я качаю головой и отступаю в темноту коридора.

— Так, не отвлекаемся, — командует Маруся, — Вань, посматривай за ними.

Ванька что-то нечленораздельно согласно бубнит, не отрываясь от холста.

Маруся выходит за мной в коридор, прикрывает дверь.

— Привет, — улыбается она, — что такое?

— Ничего, — отвечаю я, — не знал, что вы тут.

— Ну, а где нам быть? — пожимает плечами Маруся, — Каз с утра умотал по делам…

Снова киваю. В курсе, Каз со вчерашнего дня, как приехали, так и загрузился. Роет землю сразу по местности. Он не умеет ждать, высчитывать, терпеливо и методично, как тот же Ар, сейчас окопавшийся в моем кабинете с ноутом и Сонным.

Своих мелких Ар не потащил ко мне, оставил дома, под присмотром Ляльки.

— Ляля скоро поднимется, — словно слышит мои мысли Маруся, — у нее мальчики еще спят. Будем пейзажи учиться рисовать…

Комментариев моих тут не требуется, потом еще раз киваю, разворачиваюсь и иду обратно в сторону кабинета.

— Тагир, — догоняет меня тихий голос Маруси.

Поворачиваюсь, смотрю вопросительно.

— Это все… — она делает паузу, видимо, соображая, как лучше подобрать слова, — надолго?

Я смотрю на нее пару секунд, не зная, что ответить.

Неправду? Правду? Промолчать?

Прежний я точно промолчал бы. Потому что вопрос тупой откровенно и бессмысленный. Я не гадалка, чтоб тут языком молоть.

Но Маруся — женщина моего брата. Пусть некровное, но наше родство куда серьезней.

И она сейчас тревожится, переживает.

А еще она — куда более открытая, чем Аня. Может словами через рот проговаривать свои опасения. Не боится задавать вопросы. И, в отличие от той же хитрой Ляльки, как-то легко приняла и прошлое наше, и настоящее тоже. Не пытается все время утащить Каза из компании, как-то ограничить его, привязать мелкими детьми к подолу и дому…

Короче, заслуживает уважения.

Но врать я не собираюсь, потому отвечаю то, что думаю:

— Не знаю.

Она молчит, переваривая ответ, затем кивает и заходит в мастерскую.

А я иду в кабинет.

По пути приходит дозвон с пункта охраны внизу.

— Хазар, тут училка по английскому.

Проверяю расписание, скинутое Аней пару дней назад. Да, урок английского у Ваньки через десять минут.

— Проверяйте и пропускайте.

Через пять минут мелодично звонит домофон, Михална идет открывать.

— Какой у вас фейс-контроль, надо же, — слышу женский голос, — как в Кремль…

Михална у меня — женщина немногословная, попусту болтать не привычная, и уж тем более — обсуждать с посторонними особенности охраны, потому отмалчивается.

Выхожу в вестибюль, встречать нового для себя человека, который будет допущен к самому дорогому, что имею.

Пока иду, вспоминаю, что знаю про репетитора. Двадцать девять, с десяти лет жила в Лондоне, практически, носитель языка. Научная степень, что-то там по филологии английского.

Рекомендации, отзывы, проверка перекрестная несколькими службами… Все в норме.

В вестибюле торможу, рассматривая круглый зад, обтянутый строгой, но нихрена не оставляющей простора для воображения юбкой…

Все в норме, да…

Словно почувствовав мой взгляд, репетиторша поворачивается, испуганно раскрывает рот, затем улыбается растерянно:

— Ой, простите… Ремешок у туфли перекрутился… — и выдыхает, чуть жалобно сведя брови, — больно…

Н-да…

Спереди тоже все в норме.

Надо выяснить, кто принимал окончательное решение по ее кандидатуре. И проверить этого проверяющего.

Глава 21

— Анастасия, — улыбается репетиторша, и я подмечаю, что, кто бы там ее ни прислал, к вопросу он подошел грамотно.

Улыбка такая, какая должна быть, ни кокетства, ни поиска в глазах, характерного для бабы в охоте.

Типа, спокойная, типа, профессиональная. Типа.

Л-ладно…

Киваю, хотя Анастасия ожидает наверняка, что представлюсь. И вообще как-то на нее среагирую. Плохо подготовили, если ожидает?

Разворачиваюсь и иду обратно по коридору, в мастерскую.

— Иван, — тихо вызываю сына к себе.

Он разворачивается, смотрит вопросительно.

Кивком вызываю его из мастерской, естественно, обращая на себя внимание остальных детей.

— Папочка! — радуется мне неугомонная Аленка, — папочка!

Черт, каждый раз, словно легким перышком по душе от этого. Надо же… До сих пор удивляет, что у меня там, внутри, вообще хоть что-то способно так тонко отзываться… И хочется это все запрятать подальше, чтоб никто никогда не нашел. Грязными лапами не коснулся.

И девочку мою тоже хочется запрятать.

Она такая нежная, бежит ко мне, маленькая, беззащитная. И мир вокруг…

Подхватываю ее на руки, таю от ласковых ручек и мокрого поцелуя в щеку, отпускаю обратно:

— Иди, рисуй. Маруся, — жена Каза, занятая отмыванием самой мелкой художницы, смотрит на меня, — пусть пока еще тут посидят. И Ляле скажи, чтоб лишний раз не шарахалась с мелкими.

Маруся кивает и отворачивается, не задавая лишних вопросов. Вот, все же, правильную бабу выбрал мой брат.

Сын выходит в коридор, прикрываю дверь мастерской, смотрю на него.

С удовольствием смотрю, надо сказать.

Парень вымахал с меня ростом уже.

И крепкий, жесткий такой стал. Тоже в меня. Я, конечно, в свои пятнадцать пожестче был, но там влияние среды, как сказала бы Аня. Нельзя было по-другому.

Ваньке можно.

Но не нужно.

Среда, она такая тварь… В любой момент поменяться может. И повлиять так, что мало не покажется.

— Ты училку по английскому знаешь свою?

— Не, — пожимает плечами Ванька, — в первый раз сегодня занятия будут.

— Откуда взялась? Кто навел?

— В классе… — Ванька, понимая, что я вопросы просто так не буду задавать, собирается, морщится, вспоминая, — Королев. У него сеструху она готовила. И вытащила на Лигу Плюща. За два года.

Молчу.

Университеты Лиги Плюща, это, конечно, круто. Там уровень языка должен быть охрененным. Как и количество бабла у родителей, решающих пристроить отпрыска в такое заведение. Не то, чтоб я подробно изучал, но посматривал. Сын растет, надо определяться, куда двинется дальше…

Лигу Плюща мы бы потянули, конечно же… Если б оно нам надо было.

— Королев… — вспоминаю я, — это… Агрохолдинг “Птицеферма”?

— Не знаю… — Ванька снова жмет плечами, — наверно… Леха — тот еще придурок… Слушай, а чего спрашиваешь? Ее же сто процентов проверили вдоль и поперек? Есть проблемы?

— Пока нет… — я раздумываю, что делать дальше, что говорить сыну, так, чтоб без напряга для него. А то начнет загоняться, перепроверять. Он у меня пуганый. И осторожный. — Просто… Не болтай.

— Обижаешь… — независимо хмыкает Ванька.

— Нет, — я жестко смотрю ему в глаза, — просто…

— Неспокойно? Так, может, ну ее нафиг? Без английского обойдусь…

Ну да, очень он радостно и с готовностью это предлагает. А Аня мне голову откусит, если я еще одного репетитора забракую. И без того высказывала, что мои проверки людей пугают.

— Нет, иди занимайся. Не расслабляйся просто.

— Было бы легче, если б ты сказал мне, на чем конкретно не расслабляться.

— Если бы я сам знал…

— Ладно, — после паузы выдает Ванька, — я пошел.

Он уходит в кабинет для занятий, который я им с Аленкой оборудовал пару лет назад, когда стало очевидно, что к нам будут приходить посторонние люди в дом. И нехрен этим посторонним мотаться по спальням моих детей.

А я добираюсь, наконец, до кабинета, сгоняю со своего места Сонного и разворачиваю к себе здоровенный монитор, выводя камеры наблюдения на главный экран.

— Ого, — Сонный присвистывает, изучая круглую задницу репетиторши, обтянутую узкой юбкой, — нихрена себе, училка.

Ар отрывается от ноута, поднимает взгляд на экран монитора.

Молчит.

И я молчу.

И Сонный.

Училка, что-то указывает Ваньке в тетради, наклонившись и оттопырив зад.

Мы внимательно наблюдаем за этим.

А потом за тем, как она садится рядом и что-то включает на ноуте, какой-то учебный фильм.

И вот не нравится мне, как она сидит рядом с ним.

И как он на нее смотрит.

— Знаешь, — после долгого молчания, задумчиво говорит Сонный, — по фотке и видео, она немного другое впечатление производит…

— Кто проверял? — спрашиваю я, наблюдая, как училка встает, поворачивается спиной к Ваньке, принимается что-то писать на специальной доске, а сын внимательно изучает область пониже спины.

— Я, — говорит Сонный. И тут же поправляется, — не то, чтоб проверял, но проверял данные, которые прислали…

— Плохая работа, — я отрываюсь от экрана, смотрю на Сонного. И тот немного бледнеет.

— Понял. Исправлю.

Киваю, решив, что этого пока что хватит.

В конце концов, вдруг все в порядке, а у меня просто паранойя прогрессирует, как иногда говорит Аня… Нельзя всех и вся подозревать. Хотя, нет. Можно. И нужно. Особенно, когда дело касается того, что тебе дорого.

— Главное, чтоб Ляля ее не просекла, — выдает неожиданно Ар, мы поворачиваемся в его сторону, и он, чуть смутившись. добавляет, — может расстроиться…

Мы также молча отворачиваемся обратно, не комментируя. Что тут скажешь? Его мимимишная Ляля — реально оружие массового поражения, если вдруг что-то начинает угрожать ее семье. Причем, со сбитым прицелом, потому что не знаешь, в каком направлении упадет и кого зацепит.

Размышления на эту тему прерывает телефонный звонок.

— Хазар, — голос Миши, странный, словно бы растерянный, заставляет замереть и напрячься, — тут Аня…

Встаю, и Сонный с Аром, глядя на мое выражение лица, тоже встают.

— Короче, она тут… — бубнит Миша, заставляя меня сильнее сжать трубку и мысленно пообещать себе не убивать при встрече этого тугодумного придурка, — плачет…

Так…

Глава 22

Аня плачет.

Сидит на скамейке в зеленом больничном парке, такая маленькая, хрупкая. В голубом медицинском костюмчике. Волосы светлые ветер ворошит.

Сидит, не шевелясь, смотрит прямо перед собой. А по щекам слезы текут. В паре метров от нее взволнованно переминается с ноги на ногу Миша. Держит в лапах бутылку с водой, стакан с кофе… Ближе не подходит, просто шею вытягивает, стараясь рассмотреть Анино лицо.

Очень сейчас на жирафа похож. И мордой, и, особенно, ее выражением.

Всю картину охватываю целиком, на мгновение торможу, переводя дыхание. Ощущаю, как сердце в груди лупит по ребрам, потому что, похоже, все эти минуты, что мы мчали сюда с дикой скоростью, я не дышал.

Не подгонял бешено рулившего Каза, очень кстати попавшегося мне навстречу, когда из кабинета вылетал. Не реагировал на Сонного, тише мыши сидевшего рядом в машине.

Есть в жизни моменты, когда надо просто перестать быть. Переждать их. Потому что сделать ты ничего не можешь.

Я ничего не мог сделать на расстоянии.

И потому просто пережидал, аккумулируя силы.

И вот сейчас, увидев полную отчаяния фигурку своей женщины, я лишь на мгновение торможу. Исключительно для того, чтоб собраться. Перед чем-то.

Неминуемым.

И, скорее всего, на редкость хреновым.

Потому что Аня моя — вообще не из тех, кто плачет. Она в самых жутких ситуациях себя в руках держала. Всегда. А этих ситуаций было прилично, в том числе, и благодаря мне.

Но Аня, стойкий оловянный солдатик, умеет себя контролировать.

Когда-то именно это меня в ней и удивило, кстати. Зацепило.

Мой взгляд, мой напор мало кто мог сдерживать, особенно, из незнакомых, впервые увидевших меня людей. А женщины вообще на инстинктах невольно отступали, покорно ложась в ноги так, как как мне требовалось. Ну, или на колени становясь. Эта сфера жизни никогда в моей реальности не доминировала. Просто потому, что всегда хватало. И ни одного раза не было, чтоб заинтересовало настолько, что захотелось… Продолжить больше пары раз.

С Аней — захотелось.

Она единственная на меня смотрела, не отводя взгляда. Моргала, расширяла в испуге и волнении зрачки своих светлых острых глаз, нервно дрожала ресницами. Но смотрела. Держала взгляд.

А его не каждый мужик удержит.

Я это тогда, во время первой встречи нашей, отметил, конечно, но не особо заострил внимание. Не придал значения. Дурак.

Когда я обвинил Аню в крысятничестве и выкинул из нашей с Ванькой жизни, она не плакала. И когда с Ванькой прощалась, во дворе, на наших глазах, тоже.

Просто приняла все его по-детски злые слова, обвинения, и с прямой спиной вышла за ворота…

Не прогнулась.

Передо мной тогда не прогнулась, предложения моего не приняла, как сделала бы на ее месте та хитрая шкура, за которую я ее принял.

И потом тоже.

И до сих пор…

А тут…

Плачет.

Это невозможно осознать иначе, кроме как катастрофой. Что-то случилось. Что-то такое, чего не исправить уже.

Только последствия разгребать.

Именно это я и намереваюсь делать, когда иду к ней, делаю эти два шага безвоздушного пространства, отделяющих мою плачущую мраморную статую от всего остального мира.

Аккуратно подхожу, присаживаюсь на корточки перед Аней, стремясь поймать ее остановившийся взгляд. И застываю, словно тоже статуей стал.

Она белая-белая. Словно лист бумаги передо мной. Все черты лица заострены. Брови — темными росчерками, чуть надломлены горестно.

Мокрые слипшиеся стрелы ресниц.

Острые светлые глаза.

Бледные губы, искусанные, словно она что-то хотела сказать и останавливала себя, молчала.

Вытянутая шея, задранный чуть-чуть подбородок.

Нервно, судорожно сжатые тонкие пальцы.

Аня смотрит куда-то сквозь меня, и я понимаю, что она вообще не здесь.

А мне надо, чтоб здесь была! Со мной!

И я накрываю ее сжатые пальцы ладонью, поражаясь тому, насколько они холодные. Лед просто! Сколько она тут сидит???

Мишу казню за то, что сразу не набрал! Сам пытался успокоить, медведь тупой!

Аня вздрагивает, словно лишь теперь понимает, что я напротив.

Смотрит на меня, не веря.

Моргает заторможенно.

— Аня… — шепчу я едва слышно, чуть сильнее сжимаю ее пальцы, — что случилось?

Аня снова моргает, переводит взгляд с моего лица на наши соединенные руки, вздыхает, длинно, с присвистом, дергает неловко ладони, словно освободиться хочет. Не позволяю. Держу.

— Кто тебя обидел, Аня? — спрашиваю я, не особо надеясь на верный ответ, но жадно пытаясь уловить хоть какой-то намек на него. Мне намека хватит, чтоб разнести любого, кто посмел…

— Кто? — она переспрашивает, сухо и хлестко, — никто. Сама себя обидела. Сама.

Отворачивается, облизывает губы, припухшие от слез.

И мне, абсолютно не к месту, нелогично, но невероятно хочется впиться в эти губы. Зубами. Возвращая им цвет.

Это неправильное желание, особенно сейчас, когда она, очевидно, словила нервный срыв. По какой-то причине.

Но тормозить себя дико тяжело.

Меня так давно уже расшибает на части это положение, в которое сам себя загнал. Мне так хочется уже все решить! Сделать так, чтоб она была моей. Только моей! Сама! По своей воле! По своему желанию!

Я знаю, что она меня хочет, я не дурак, я понимаю, когда женщина реально хочет. Но хотеть — это не любить. И хотение — это не принадлежность.

А мне с некоторых пор мало хотения.

Когда-то радовался и этому, считая, что постепенно получу все остальное. Всю ее.

И с каждым годом все яснее становится, что не получу, похоже.

Аня отдает мне все. Сына. Дочь. Свое тело.

Но не себя.

А мне без этой последней детали набор не полный.

Раздражает, с ума сводит.

И вот сейчас она тоже мне не дает то, чего хочу! Чего жажду! Не пускает к себе!

Неосознанно сильнее сжимаю пальцы, рывком поднимаюсь с корточек и тяну за собой Аню.

— Домой поехали.

— Куда домой? — отстраненно спрашивает она, покорно стоя рядом и больше не отнимая ладоней. — К тебе?

— К нам.

Она ничего не говорит, лишь улыбается, но так, что взвыть хочется.

Что-то происходит с ней. А вот понять, что именно, не могу. Не дает! Не пускает!

Подхватываю на руки и несу к машине.

По пути вслед пристраиваются Сонный с Мишей.

Сажаю Аню на заднее сиденье, слышу, как с ней жизнерадостно здоровается Каз, поворачиваюсь к Сонному:

— Проверь, к кому ходила сегодня, что делала. До минуты.

Сонный кивает, уходит в сторону больницы.

Миша садится на переднее пассажирское, к Казу.

Я — назад, к Ане, с молчаливым равнодушием уставившейся в окно.

Тяну ее на себя, затаскиваю на колени.

Не сопротивляется.

Словно кукла.

Пугаюсь так, что все вокруг крушить хочется. Именно от испуга, от беспомощности своей.

Я всегда думал, что могу все. Что возможности у меня безграничные. Я для этого много чего сделал в свое время. И сейчас делаю.

И жутко осознавать, что все мои возможности тупо разбиваются бессильными волнами о ноги одной маленькой хрупкой женщины.

В подъезд я заношу Аню на руках. Раз уж не возражает. А мне необходимо хотя бы так ее держать. Брать.

Миша открывает дверь в квартиру, захожу и напарываюсь на удивленный взгляд репетиторши. Она как раз собирается уходить, похоже, стоит в дверях в обществе Михалны.

Аня, неожиданно проявив интерес, осматривает репетиторшу и спрашивает тихо:

— А это кто?

И я пытаюсь вспомнить, как ее зовут, эту женщину. И не помню.

А потому отвечаю равнодушно:

— Никто.

И прохожу мимо, сразу в комнату.

Кажется, дамочка обижена, поджимает губы и ноздри точеного носа подрагивают. Но мне, естественно, пофиг.

Аня как-то совсем уж обмякает в моих руках, и я изо всех сил давлю в себе панику.

Что-то происходит!

А меня в это не пускают!

Но похер.

Сам зайду.

Глава 23

— Я хочу полежать, — говорит Аня, когда кладу ее на свою кровать, но не убираю руки, нависаю, не позволяя опять свернуться в клубок, спрятаться, и она добавляет тихо, — одна.

— Нет, — ровно отвечаю ей, — пока не скажешь, что происходит.

Аня чуть шире распахивает свои невероятные глаза, смотрит на меня так, словно душу забрать хочет. Но с этим она опоздала, давно уже моя душа — у нее.

И сейчас я беззащитен полностью.

Аня в курсе этого.

В курсе же?

— Тагир… — вздыхает она беспомощно, и я невольно чуть щурюсь, ощущая, как теплый воздух от ее губ достигает моего лица. Все внутри сладко-болезненно подрагивает… И зверь, тот самый, что всегда просыпается, когда Аня поблизости, жадно облизывается в предвкушении. Он давно уже привык брать все, что ему нужно, не особо спрашивая.

Потому что если спрашивать, то…

То можно вообще без всего остаться.

И сдохнуть, ага.

Молчу, тренирую контроль и выдержку. Потом я спущу зверюгу с поводка, дам волю, урывая те немногие минуты счастья, что мне позволены.

А пока что надо выяснить, что происходит с моей женщиной. И не врезать дуба при этом желательно.

— Тагир, неужели ты думаешь, что я бы промолчала, если бы что-то случилось? — Аня, поняв, что не избавится от меня, расслабляет руки, мягко роняет их вдоль тела.

Дышит, опаляя мои губы сладким возбуждением.

Мы так близко сейчас.

Так чертовки близко.

И словно на разных планетах.

Я могу сократить расстояние. Уничтожить его. Так хочется! Такой соблазн!

И раньше бы я…

Черт… С каких пор я стал себя сдерживать, лежа на привлекающей меня женщине?

Уж не с того ли самого дня, когда впервые вот так положил Аню на кровать? Всю мокрую, растерянную, испуганную…

Ванька ее тогда в бассейн уронил, порадовал отца…

Дежавю, сладкое, будоражащее.

Я тогда тоже вот так смотрел, уперев кулаки в матрас по обе стороны от ее лица. И тормозил себя, изо всех сил тормозил, чтоб просто не отпустить зверя. Сократить расстояние. Заткнуть все возражения поцелуем. Силой взять.

Так просто же. Что бы она сделала? Ничего. Полностью в моей власти же.

Эта власть дурманила, сводила с ума…

Едва сдержался.

Тогда.

А после… И не сдерживался. И кайфовал, пока не понял, что тела — мало. И краткого момента кайфа от единения — тоже.

И можно, да и легко невероятно, соблазнительно, все сводить к сексу. Каждый раз.

Но это ничего не решает, к сожалению.

И нас с ней ближе не делает.

Как я так вперся?

Не думал, что когда-нибудь влечу в такой блудняк. Не думал, что так случится.

— Ты сейчас молчишь, — резонно возвращаю я ее в реальность.

— Это значит, что ничего не случилось, Тагир, — отвечает Аня, — просто настроение… У женщин бывает… Настроение.

Она меня просто обезоруживает этими словами.

И пугает.

Меня мало что может напугать, до недавнего времени вообще думал, что ничего не может.

А потом встретил Аню.

И понесла-а-ась…

Настроение у нее. У женщин бывает. Да чтоб тебя!

И не ответишь же ничего! Не возразишь!

— Настроение? — эхом повторяю я, — это типа… ПМС?

Анины глаза тут же становятся острыми и злыми, и я понимаю, что ляпнул очередную херню. Но сделать ничего нельзя, ляпнул же уже.

— Это типа “отвали”! — рычит она и изо всех сил толкает меня в грудь обеими ладонями.

Переход от слабой, замученной девушки до тигрицы — мгновенный и жесткий.

Не успеваю сгруппироваться, откатываюсь на спину, бессильно смотрю, как Аня подпрыгивает на кровати и выметается из комнаты маленьким злым вихрем.

Пару секунд оторопело пялюсь на хлопнувшую дверь, затем валюсь на покрывало и смотрю в потолок.

Вот и поговорили, мать его…

Интересно, как мужики по двадцать лет с одной и той же бабой живут? На одной территории? Постоянно терпя подобный треш? Как они умудряются в дурку не загреметь или в тюрягу не заехать?

Может, у Каза и Ара спросить?

Хотя…

У них нельзя.

Ржать будут.

Но делать что-то надо, иначе… Я — не самый терпеливый и правильный. Еще пара лет такого выгребания нервов — и я точно или в дурку, или в зону…

Глава 24

Аня за сегодня была только на работе. В кабинете, который ей выделили, как мелкому руководителю, в сестринской, потом моталась по обычным делам, которые спокойно отслеживались стоящими всюду камерами.

Ничего особенного.

Плакать она пошла внезапно.

Просто вышла из своего кабинета, спустилась вниз, прошла по дорожке и, словно внезапно потеряв силы, шлепнулась на деревянное сиденье скамейки.

Пару минут пристально изучаю сгорбленную, словно весь мир огромный на плечах держит, фигурку на экране, затем отворачиваюсь.

Встречаюсь взглядом с Сонным, и у того сразу морда становится подчеркнуто-каменная.

Равнодушная.

— Здесь все?

— Все, — кивает он.

— К начальству, может, заходила?

— Нет.

Щурюсь на экран, думаю. — Володя пусть проверит всю ее почту. И вообще… Куда лазила, что делала…

— Эм-м-м… Тагир… — кашляет Сонный, — это будет непросто…

Поднимаю на него взгляд, и, наверно, что-то там такое читается, что безопасника относит на пару метров к двери.

— Я просто хотел сказать, что там же общий айпи, с них потоки информации могут уходить, пока вычленишь нужное, пока…

Я все еще молчу.

И жду, когда он родит итог всего этого.

— Время нужно, — выдает он, наконец.

Киваю.

Ну, а что я тут могу сделать еще?

Уверен, что Сонный будет рвать всех на части, чтоб побыстрее сделали. Он, особенно после чистки, устроенной во внешней службе безопасности, очень и очень старательный и аккуратный теперь.

Такая реакция огорчает, если честно.

Почему все начинают работать в полную силу, только когда вломишь хорошенько? Почему никто не старается, когда нормальное течение дел?

Я плачу так, что ни одного конкурента нет не только в городе, но и по всему краю, у кого были бы больше зарплаты.

Не зверь, не самодур, не дебил… Вроде.

Но заметил, что, как только расслабляешься и начинаешь к людям нормально относиться, мгновенно что-то происходит, какой-то косяк!

Вот чего, спрашивается, тому же Жеке не хватало?

Хотя, тут вопрос риторический.

Да и вообще, всякие рассуждения о смысле жизни… Заносит меня.

Старею, наверно.

Сонный выносится за дверь, разминувшись с Ванькой, деловито пожавшим ему руку.

Сын садится на крутящееся кресло, начинает на нем кататься по кабинету, запрокинув голову и кружась.

Наблюдаю молча.

С Ванькой только так, он должен созреть для разговора.

А то, что сейчас будет разговор, понятно: не просто же так ему говорил присмотреться к репетиторше. Вот, присмотрелся. Теперь будет делиться результатами присмотра.

— Она мне не понравилась, — выдает он, наконец, тормозя кресло и садясь ровнее в нем.

Смотрит на меня, чуть дергает темными бровями.

Черт, словно в зеркало смотрюсь, на себя, пятнадцатилетнего нахального шкета.

Только сын — еще нахальней. Нет в нем этой моей вечной готовности к рванью глоток.

Наверно, если б не встретил я его, если б остался он с Тамарой, мамашей своей тупой, то было бы.

Слишком уж среда, в которой рос, хреновая была.

А сын — характером в меня. Не прогнулся бы. Прогнул.

Хорошо, что сейчас ему нет нужды бороться за существование. Я за него это сделаю. За него буду рвать. А он — пусть живет. Нахальничает. Бегает за девчонками. Рисует свои странные, но очень крутые графические картины. Их, кстати, Маруся уже даже возила куда-то на выставку, показывала кому-то там серьезному…

Прикольный парень у меня вырос.

И умный.

Мое внутреннее чутье, похоже, тоже перенял.

— Чем? — коротко приглашаю его распространить свое мнение.

Хмурится, неопределенно вертит рукой.

— Она… Ну, такая… Вроде, и ничего не говорит, и все спокойно, но… Блин… — он внезапно подается вперед ставит локти на коленки, потом опять откидывается на спинку кресла, проводит ладонью по волосам, зачесывая их назад.

— Не могу объяснить!

— А ты попробуй, — отвечаю я, — как можешь.

Ванька молчит пару секунд, судя по всему, формируя слова в голове, а затем выдает:

— Она хорошо учит, все по делу, все клево. Но вот вайб от нее… Не учительский.

— Вайб? — новые слова, требуется расшифровка.

— Блин… — закатывает Ванька глаза, — ну это, типа, общее такое поведение, понимаешь? Сочетание взгляда, жестов, мимики и вообще всего!

— Не учительский? А какой? — пытаюсь я уловить смысл.

— Бабский.

О, как.

— То есть?

— То есть, она меня, типа, клеила.

Не показалось, значит, мне, по камере… Интересно…

— Слова? Движения? Что? — набрасываю я варианты, чтоб понять, точно ли у нас с Ванькой созвучны ощущения.

— Не-е-е… — тянет Ванька, — тоньше… Ну, когда ты просто чувствуешь, что она тобой интересуется на таком, бабском уровне…

— А ты такое различаешь? — прищуриваюсь я заинтересовано.

— Пф-ф-ф… — немного высокомерно фыркает Ванька, — а то!

Так… Новости.

А я ведь с ним даже не разговаривал ни о чем таком. Черт. А пора бы! Я в его возрасте…

Тут же в голову приходят воспоминания, что я сам творил с девчонками в возрасте Ваньки. Многое творил. Да, черт! Все! Все уже творил!

А мой сын в этом плане как?

Судя по всему, тоже в меня, раз такие тонкости различает!

А я как-то этот момент упустил…

Хотя, с другой стороны, когда ему? Школа, уроки, дополнительные, спорт, соревнования. Вот, репетиторы теперь еще…

Тут времени для спокойного вздоха нет!

Да?

Или нет?

Это мне еще на сына дополнительно информацию запрашивать у Сонного?

Чем он там в школе занимается? На этих дополнительных? С девчонками? А то будет нам с Аней сюрприз…

И, кстати, что сама Аня по этому поводу думает?

— У тебя есть девушка? — спрашиваю я прежде, чем успеваю додумать мысль.

И Ванька чуть краснеет, полностью подтверждая мою теорию о том, что разговор по душам назрел.

— Нет, — отворачивается он.

— А была? — давлю я, хотя понимаю, не время сейчас. И как-то мы перескочили с бабского вайба на более серьезные темы…

— А это имеет отношение к вопросу? — огрызается Ванька.

И я тут же даю заднюю, хотя очень хочется по привычке додавить ситуацию до нужного мне результата.

Был бы кто чужой, так бы и сделал. Но это Ванька.

— Хорошо, — киваю я, — ты прав. Вернемся к репетиторше. Как там ее?

— Анастасия, — Ванька, осознав, что в душу к нему никто лезть не планирует, успокаивается, усмехается, — говорила, что ее можно звать Настя.

Киваю.

Настя, значит…

— И как ты оцениваешь причины, по которым она так делала?

— М-м-м-м… Ну, тему, что я — красавчик, перед которым она тупо не устояла, отметаем, я так понимаю? — ухмыляется он.

Щурюсь, не скрывая веселья.

Он, конечно, красавчик. Но вообще не дурак.

— Значит, варианта два, — продолжает Ванька, — либо она хочет с меня что-то поиметь, потому что я — твой сын, хотя это странно, у тебя, как бы, репутация… Любая нормальная тетка сто раз подумает, прежде чем…

— Да, — говорю я, — хотя, отметать вариант чисто бабской дурости не стоит.

— Ну тогда ей логичней к тебе подкатывать, — усмехается Ванька, — ты не женатый, вполне себе ничего…

Чуть задираю бровь.

Вот щенок наглый…

— Или она подкатывала? — осекается Ванька.

— Не знаю, — отвечаю я, — как ты говоришь, вайб…

— Знаешь… — он снова отталкивается ногами от пола и крутится в кресле, задрав голову к потолку, — хорошо бы, если б это был именно этот вариант…

И я молчу, соглашаясь.

Да, лучше бы этот, чем тот, в котором ей что-то надо от меня и моих близких…

Глава 25

Полномасштабная проверка, длящаяся уже целую неделю, ничего не дает.

Нет ясности, кто заказывал слив Жеке, нет понимания, с какой стороны ждать проблем, нет конкретики по странной репетиторше. И, что самое хреновое, нет информации, почему плакала Аня!

Последнее особенно сильно бесит, и я не могу сдерживать эмоции, прущие наружу.

Естественно, народ чувствует, что я серьезно не в себе, а потому по стенам жмется и в офисах моих, и на производстве, и в клубе даже.

На спарринг никто не выходит, дураков нет. Единственный совершеннейший отмор, кто мог со мной выйти — Каз, с момента приезда ни разу еще в клубе не был, так что даже на нем не получается оторваться.

Хожу злой и заведенный беспредельно, много курю и мало бываю дома.

Аня, с того дня, когда сбежала от меня, так и не захотев пояснить за слезы и уныние, безвылазно находилась или на работе, или рядом с детьми. Мы даже не пересекались в огромном пространстве моей квартиры.

Я не искал специально, а она, такое ощущение, что нарочно уходила с моей траектории.

За прошедшую неделю два раза приходила репетиторша, занималась с Ванькой.

А я отслеживал по камере каждое ее движение, готовый в любую минуту сорваться к сыну, если вдруг что-то.

Понятно, что самым простым решением было бы ее убрать, нахрен, и, возможно, допросить… Не жалея. Я, конечно, с бабами не воюю, но тут что-то подсказывает, что нихрена не баба это…

Верней, баба, но такая баба, что любого мужика завалит.

И пусть на нее вообще ничего не было, а отдельно допрошенный отец одноклассника Ваньки, тот самый мужик, что пристроил свою старшую девчонку в университет Лиги Плюща и порекомендовал нам эту говорящую куклу, клялся, что она нормальная, и тоже перешла к нему по наследству от другого такого же папаши сына-раздолбая.

Правда, не здесь это было, не в моем крае, но справки все равно наводились конкретные.

И спрашивать про репетиторшу теперь уже в столицу поехал Сонный лично.

А еще выяснилось, что окончательное решение по кандидатуре репетиторши, заочно, правда, принимала Аня. А пачку резюме, где, кроме этой кандидатуры, было еще пять претендентов, ей скинул Жека…

Черт, не надо было с ним так неаккуратно! Теперь и не выяснишь до конца, просто так он отобрал людей, без задней мысли, или с задней?

Но я в тот момент что-то не сдержался…

Старость, наверно, никаких сил на усмирение зверя внутри не хватает.

И с Аней лажаю, и по бизнесу.

Раньше бы я…

А что раньше?

Раньше бы я этого Жеку в асфальт вколотил быстрее, чем тот успел бы вякнуть! Потому меня и “любят” так сильно в городе и крае, что знают, Хазар не будет выжидать.

Хазар не умеет терпеть.

Хазар сразу бьет насмерть.

Я с детства так шел по жизни.

И теперь мало что изменилось.

Эта манера откровенно плоха для дел, но и плюсы в ней есть: мало кто рискнет переходить дорогу человеку с настолько страшной и кровавой репутацией. Это как в поговорке: сначала ты работаешь на репутацию, а потом она на тебя.

И вот теперь я теряюсь в догадках: то ли дорогу мне переходит человек, знающий о моих особенностях и не боящийся их, готовый к ним, уверенный, что сумеет ответить или уйти от удара.

Или полностью отмороженный кретин, неспособный в анализ и логику.

И не понять, какой из вариантов опасней…

Аленка сидит дома безвылазно. В сад не ходит, гуляет на террасе. Ее нянька при ней круглосуточно. Ванька ездит в школу и ходит в клуб, занимается, у него скоро соревнования. Есть все шансы на чемпионство. И охраняют его, как не всякого президента.

Аня… Аня ездит на работу, несмотря на мой негласный запрет. И остановить ее никак не получилось. Силой разве что, а это — крайняя мера, на которую я пойду без сомнений, как только хоть какую-то внятную информацию на руках буду иметь.

А пока для нее все мои слова — не бред, конечно, но и не повод подчиняться.

Упрямая, невозможная женщина.

А еще она навещает Тихого, правда, с охраной, конечно же, но все равно, на той неделе была у него в гостях, в этом его курятнике в районе Крестов.

О чем-то базарила с ним целый час.

Я потом ходил, спрашивал.

Тихий, лениво поигрывая финкой чуть ли не военных еще времен изготовления, только усмехнулся печально и перевел разговор на дела давно минувших дней.

За последние пару лет он сильно сдал, и, кажется, начались проблемы с головой.

По крайней мере, ничего путного я от него не услышал, только бред про то, что друзья — вообще не всегда друзья, и Сталин зря в свое время с Гитлером договаривался…

На этом моменте я и свалил, собственно.

Особо в его предупреждения не поверил, но народ на всякий случай еще разок перетряс.

Если Тихий имел в виду кого-то из совсем близких…

Кого?

Каза?

Ара?

Сонного?

Васю Буйвола, чьи парни частенько выполняли общий надзор на объектах, там, где нужны были спецы с правом ношения оружия?

А, может, Аню?

Кого, черт возьми???

У меня отчетливо ехала крыша в такие моменты, и дико хотелось размолотить чью-нибудь физиономию.

С этой целью ехал в клуб, а там все прятались, как назло!

Как там Ванька называл этот период, когда все хреново и сразу по всем фронтам? Черная полоса? Как у зебры?

Так у меня, похоже, не черная полоса наступала, а полная черная задница.

Когда все чисто внешне хорошо, а чуйка горит, вопит, что все будет плохо! Вот-вот будет!!!

И ты не знаешь, в какую сторону разворачиваться.

Что прятать.

Что спасать.

Я не отрываю взгляда от монитора с прямой трансляцией идущего прямо сейчас занятия с Ванькой.

Вот она, репетиторша, ходит, жопой трясет… Вроде, вообще ничего особенного не делает, а как-то так все время получается, что нарочито сексуально, завлекательно! У мелкого подрагивают пальцы и невольно краснеют уши. Не ребенок уже, может, и пробовал чего с девчонками, о чем пока не признается. Девки нынче ранние пошли, а парнишка у меня — на высшем уровне, за такими табунами бегают.

Так что, возможно, Ванька и на практике уже знает, что делать с женщиной, потому и реакция ярче.

Я изучаю движения этой бабы, как изучают мягкие, извивающиеся танцы змей. Ядовитых беспредельно.

Проще всего уволить и прессануть, можно и даже по беспределу, мне совесть все позволит, потому как нет ее давно, совести, но…

Но где гарантия, что не подлезут тогда эти непонятные бесстрашные твари с какой-то новой, неожиданной стороны?

Сыном рисковать нельзя.

Но никак по-другому.

В конце концов, он — мой сын. Он сумеет распознать и уйти от удара. Должен суметь.

Занятие подходит к концу, репетиторша что-то говорит Ваньке, тот кивает и берет трубку.

Звонок.

— Пап, Настя хочет с тобой что-то обсудить.

Вот как…

Интересно.

Начало военных действий?

Как там… Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…

Погнали.

Глава 26

Выхожу в коридор, прикидывая, где сейчас Аленка. Должна быть с Викой в детской. Вот пусть там и сидит. Набираю на ходу Вике, приказываю не выползать пока из комнаты. Та, понятливая и разумная, коротко отвечает “хорошо”.

Дополнительно проверяю на телефоне, пишет ли камера в комнате для занятий звук, а то мало ли, что-то сорвалось. Но все в порядке.

Иду, и по пути меня прямо сюрприз ждет: репетиторша Настя уже вышла из кабинета и стоит в гостиной перед панорамным окном, смотрит на город.

Ее силуэт на фоне светлого окна очень даже зачетный, тонкая талия, подчеркнутая поясом узкой юбки, ноги, каблуки. Забранные наверх волосы. Нарочито спокойная задумчивая поза.

Ну оке-е-ей… Я оценил.

Дальше что?

Ванька где?

Смотрю на экран смартфона. Нет, все-таки умный дом — это вещь. Особенно усовершенствованный местными гениями, которым все пароли и блокировки от компании-производителя пофигу.

Сын обнаруживается в учебном кабинете, сидит, пялится в телефон, улыбается. Приближаю экран его смартфона. Переписка с кем-то.

Судя по обилию сердечек и прочей розовой хрени, с девчонкой.

Отключаюсь, успокаиваясь.

Нормальный парень, занят делом.

И я, пожалуй, займусь, а то меня эта красотка давно уже срисовала, вон, как плечи напряглись, незаметно, но смотря, для кого.

И позу не меняет, главное, вот смех-то!

Чего ждет?

Пока налюбуюсь?

Ну-ну…

— Вы хотели о чем-то поговорить, — нарушаю я первым наше молчание, и репетиторша вполне достоверно вздрагивает чуть ли не всем телом. Тоже зацениваю это движение, одновременно беспомощное и соблазнительное.

Мужикам обычно нравится, когда баба вот так легонько и вкусно пугается. Сразу представляются всякие картинки развратные, типа, эти пугливые глазки — да внизу, типа, эти дрогнувшие губки — да в районе паха… Ну, и так далее.

Я это все отлично понимаю, и никогда не ловился на подобную хрень.

Наоборот, всегда бесили такие попытки в манипуляцию. Словно меня не за человека держат, а за животное похотливое, только одним местом думать способное.

И вообще…

Терпеть не могу лицемеров. И лицемерок.

Потому и Аня когда-то так торкнула в голову, я думаю. Нет в ней вот этой бабской вечной жажды порулить мужиком с помощью причинного места.

Нет подлости, фальши.

Та же Лялька, рыжая няшная жена Ара, отличается этим. На благо семьи, само собой, но прямо чувствуется, если потребуется, по головам пойдет. Будет хитрить, лебезить, в глаза смотреть… Но когда надо, не задумается нож в спину сунуть. Для нее только ее семья неприкасаемая. Остальные — чисто функции.

Ару все это известно, конечно же. И его устраивает, а значит, не мне в это дело лезть.

Но Ляльку я бы близко к себе не подпустил.

А Аня…

Я на мгновение представляю, что это не лощеная, нарочито правильная и вся из себя профессиональная репетиторша тут стоит, а Аня.

Стоит и прикидывает, как бы так повыгоднее выгнуться, как бы так встать, чтоб позагадочней, пособлазнительней…

И не могу себе такого представить.

Нет, Аня запросто могла бы вот так стоять. И смотреть вниз, на город. Более того: она это делала частенько, особенно в самом начале, когда я только купил эту квартиру.

Она стояла у окна, в одной моей рубашке, накинутой на голое тело.

Смотрела на город.

И мигающие огни отражались в ее распахнутых глазах, терялись на влажных ресницах.

А на шее, тонкой, белой, расцветали яркими бутонами следы от моих губ… Это было красиво, да.

И именно это торкало.

Ее задумчивость, отрешенность, перемешанная с болью. Она тогда не хотела приходить, да.

Не хотела смотреть практически законченный ремонт, лишь безразлично пожимая плечами, когда я говорил про квартиру.

Выбесила, довела опять.

Я привез силой.

Завел сюда.

И молча толкнул на диванные подушки.

И она, прекрасно зная, зачем я ее везу, ответила. Так же жестко, как и я. Так, как я и хотел. Мы чуть ли не дрались с ней на этом диване, разрывая друг на друге одежду в клочья, кусаясь, сжимая пальцы до боли, целуясь до крови.

Это ничего не решало. Наш секс, наше нереальное совпадение в постели ничего никогда не решали. Но нам в тот момент было плевать.

Потом она стояла у окна, а я смотрел на ее фигуру: изысканную в своей простоте и резкости картину в обрамлении строгой рамы окна.

Ничего не видел круче. Никогда.

Так что девочка Настя может как угодно изгибаться сейчас, я всегда буду видеть только Аню в этой оконной раме.

И сличать только с ней, находя копии слишком бледными и бесцветными даже, по сравнению с оригиналом.

— Да… — растерянно улыбается Настя, чуть сжимает тонкие пальцы, обхватывая себя за локти, затем с видимым усилием опуская руки. Показывая, что волнуется. Ну да, ну да… — как у вас тут… Красиво, — продолжает она, — и вид потрясающий.

Молчу, никак не комментируя это высказывание.

Зачем?

Я и без того знаю, что тут красиво, и про вид все знаю.

— Ближе к теме.

Она снова растерянно улыбается, словно не верит, что я могу быть таким нечувствительным к ее прелестям хамлом.

Сюрприз, похоже? Не предупреждали тебя?

— Да-да, конечно… — Настя берет себя в руки, выпрямляется, подходит ближе, — я бы хотела обсудить дальнейший вектор развития Ивана…

Молчу.

Слушаю.

Вектор развития, надо же…

— Дело в том, что первый этап, диагностический, подходит к концу, мне уже вполне понятны и знания Ивана, и лакуны в них, которые необходимо заполнять… Но теперь необходимо выяснить, какие цели вы ставите передо мной, как перед профессионалом…

Она говорит эти слова, привычно жонглируя ими, выстраивая умные фразы, а сама все ближе и ближе подходит, пока не останавливается, наконец, в шаговой доступности, так, что я, при желании, могу ее коснуться. И, например, за локоть подтянуть ближе к себе.

Запрокидывает голову, периодически касается кончиком розового языка губы, не облизывая ее, нет, а, типа, она так разговаривает, ничего особенного…

Завлекательно, да.

И улыбка такая, чуть смущенная, робкая и в то же время нарочито спокойная.

Типа, я смущаюсь из-за нашей нечаянной близости, но я — профессионал, а потому говорю правильные вещи правильным тоном.

Но на самом деле, если вы чуть-чуть подойдете ближе, то почувствуете, как от меня приятно пахнет, и как у меня блестят губы, и как я…

Да…

Моргаю, обрывая в голове картинку того, как реально подхожу ближе, беру ее за шею и ставлю на колени.

И свой садистский интерес обрубаю: проверить, на что она готова? До какой стадии дойдет, чтоб заполучить желаемое?

Пожалуй, если б не было в моей жизни Ани, то и проверил бы. В конце концов, в эту игру можно играть вдвоем.

Но сейчас я просто смотрю на нее, ожидающую, что я буду по ее правилам действовать, уверенную в своей игре, в том, что выиграет… И ничего, кроме злобы, не чувствую.

И, опять же, не будь некоторых обстоятельств, я бы дал выход этой злобе.

И реально поставил бы эту красивую дрянь на колени, но не для того, для чего она готова, нет.

Совсем для другого.

Ей бы не понравилось.

Любой, кто угрожает тому, что принадлежит мне, тому, что мне дороже жизни, должен страдать. И, в этих страданиях, осознать, насколько он не прав.

И донести до других смертников ценную информацию: то, что принадлежит Хазару — неприкасаемо. В эту сторону даже думать нельзя.

А кто-то ведь подумал.

И прислал эту красивую куклу. Ее можно поставить на колени, можно позвать ребят и отдать ее им. Но где гарантия, что она расколется?

Слишком уж… Профессиональна.

Нет.

Надо по-другому.

Ты, моя сладкая тварь, ниточка. Та самая, что выведет к заказчику. Это не Жека, которого использовали в темную. Это другой уровень игры. Тут у нас дамка.

И потому я делаю то, что должен сейчас.

А именно чуть подаюсь вперед и вижу, как на мгновение дикой радостью и торжеством вспыхивают красивые глаза.

А в следующий миг все летит к чертям, потому что открывается входная дверь, и на пороге появляется Аня. Смотрит на нас, стоящих слишком близко, и глаза ее расширяются в удивлении и гневе.

Сцена, как в гребаном тупом сериале.

И финал идиотский.

Глава 27

— Добрый день, — тут же реагирует на новый раздражитель репетиторша, — вы же — мама Ивана, я верно понимаю? В прошлый раз нам не удалось познакомиться, и я…

Она говорит это быстрым, спокойным тоном. Нарочито спокойным и подчеркнуто деловым. Таким тоном обычно пользуются, чтоб переключить собеседника, особенно если ему пришлось стать свидетелем чего-то личного, интимного даже.

И все это прекрасно понимают.

Вроде бы, и ничего такого не происходит, вроде бы и все, как обычно…

Но когда так говорят, значит, явно тут не все, как обычно, происходило. Только что. До прихода еще одного человека.

Сжимаю зубы в ярости.

Больше ничего не могу сделать.

А вот Аня может.

И делает.

— Я — не мама Ивана, — спокойно перебивает она разогнавшуюся в фальшивом профессиональном дружелюбии репетиторшу.

— О-о-о… — та тормозит на полном ходу, переводит на меня удивленный взгляд, затем на Аню, явно желая что-то добавить. Но тут добавлять нечего. В наши семейные тайны она, якобы, не посвящена, а может и реально не в курсе. Хотя, это вряд ли.

И, скорее всего, ожидала от Ани другой реакции.

Выяснения отношений, например.

Это был бы самый интересный вариант.

Или обидок.

Или того, что Аня развернется и свалит, пылая гневом.

И тут главное: сделать максимально невинные глазки и растерянность добавить в лицо. Ах, как же так? Ах, что же это? Я же вообще не…

Ну, и так далее, чем там еще бабские загоны богаты.

Но Аня моя растанцовки не уважает еще больше, чем я.

Потому тупо обрывает чужие игры.

Проходит в гостиную, кидает сумку на диван отработанным привычным жестом, сходу показывая, кто здесь хозяйка.

У появившейся в поле зрения Михалны коротко спрашивает:

— Через час ужинать будем?

Та, остро и неприязненно глянув на все еще находящуюся в легком шоке репетиторшу, кивает и уходит.

Аня смотрит на меня, но так, странно. Коротко, и в то же время объемно, словно проверяя комплектность. Это даже забавно становится: она реально думает, что от меня тут… типа кусок оторвали? Или что?

— Тагир Хасанович… — оживает в этот момент репетиторша, поворачиваясь ко мне, и голос ее такой профессиональный, а взгляд такой беззащитный, — я бы хотела все же продолжить…

— У вас же есть электронка Тагира Хасановича? — перебивает ее Аня, проходя к кухонной зоне и включая воду, чтоб ополоснуть руки. Обычно она это делает в гостевом туалете, рядом с входной дверью, но сейчас… Это интересно прямо.

Стою, наблюдаю.

И прямо начинаю ловить некоторый кайф, чуть-чуть жесткий, но очень даже будоражащий.

Аня себя обычно по-другому ведет, более отстраненно, холодно даже. Это, естественно, не касается дел детей, тут она — само внимание и дружелюбие.

А сейчас она такая кошка, спокойная, деловая и прекрасно знающая свое место в этом доме.

Центровое. Самое главное.

— Д-да… — теряется репетиторша, снова беспомощно глядя на меня, — но это почта… Официальная…

— Отлично, — Аня поворачивается от мойки, вытирает руки полотенцем, и я залипаю на тонких хрупких пальцах. Короткие ногти, никакого лака, она же медик. Да и не требуется ей. И без того не оторвать взгляд.

Репетиторша тоже смотрит, как Аня мягко и плавно промакивает пальцы полотенцем, затем косится на меня и чуть хмурится.

Сжимает сумку сильнее. Ногти у нее темно-красные, словно кончики пальцев в кровь окунули.

Мелькает мысль, что, если она придет сюда еще раз, но лака на ногтях точно не будет. Мелькает и пропадает, я ее отмечаю в голове, с тем, чтоб потом проверить, насколько моя догадка верна.

Если все, как я думаю, а я уверен, что все именно так, как я думаю, то это будет еще один кирпич в стену.

— Направьте все ваши предложения и замечания по почте, — продолжает невозмутимо Аня, — Тагир Хасанович их обязательно изучит и примет решение.

Ничего более сексуального я от нее не слышал до сих пор!

Официальный секретарский тон, ледяной взгляд, искренняя невозмутимость.

Непроизвольно переступаю с ноги на ногу, стараясь чуть уменьшить давление на ширинку.

Ну, Аня!

Ты доигралась сегодня.

Пусть только эта дрянь уйдет…

— Но… — репетиторша не сдается, пытаясь обойти “барьер секретаря”. Именно так называл эту фишку когда-то давно случайно залетевший в мою контору вымогатель бабла, удачно маскирующийся под популярного гуру продаж. Прорвался через Марусю, мою тогдашнюю секретаршу, сидевшую в приемной исключительно в качестве красивого, но бесполезного украшения, и, пока я охреневал от беспримерной наглости и настолько же беспримерной глупости ситуации, успел выкатить мне целую хвалебную презентацию, по итогам которой я должен был просто так, за красивые слова, отстегнуть этому парню нехилое количество бабла.

Я тогда знатно поржал с его рожи, когда парнишка понял, куда залетел, и что с ним тут могут сделать.

Ох, и бежал он из моего офиса! До сих пор смешно вспоминать.

Но кое-какие, особенно часто повторяющиеся словечки мне все же запомнились.

И “барьер секретаря” — одно из них. Хотя бы потому, что это тот придурок сделал идеально. Значит, знал, о чем болтал.

И вот сейчас я в действии наблюдаю попытку обойти “секретаря” в лице Ани.

И это — то еще шоу.

Попкорна не хватает, как сказал бы Ванька.

— Еще какие-то вопросы? — поднимает бровь Аня, затем демонстративно смотрит на часы, — у нас планы на вечер, если у вас все…

— До свидания, — обиженно и недовольно поджимает губки репетиторша.

Причем, адресует свою “досвиданьку” не Ане, а лишь мне.

И взгляд тоже исключительно мне — влажный, непонимающий, реснички хлопают. Много кто повелся бы, да…

Но мне похрен.

И тот, кто ее отправил сюда, явно не в курсе этого. Или в курсе, но решил, что прокатит.

Наблюдаю, как репетиторша, аккуратно повиливая задом, так, чтоб это не выглядело нарочито приглашением, а чисто моторика такая, идет к входной двери, открывает, выходит…

Закрывается дверь, и пару секунд мы с Аней смотрим в этом направлении.

Я — в размышлениях о том, что это только что было, и как бы мне прямо сейчас, минуя детей, утащить Аню в койку, потому что заведен до предела, а сама Аня…

Перевожу взгляд на нее и понимаю, что меня уже некоторое время пристально изучают.

Недобро так.

С прищуром.

Сложив руки на груди.

Интересно. И еще более заводяще.

Что дальше-то, Ань?

Что это вообще было?

— Что это вообще было, Тагир? — разрывает она молчаливое перемирие между нами.

Боевые действия, значит?

Очень хорошо.

Люблю их.

Глава 28

Не отвечаю, просто смотрю, как она подходит, ближе и ближе.

Потеряв осторожность в своем гневе, в ярости, нереально вкусной.

— Если ты планируешь… — Аня на мгновение запинается, видно, в голове формулируя слова, — что-то… То…

— Я всегда планирую “что-то”, — перебиваю я ее, стараясь делать голос как можно более спокойным и равнодушным. Знаю, что она терпеть меня такого не может, холодного и жесткого. Как-то, во время нашего небольшого перемирия, или даже скорее, смягчения некоторого напряжения, короче говоря, после очередного секса, Аня призналась, что тогда, при первой нашей встрече, ужасно зла была на мое равнодушие.

Это было как раз в тот день, когда она про сына пришла мне сообщать.

Наверно, жутко удивилась, что я не особо возбудился на возможного наследника.

Решила, что я — злобный зверюга, которому плевать на всех, кроме себя. Ну, в принципе, не так уж она была и не права.

Зверюга, еще какой…

Я ей потом, после ее откровенности, помнится, доказал это, в очередной раз завалив на простыни и заткнув слишком разговорчивый рот поцелуем. И даже не один раз доказал, да…

Вкусно получилось, до сих пор облизнуться тянет, когда вспоминаю.

А сейчас как будет?

То, что точно будет, я уверен.

И теперь только решить надо, как именно.

Мне нравится, когда она бешеная стервочка. И когда растерянная лапочка. И когда усталая тихоня. Короче, она мне всякая нравится. Главное, чтоб не равнодушная.

И вот эта ее новая ипостась — ревнующая собственница — очень даже сейчас заходит. И, чувствую, если все сложится, и нас никто не обломает, что тоже возможно, учитывая наличие обоих детей в доме, то эта ее аватарка неожиданная будет в топе предпочтений.

Какие мы с ней, все же, придурковатые извраты.

Не живется спокойно.

Ни мне, ни ей.

Мучаем друг друга, изводим… И вместе не получается, и врозь никак. Ей, может, и как, но… Но я не позволю, само собой.

Пока что я наслаждаюсь резко полыхнувшей яростью в светлых глазах, когда подтвердил что планирую… что-то.

С Аней прикольно разговаривать полутонами. Она, как истинная женщина, всегда все понимает по-своему.

И периодами это забавно.

— Тогда… Я хочу сказать, что надо для этого выбирать места, где тебя не будет видеть дочь! — начинает Аня, приходя в сознание и судорожно сжимая тонкие пальцы, словно обнимая саму себя, стремясь уберечься, закрыться. От меня.

— И сын? — хриплю я, сокращая еще больше расстояние между нами.

— И сын, — упрямо и горько поджимает она губы, вскидывает на меня взгляд и замирает.

Ну не получается у меня прятаться и долго ее троллить!

Кого-то другого — в легкую!

А вот ее…

Аня, замерев, читает в моих глазах глубоко запрятанную усмешку, раскрывает рот, осознавая, что я ее развел сейчас, буквально парой слов, и бледнеет от ярости.

— Ты… Ты… — Аня, наконец-то, замечает, насколько мы близко, расцепляет пальцы, упирается мне в грудь, стремясь отойти чуть-чуть, увеличить расстояние, но я реагирую быстрее.

Не для того подманивал, чтоб сейчас отпускать.

Обхватываю ее за талию одной рукой, подтаскиваю ближе.

Придерживаю ладонью за подбородок, не позволяя отвернуться. И с удовольствием окунаюсь в горячие обиженные озера глаз.

— Я, — тихо шепчу ей в губы, — всегда только я.

— Ты невозможен…

— Это точно.

— Я тебя ненавижу.

— Переживу.

— Сколько ты еще будешь меня мучить?

— Всю жизнь… — практически касаюсь ее губ и наслаждением ловлю теплое, уже возбужденное дыхание, — всю жизнь… Как и ты меня.

— Что ты делаешь, Тагир? — уже стонет она, практически обмякая в моих руках, — зачем ты так? Ну вот что это было?

— Где? — я настолько уже погружен в процесс, что на мгновение забываю про причину нашего разговора, репетиторшу.

— О-о-о… Ты невыносим… — Аня от возмущения снова чуть-чуть приходит в себя и даже дергается, пытаясь обозначить намерение выбраться из объятий. Естественно, не позволяю.

Все, что принадлежит мне, останется в моих руках навсегда.

Тут без вариантов, должна бы понять уже.

— Еще не привыкла?

— Никогда не привыкну…

— Ну, пошли тогда.

— Куда?

— Вырабатывать привычку.

— Не-е-ет… Дети…

— Когда это мешало?

— Ох, че-е-ерт…

— Не-е-ет, я — хуже.

Уже в комнате, на кровати, практически раздетая, Аня, на мгновение выплывая из морока будущего кайфа, дергается и сурово выдает:

— Но к вопросу о случившемся мы еще вернемся, Тагир!

— Обязательно, — я осматриваю ее, раскинувшуюся на покрывале, полуобнаженную, горячую и в то же время неуступчивую гордячку, резко дергаю молнию на джинсах, с удовольствием отмечая, как Аня, словно по команде, смотрит именно туда, куда мне хочется, как расширяются ее зрачки, сохнут измученные поцелуями губы, усмехаюсь довольно, — и не раз вернемся. Мне понравилось, Аня.

— Ах, ты…

— И это все тоже повторим, да.

Бывают, все же, и на моей улице перевернувшиеся внезапно грузовики с кайфом.

Надо же, а ведь ничего не предвещало…

Премию, что ли, этой репетиторше выписать…

Глава 29

— Подожди, то есть эта женщина… — Аня садится на кровати, резко, порывисто. Простынь падает, обнажая ее по грудь, и я жадно залипаю на внезапно открывшееся чудо. Сам от себя охреневаю, конечно, где-то там, в глубине души, где еще остался тот самый жесткий зверюга Хазар, которого никогда, вообще никогда не торкало от вида женской груди. И уж тем более, если он эту женщину уже поимел. И не раз видел ее грудь в самых разных ракурсах. И не только видел, да… Однако же, вот оно: Аня двигается, я залипаю. И ничего с собой поделать не могу. Что это, если не безумие?

Хорошо, что оно только так, по отношению к ней лишь, проявляется.

Это еще можно как-то стерпеть в себе. Примириться, как с исключением из правил.

Аня ловит мой бешеный взгляд на своей груди, замолкает, смущается, краснея всем телом, наверняка. Пытается неловко натянуть на себя простынь, и я усилием воли отвожу назад чуть скрюченные от напряга ладони, уже готовые схватить, заставить опять открыть все.

И злость прячу, неуместную, ненужную. Потому что какого черта она от меня это прячет? Это — моё! Моё! Хочу смотреть! И трогать! И…

И надо держать себя в руках, Хазар.

Зверя в клетке.

Эта женщина — хрупкая драгоценность. Твоя, да. А ты и без того иногда бываешь неаккуратным… Вон, на белой коже — красные пятна от поцелуев. Не удержался опять.

Я, конечно, стараюсь изо всех сил играть в цивилизованность, но, судя по всему, что-то такое в глазах все равно мелькает, потому что Аня хмурится, напрягается и еще сильнее пытается драпировать грудь.

— Тагир! — не выдержав моего бешеного взгляда, в конце концов, с осуждением произносит она, — я хочу выяснить! А ты…

— Выясняй, — хриплю я, Аня ежится от разбойных нот в голосе, которые никак не удается сдержать, и я, чтоб еще сильнее не пугать ее перспективой обязательного повторения только что исполненной программы, отвожу взгляд и тянусь за пачкой сигарет. Руки занять, голову чуть охладить, нервы успокоить…

— То есть… — мой маневр приносит положительный результат, Аня становится решительней и одновременно спокойней, садится поудобней, изящно выставив голое колено из-под простыни. Издевается, не иначе. Но прикуриваю, выдыхаю дым.

Терплю изо всех сил.

Прикидываю по времени, что у нас есть еще час. На выяснение отношений и повтор программы, раз уж удалось затащить Аню в постель, да еще и так раззадорить.

Невольно облизываюсь, ловя ее остатки ее вкуса на губах. Она сегодня… Черт… Горячая.

Вот что ревность благословенная делает.

— То есть, ты сейчас пытаешься мне сказать, что Ваня работает живцом? И ты?

— Я — в первую очередь, — киваю я спокойно.

Аня, пару секунд помолчав и видимо решив не лезть в бутылку, говорит:

— Это — очень опасно, Тагир. Ваня — еще ребенок. Я — против.

Ну правильно, а чего я еще ждал?

Аня всегда в первую очередь думает о безопасности.

Это — основной камень преткновения, он же — самая серьезная помеха в наших странных отношениях.

Потому что она уверена, что рядом со мной — самое небезопасное место.

И никак не хочет понять, что у нее выбора нет.

Что я, даже если бы и мог, все равно не отпущу. Ну, эгоист, чего уж там.

А еще куда лучше, чем она, знаю законы этого поганого мира. И то, что свое надо держать на виду и одновременно охранять так, чтоб ни у кого в мозгу не появилось идеи даже посмотреть в эту сторону.

Профилактику проводить периодически, чтоб те, кто должен помнить, что за лишний взгляд на мое — будет смена жилья на два метра под землю, не забывали этих прописных истин, не расслаблялись и не начинали слишком верить в себя.

К сожалению, годы вполне сытой жизни сделали свое тупое дело.

И кто-то забыл.

Заигрался.

Потому теперь и напряжение.

И гуляет по дому моему сладкая репетиторша, задницей своей трясет.

Сына моего соблазняет.

Женщину мою раздражает.

Убил бы.

Но нельзя пока.

И Аня должна это понять.

— Аня, — щурюсь на нее сквозь дым, — Ванька — в теме. И он все знает.

— То есть, ты уже успел ребенка в это втянуть? — а вот теперь в ней злобная фурия просыпается. В таком состоянии она может и горло грызануть. Ух, тигрица!

— Он — мой сын, и уже давно не ребенок, — спокойно отвечаю я, пряча пока что неуместный сейчас кайф от зрелища возбужденной, взъерошенной женщины в своей кровати, — ему скоро дела перенимать…

— Какие… Какие еще дела? — Аня теперь бледнеет, и я торопливо прогоняю демонов из этой слишком впечатлительной головы:

— Легальные, Ань! Обычные дела! Он — наследник, пора уже. А ты как хотела?

— Черт… Тагир… — она оседает на кровать снова, прячет вкусную коленку под простыню, закрывает тонкими пальцами лицо, — Тагир… Я так устала… Боже, так устала… И это все разрастается и разрастается… И все объемней становится. Я не хочу этого, понимаешь? — Аня вскидывает на меня взгляд, в нем обреченность и грусть, настолько сильные, что у меня что-то в районе сердца колет. Хочется ее опять сгрести, подмять под себя, зацеловать, заставить хоть на мгновение забыть об окружающем мире… Раньше я бы так и сделал. А сейчас терплю. Пусть говорит. Она так давно со мной не говорила просто и искренне.

— Я никогда такого не хотела, Тагир, ты же знаешь…

Киваю. Никогда не хотела. Всеми силами отбрыкивалась. Смешная маленькая женщина, не понимающая, что Хазар не отдает свое. Не отпускает. Даже если бы не было Алены, я бы все равно Аню не отпустил. Настоял бы, дожал в любом случае.

Это нихрена не правильно по отношению к ней.

Но я никогда не был правильным парнем.

— И то, что происходило все эти годы… В этом много моей вины, — продолжает она, отвернувшись к окну и покусывая в волнении губы, — я слишком слабая… Я не смогла вовремя тебя остановить. Не смогла сама остановиться. Дала тебе… Дала надежду.

Не дала, Аня, не дала.

Сам взял.

Так что никакой твоей вины…

— И моя вина, что плыла по течению все это время. Боже, это так глупо… Моя хата с краю, знаешь, всегда так думала. И никогда не стремилась ни к чему особенному, хотела тихой, спокойной жизни. Без потрясений, их на работе за глаза было. Понимаешь, я — очень слабый человек, Тагир. Меня оказывается, легко прогнуть. Я не умею свою линию… И к тому же никак не могу справиться с собой, когда ты… Когда ты настаиваешь… Это ужасно, осознавать себя настолько слабой…

Я мог бы много рассказать про ее мнимую слабость, но молчу. Пусть говорит. Ей это так нужно. Наболело. Нагорело.

Я эту боль заберу.

И этот пепел — тоже.

Чтоб не мучило ее, не терзало.

— Сначала Ваня, который меня вытащил из ракушки этой, потом сама ситуация… Я же не могла по-другому поступить, не могла его оставить… Потом — ты.

Аня снова смотрит на меня. Глубоко, черт. До дна пробирает.

— Я не смогла просто… Ты не думай, я давно уже все простила, я сразу простила, Тагир. Я понимаю, какая там была ситуация, что произошло, мне Ляля рассказала… И Ар.

Понятно. С Аром будет отдельная беседа на тему слишком широко открывающейся пасти.

— Нет, Ар не при чем, — торопливо продолжает Аня, — это Ляля все узнала, и мне рассказала тогда! Еще тогда, когда я даже не знала, что Аленой беременная. Я злилась, да. Но недолго. Просто то, как ты себя тогда повел… Это все было в рамках. Это все было предсказуемо. Такой мир, такие правила, да…

Не поняла ты ничего, Ань.

Если бы я себя повел, как правильно в моем мире, то мы бы с тобой не говорили сейчас… В моем мире тварей и крыс принято уничтожать.

А с тобой я тогда слабину дал нереальную. Не только не смог наказать нормально, но даже унижался. И предлагал бабки и себя, бляха муха!

Потому что с ума сошел, свихнулся на тебе! И сам бесился от этого, сам не понимал, какого хрена происходит!

А ты…

Ты такая гордая была, такая непрошибаемая. Спокойная. Не отрицала ничего.

Развернулась и ушла.

А я остался.

И впервые в жизни ощутил, насколько бессильным могу быть. Насколько слабым.

По сравнению с тобой.

— Так что я не обижаюсь, Тагир, — продолжает Аня, — просто… Не для меня это все. Не могу я вот так, постоянно по минному полю. Постоянно бояться за детей. Бояться за их жизнь. Ваня… У него талант. Он замечательно рисует! А ты его — в бизнес… А у него спрашивал? Ведь нет? А Алена? Она еще такая маленькая! Тагир, я с ума сойду, если с ней что-то… А она ведь постоянно под ударом! И что? Лишить ее детства? Из-за твоих дел? И вот сейчас… По дому, где находятся мои дети, ходит чужой человек. С недобрыми намерениями. И ты, вместо того, чтоб оградить от нее детей, намеренно оставляешь и даже провоцируешь на определенные действия. Да лучше бы это и в самом деле твоя любовница была!

— Тебе было бы легче? — усмехаюсь я.

— Да! — повышает голос Аня, — легче! Я бы тебя с чистой совестью отправила к черту! И больше не появлялась бы здесь! Забрала бы детей и все! А то я опять дала слабину!

— Ты же знаешь, что я бы тебя в любом случае не отпустил никуда.

— Что? Удерживал бы? И любовницу бы приволок? И нас под одной крышей?.. — злобно щурится она. Тонкие пальчики судорожно сжимаются на покрывале.

— Мне не нужен никто, Ань, — спокойно отвечаю я, — только ты. И ты это знаешь. Знаешь ведь?

Давлю взглядом, и она, не выдержав, отворачивается.

— Иногда я жалею об этом… — бормочет она.

— А я — нет.

Аня молчит, смотрит в окно. Хмурится. А затем вздыхает:

— Ладно. Что делать будем дальше?

— У меня есть пара идей… — я тушу сигарету и тяну за простынь.

— Эй-эй! — Аня растерянно пытается поймать ускользающую ткань, — я не в том смысле! Я насчет вообще всей ситуации! С этой… женщиной… И с этими угрозами… И… Ой!

Я дергаю сильнее и она невольно подается вперед, попадая прямиком в мои лапы.

Радостно подминаю ее под себя, с удовольствием ощупывая, оглаживая, трогая везде, где хочется. Потому что моё! Моя!

Аня, задыхаясь от тяжести, все еще пытается меня образумить, упирается ладонями в плечи, шипит расстроенно:

— Ну Тагир… Нам поговорить… Мы ничего не решили… И скоро ужин! И дети! Дети же…

— Все решим, Ань, — я прерываюсь ровно на мгновение, чтоб заглянуть в широко распахнутые глаза, насладиться их испуганным сиянием, — главное, что ты — со мной. Ты же со мной? Да? Да?

На каждый свой вопрос я ее целую в шею, в самое чувствительное место, под ушко, в татуировку, ту самую, что так завела меня когда-то. Аня дрожит, выгибается непроизвольно, закатывает глаза… Она ведь правду говорила. Она не может мне противостоять.

И это хорошо.

Стена пробита, я это ощущаю. Ее неожиданная откровенность — подарок мне. То, что силы дает для борьбы.

Я и без того всех порву за моих близких.

А теперь я это буду делать с особенным удовольствием…

Глава 30

— Мама, я хочу на утренник! — канючит Аленка за ужином.

— Котенок, пока нельзя, — мягко отвечает ей Аня, награждая меня мимолетным, но очень выразительным взглядом. Типа, почувствуй, Хазар, свою вину.

Да я и без того чувствую.

Ванька тоже посматривает на меня, но весело, с легкой ехидцей. А все потому, что пропалил, как мы с Аней из моей спальни выходили. И как я ее словил на пороге и жадно поцеловал, ловя последние, самые сладкие отголоски кайфа.

Такие сладкие, что чуть было обратно ее не утянул в постель. И утянул бы, но…

Но… Дети, цветы жизни. Цветочки…

Один ехидничает.

Вторая ноет.

Люблю их.

— Я там должна была быть звездочкой! — повышает градус нытья Аленка, — а теперь там Вика противная будет звездочкой! А я…

— А ты и так звездочка, — серьезно отвечает ей Ванька, и Аленка замирает, внимательно глядя на него.

И столько удивления и надежды в ее глазках, что меня торкает прямо.

— Правда? — тихонько спрашивает она Ваньку.

И тот солидно кивает.

— Самая красивая.

— Да? — Аленка невольным, чисто женским жестком проводит по косичкам.

— Да, — снова кивает Ванька, и в этот момент я им дико горжусь. Настоящий старший брат. Повезло моей дочери. И мне повезло с сыном.

Ловлю внимательно-восторженный взгляд Ани на Ваньке. И с женщиной мне тоже повезло. Я — вообще дико везучий, оказывается.

— Я думаю, что мы можем отправить Аленку на утренник, — словно со стороны, слышу я свой голос.

И задумываюсь, что это впервые, наверно, когда эмоции шагнули вперед разума.

Потому что мозгом понимаю, нельзя Аленку из дома выпускать, она — самое слабое мое звено.

Если захотят ударить так, чтоб сразу насмерть, то именно по ней.

И в то же время…

Алена — девочка. У нее — детство. И сейчас я, своими проблемами, из-за которых введены ограничения, лишаю ее детства.

Так же, как меня лишили когда-то.

Так же, как у Ваньки моего не было значимой части детства.

И вот теперь Аленка.

Нет уж!

Никакие твари моего ребенка не лишат праздника! В конце концов, а не охренели ли они?

Совсем потеряли нюх и память!

Надо восстанавливать!

Мероприятия проводить терапевтические.

Мои кровожадные размышления прерывает восторженный визг Аленки.

— Папочка, папочка, ты самый лучший! — пищит она, спрыгивая со стула и кидаясь мне на шею.

Подхватываю ее, сажаю к себе на коленки, таю от мягких прикосновений нежных детских губ к своей дубленой коже.

Ее не всякий удар пробьет, а эти поцелуйчики — навылет!

И обнимашки эти, и слова “папочка, папочка”.

Милота страшная. Убойная сила.

Ванька, откинувшись на стуле, тихо ржет над выражением моей морды, Аня мягко улыбается. Так нежно и мечтательно.

И я в полном, абсолютном кайфе.

В семье своей.

— Когда у тебя утренник?

— Эм-м-м…

— А пятницу, — подсказывает Аня, — в девять утра.

— А чего так рано?

— Потому что это утренник, Тагир.

Мне это вообще ничего не проясняет, но вопросов не задаю, чтоб не выглядеть еще большим дебилом, растекшимся по столешнице в малиновое желе.

— И, если она пойдет на утренник, значит, ей надо ходить в сад эти дни, Тагир.

— Это еще зачем?

— Они репетируют же.

Обдумываю ситуацию, машинально подкармливая довольную Алену кусочком свежей буженины, которую офигенно готовит Михална.

Аня снова принимается за еду, Ванька философски смотрит в окно, катая по губам зубочистку.

Ему тоже не сильно хочется постоянно сидеть в доме, у него, пятнадцатилетнего парня, море своих дел уже.

Он, правда, думает, что я кое о каких не в курсе… Ну и пусть. Надо давать человеку свободу.

Но не сейчас.

Сейчас он ездит в школу и на спорт с охраной, а все репетиторы перешли в онлайн или к нам на дом.

Кстати, о репетиторах… Надо с Аром на эту тему поговорить. И с Казом. И вообще, собрать их и устроить разбор полетов.

Звенит дверной звонок, Михална идет открывать, и через минуту в столовую врывается малолетний десант Ара.

Пятилетний Мотька и четырехлетний Серега делают победный круг по столовой, по пути отрывисто здороваясь, потому что вежливые, Лялька их воспитывает правильно, но на месте вообще не стоят, потому что в задницах моторчики.

Аленка, увидев приятелей, победно взвизгивает и спрыгивает с моих коленей, мгновенно забывая и про утренник, и про ужин.

Мелкие уносятся из столовой, только удаляющиеся детские голоса выдают направление. Няньке Вике сейчас будет весело.

Я здороваюсь за руку с вошедшим следом за сыновьями Аром, киваю Ляле.

— Садитесь ужинать, — приглашает Аня, пока Михална, не дожидаясь распоряжения, сервирует стол дополнительными приборами.

— Михална опять бужениной балует? — Ар охотно принимает приглашение, а Ляля, аккуратно устроившись рядом с Аней, что-то ей тихо говорит.

— Вперед, — приглашаю я его.

И, пока Ар перекладывает себе в тарелку гигантский кусок буженины, говорю:

— Алена будет ходить в сад эту неделю.

Ар замирает на пол секунды, потом поворачивается и внимательно смотрит на меня.

— Уверен? Мои сидят дома…

— У твоих — шила в заднице, пусть посидят. Сад от них отдохнет. А моей надо.

— А ты не думаешь, что?.. — Ар не договаривает, косится осторожно на разговаривающих женщин.

— Думаю, — киваю я, — потому охрану надо усилить.

— Кстати, у меня к тебе разговор по этому поводу, — говорит Ар.

— Пошли тогда.

— Не-не-не… Разговор подождет. А буженина — нет.

Глава 31

— Короче, я порылся в биографии нашей жопастой симпатяжки, — в кабинете Ар достает планшет, с которым пришел сегодня, садится в кресло для посетителей, тапает по экрану.

А я дверь прикрываю. Плотно.

Потому как, если насчет Ани я уверен, что подслушивать не будет, то насчет рыжей кошки Ляльки — вообще нет. Та еще себе на уме стервоза.

Залезет своим острым носом, сделает кучу преждевременных выводов… И выведет их Ане моей.

Один раз уже такое сотворила, кстати, насчет этого надо еще с Аром прояснить, а то белые пятна прямо появляются в истории наших с Аней отношений.

Но это потом.

А пока что дела более насущные.

Ар выводит на экран свидетельство о рождении Анастасии Природько, двадцати девяти лет. Просматриваю бегло. Мать, Елена Природько. На месте отца — прочерк.

— Неполная семья, тут без вопросов, да? — продолжает Ар, — но меня заинтересовало другое. Каким образом дочь простой продавщицы смогла уехать в Лондон в десять лет? И там поступить в их элитную шарашку? Жить на что-то же надо. Мать ее все это время была тут, в России. С кем наша Настя туда ездила? И на какие бабки?

— Кто отец? — сходу делаю я правильный вывод.

— Уверенный прочерк… — Ар делает паузу на закурить, затем продолжает, — Сонный отправлял народ к ее матери, та не колется. И вообще в маразме, похоже. Пьянь, по всему дому бутылки. А девка при бабле.

— Как спрашивали?

— Тихо, — пожимает плечами Ар, — чтоб не трепанула раньше времени. Ну, там, соцработник или что-то типа того. Сонный по своим ментовским манерам сделал.

— Когда это было?

— А вот как вопросы она начала вызывать, так и…

— А до этого?

— А до этого, Хазар, ее Жека проверял…

Сжимаю зубы, отхожу к окну. Очень мощный прокол, до сих пор бешусь, когда думаю об этом.

И страх пробирает дикий, потому что совсем рядом с моими близкими пролетело. Жека с Ванькой за руку здоровался. За жизнь болтать любил. А к Ане так просто одно время приставлен был плотно.

И понимание, что в любой момент, вообще в любой момент… Это сводит с ума.

До белых мушек перед глазами. До полного отключения всякого соображения.

Сжимаю сигарету в кулаке, ощущая, как прижигает кожу.

Держу себя в руках.

Ар напрягается, уже по моей спине все понимая и особо не отсвечивая пару минут. Давая мне время на принятие ситуации.

— Хазар, но это не все. Это же просто вопросы. А ты знаешь, я не люблю, когда ответов не нахожу… И я проверил всех примерных фигурантов на предмет пересечения. И кое-что нашел.

Разворачиваюсь:

— Ближе к теме, прелюдии будешь Ляльке устраивать.

— Примерно тридцать лет назад мамаша Природько работала продавцом в небольшом городке на Севере. Там жителей тысяч десять. И зоны вокруг. И в одной из этих зон сидел Шишок…

Сажусь за стол, тянусь к зажигалке, задумчиво щелкаю, выпуская огонь на свободу.

И тут же пряча его обратно.

— Это всего лишь предположения, Хазар, доказательств никаких, — продолжает Ар, — да и сидел Шишок на строгаче. Не выпускали их в город. Но я проверил дальше. И выяснил, что Шишок вышел через восемь лет. А через два года десятилетняя дочь уже сильно пьющей продавщицы из местного продмага укатила по программе обмена в Лондон. И там осталась в элитном пансионате для девочек. Кто оплачивал, неизвестно, какой-то фонд, который закрылся через пару лет. Учредители — левые люди, проверили, никого в живых нет уже, фантомы. Но бабло за все годы обучения девочки лежало на счетах пансионата. А потом, когда ей исполнилось восемнадцать, она поступила в Лондонский универ. Сама. Получала стипендию, подрабатывала на кафедре универа, затем пошла по преподавательской линии, чего-то там защитила и так далее. Эта часть ее досье не вызывает никаких вопросов. Да и то, что я нарыл, тонковато… Но я бы не рисковал, Хазар.

— Что с Шишком, узнал?

— Конечно, Сонный еще когда все выяснил. Сидит Шишок. И ему так херово, как ты и хотел, Хазар. Он теперь у нас почетный шахтер. УДО ему тоже не грозит в ближайшую десятку. Бабла на счетах нет, это отслеживается. Левых счетов тоже нет. Ни с кем оттуда не связывается, да и возможности такой нет у него. Не в авторитете уже давно, а там сам знаешь, как быстро падают.

Киваю.

Знаю.

Сам видел.

— Ее номера тоже на отслеживании постоянном, — продолжает Ар, — никаких звонков. Никакой связи. Вообще, Хазар. Чисто.

— Это плохо.

— Сам знаю.

Ар бросает планшет на стол, откатывается в кресле к окну, щурится на закатные стекла.

— По намерениям пробивали?

— А то… Есть парочка, кому мы поперек горла, но там не тот масштаб.

— Все равно на контроле держите.

— Да, конечно. А с училкой что? Может, ее прижать? Сонный рвется.

— Чего это? — кошусь на Ара, и тот усмехается.

— Зацепила.

— Казу скажи, чтоб за Сонным присматривал.

— Да.

— И… — пару секунд молчу, решая, прислушиваясь к себе, — пусть Сонный поиграет. Не жестко. По лайту.

— Надо ли?

— Пусть. А мы посмотрим…

— Хазар, может, паранойя?

— Конечно, паранойя. Не были бы мы параноиками и психопатами, не разговаривали бы сейчас.

Глава 32

— Тагир Хасанович, — Верхоухов, уже вполне, смотрю, освоился в роли мера, прямо барская вальяжность прет из всех щелей, — я рад, что вы нашли время посетить наше мероприятие…

Мельком представляю, что бы я сделал с гладкой мордой нынешнего мэра лет этак пятнадцать-двадцать назад, встреться он мне на узкой дорожке, и невольно усмехаюсь. А еще говорят, что люди не меняются… Еще как меняются.

Раньше бы я и разговаривать с таким вот не стал, западло потому что. А сейчас не только говорю, но еще и за одним столом сижу. Пушистый и белый Хазарчик…

— Как вам организация? — продолжает светскую беседу Верхоухов, уже чуть напряженней. Судя по всему, я не сумел сдержать взгляда, прорвалось что-то такое… из прошлого. То, что люди на интуитивном уровне во мне ощущают, и в сторону отходят.

Не торопясь отвечать, осматриваю украшенный зал одного из центральных заведений города.

Тут проходит местная тусня со странным названием, которого я не запомнил даже за ненадобностью. Что-то типа “Бизнес-ланч для бизнесменов” или еще как-то. Мне секретарь называл, и настойчиво пинал в эту сторону, но я до последнего не хотел тащиться.

Никакой пользы, потеря времени, а у меня работы по горло. Да и ситуация дамокловым мечом висит.

Сегодня Сонный, накануне по-волчьи радостно ощерившийся на данный ему карт-бланш в сторону репетиторши, должен первые результаты принести.

И я их жду.

Потому как зацепок-то реально нет больше.

Все пусто, как в космосе.

Напряг день ото дня растет, даже несмотря на то, что Аня, вроде как, приняв ситуацию, не пытается больше выводить меня из себя сопротивлением.

И по ночам мне сладко, как давно не было.

Только эти ночи и спасают окружающих от бешеного Хазара. Если бы не Аня, то вымещал бы я ярость свою на работе…

И всем было бы занятно и нескучно.

Но Аня, своим непонятно с чего примерным поведением и неожиданной кошачьей податливостью, настолько меня примиряет с действительностью и заряжает в плюс, что днем дела делаются быстрее, а дамоклов меч, хоть и висит, и чуйка вовсю орет, что дело не завершено, нельзя его на самотек, надо шевелиться и что-то делать… Но все же есть уверенность, что все срастется.

Здесь, на этой пафосной бизнес-тусне, я только потому, что Аня работает допоздна, дети заняты выше крыши, а Сонный никак не отдуплится результатом по репетиторше.

И секретарь со своим приглашением подошел прямо вовремя.

Хотя…

Еще раз осматриваюсь, сжимаю губы, злясь уже на ситуацию. Какого я тут делаю? Ничерта полезного же!

— Тагир Хасанович…

А, черт! Забыл совсем про мэра!

— Организация… на уровне, — с трудом вспоминаю тему беседы.

Верхоухов, отчего-то воодушевившись, тут же начинает рассказывать о том, сколько тут полезного, и как хорошо, что бизнес в плотной связке с администрацией города (читай: откаты работают отлично, все довольны), но хотелось бы плотнее (читай: хотим твоего баблишка, Хазарчик, раз ты теперь белый и пушистый, а то не по-пацански). И прочее, прочее, прочее.

Заскучав, скольжу взглядом по толпе, и неожиданно замираю на знакомом стильно стриженном затылке.

Моргаю, не веря своим глазам в первую секунду. Такого не может быть. Она же… Она же на работе. Допоздна…

Но тут Аня поворачивается в профиль, что-то говорит стоящему рядом с ней мужику в костюме за кучу бабла, затем снова становится ко мне спиной.

Изучаю ее тонкую шею, чуть напряженные плечи. Рубашка белая, та самая, что с утра на ней была, когда на работу собиралась…

Я еще наблюдал за ней с кровати и прикидывал, что, может, плюнуть на все и затащить ее обратно к себе под одеяло?

Заткнуть поцелуем гневно и протестующе приоткрытый рот, обнять, обхватить так, чтоб шевельнуться не могла, чтоб понимала, насколько беспомощна рядом со мной, насколько моя…

И, наверно, что-то такое в глазах у меня мелькнуло, потому что Аня поспешно выскочила из комнаты, предварительно обойдя постель по широкой дуге, словно опасаясь нападения.

Смешная. Если бы я свое намерение до конца оформил в желание, не ушла бы она никуда.

Но я, удовлетворенный горячей бессонной ночью, был ленив и благодушен. И отпустил свою жертву погулять на свободу.

А тут, смотрю, кто-то ее уже поймал?

А этот кто-то знает, что Аня — моя?

Неужели, кто-то в этом городе еще этого не знает?

А где охрана, я не понял?

И, если охрана тут, то какого хрена у меня нет информации про то, что Аню здесь, на тусовке, практически лапает какой-то му… мужик?

Это чего за диверсия?

— Тагир Хасанович, у нас еще сегодня презентация нового медицинского комплекса, представители здесь… — долетает до меня голос мэра, словно издалека, через толщу воды.

И, пока я пытаюсь взять себя в руки и не устроить тут кровавое побоище одного отдельно взятого любителя костюмов за кучу бабла, в зале приглушается свет, и на сцену взлетает тот самый любитель.

А Аня, с совершенно отрешенным лицом, стоит неподалеку возле сцены и слушает какую-то тетку, на ухо что-то внушающую ей.

Что-то, что Ане вообще не интересно.

И я, забыв про мэра, по-прежнему торчащего рядом, видно, интерес к моему баблу у него серьезный, смотрю в лицо своей женщине. Красивое и чуть замученное.

Тени ложатся под глаза, делая их еще глубже. А на шее, ниже татушки, темное пятно. Это — моя метка.

А сама Аня, строгая и стильная в этой белой рубашке и джинсах, привлекает множество взглядов.

Слишком красивая.

Слишком отличается.

Внутри меня поднимает голову зверь, агрессивно бьет хвостом и ревниво рычит: “Мое!”

И я готов убивать за каждый слишком пристальный взгляд в сторону моей женщины.

Вот как ее, такую, одну куда-то выпускать?

Глава 33

Я уже намереваюсь двигаться к Ане, вот только мэра с хвоста стряхнуть надо. Не хочу, чтоб он за мной поперся и общался с моей женщиной.

Ей и без того море внимания уделяется, смотрю.

Лишнего, совершенно ненужного внимания.

Но просто молча уйти от беседы не могу, мэр — это, все же, не шестерка, а я — уже не деловой.

Так что надо соблюдать правила.

Одним глазом отслеживаю перемещения Ани, которая снова двигается в сторону сцены. Судя по всему, ее там на подхвате используют, подай-принеси. Мою женщину.

Муть в глазах приходится смаргивать усилием воли.

Нельзя сейчас отпускать себя. Просто нельзя.

Другим глазом смотрю на Верхоухова, непривычно разошедшегося сегодня. И фонтан же не заткнешь привычным мне способом! Беда, прямо! Нахрена я в это все влез?

Сидел бы себе тихо, в своем углу, тянул за ниточки, вышивал иголочками… Так нет же, легальности захотел! Получай теперь по полной, Хазарчик, не обожрись только.

— И вот сейчас, обрати внимание, Тагир Хасанович…

О, а это меня уже по-свойски на “ты” величают. Освоился Верхоухов, обрадовался излишне.

Аня что-то кивает в ответ на слова того самого лощеного мужика в костюме…

— И потому мы предполагаем вливание дополнительных спонсорских…

Косоглазие заработаю, если так дальше пойдет!

В этот момент, чтоб жизнь не казалась бесконечным праздником, еще и телефон звонит.

— Прошу прощения… — бормочу я, — важный звонок…

Достаю телефон, торопливо отхожу в сторону под растерянное:

— Ну конечно, Тагир Хасанович… Но мы еще вернемся к этой беседе, да?

Киваю, смотрю на экран.

Миша.

Мишу я оставил на входе в этот пафосный зал, справедливо рассудив, что он своей рожей только напрягать окружающих будет. Не то это место, где такие физиономии в тему.

И что ему надо сейчас?

Принимаю звонок.

— Хазар, — хрипит в трубку Миша, — Ванька пропал.

Че-го???

Добела сжимаю трубку, пытаясь справиться с собой. Молчу, боясь сорваться.

— Он после школы должен был на треню ехать, но не вышел из школы, — продолжает Миша торопливо, понимая, что молчание мое — затишье перед бурей. И сейчас важно выстроить вокруг себя домик того поросенка, который самый козырный и предусмотрительный.

— Мы все проверили. Ушел скорее всего через окно спортзала. Сам. Еще троих его корешков дома нет, тоже уже проверили. По району патрулирование. Ищем.

— По нашим ориентировку? — говорю я, ощущая, как волосы дыбом становятся, отворачиваюсь к окну, чтоб никто не увидел выражение моего лица.

— Сразу же, Хазар.

— Тех, кто должен был смотреть за ним, взять. И спрашивать.

— Да, но они…

— Взять. И спрашивать.

— Понял, Хазар.

— Я еду. Ты остаешься смотреть за Аней. В зале прямо. И, кстати, где ее охрана?

— Так тут они… У двери в зал стоят…

— Потом мне расскажешь, какого хрена я был не в курсе, что она сюда с работы уехала.

— Хазар…

— Потом.

Я разворачиваюсь, шарю по толпе взглядом, вижу Аню, по-прежнему стоящую у сцены, выдыхаю.

По крайней мере, тут толпа народу, Аня в относительной безопасности. И про Ваньку не знает еще.

Иду в сторону выхода, по пути набирая сообщение Сонному, чтоб усилил охрану дома вдвое, и сюда пригнал еще троих.

— Тагир Хасанович, ты нас покидаешь? — удивленно перехватывает меня Верхоухов. И до такой степени он сейчас не в тему, что с трудом давлю в себе желание зарядить ему в морду. Прямо руку на лету ловлю, оттормаживаясь.

Улыбаюсь ему в лицо, и Верхоухов отскакивает в сторону. Наверно, я как-то неправильно улыбнулся. Но и похрен.

Киваю ему, но уже чисто на автомате.

Не до него.

В голове — пустота и мрак.

Состояние очень похоже на то, прежнее, которое я не люблю вспоминать.

Когда, несколько лет назад, у меня украли Аню и Ваньку.

Мою Аню, про которую я еще не знал, что она беременная Аленкой.

И моего сына, к которому я толком не успел привыкнуть. Даже не словил еще то ощущение, что сейчас постоянно со мной.

Ощущение, что у меня есть сын.

Моя кровь.

Мое продолжение.

Мое все!

Вот тогда я, помню, чуть не сдох от внезапно навалившейся пустоты, которая раздирала изнутри.

И понимания, что, если с ними что-то случится, если моя Аня и мой сын… Если они исчезнут… То и меня не будет. Не останется на земле того, привычного всем, Хазара. Его пустота сожрет.

А на месте этой пустоты появится зверь.

Наверно, этот зверь уже тогда проявился в лице, потому что охрана и мои парни от меня отскакивали на полметра в стороны.

И сейчас отскакивают.

Охрана Ани, парни, на которых я едва смотрю, с ними потом будет плотная беседа о качественном исполнении обязанностей, шарахаются, как от чумного.

Миша, у которого явно кишка покрепче, только бледнеет так ярко, что мельком вспоминаются мертвяки, которые ходят.

Да я и сам сейчас такого мертвяка напоминаю.

Им и буду, если с Ванькой что-то…

— Хазар, уже отследили, что на пятак пошли они… — тут же принимается говорить Миша, — скорее всего, ничего особенного, просто пацанячьи дела…

— Телефон его где?

— Не отслеживается…

— Каким образом?

— Не понимаю пока.

— Маяк на одежде?

— Куртка в классе осталась…

Не выдерживаю, заряжаю бледному Мише по морде. Не потому, что он виноват, хотя, виноват, конечно, такие вопросы надо предусматривать. И, если говорю, плотно следить за ребенком, значит, маяков ему надо было во все детали одежды напихать! Вплоть до трусов!

— Почему маяк один? — холодно уточняю у согнувшегося в три погибели Миши, молча утирающего кровь рукавом.

Краем глаза отмечаю разбегающийся в разные стороны посторонний народ, испуганный моими резкими действиями, и бледно-зеленых охранников, из числа Аниных и тех, что со мной приехали.

Они не разбегаются, тренируют силу воли, но рожи у всех испуганные.

А Миша ничего, крепкий, на ногах даже удержался.

— Мы на куртку поставили один, думали, хватит…

— А у вас гребаных маяков мало? Или, нахрен, мозгов?

— Хазар…

Невыносимо тянет добавить еще ногой по виноватой кровавой роже, но в снова звонит телефон.

Начальник управления МВД по городу, Технарев Пал Саныч. Сердце сжимается. Не просто так звонит.

— Слушаю, — голос свой со стороны слышу. Холодный. Мертвый.

— Привет, Тагир Хасанович, — басит Пал Саныч, — парнишку своего не потерял?

Твою мать.

— Потерял.

— Ну вот я нашел. Приезжай, будь другом. Забери его, нахрен.

Глава 34

— Массовая драка, парочка травм средней тяжести, пять — легкой… — Пал Саныч делает трагическую паузу, смотрит на меня очень многозначительно, затем продолжает, — тяжелых нет. И это, зная, чей он сын, прямо удивительно.

Едва сдерживаюсь, чтоб плечами не пожать. Ничего удивительного. Сын, в отличие от меня, получает сейчас классическое спортивное образование, и его тренер вбивает в первую очередь навыки сдерживания своих порывов. У меня не было такой привилегии. В мое время, наоборот, сдерживаться — значило сдохнуть в уличной драке. А сейчас так интересно все.

И лайтово.

— Кроме этого, — говорит Пал Саныч, — оскорбление сотрудников полиции… — и снова многозначительно, — действием. Твоего бешеного засранца трое взрослых мужиков еле угомонили.

Молчу.

Ну, а что тут скажешь?

Плохо в полиции с физподготовкой сотрудников? Мой парень слишком хорош? И то, и другое верно. И потому лучше лишний раз не высказываться.

Пал Саныч Ваньку, конечно, отпустит, но зачем дополнительный напряг?

Когда-то мне было глубоко пофиг на душевное состояние ментов, на обострение ситуации и прочее.

Бешеный Хазар не знал, что такое политика.

Но все меняется.

Особенно, когда появляется, ради кого этой политикой заниматься.

— Причины он, естественно, не называет, вообще ни слова не сказал, сидит пень пнем, — вздыхает Пал Саныч, понимая, что от меня тоже никакой реакции не дождется, — но, так как в драке принимали участие несовершеннолетние, сам понимаешь, просто так дело не замнешь… Родители, опека, контроль генпрокурора… Если доорутся до него. Уже сейчас по соцсетям пошло распространение…

Снова многозначительная пауза.

Которую я разбиваю лаконичным:

— Сколько?

***

Ванька лениво открывает глаза и отрывает затылок от стены, а затем и садится ровнее, когда видит, кто к нему пришел.

Я переступаю порог кабинета, осматриваюсь выразительно, специально не глядя на сына, молча, с напрягом пялящегося на меня.

Кабинет — не чета тем, что были раньше, вполне себе пристойный. Уютный даже, чистый и светлый. Никаких обшарпанных стен, разнокалиберных стульев и кривых столов. Вот что бабки спонсорские делают. И мои, в том числе.

Иначе стал бы Пал Саныч вокруг меня скакать, как же!

И Ванька бы не в кабинетике удобном и теплом папку дожидался, а в холодной камере, несмотря на то, что несовершеннолетний. После его подвигов…

Краем глаза отслеживаю выражение физиономии сына.

Надо же, какой нахмуренный и серьезный! И взгляд наглый беспредельно, конечно.

Явно считает, что в своем праве.

Надо бы выявить, в чем причина такого поведения, и я это обязательно сделаю.

Но чуть позже.

Как только соберу полный пазл из своих родных в безопасном месте, под жесткой охраной.

— Привет, пап, — как и положено молодому, первым здоровается Ванька.

— Привет, — спокойно киваю я, — как тебе тут? Нравится?

— Нет, — мрачно, но с вызовом отвечает сын.

— Ну, тогда пошли, — говорю я, разворачиваясь к двери.

— А Миху с Саньком тоже выпустили? — встает со стула Ванька.

— Не в курсе.

— Без них не пойду, — и сын под моим слегка удивленным взглядом плюхается обратно на стул.

Щенок наглый, надо же.

Прямо гордость берет.

По полной программе обделался, а права качает! Кого другого за один только взгляд и тон такой нахальный я уже бы по полу размазал тонким слоем.

А на него смотрю и себя вспоминаю. Ностальгия, чтоб ее.

Я тоже все время за своих впрягался. Потому Ар и Каз со мной до сих пор. Знают, что не кину никогда. И они меня не кинут.

Набираю Пал Саныча:

— Пал Саныч, а что с двумя другими засранцами?

— Молчат тоже, — недовольно отвечает полковник, — по-полной раскручу, чтоб неповадно было.

Его голос из динамика громко разносится по кабинету, и Ванька вытягивается на своем насесте, словно тревожный суслик перед капотом тачки.

Я смотрю в огромные умоляющие глаза сына и вздыхаю:

— Сколько?

И уже через пять минут я наблюдаю, как Ванька прямо на крыльце управления ручкается со своими приятелями, косящими на меня испуганными напряженными взглядами, курю, позволяя мелкому чуть-чуть свободы. И уважения.

Дома я ему, само собой, влуплю по-полной программе. Но строго наедине. Без свидетелей.

Ванька это знает и, судя по поведению, нихрена не боится. Значит, правоту ощущает. Вот и расскажет мне про нее.

Но позже.

Сейчас засранца — домой, а мне — обратно на прием к мэру. А то у меня там Аня одна гуляет. Десятка охраны — не в счет.

Никому доверять нельзя.

Сегодня это на моем сыне проверено.

Набираю Каза.

— Ну как там наш герой? — ржет тот, уже явно в курсе про происшествие, — нары понюхать удалось?

— Обойдемся без этих знаний, — обрубаю я неуместное веселье друга, — не вижу людей.

— Ну так и правильно, что не видишь, — Казу, как обычно, похрен на мое настроение и слова, если ловит настрой, не сдвинешь, — значит, хорошие люди. Сейчас проявятся.

Откуда-то сбоку подъезжает с лихим разворотом тачка.

Явно, значит, чтоб я увидел уже.

Смотрю, как с переднего сиденья вываливается Вася Буйвол, свояк Каза и постоянный партнер его по спаррингу, выдыхаю, прикуриваю вторую, чувствуя, что нервы надо успокаивать.

У Васи — свое охранное агентство, самое большое и популярное в нашем городе. Раньше это называлось рэкет. Теперь — услуги по оказанию охраны предприятиям.

Вася в этом вопросе — спец.

Формально его бизнес не подо мной, а вот фигурально…

Но все равно его ребята в стороне обычно, и то, что Каз его прислал, значит, что моих жестко чистят.

И правильно.

Расслабились совсем.

Мы с Васей пожимаем друг другу руки. Отмечаю, что Буйвол стал еще больше и волосатей. Зарос густой бородой, как неандерталец. Выглядит жутко, пацанята Ваньки, вон, в шоке таращатся.

А Ванька, торопливо прощаясь со своей братвой, радостно идет здороваться.

— Здорово, уголовник, — басит Буйвол, — как оно?

— Да норм, — пожимает здоровенную ладонь Ванька.

— Чего ж ты, дурак, попался-то? — смеется Вася, косясь на меня.

— Не успел увернуться…

— Ничего, — сквозь зубы говорю я, — с завтрашнего дня я лично буду тебя учить. Уворачиваться.

Ванька напрягается, а Буйвол ржет и хлопает волосатой лапой по его плечу:

— Попал ты, Тагирович!

У Ваньки такая рожа, словно что-то дерзкое ляпнуть желает, но молчит. И это — хороший признак, значит, мозги все же на месте, хоть и сильно гормонами повреждены. Ну ничего, будем восстанавливать.

Главное, выяснить, в какое место они уплыли. Если ниже живота, то…

— Домой его буксируй, — командую я Васе, — и там людей своих поставь. Смени моих полностью.

— Понял, — кивает Вася, — а твоих кто заберет?

— Каз скажет, куда их.

— А ты сам?

— Аню заберу и приеду.

— Аня знает? — хмуро влезает в разговор старших Ванька.

Никакого уважения.

— Узнает, — коротко информирую я его, и физиономия сына становится по-детски жалостливой.

— Не говори ей… — просит он тихо.

Молчу мстительно.

Пусть помучается. Столько нервов мне сегодня сжег, щенок. Я и без того уже на висках седой, а с такими перепадами вообще башка белая станет.

— Па-а-ап… — тянет Ванька, явно пересиливая себя.

Не говорю ни слова, отворачиваюсь и иду к машине.

— Ну па-а-ап… — отчаянно звенит мне вслед.

— Пошли, парень, — миролюбиво басит Буйвол, — наказание надо принимать с достоинством. Особенно, если за дело косячил. Ты же за дело?

— Да!

— Ну вот и умей ответить…

— Я и отвечу, но Ане-то…

Дальше я уже возмущения сына не слышу, еду обратно к заведению, где уже, наверно, банкет начался. Или даже заканчивается.

У входа наблюдаю напряженных парней из охраны и Мишу, судя по роже, сильно сжавшего булки.

Оно и правильно, жаль только, что не постоянное это состояние у них, а только после грандиозного втыка наступает.

Где найти нормальных исполнителей? Одна и та же беда все время. И у всех, как я посмотрю…

— Почему не в зале? — спрашиваю я у Миши, старательно таращащего глаза.

— Там трое, — рапортует он мне, — глаз с нее не сводят, как ты велел.

— Тебя почему там нет?

Я прохожу мимо, уже не слушая его бормотания, открываю дверь в банкетный зал.

За время моего отсутствия успели расставить столы для фуршета, а на сцене, вместо спикеров, теперь играет сакс.

Все крайне дорого и аристократично.

Ищу взглядом Аню.

И наблюдаю, как прямо на моих глазах ее под руку уводит в какую-то нишу тот самый мужик в костюме!

А охранники стоят и смотрят! И не дергаются даже, чтоб тормознуть!

Щурюсь внимательно на происходящее, прикидывая, сразу всех разносить, или подождать, пока опомнятся?

Тем более, что следом за Аней и мужиком в эту же нишу топает та самая баба, с которой Аня болтала у сцены. Наверно, я зря кипишую? У них там рабочие моменты, да?

Если опять кинусь, не разобравшись, Аня не простит. Мы только-только начали нормально разговаривать… И не только разговаривать… Она мне что-то про доверие затирала в последний раз.

Я не запомнил точно, очень ее грудь голая отвлекала, но кое-что в памяти отложилось.

И теперь я имею все шансы разрушить наш хрупкий мир своей паранойей…

Короче говоря, я чуть задумываюсь, прикидывая варианты, и тут же получаю за это пинок от судьбы, потому что меня ловит Верхоухов.

Он явно обрадован тем, что я появился, цепляется, словно репей, сходу принимаясь выбивать себе бабло.

Я до сих пор в сомнениях, потому стою и слушаю поток бреда.

И краем глаза кошу на нишу, в которой скрылись Аня и ее коллеги.

Парни из охраны мнутся там же, судя по всему, решая ту же дилемму, что и я.

— Ну, что ты скажешь, Тагир Хасанович? — пробивается через мое загруженное сознание голос Верхоухова, — безусловно, это грандиозный проект, но и перспективы…

Женщина, которая заходила следом за Аней и мужиком, выходит обратно.

А это значит, что Аня сейчас там наедине.

С каким-то чертом.

И у меня больше нет моральных и физических сил понимать это. И сдерживаться.

Глава 35

— Ну что же, Анечка, вы так напряжены…

Я торможу перед той самой нишей, буквально на пару минут. Из последних сил пытаясь уловить момент здравомыслия, выдохнуть.

Миша, молчаливой виноватой горой возвышающийся за моим плечом, одним своим видом отсекает желающих уточнить, какого хрена тут происходит.

Та самая женщина, что несколько минут назад вышла отсюда, например, уже пыталась спросить.

Миша отпугнул.

И правильно. Зачем мне свидетели?

Где-то на периферии маячит Верхоухов, явно не удовлетворенный итогами нашей беседы. Он уже в курсе, что, если я четко не сказал “да” или “нет”, то встреча в верхах прошла впустую.

Я отчетливо понимаю, что убивать никого нельзя тут. Высшее общество, типа.

И за мной следят десятки глаз.

Накосячу, могут быть проблемы.

Именно потому торможу. В другое время и в чуть других обстоятельствах… Черт, как сложно быть белым и пушистым! По рукам и ногам вяжет это!

— С чего вы взяли? — голос Ани холоден и отстранен. И смотрит она, наверняка, так же. Умеет врубать стерву, когда это нужно.

— Ну, я же вижу…

— Вы ошибаетесь.

— Анечка, вы подумали над моим предложением? — голос мужика становится вкрадчивей.

Чего? Это какие он предложения моей женщине делает?

Миша за спиной отвлекает пыхтением, но после этих слов посторонние звуки глохнут.

— Каким предложением?

— Аня! Не делай вид, что ты не понимаешь, о чем я говорю!

— О релокации?

— Эм-м-м… Для начала.

— Я уже отвечала вам насчет этого. Я не рассматриваю такие предложения. У меня здесь дети, работа.

Аня делает паузу, словно хочет еще кое-что добавить… И не добавляет.

Вот как?

То есть, сказать, что у тебя тут мужчина, ты не хочешь, беда моя? То, что я тут тоже есть, для тебя — не аргумент? Или…

— Анечка… — голос из вальяжного становится снисходительным, — ну это же все решаемо. Компания заинтересована в развитии, в таких ценных кадрах, как вы… И, конечно, оплата релокации включает в себя и оплату переезда для семьи. Устройство детей в сады и школы… В конце концов, я не понимаю, что вас тут так держит? Работу я вам предлагаю выше по должности и, конечно же, зарплате, карьерный рост. Для детей там будут явно лучше условия, это же столичное образование… И вам, как одинокой женщине с детьми…

— Кто вам сказал, что я одинока?

— Эм-м-м… — судя по всему, мужик немного тушуется, — я наводил справки…

— Плохо наводили.

— Вы… В браке?

Аня молчит.

Интересно.

— Нет, — наконец, падает камнем.

Прямо мне в башку, черт.

Не замужем, значит…

И не врет ведь.

— В отношениях? — снова вопрос, на который я тоже очень жду ответ.

Да, подслушиваю.

Нет, не стремно.

— Это не имеет отношения в моим планам, — говорит строго Аня.

И снова бьет меня этим. Теперь уже в грудь. Сердце перестает стучать, а в глазах поднимается привычная красная муть.

Миша, явно что-то ощущая, пытается ненавязчиво перегородить мне дорогу.

Открывает рот, но тут же захлопывает его, напоровшись на мой взгляд. И торопливо отступает назад, перекрывая своей широченной спиной обзор посторонним, пряча вход в нишу и меня от слишком внимательных взглядов.

Он, конечно, вообще не доволен, но предан. И делает все, чтоб прикрыть мне спину.

— Как же не имеет, Анечка? — мужик, судя по всему, уверившись, что Аня свободна, идет в наступление, — если вы не замужем, то ничего вам не мешает…

— Ничего не мешает, да, — ровно отвечает Аня, и я сжимаю кулаки, делая шаг вперед.

Не мешает, значит? И я? Не мешаю? Или, наоборот, мешаю?

— Тогда в чем причина вашего отказа?

— Не хочу.

— Но…

— Послушайте, — бесконечная усталость в голосе, перемешанная со сталью, чуть тормозит меня. На самом краю. На грани. — Мне не нужны причины, чтоб отказываться. Достаточно моего желания. Я — не желаю. Я люблю этот город, мои дети его любят. Здесь моя работа, моя жизнь, в конце концов. Мне не интересны другие предложения. Вы думаете, я кокетничаю, что ли, отказывая вам? Ничего подобного.

— Но, если вы не в отношениях…

— Господи, кто ж вас так подставил-то? — бормочет удрученно Аня, — простите, мне надо…

— Аня!

— Мне надо домой, я и без того здесь незапланированно нахожусь. Мое рабочее время давно уже закончилось.

— Аня, если вы не хотите рассматривать релокацию, то рассмотрите мое другое предложение!

— Вы с ума сошли, что ли?

— Нет, Аня! Послушайте… У меня в Москве квартира. Карьера… Вы сами видите…

— Вас точно подставили.

— Да о чем вы?

— Я о том, что вы некачественно наводили справки обо мне, иначе бы уже знали, что не надо мне такое говорить.

Интересно…

Мне теперь одновременно хочется прикурить и дослушать аудиоспектакль до конца, и зайти и вынуть сердце из груди у этого совершенно левого мужика.

Тормозит только то, что Аня моя, похоже, куда мудрее меня. И понимает одну простую вещь: подстава. Это все подстава.

— Аня!

— Прекратите, это уже даже не смешно.

— А я и не смеюсь.

— И правильно, — выдыхаю я, делая шаг вперед.

Хватит, наслушался.

Напарываюсь на два взгляда: безмерно удивленный — у мужика в костюме за кучу бабла, и напряженно-тревожный — у Ани.

Торможу на ней, изучаю пристально, усмехаюсь.

— Привет, Аня, — говорю ей, — смотрю, предлагают тебе тут щедро?

— Аня, это кто? — отмирает мужик, делая шаг назад. Нормально, инстинкт самосохранения работает, значит.

— Аня, кто я? — щурюсь я на свою женщину.

— Это — Тагир Хазаров, — говорит Аня и добавляет через маленькую паузу, — мой муж.

Ого… А вот за это я много готов сделать.

И даже подарить мужику, пытавшемуся такое предлагать моей женщине, жизнь.

— Но вы же говорили… — растерянно бормочет смертник, который так и не узнает никогда, насколько близок был, насколько по ниточке прошел только что.

Но мне сейчас похрен на его слова.

И на него самого.

Словно в вязком киселе, мешающем идти, через напряжение всех мышц, делаю шаг вперед.

И резко, раздирая невидимые путы, рывком подхватываю Аню под ягодицы.

Она слабо ахает, растерянно обнимает меня за шею, смотрит сверху чуть испуганно и ожидающе.

— Жена? — хриплю я вопросительно.

Пусть скажет еще раз.

— Да? Да?

— Да, — шепчет она, улыбаясь одними уголками губ. И глазами. Хитрая моя женщина. Интересно, знала, что я слышу все?

Вряд ли.

Аня не умеет играть. Совсем. И тут не стала бы специально на публику… Значит, от души говорила. От сердца.

И ее “да” сейчас тоже от сердца.

Черт…

Неужели???

Не обращая больше внимания ни на кого, разворачиваюсь и иду к выходу.

Из ниши, из зала, из здания.

Все так же неся свою добычу на руках, не выпуская ни на мгновение. Потому что кажется, стоит разжать руки… И все исчезнет. Пропадет.

Аня не пытается вырваться, не смотрит по сторонам, не думает о том, как это все выглядит, как люди воспримут.

И ей, и мне плевать на это сейчас.

На периферии мелькают удивленные лица: тетка, с которой недавно разговаривала Аня, Верхоухов, знакомые по бизнесу.

Я несу свою женщину, впервые у всех на виду, впервые настолько явно показывая, что она — моя.

Чтоб весь город знал. Не через слухи, шепотки, пересказы.

А вот так, в глотки все слова и вопросы вбивая.

Моё это.

Моя.

Уже на крыльце Аня, чуть приходя в себя, оглядывается и спрашивает удивленно:

— А куда ты меня несешь?

Мы как раз проходим мимо машины, где, напряженно замерев, рассматривают нас мои люди.

— Тут недалеко, — отвечаю я, — с той стороны здания.

— А что там?

— ЗАГС.

— Эм-м-м… Тагир… — Аня снова оглядывается, уже растерянно. Но не пытается вырваться.

И это — отличный знак.

— Что? — спрашиваю я, — передумала?

— Эм-м-м… Нет… Но не сразу же…

— Я и без того долго тянул.

— Но, Тагир…

— Просто распишемся, — успокаиваю я ее, — если захочешь свадьбу, то чуть позже, сначала с Ванькой решим.

— А что с Ванькой? — куда ощутимей напрягается она, упирает руки в мои плечи, — Тагир? Что с Ваней?

— Да нормально все. Нормальный ребенок… Весь в меня.

— Вообще сейчас не успокоил…

— Тебе не привыкать.

Это сложно: разговаривать с ней, когда совсем не этого хочется. Нести ее в загс, заполнять бумажки, когда хочется просто прислонить к ближайшей твердой поверхности и… Да можно и не прислонять. На весу тоже можно.

Сосредоточиться сложно, да.

Как и всегда с ней.

Но самое главное, что она сказала “да”.

Поймать этот момент — вот что важно.

Поймать и закрепить.

Навсегда чтоб.

Моя.

***

Моя. Моя. И бесконечно

готов я это повторять.

Кому другому не понять,

насколько чувство это вечно.

Насколько слово это свято:

моя. Моя. И нет границ.

Лишь только взмах твоих ресниц,

лишь наше время до заката.

Лишь только ты в моих глазах,

твоя улыбка, солнце, небо.

И пусть кому кажусь нелепым,

теряя горсть песка в часах

на твои губы и слова,

что ты — моя, моя до смерти.

В аду нас не дождутся черти,

И в небе потеряют нас.

Все потому, что для двоих

нет окончания, финала,

ведь, если ты мне “да” сказала,

то ад и рай — в словах твоих.

2.01.2025 М. Зайцева

Глава 36

— Это — мое дело, — Ванька щурится, нахально так, с вызовом, взгляд не отводит.

И подбородок упрямо выпячивает.

Где-то я это выражение физиономии уже видел… В зеркале, по утрам.

С каждым годом мой сын все больше и больше становится похожим на меня…

— И я не просил вытаскивать меня!

И не только внешне.

Изучаю его, неторопливо, молча, давая возможность выговориться. И самостоятельно себя сдать. Потому что молод еще, со мной бодаться. Хоть и борзый, конечно, щенок.

Прикуриваю, стреляю взглядом в молча сидящую на диване Аню.

На пару секунд задерживаю внимание на ее правой руке.

И, усмехнувшись про себя довольно, вспоминаю бесконечное удивление в светлых глазах, когда сегодня в ЗАГСе надел на ее тонкий пальчик кольцо.

Она-то думала, что у меня спонтанное решение было. Смешная такая. Столько лет меня знает, а все наивничает.

Из спонтанности в моей жизни только она и дети. Все остальное — тщательно спланированное мероприятие.

И кольцо это, тяжелое, усыпанное по всему ободу камнями чистейшими, а по внутренней стороне — вязью, по словам создателя кольца, благословением на долгую счастливую жизнь, взятое цитатой откуда-то, чуть ли не из самых древних книг, я таскаю в кармане уже пару лет точно.

Попало оно ко мне не случайно, человек один сделал и подарил. В благодарность за то, что помог, сына его спас, из банды вытащил и от любого вида наркоты отрезал. Сам мужик, к тому времени перепробовавший вообще все способы, чтоб спасти своего единственного отпрыска, а мог он много чего, не просто так алмазными месторождениями в Якутии владел, в должниках, конечно не ходит, но благодарен искренне.

Я тогда не сильно напрягся, кстати, просто сеть, налаженную из дружественных к нам восточных территорий, грохнул. Вместе со всеми мелкими и крупными сошками, этой сетью владеющими и по ошибке решившими, что моя территория вполне подходит для прокладывания великого восточного пути. Ошибочка у них, конечно, вышла.

Я дурь сильно не люблю, и на свою землю не пускаю, потому в переговоры не вступал, пленных тоже не брал. С такими тварями только так, жестко и окончательно, чтоб даже мысли не возникало, что Хазар — симпатичный мальчик, которого можно поиметь.

Сын якутского олигарха чисто бонусом шел, не основной целью. Просто там была проблема, что отрезать его от наркоты даже папаша не мог.

А я смог. Тупо землю выжег дотла.

И вот теперь у меня имеется верный компаньон в пока еще не освоенной мною до конца области добычи драгоценных камней и золотодобычи, а у моей жены (кайф какой, жены…) на пальце кольцо стоимостью с это здание.

Она не в курсе, да и хорошо. А то носить не станет.

А мне нравится смотреть на это кольцо. И знать, что оно обозначает.

И вспоминать, какое лицо было у моей женщины, когда я ей его на пальчик надевал… И шепот ее волнующийся:

— Черт, Тагир… А у меня нет ничего… Ты без кольца…

— Я и без того помню.

— Что?

— Что я — твой муж.

— То есть, ты думаешь, что я такого не буду помнить?

— Главное, чтоб все вокруг помнили. А тебе я и так забыть не дам.

После этого нас прервала тетка, регистрирующая брак, видно, посчитав, что клятв уже хватит на сегодня.

Объявила нас мужем и женой.

Сказала поцеловать невесту.

И я поцеловал.

И целовал так долго, что Миша, молчаливым свидетелем торчащий у входа в кабинет, где мы расписывались, чуть было не утащил растерянную регистраторшу за пределы этого кабинета.

Чтоб не мешала нам и дальше… как это?… “Скреплять узы брака”, вот.

И я бы продолжил, но Аня была против.

Хотя, это странно, конечно, в ВИП-комнате отеля она не сопротивлялась, а тут прямо нерушимая китайская стена!

Хотя, подозреваю, что там она тоже была против. Просто я этого не заметил. А потом она уже и не против была.

Короче говоря, обновить кабинет регистрации нам не удалось, слишком приличная у меня жена оказалась… Кто бы мог подумать, какие вещи открываются, стоит только печать в паспорте поставить!

И вот теперь я решаю неотложный вопрос с внезапно взбунтовавшимся сыном, а сам чуть-чуть не здесь, потому что есть незавершенное дело у нас с Аней.

И оно отвлекает сильно.

И я ей еще припомню отказ от исполнения супружеского долга прямо после подписания всех документов!

Женщины… Никогда не выполняют договор полностью. Даже если он завизирован на бумаге…

Но сначала — Ваня.

И его резкое нежелание делиться своими проблемами.

Насчет того, зачем дрался, молчит.

Почему свалил из школы и от наблюдения в такой сложный момент, все понятно, и за это он готов получать по своей лохматой башке.

Но мне важны причины!

И чтоб не повторялось!

А он нихрена не колется! И, судя по наливающемуся бешеным упрямством взгляду, хрен расколется… Черт… Ну не пытать же его, в самом деле?

Я уже решаю поговорить с сыном по-взрослому, без Ани, то есть, как дверь в кабинет открывается, и залетает Аленка.

— Папа, смотри, какая у меня косичка! — пищит она, а затем замирает посреди кабинета и оглядывается с недоумением, — а чего это вы тут делаете? Мама? — раскрывает она широко глазки, — какое колечко!

Ванька тут же смотрит на кольцо Ани, затем переводит взгляд на меня, щурится нехорошо, и прямо на глазах начинает покрываться иголками, щетиниться, как мелкий злой дикобраз. Но сказать ничего не успевает, потому что сестра, пару секунд поизучав колечко, поворачивается к братишке и выдает:

— Ванька! А чего синяк? Опять из-за Туськи подрался?

И вот тут мы с Аней, словно по команде, смотрим на Ваньку.

Он дергается, недовольно и предупреждающе зыркнув на слишком разговорчивую мелочь, но той пофиг, естественно, потому что она продолжает:

— А нечего было ее целовать!

Ванька открывает и закрывает рот, краснея, словно рак, и мы с Аней тоже рты открываем.

Туська, значит… Целовать… О, как…

— Потому что девочки не любят, когда их целуют без разрешения, — пользуясь моментом всеобщей немой сцены, солирует моя принцесса, — вот меня когда Артем целовал, мне не понравилось! И я ему по голове лошадкой стукнула!

Я забываю про сигарету, выпавшую из руки.

Смотрю на Аленку, уже, кажется, осознавшую, что она явно слишком много всего сказала, и чуть смутившуюся.

Но не замолчавшую, само собой. Эта опция моей дочери пока недоступна.

— Ну а чего? — сбавляет она все же напор, и, словно нашкодившая девочка из фильма, ковыряет носком ковер, — мне вообще-то Саша нравится… А Артем этот дурак, вот.

Наверно, наше потрясенное молчание ее все же напрягает, давая понять, что явно что-то не так происходит, потому что Алена, с изяществом истинной женщины, мгновенно переводит стрелки на брата, — а Ванька у Туськи не спрашивал! А у нее парень есть!

— Мелкая… — стонет Ванька, уронив лоб на ладонь, — замолчи уже…

— А чего замолчи? — обижается Аленка радостно, — все говорят, замолчи и замолчи! То Вика, чтоб не говорила, что она с Мишей целовалась, а я видела! То мама, когда ее этот дядька по телефону в гости звал! То Ванька, когда он с Туськой по видеосвязи ругался! А сам — живот ей свой голый показывал, типа, случайно! И мускулы!

Я по очереди перевожу взгляд на каждого участника событий.

И думаю, что я, оказывается, охренеть, какой дебил.

И под носом своим ничего не замечающий.

Как у меня до сих пор бизнес не увели еще?

И жену?

И…

Туська, значит… И обнаженка по видеосвязи… Или там не только обнаженка?

И Артем. И Сашка.

Стоп!

Это какой еще дядька там куда-то звал мою жену?

— Я, наверно, пойду, — бормочет Аленка и разворачивается к выходу, но я в этот раз не лажаю.

— Так, Алена, стоять, — командую я. Затем поворачиваюсь к остальным участникам событий, и замечаю в них готовность это место событий покинуть.

— Сидеть!

Вот так…

А то как-то неправильно получается. Алена в курсе происходящего, а я — нет.

Прое… То есть, провал какой-то получается.

Но Аленка хороша, да.

Идеальный шпион.

Пожалуй, знаю я, кого мне на место главы внутренней безопасности назначать. Такой кадр растет, охренеть просто…

Глава 37

Через час я, распустив своих, и без того, судя по результатам допроса, безмерно распустившихся домашних обитателей, задумчиво курю, глядя на быстро темнеющее небо.

И думаю о том, что, в погоне за внешними врагами и проблемами, как-то упустил людей, находящихся рядом. Моих близких.

С каких пор я не в курсе, о ком вздыхает сын?

О чем болтает с нянькой дочь?

По какой причине плачет жена?

Три самых главных человека в моей жизни, оказывается, имеют свои тайны. От меня.

И это давит.

Раньше у меня не было подобных эмоций. Да как-то вообще эмоций по-минимуму всегда было. Не нужны они, когда надо решать быстро и бороться за свое. Мешают.

Потому и отвык интересоваться мнением тех, кто рядом, думать про других.

Формирование новых привычек проходит с болью и напрягом.

Переключаться с режима холодного берсерка на отца семейства получается далеко не всегда.

Но я почему-то был уверен, что все контролирую.

Оказалось — нихрена.

Ванька, который с каждым годом все больше моя копия и по внешности, и по характеру, все же, сильно отличается от меня.

И есть у него свои интересы, которые я не понимаю, о которых и не догадываюсь даже. Это странно… Я же себя помню в возрасте Ваньки!

Мне кажется, что это будто вчера было, а ведь, если подумать, то кучу лет назад.

И почему я думал, что понимаю своего сына-подростка? Чувствую его?

Насквозь его вижу?

А сын мой, между тем, втрескался без памяти в девку, совершенно ему не подходящую. Уже хотя бы потому неподходящую, что у девки, в ее пятнадцать, есть парень. И она с ним вовсю гуляет.

В пятнадцать лет. Куда ее предки смотрят? Аленка… Черт, да я даже думать не хочу, что моей дочери меньше десяти лет осталось до возраста этой девки! Но Аленка так себя не будет вести в пятнадцать, нет.

А эта… Все серьезно, у них, щенят… В пятнадцать!

Это мне Ванька сам сказал, что там, типа, серьезно все.

Нехотя сказал, отворачивая морду лица и каменея скулами.

А я…

Я только взгляд Ани перехватил, сожалеющий. Это на Ваньку. И опасливо-предупреждающий. Это в мой адрес.

Типа, не сейчас. Не лезь.

Это меня взбесило, потому что не люблю я ждать, не привык. Все надо решать на месте! Сразу! А не тянуть резину. Но Аня едва заметно помотала головой, не разрешая.

И я… Черт, я подчинился.

Раньше бы ни за что. Все бы сделал по-своему. И до сих пор считаю, что мог Ваньку продавить на разговор и признание.

И ловлю себя на этой уверенности. И этом холодном “продавить”. Эй, Хазар, ты кого продавливать собрался? Сына своего единственного? А не охренел ли ты, Хазар? Не заигрался ли?

И что бы ты сделал тому, кто захотел бы “продавить” твоего сына, а, Хазар? На какую глубину ты бы закопал эту тварь?

Сжимаю в кулаке сигарету, ловя даже облегчение от боли в ладони.

Прижигает кожу. Значит, не такая уж и дубленая.

Сложно.

Очень сложно.

Хорошо, что есть, кого можно продавить без мук совести и не особо аккуратничая. — Миша, зайди ко мне, — коротко командую в телефон.

Через пять минут слышу слоновий топот в коридоре.

Мои близкие подчиненные живут в этом же доме, на других этажах. Конечно, кроме жилья тут, у них есть и другие хаты, но они должны находится в пределах досягаемости, если я работаю дома. И если меня здесь нет, то, в любом случае, остается охрана на каждом этаже, усиленный контроль внизу, не особо старательно маскирующийся под вахту… Ну, и всякие технические приблуды, которыми дом нафарширован от подвала до чердака, с постоянной фиксацией картинки на несколько принимающих устройств, находящихся в разных местах. Это чтоб нихрена не потерялось, и не было скрыто лицами, внезапно заинтересованными.

Систему мне наладил Ар, довел до ума Жека со своей командой, а сейчас перетрясает Володя под контролем Сонного.

Я очень сильно надеюсь, что такая многоступенчатая защита сработает. Хоть на каком-то этапе.

Миша аккуратно просовывает голову в дверь кабинета.

Киваю, чтоб зашел.

Пару минут изучаю вполне спокойную, даже можно сказать, флегматичную морду. Типа, косяков за собой не имею, готов выполнить любое распоряжение.

Это значит, Аленушка не успела еще няньке трепануть про то, что их секрет больше нихрена не секрет. Я, конечно, с дочкой договорился, что не следует посвящать няньку в то, что теперь я в курсе про ее личную жизнь, но уверенности, что дочь выдержит испытание страшной тайной, нет.

— Скажи мне, Миша, — начинаю я, и вижу, как настораживаются уши у моего ближайшего подчиненного. Ага, чувствует, значит, что что-то не то происходит. Но не может пока понять, что именно. — Как давно ты трахаешь Вику?

Миша, судя по всему, всего от меня ожидал, но только не этого, потому что морду лица совсем не держит. Пучит от неожиданности глаза и захлебывается набранным в грудь воздухом. До судорожного кашля.

Я еще пару секунд наблюдаю за тем, как он, красней физиономией и белками глаз, пытается совладать с хрипами в груди, затем встаю и от всей души прикладываю его по каменной спине.

У Миши что-то испуганно булькает внутри, но кашель прекращается мгновенно.

Наверно, он просто кашлянуть теперь боится. И дышать тоже.

Хм-м… Интересный эффект… Надо патентовать, пожалуй, как средство мгновенной реабилитации…

Однако, перестарался, я, наверно. Или Миша от усердия язык проглотил.

— Ну, чего молчишь? — спрашиваю я, — или еще добавить для разговорчивости?

— Нет! — Миша оживает и тут же поспешно отползает в сторону от меня, дальновидно прячась за рабочим столом. — Не надо. Спасибо.

С легким интересом наблюдаю за его перемещениями по кабинету, затем советую спокойно:

— Ты еще кресло поставь перед собой. Или из-за двери со мной базарь.

— Эм-м-м… Мне тут удобней… — бормочет Миша, выпрямляясь, — Хазар, я как раз хотел сказать…

— Что именно? Официально руки и сердца попросить, что ли? — иронизирую я, но Миша неожиданно кивает.

— Ага. То есть, да. Хочу.

О, как. Новости. То есть, все прямо так серьезно?

— А нянька в курсе вообще? — уточняю на всякий случай.

Миша тушуется на полсекунды, но затем кивает.

Понятно. Еще не в курсе. Ну, сюрприз ей будет.

— А напомни мне, Миша, говорил ли я, чтоб никаких шашней в моем доме? — вопрос, конечно, риторический, да и взрослые люди все, а подписку о запрете я не брал ни с кого. Ошибка, кстати. Теперь надо будет брать. Но все равно… Сама мысль о том, что они обжимались, или еще чего похлеще делали, прямо тут, рядом с моей дочерью, бесит. И я свое бешенство скрывать не планирую. Мишу я могу давить и буду это делать. А то совсем тонус потеряли, смотрю.

Интересно, Ар в курсе? Или Сонный? Каз-то вряд ли, он больше по быстрому реагированию. Очень мы с ним в этом похожи, оба дурные и взрывные. Особенно, в молодости были. Ар от нас отличается продуманностью, медвежьей неторопливостью и медвежьей же неукротимой яростью, если лезут на его территорию, в его берлогу. Или просто злят не вовремя.

Так что про Мишу Ар мог быть в курсе. Но тогда странно, что не сказал. И мысли сходу нехорошие, и внутри все скребет. Потому что вот на таких мелочах и прокалываются.

Одна мелочь, другая, третья, а там…

Жека же тоже не сразу крысой стал…

Но думать про это сейчас не хочу, накидывать без доказательств — тупо и неправильно.

Сначала все выясню…

— Хазар… Я ее у тебя не трогал, — выдает Миша потрясающе логичную и такую же потрясающе тупую отмазу. И добавляет самодовольно, — к себе утаскивал.

— А она была против? — ловлю я основную нестыковку момента, а потом и еще одну, — в рабочее, мать твою, время? А где в это рабочее время была моя дочь???

Последнее я договариваю с уже несдерживаемой яростью, и Миша, все-таки последовав моему совету в плане установки стула в качестве препятствия между нами, торопливо рапортует:

— Алена в саду была, когда я с Викой… Ну… Ты что, Хазар? Да я бы никогда…

— Тогда какого хрена моя пятилетняя дочь рассказывает мне, что видела, как вы целовались?

— Эм-м-м… — Миша багровеет еще больше, пучит глаза. Того и гляди, приступ какой-нибудь словит. Но я не жалею. Если он такой слабак, то нехрен делать рядом со мной и моими близкими!

— Миша, я же тебя в землю по макушку вобью, — ласково давлю его, — ты же знал это. Нахрена ты так сделал?

— Хазар… У меня все серьезно, я же говорю…

— Да мне плевать, — леденею я тоном, — как у тебя. Мне важно, что ты занимался личными делами в рабочее время. То есть, ты забыл основное правило, Миша… Пока ты работаешь на меня, у тебя, мать твою, всегда рабочее время. И днем, и ночью. Особенно, сейчас. И ты не должен отвлекаться. А ты отвлекся. И результатом твоего отвлечения могла стать жизнь моей дочери.

— Этого не будет, Хазар! — Миша неожиданно твердеет голосом, выпрямляется, сжимает челюсть внушительно, — ты же знаешь, что я не подведу. Я помню, что ты сделал для меня и моих, Хазар. Это всегда будет на первом месте. Я все сделаю.

— И няньку бросишь? — щурюсь я, проверяя.

Интересно прямо, как ответит…

Если “да”, то пойдет отсюда прямым ходом охранять заводские склады. Мне фанатики не нужны. Они — первая опасность в критических ситуациях.

— Хазар… — в глазах Миши мелькает что-то, не сомнение, нет. Решимость, отчаянная и надрывная. — Все сделаю. Но Вика… Это нет.

Молчу, продолжая давить его взглядом.

Миша понимает, что сейчас я его отправлю далеко и надолго, и он лишится вообще всего, что получил, благодаря работе на меня.

Он, наверно, даже думает, что его больная раком мать перестанет получать дотации и импортные лекарства от фонда, который находится под опекой моего холдинга, а придурок-брат — хороший подогрев в тюряге, который организуют ему мои люди.

И, судя по всему, Миша готов на это пойти, готов своими силами обеспечивать решение проблем своей семьи. Но не бросить Вику.

Ну надо же…

Даже уважение вызывает.

Возможно, потому, что если бы мне кто-то предложил все блага мира в обмен на Аню… Первое, что бы я сделал, это отоварил предлагателя по морде.

Отвожу взгляд, прохожу к столу, Миша, синхронно со мной, чуть сдвигается.

— Сядь, — киваю ему на стул для посетителей.

Миша садится, я устраиваюсь за своим столом.

— По девке, из-за которой мой сын сегодня дрался, информацию через час жду.

Миша, судя по всему, не веря, что я вот так переключился с его персоны на более насущные дела, только кивает.

С готовностью прямо, с рвением. Н-да, иногда такие встряски полезны. Чтоб границы не терялись.

— По тому левому, что с Аней сегодня терся на приеме…

Миша снова кивает:

— Уже на почте, Хазар.

— Все? — уточняю я, шевеля мышкой.

— Да, — говорит Миша, — официальные, и в отдельной папке — остальное. Переписка, распечатка звонков, сообщений во всех мессенджерах, контакты, биография… Пока общее, ветки еще в работе: по учебе в школе и универу, по всем коллегам со всех работ, явным и тайным контактам. Это все не так быстро, собирается как раз. Думаю, до утра будет готово.

Закрываю пока файл, убедившись, что там есть, что поизучать. В одиночестве.

— По репетиторше? — спрашиваю я.

— Сонный еще занимается, результаты будут сегодня, через пару часов, — снова рапортует Миша. И договаривает, уже не дожидаясь наводящих вопросов, — по связям Верхоухова работаем, там пока ничего занимательного, но выводы будут завтра. По всем остальным членам той тусовки, куда тебя зовут заседать, тоже работаем. По столичным ребятам никаких новостей, никакого шевеления. По прошлым делам — тоже тихо.

Молчу.

Это плохо.

Это напрягает.

Придется ждать результатов работы Сонного по репетиторше. Я ему карт-бланш дал. На все. И нет, мне не жаль эту девку, даже если она будет ни при чем.

Мои мне дороже.

Ради их безопасности я все сделаю.

— Свободен, — отправляю я Мишу, желая остаться один и почитать досье на урода, делающего моей женщине интересные предложения. И решить, каким способом я буду его… наказывать. Повыбирать эти способы. Посмаковать.

Миша мнется у двери.

Поднимаю на него взгляд.

— Что?

— Хазар… — он прокашливается, а затем все-таки спрашивает, — а… Насчет меня и Вики?

— Совет да любовь, — пожимаю я плечами. С Мишей мне все понятно, издеваться над ним дальше смысла нет. Если я правильно понимаю ситуацию, то нянька скоро будет кататься колобком с начинкой, и Мише придется искать для моей дочери другую няньку. И в этот раз я буду лично настаивать, чтоб возраст кандидаток был не меньше полтинника. Хотя, даже это ничего не гарантирует…

Глава 38

В комнате, где сейчас и пока что живет Аня, пусто.

Оглядываюсь, подмечая детали: сброшенную обувь, куртку на кресле… И шум воды в душе.

Иду туда прямой наводкой.

Ждать, пока она выйдет, не в состоянии. Подгорает у меня потому что.

Очень интересное досье мне тут собрали, прямо занимательное чтение. Час занимался. Потом еще минут пятнадцать успокаивал нервы куревом.

Потому что идти к Ане, в принципе, ни в чем не виноватой, кроме того, что нихрена мне не рассказывала, какие интересные вещи, оказывается, на работе у нее творятся, в зверином настрое, а у меня именно такой и был, реально звериный, было неправильно. Хватило остатков самообладания, чтоб это осознать и попытаться привести себя в чувство.

Возраст, все же. Мозги иногда рулят, а не только инстинкты. Правда, совсем недавно я был уверен, что мозги у меня рулят всегда.

Но это было до встречи с моей бедой.

Столько открытий чудных за эти пять лет… Мама не горюй…

И вот теперь еще одно.

Интересно, по какой причине этот совершенно бесстрашный дурак решил, что может что-то предлагать моей женщине? Щемить ее? Угрожать даже? Он… Больной? Определенно больной.

Ему надо к доктору.

Вот и выпишу направление.

Но сначала — с Аней.

Вообще, конечно, дела не особо веселые. Узнавать, что женщина, которую ты давно и прочно считаешь своей, женщина, которой ты сегодня на палец даже кольцо умудрился надеть, почему-то не видит в тебе защиту… Стремно. Другого слова и не подберешь. Верней, подберешь, но я не использую нецензурную речь даже в разговоре сам с собой.

Стараюсь, по крайней мере.

Хотя, сейчас очень тянет сорваться.

Почему она мне ничего не сказала? Не посчитала нужным? Решила, что сама разберется? Испугалась? По переписке этого не заметно. Отшивает она его неплохо так.

И все на рабочие рельсы переводит. Исключительно рабочие. А он, соб-б-бака…

Успокоив себя до состояния легкого дзена, я проверил у зеркала, не кровавые ли отблески в зрачках, а то мало ли… В глазах-то краснело знатно, когда читал. Словно у вампирюги, все кровью заливало.

И рванул в комнату к Ане. Для приватного разговора.

Планировал так, по крайней мере.

Потом по плану шел Ванька с его любовью внезапной, и, на закуску, сказка на ночь от дочурки. Пусть мне поподробней про принцев своих расскажет. И про хороводы с ними слишком, на мой взгляд, буйные.

Целуют ее, видишь ли!

Да ей до восемнадцати даже смотреть на мальчиков нельзя! Какие могут быть поцелуи, вообще? Надо будет выяснить родителей этих пи… мелких целователей, в смысле. И разъяснить подробно, как нужно грамотно воспитывать своих парней. В уважении к девочкам, да.

Но это в планах.

А пока — Аня. Жена моя. С сегодняшнего дня — полностью официальная, полностью моя. Кайф…

В ванной полно пара, торможу, наблюдая через матовое стекло душевой кабинки тонкий силуэт. Флешбэками — тупая история в гостинице, когда тоже вот так, через матовое стекло душевой смотрел. И умирал от того, что там — Аня. Только что занимавшаяся сексом с другим мужиком. Ох, меня распирало! Чуть до греха ведь не довел себя!

Дурак какой, надо же! Как вообще перепутать умудрился тогда?

Аня… Я же ее от любой отличу, просто по изгибам фигуры, сейчас неявным, размытым, но все равно невероятно притягательным. Она плавно двигается, тонкие ручки скользят по телу, словно в танце. И танец этот — покруче любого привата будет. Заводит так, что мгновенно забываю про то, с каким настроем шел сюда, о чем думал. Все мысли мои утекают в другое место.

И взгляда оторвать от хрупкого силуэта за стеклом не в состоянии.

За что мне мучение такое? Проклятие моё… Беда… Чем заслужил? Как уберечь ее от мира этого уродского? Удержать рядом с собой?

Шагаю ближе, веду ладонью по стеклу, собирая влагу от пара, осевшую снаружи. Словно смыть матовость хочу, рассмотреть все получше.

И злюсь, когда не получается.

Дергаю дверцу на себя и, как есть, в одежде, захожу в душ.

Аня, ощутив дуновение холодного воздуха, вздрагивает и поворачивается. Смотрю в ее глаза, испуганно расширившиеся. По лицу стекает вода. Влажные, распахнутые в тихом вскрике губы. Острые ключицы, словно крылья разлетаются. Грудь, небольшая, манящая. Не удержаться мне. Никак не удержаться.

— Та-гир… — Аня, чуть придя в себя, отступает на шаг и пытается что-то сказать, но я не позволяю ей этого сделать.

Провожу ладонью по груди, задевая самые чувствительные места, выше — к горлу, выше — к подбородку, заставляя смотреть строго на меня. В глаза мне.

И Аня подчиняется.

Смотрит.

Ее лицо чуть бледное, покрывается красными пятнами румянца, губы приоткрываются, а кожа, распаренная, розовая, невероятно нежна наощупь.

Беда моя. Зависимость.

Жестко придерживаю за подбородок, пока другой ладонью жадно веду по подрагивающему от напряжения животу. Ниже. И еще ниже. И еще.

Аня вскрикивает снова, уже ничего не говоря, глаза еще больше расширяются, в них — паника, непонимание. И предвкушение. Кайфа.

Она — та еще штучка. Острая, перечная, одновременно нежная и жесткая. Растерянная и опытная. Невинная и потрясающе искренняя во всех своих проявлениях.

И сейчас я смотрю, как от моих ласк глаза ее заволакивает безумием.

Это безумие транслируется так ярко, что я его без труда ловлю, заражаюсь им, возвращаю ей, многократно усиленным.

Она меня усиливает.

Делает меня одновременно слабым до беспомощности и сильным до неуязвимости.

Рывком прижимаю ее к стене душевой, все еще держу за подбородок и шею. Моя одежда, пиджак и рубашка, уже полностью мокрые. Вода стекает по лицу, но даже не моргаю, потому что не могу взгляда от нее оторвать. И жадно изучаю, как меняется выражение ее лица, когда усиливаю напор пальцев внизу. Как она начинает дрожать все яростнее, как закатываются подернутые поволокой безумия и предвкушения глаза.

Горячая девочка моя.

Ловлю финальный кайф губами, пью его, содрогаясь и умирая вместе с ней.

А потом еще пару минут мы стоим, обливаемые сверху бесконечной водой, смотрим друг на друга…

И я веду пальцем по полураскрытым губам Ани.

А затем кладу ладонь на плечо и надавливаю, заставляя опуститься ниже…

И Аня не сопротивляется, послушная моей воле.

Чуть подрагивают колени, тело, так и не получившее пока разрядку, напряжено, словно камень.

А Аня на коленях — безупречна. И взгляд ее снизу вверх, растерянный и жадный — вишенка на моем безумии.

Упираюсь ладонью в стенку душевой, не в силах стоять ровно, глажу свою беду по коротким мокрым волосам…

Потом, потом я с нее все спрошу.

Или не спрошу.

В конце концов, для чего нужен муж?

Чтоб решать все проблемы без вопросов и напоминаний…

Ане не нужно было ко мне обращаться в поисках защиты.

Мне самому нужно быть внимательней.

Это все — мой косяк.

Буду исправлять.

Потом…

А пока что…

Первая брачная ночь. Да.

Отлично она началась.

Глава 39

— Тати Мелкоян, — голос Миши, спокойный и даже скучноватый, как раз то, что требуется, чтоб чуть-чуть успокоиться. Чисто на рефлексах: меньше эмоций, меньше напряга, — отец Давид Мелкоян, профессор филологии в нашем ГУФиП, руководитель кафедры филологии, проректор. Мать — домохозяйка. В прошлом — учитель музыки в местной консерватории по классу фортепиано… Деды, бабки, прадеды, прапрадеды… Короче, глянь сам, Хазар.

Гляжу.

Хмыкаю про себя.

Ну да, профессура. Интеллигенция, прямо белая кость, мать ее.

— Сама девчонка учится в музыкальной школе, заканчивает там седьмой класс, выпускной. Потом, скорее всего, пойдет по стопам матери. Если раньше замуж не выйдет.

— А ей сколько?

— Пятнадцать, ровесница нашего Ваньки, одноклассница же.

— А какого хера так рано замуж? — поднимаю я взгляд на Мишу, тот пожимает плечами.

— Так принято у них. Сосватана чуть ли не с пеленок. Ее будущий муж, кстати, учится в той же школе. Это с ним дрался Ванька. Парень старше, учится в выпускном классе… И те, с кем он пришел на стрелку, тоже. Ванька их раскатал, конечно, но…

Киваю.

Ванька раскатает и взрослого подготовленного мужика, не зря с ним лучшие мои люди занимаются. Каз, Вася Буйвол приходит периодами советы ценные давать… Да и тренер Ваньки, тоже серьезный человек, он чемпионов растит для страны.

Но все равно… Парни-выпускники позвали на стрелу десятиклассника… У нас такого не было. Тупо щемили, отбирая бабло и показывая свою крутость, это да. А чтоб вот так, прямо месиво… Чего там за девочка-то такая? Тати… Как ее Аленка назвала? Туська? Как собачонку.

— Что за парень?

Миша молча дает мне распечатку.

Смотрю.

Так…

Интересно…

Если со стороны девки — белая интеллигентская кость, то со стороны парня — бизнес. Торговля, само собой. За спиной — диаспора.

Сам парнишка, скорее всего, метит в универ, туда, где будущий тесть проректором подвизается.

У папаши его уровень, конечно, не мой, и в мэрии его в жопу целовать не станут, но ему и не надо. Эти ребята отлично и без того живут. На своих бабках. И на наших.

Строят себе дворцы с золотыми унитазами, спокойно работают, никуда особо не лезут, никого к себе особо не пускают…

— Там у них принято же, сам знаешь, на своих жениться, замуж выходить, — бубнит Миша фоном, — девочку эту блюдут, я так понимаю. Мы тут подсобрали данные… Парень ее к ней каждую перемену приходит, сидит с ней на лавочке в холле, в обнимку. Никто им даже замечаний не делает уже, все в норме. Я так думаю, как только он школу закончит, и она десятый закончит, сразу и поженятся…

— Как Ванька-то умудрился влезть в это все? — спрашиваю я, не скрывая удивления.

— Ну… — Миша сопит, — тут непонятно… Судя по всему, они вместе готовились к каким-то урокам… Ну вот и… Попали.

Ну да, больше ничего не скажешь… Молодые, горячие, все внутри горит и бурлит… Но Ванька, засранец! Не мог попроще девочку найти?

И ведь бесперспективно тут все! Абсолютно! Девочка, судя по всему, воспитана в традициях, ей просто никто не позволит даже посмотреть в сторону того, кого родители не одобрят! А они Ваньку точно не одобрят! Объективно, он хорош, даже без меня в качестве нехилого такого довеска. Но для этих людей такие вещи нихрена не значат!

Деньги — это хорошо. Но семья, традиции — это святое. Не покупать же ему эту девчонку?

Да и смысл?

Первая любовь — она такая… Сегодня есть, а завтра вторая появится, третья, пятая, десятая…

А Ванька — парень видный. У него таких девчонок вагон с прицепом будет!

Но это я вижу, с высоты опыта своего. А Ванька… Не поверит ведь. Не поймет.

А сам бы я понял в его возрасте? Поверил?

Но, однозначно, оставлять нельзя ситуацию на самотек просто потому, что Ванька — засранец инициативный и креативный. И может вляпаться так, что придется применять непопулярные методы, травмирующие нежную психику окружающих. И похер бы на окружающих! Но травму можно и своей крови нанести! А не хотелось бы… Хватит ему в жизни травм.

— За Ванькой смотреть в оба, — говорю я. Миша кивает. — Отдельно смотреть, чтоб вообще никак, ни по учебе, ни по звонкам, не пересекался с девкой. А еще лучше… — задумываюсь, — у нас тут есть какие-нибудь спортивные лагеря, например?

Миша думает, морщит лоб. Кивает:

— Найдем.

— Если нет, то займись, проспонсируй. В ближайший месяц, когда с этим дерьмом разрулим, уедет в лагерь. Ему полезно будет. Особенно, если какие-нибудь девочки-гимнасточки там будут… Надо ему сменить вектор, понял меня?

— С Аней согласовывать?

— Сам согласую.

У Ани на эту тему может быть, и даже наверняка есть, свое бесценное мнение. Которое надо учитывать, конечно. Но не более.

С сыном мне самому решать.

Да и с дочкой…

— Вообще, школу пока у Ваньки отменить. Пусть сидит дома, ездить будет только на тренировки, с охраной. Прослушку ему на телефон… Ну, не мне тебя учить.

Миша снова кивает.

— Аленку водить в сад по-прежнему только эту неделю, до утренника их. Затем забрать. Контролировать поведение в группе. Найди контакт с их воспиталкой, если будет надо, нянечку туда внедрить, чтоб смотрела и этих мелких ушлепков от моей дочери оттаскивала. И ее от них тоже, — подумав, добавляю я. Аленка у меня тоже дама инициативная и креативная…

Повезло с детьми, мама не горюй.

— Дальше, — наговариваю я, поглядывая на загоревшийся экран смартфона. Аня проснулась. Спрашивает, где я.

В паху тут же все начинает сладко тянуть, стоит вспомнить нашу с ней первую брачную ночь.

Отличная ночь получилась. И утро — тоже отличное.

И теперь бы надо плавно все это перевести в день, укатать мою женщину до состояния сладкой комы. А самому снова делами заняться.

Вот что за жизнь?

Нормально трахнуть свою жену времени нет!

Быстро набираю ответ, что дома и скоро приду, и чтоб не вздумала одеваться, продолжаю:

— Так на чем я? А, да. Сонный долго будет репетиторшу тра… допрашивать? Мне данные вчера должны были скинуть.

— Они уже есть. На почте у тебя.

— Смотрел?

— А то!

— Кратко.

— Кратко: она не в курсе про то, что ты имеешь отношение к ее отцу, потому что она нихрена про отца не знает.

— Врет.

— Сонный клянется, что нет. Он по-всякому ее… проверял.

— Тогда с чего такое поведение? Миша, не бывает таких совпадений.

— Так это и не совпадение. Она не собиралась сюда, ей хорошо заплатили за эту… как ее… релокацию, во.

— И кто?

— А вот тут интересно…

Глава 40

— То есть, Москва все же… — задумчиво делаю я вывод после фактов, которые вываливает мне Миша.

— Она самая… — бубнит он, — но вот странно, Хазар. Никаких связей с ребятами из “СтройСтор” нет. А они — прямые конкуренты же… И сам помнишь, какие заходы делали сюда… А тут чисто вообще! Ну, или они круче Ара в айти и аналитике. Девка не знает точно, кто именно ей оплатил переезд, верней, знает, конечно, фирму, но уверена, что все чисто… Просто переезд, Хазар! То, что она пришла сюда, чистая случайность! Там реально посоветовали, понимаешь? Она говорит, дали список всех богатых людей города, ты среди них тоже же теперь числишься. Мы же “белые”…

Кривлюсь.

Прямо пожалеешь в такие моменты, что отмылся.

Твои данные так или иначе будут светиться в нужных кругах вот таких вот хищников, желающих поиметь тебя в неестественное место.

Миша продолжает говорить фоном:

— Этот момент же проверили со всех сторон! Какая была вероятность, что мы ее выберем? И то, что она подставная, понятно только потому, что фирма, которая оплатила ей переезд и подогнала первого клиента, ликвидировалась через неделю. И слишком чисто, чтоб это не вызывало вопросов. Они чуть поторопились просто, а так бы…

Киваю.

А так бы вообще все чисто было.

— Она — просто репетитор? — помолчав, уточняю я.

— Да, — пожимает плечами Миша.

— Никаких дополнительных заработков?

— Нет… Ну, она не бедствует, у нее на счет регулярно падает бабло… Не от папаши. Тот, как сел, все отчисления прекратились же. По крайней мере, мы глянули историю прямо до того времени… Аккурат, как сел, так и все. Обрубилась нитка. Какое-то время был просед, а потом снова появились бабки. Уже значительно меньше. А, когда вернулась в страну, то прямо нормально начало падать. Вернее, падало до недавнего времени. В столице было, потом перестало, когда переехала. Потом тут, у нас, от местных… Но там проверили, там просто мужик, с которым она спала.

— Кто?

— Да вот…

Он показывает на строчку в документе.

Киваю.

Знаю такую фамилию.

Сын одного из моих знакомых. В бизнесе ничего не делим, там продукты, вообще не мой интерес.

— Содержанка?

— Типа того. Но в последние месяца два ничего не поступало. А мужик этот женится.

Понятно все.

И в таком разрезе ее поведение тоже становится более-менее понятным.

Нового папика искала.

А, так как местных реалий не вкуривает, решила, что неженатый папаша одного из ее учеников вполне подойдет.

Но профессионалка, напрямую не полезла.

Вспоминаю большие, чуть раскосые и показательно наивные глаза. Запросто кто-то мог и купиться.

— Бабе двадцать семь, — вторит моим мыслям Миша, — замуж, то да сё. Искала варианты. И напоролась на тебя. Дура, чё.

Соглашаюсь мысленно. Дура. Никто ей не объяснил, что Хазара надо десятой дорогой обходить.

Но кто же ее так настойчиво сунул в мой город?

— С Жекой общалась… — продолжает Миша, — но тут тоже все тонко. И поспрашивать бы Жеку… Неаккуратно ты с ним, Хазар.

Молчу, никак не комментируя.

Живой остался, пусть радуется. Когда в себя придет.

— Все понятно, отпускайте, — командую я, но Миша мнется чего-то.

Вскидываю на него взгляд. Что еще?

— Там это… — смущаясь, выдает Миша, — Сонный ее хочет себе…

— Что себе?

— Ну… оставить…

Молчу, переваривая.

Себе, значит… Ну вот скажи после этого, что у бабы не талант?

— Мне без разницы, — решаю, наконец. К Ваньке она в любом случае больше не подойдет, и что с ней будет происходить дальше, глубоко пофиг, — но без осложнений, передай ему.

— Понял, — Миша перебирает документы, — и теперь еще несколько вопросов по “Азоту”, и от мэрии пришел запрос…

— Это до завтра потерпит?

— Ну… Да…

— Тогда все завтра. Аленку проверять в саду постоянно, чтоб не как в прошлый раз, понятно?

— Да, само собой…

— Само собой… — рычу я на него нетерпеливо, — напряг меня.

— Да я, Хазар…

— Все. Ваньку из школы встретить и на спорт отвезти. Чтоб каждый шаг тебе докладывали. А с завтрашнего дня — дома его сажаем.

— Это я понял.

— И по мужику этому… Пробей мне его на встречу. Но тоже завтра. Сегодня я занят буду. Весь день. И ночь. И ухмылку эту сейчас тебе в рожу вобью.

— Прости, Хазар. Я, типа того… Рад за тебя. Это… Поздравляю. От всех нас… Подарок вот…

Он протягивает мне какие-то бумаги, красиво упакованные в подарочный бокс. Удивленно вскидываю брови, беру.

— Бунгало? — усмехаюсь, рассматривая фотки, глянцевые, стильные.

— Ага… Ну, мы тут подумали… У тебя все есть, чего дарить? — говорит смущенно Миша, — а это место… Оно крутое. Уединенное. Там все, что надо: бассейн, баня, сауна, закрытая охраняемая территория, есть возможность разместить свою охрану, вертолетная площадка тоже имеется… И лес заповедный вокруг. И озеро чистейшее там… Короче, когда все решим, лучше места для медового месяца нет… Ты же жару не особо… А тут…

Он еще что-то говорит, а я рассматриваю фотки реально очень крутого бунгало, и прямо вижу, как мы с Аней там зависаем на неделю. Или на две… Или…

— Мы две недели забронировали, но там можно продлевать, проблем не будет… — слышит мои мысли Миша.

— Спасибо, — киваю я, откладывая подарок.

— Если что не так, то не держи зла, Хазар, реально от души хотели тебе…

— Мне нравится.

Миша выдыхает с облегчением, видно, в самом деле волновался, понравится или нет подарок.

— Еще что-то?

— Пока нет.

— Все, свободен. Беспокоить только в крайнем случае.

— Ну само собой, мы же не самоубийцы…

— И языком не мели.

— Ага.

Выхожу из кабинета, подхватив по пути телефон, иду в свою спальню. К своей жене. Жене. Моей.

Это пока еще настолько ново, что хочется постоянно про себя повторять. Жена. Жена. Моя. Кайф какой.

Она лежит еще в постели, скролит ленту соцсетей в телефоне, светлая, ослепительная на фоне темного постельного белья настолько, что дух захватывает.

Замираю у входа в комнату, словно деревянный. Жадно смотрю.

Моя. Жена.

Моя.

— Тагир? Что ты так долго? Надо, наверно, вставать…

Аня садится на кровати, стыдливо притягивает шелковое покрывало к груди. И меня это выводит из ступора и даже злит. Зачем закрывает от меня моё?

Нет уж!

Это теперь все официально моё. По закону, бл…

Привычно затыкаю в себе мат, делаю шаг к ней, по пути стягивая футболку.

— Лежи.

Аня немного испуганно и взволнованно наблюдает за моим приближением, краснеет, словно девочка, прикусывает губу. Люблю в ней эту ненаигранность. Она реально ведь такая, несмотря на опыт, возраст, то, что дочь мне родила. Она — такая. И круче ее нет.

— Но Тагир… — растерянно пытается возразить она, — нам же… Ой…

Это я до нее добираюсь, скольжу вперед, заставляя упасть на спину.

Нависаю над ней, тяну вниз простынь, убирая все лишнее между нами, шепчу в губы:

— Лежи.

Аня открывает рот, чтобы что-то сказать все же, и я просто затыкаю ее поцелуем.

Вот так. Правильно.

Я все правильно делаю.

Да.

Глава 41

В кабинет Владимирова Виктора Ивановича я захожу без стука.

Он удивленно вскидывает брови, отрываясь от компьютера, смотрит, как я приближаюсь.

И с каждым моим шагом все больше и больше бледнеет.

Я не удивляюсь: нормальная реакция на меня. Правильная. Особенно, если я не даю себе труд скрывать отношение к человеку.

А я не даю себе этого труда.

Владимиров открывает рот, явно желая, как хозяин кабинета, поинтересоваться, какого хрена происходит, и кто я такой, но затем переводит взгляд на Мишу, молчаливой горой возвышающегося у двери, и не решается ничего спросить.

Я прохожу, сажусь в кресло для посетителей, достаю сигареты, прикуриваю, изучая мужика, решившего, что может смотреть на мою женщину. И не просто смотреть, но и…

Так, об этом думать я пока не буду, а то нервы не железные.

И без того едва держусь.

Переоценю свою силу воли, и Мише придется решать вопрос с трупом… А зачем это мне, белому и пушистому, а с позавчерашнего дня еще и счастливо женатому?

Правильно, незачем.

Завершив эту нехитрую мантру, призванную поймать дзен, как любит выражаться мой умный сын Ваня, я выдыхаю дым и приступаю к деловой беседе:

— Кто навел тебя на мою женщину, гнида?

Владимиров бледнеет еще больше, наверно, тон мой не нравится… Или обращение. Не знаю, не хочу анализировать. Я и без того ломаю себя, просто разговаривая с ним. Пусть ценит.

— Я-а-а-а… — после долгой паузы, во время которой прямо слышно было, как ходили со скрипом заржавевшие от страха ролики в мозгах, выдает Владимиров, — не понимаю…

Я вздыхаю.

Черт.

Какие они все непонятливые. Неужели думает, что все обойдется? Что я сейчас это все схаваю и примусь пояснять свой вопрос? Или вообще, ничего не добившись, тупо развернусь и свалю?

Тогда он еще больший дурак, чем представлялось.

Шевелю лениво пальцем, и Миша, огромной стремительной тенью, вырастает рядом с хозяином кабинета и с размаха бьет его головой о стол.

— А-а-а-а… — на одной ноте гундосо ноет Владимиров, ерзая раздавленным тараканом под тяжеленной Мишиной ладонью, а тот наклоняется к нему и говорит наставительно:

— На вопросы заданные отвечать. Понятно? Или еще раз ударить?

— Не-е-е… На-а-а-адо-о-о… Понятно-о-о… — стонет Владимиров, и Миша отпускает его, тут же возвращаясь в исходную позицию.

Я без интереса наблюдаю, как Владимиров унимает кровь из носа, курю, перевожу взгляд на окно, где вовсю гуляет яркий полдень и думаю о том, что дома меня ждет моя женщина. И хочется к ней. А не вот это вот все.

Задолбало воевать. Сколько можно?

Отмечаю появление искры разума в полных боли глазах Владимирова и продолжаю беседу:

— Кто приказал привезти мою женщину в Москву? Имя.

— Я-а-а… — снова начинает Владимиров, но тут же поспешно выставляет перед собой ладони, заметив, что Миша сделал в его сторону движение, — нет-нет-нет! Я хочу сказать… Я скажу! Скажу!

Ну вот и хорошо.

Не совсем дурак, значит.

Я жестом приказываю Мише ждать по ту сторону двери, глубоко затягиваюсь, не сводя взгляда с поплывшей рожи Владимирова.

Ну что же…

Диалог складывается. Ничто так не прочищает мозги и не развязывает язык, как небольшое показательное насилие. Никто еще лучшего не придумал для качественных переговоров.

И никакого дзена не нужно, надежная рабочая схема.

Почему ее нельзя для других деловых переговоров использовать?

Прямо упущение.

Через полчаса я выхожу из кабинета, взглядом поднимаю тихо сидящего в приемной Мишу, который все это время гипнотизировал разбойным мертвенным взглядом испуганного секретаря.

Иду к выходу по светлым коридорам больницы.

— За этим проследи, чтоб сегодня же свалил отсюда, — негромко говорю, прекрасно зная, что Миша все фиксирует. Память у него охрененная.

— Просто проследить? — уточняет Миша, и я усмехаюсь, услышав кровожадные нотки в голосе.

— Ему достаточно, — коротко отвечаю я.

Если к вечеру на ноги поднимется, то прямо повезло мужику.

Миша кивает, больше не задавая вопросов.

— И билеты мне в Москву.

— Когда?

— Вечером.

— Понял. Сколько людей с собой берем?

— Каза. Ара. Ты остаешься. И Сонный. Оторви его уже от этой бабы.

— Хазар… Давай я тоже…

— Нет. Ты мне нужен здесь. На тебе — моя семья. Буйволу поставь задачу, дополнительной охраны дома, сада и клуба. Больше никуда никого не водить. Аня сидит дома.

— Тагир, а если она…

— Дома, — я разворачиваюсь к нему, и Миша оттормаживается на полном ходу, смотрит на меня, мгновенно напрягаясь. А я поясняю еще раз, — не важно, что она. Никуда. Не. Выпускать. Понятно?

— Но послезавтра у мелкой утренник… Ты помнишь? Она готовится, платье, там, и все такое… — говорит Миша тихо, и, не выдержав моего взгляда, чуть подается назад, — Вика говорит, только об этом и болтает…

— Я помню, — отвечаю я, — к пятнице я уже вернусь.

Миша, помедлив, кивает.

Я снова поворачиваюсь и иду дальше по коридору.

— Казу и Ару набери, предупреди, — продолжаю говорить я, — по всем вопросам — красный код.

Слышу, как Миша на полном ходу словно бы спотыкается, но не поворачиваюсь. И без того знаю, что для него это сюрприз.

За все время, пока он со мной работает, красный код применялся только один раз.

Когда тварь Аминов украл мою женщину, моего сына и мою еще не рожденную дочь.

Глава 42

Москва встречает хмуростью и серым низким небом.

Терпеть не могу этот гребаный город. Давить начинает сразу же, как только с трапа самолета сходишь.

Я спускаюсь к встречающей тачке, кивнув на прощание стюардессе джета.

Ар и Каз, которых я еще в первые минуты полета ознакомил со всей полученной информацией и выработал план совместных действий, торопливо идут следом.

В салоне молчим, все уже давно решено и сказано.

А лишний разговор, учитывая масштаб развернутых против меня мероприятий, только помешает.

Читаю гневное сообщение от Ани, потом отчет по действиям от Миши, затем дополнительную информацию, которую мне кинул Сонный.

Пересылаю Ару и Казу то, что их касается.

Аню и ее рычание оставляю себе. На сладкое.

Звонит Ванька:

— И надолго это, пап? — голос его мрачен сверх меры.

— Нет, — отвечаю я спокойно, косясь на водителя.

Ар поднимает стекло между пассажирским и водительским.

Смотрю, как, озабоченно хмурясь, переписывается тоже. Наверно, кошка его рыжая мозг выносит. Она это умеет делать очень качественно. Я бы не выдержал, честно, пришиб бы. Но Ар терпит. Улыбается так мечтательно.

Потому что кошка его, хоть и фырчит, но любит именно что по-кошачьи. Не рассуждая, до самого донышка. И до самой смерти. Повезло ему.

И Казу повезло.

У него Маруська до такой степени понимающая, что хоть к ране прикладывай.

— Аня злится, — говорит Ванька со вздохом, — у нее там планы были…

— Ничего, поменяет.

Аня мне не звонит, пишет, видимо, слишком злая. Слова подбирает.

Читаю ее сообщения, параллельно разговору всплывающие на экране, усмехаюсь. Бесится, тигрица моя. Ничего, решим.

— И у меня были планы, — еще мрачнее говорит Ванька.

Знаю я, что у тебя там за планы…

Перетопчешься. Во всех смыслах. Нечего девочку тревожить, она уже на брак со своим парнем настроена…

Правильная хорошая девочка.

И замуж пойдет за своего. Правильного и хорошего.

А Ванька мой только жить начинает. Не надо ему правильных и хороших. Пусть немного потренируется на не особо правильных.

Это, само собой, только мои размышления, Аню я в них не посвящал и не планирую. Она, пусть и понимающая, но женщина. У нее свои загоны.

Так что…

Нет, не нужны нам хорошие девочки в пятнадцать лет.

И девочку с намеченного пути сбивать. Она семью, детей хочет, наверняка.

А Ванька мой учится будет.

И не здесь.

Так что… Нехрен баламутить.

— Поменяешь.

Тон я не сглаживаю, и Ванька понимает, что дальше на эту тему говорить бесполезно, прощается обиженно и отключает вызов.

Переглядываюсь с Казом и Аром.

Ар улыбается, Каз демонстративно закатывает глаза.

Ну да, мы уже не те молодые волки, у которых за спиной только темное прошлое и кровь, а в настоящем — ворох проблем.

Теперь у нас есть, о ком заботиться. И за нас есть, кому переживать.

Это ли не счастье?

В полном молчании доезжаем до центра, выгружаемся, заходим в высотку, где еще со времен Советского Союза расположена одна из самых крутых гостиниц города.

Пока идем по здоровенному, украшенному советской лепниной и охренительными барельефами холлу, палю нас в зеркалах. Но так, чтоб не особо было заметно.

Мы не должны казаться напряженными. Мы приехали по делам.

Дела эти спешно организовали мои люди, ответственные за связи в столице, ничего странного и настораживающе выглядящего.

Ар и Каз — мои бизнес-партнеры. Мы периодически ездим вместе на важные встречи.

В зеркалах наша троица отражается мощно, тут ничего не скажешь.

Мы примерно одного роста, примерно одного возраста и комплекции. Ар чуть массивней, да еще и в последние сытые годы набрал массу, медведь. А мы с Казом — одинаковые.

И сейчас, в строгих полупальто и темных тонах одежды выглядим крайне серьезно.

Такие, типа, деловые люди, бизнесмены, приехавшие решать вопросы и переговаривать переговоры.

Ничего криминального, ничего опасного.

И это хорошо.

Чем безопасней выглядишь, тем интересней эффект, когда твой враг понимает, до какой степени лоханулся.

А тут, ощущается, что тот, кто все это затеял, явно как-то через задницу читал мой послужной список. Или решил, что Хазар совсем уж белый и пушистый…

Это он зря.

Мы расходимся по номерам, специально забронированным на разных этажах.

В своем люксе я подхожу к окну, смотрю на Москву-реку, плывущие по ней прогулочные пароходики, на Кутузовский с бесконечным потоком машин…

Проклятый город.

Ненавижу его.

Сколько ни дай, все мало.

Жрет и жрет.

И, самое главное, что нихрена не нажирается. И всегда, всегда найдется кто-то голодный, кто-то, кто будет думать, что в регионе сидят недалекие полудурки или просто слабаки, которым чисто повезло заполучить хороший кусок, и они своего счастья не понимают теперь. А еще готовы просто так растопыриться и позволить поиметь себя со смаком.

Время, когда я начинал свой путь, голодное, жесткое, было честнее.

Там как-то сразу понималось, кто свой, кто чужой. И кто от тебя чего хочет.

Конечно, и в то время столица жрала и ртом, и жопой, но хотя бы понимала, когда ее жестко опускают. И когда можно получить крайне серьезную ответочку. В таких случаях спрут ссыкливо утягивал свои щупальца прочь.

В моем крае нашлось достаточно четких и прямых парней, нашедших в себе силы и ярость, чтоб отстоять свое.

Сколько раз к нам заходили, не вспомнить даже!

И по-грубому, еще когда я совсем пацаном был и бегал с такими же голодными и злыми отморозками по помойке, в которую в рекордные сроки превратился мой родной город.

В этой помойке можно было отрыть парочку жемчужин, и центр пытался это сделать. Мы не дали. Сами достали, сами отмыли, вернули к жизни.

Город стал богатеть, люди в нем — получили возможность заработать себе на жизнь. А я неожиданно для себя поднялся. Чисто на характере, нерве и поддержке тех из парней, кто поверил в меня.

И потом оно как-то само собой катилось, росло, прирастало… И мы жили. И неплохо жили, несмотря на постоянно засылаемых казачков, на вечное давление из столицы, на регулярно устраиваемые нам встряски.

И теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что когда-то все правильно сделал. Потому что мой край развивался, рос, богател. Из него не уезжали косяками после школ и институтов на быстрые заработки молодые парни. Им находилась и у нас хорошая работа. А ведь, если оглянуться, то сразу видно места, где все тухло. Все высосано и до дна выпито… Там не выстояли. Подставились, надеясь, что центр пощадит. Ошиблись.

Это никогда не срабатывало.

Я нихрена не альтруист, и никогда им не был.

Я — тот еще зверь, и много чего в этой жизни сделал хренового. Но то, что когда-то я всеми силами сопротивлялся экспансии центра, надеюсь, запишется мне в карму. Или куда там все пишется?

Надеюсь, пишется.

И дети мои будут жить счастливо и безопасно. На своей родной земле.

Иначе, нахрена это все?

Дом Правительства, который я помню еще черно-белым, с грязными провалами окон, теперь никак не намекает на свое боевое прошлое.

Респектабельный гражданин, полный достоинства.

В точности, как я.

А ведь когда-то прямо на этом мосту стояли танки, которые по Дому Правительства палили… А я смотрел по телеку и охреневал от происходящего. От того, что так, оказывается, можно было.

Сегодня тоже кое-кто охренеет.

Что так можно было.

Смотрю на вспыхнувший экран телефона, читаю сообщение от Каза, усмехаюсь.

Понеслась.

Глава 43

Этот отель я выбрал по нескольким причинам: он пафосный, но в меру, здоровенный, так, что затеряться можно. А еще здание историческое. А в сталинских высотках есть море всяких интересных приблуд, если знать, где именно ходить и куда смотреть.

Меня когда-то научили.

Каз отправился на деловые переговоры светить мордой и показывать всем, что мы тут по серьезным делам. Алиби, короче говоря, обеспечивать и отвлекать на себя внимание.

Ар остался на месте, в моем номере, координировать наши действия. И не только здесь, но еще и на малой родине, где сейчас много чего интересного будет происходить.

А я…

А я ушел огородами, как сказал бы давно остепенившийся вора Тихий.

Мальчик на побегушках, который по незнанию своему влип в тупую историю и попытался заманить мою женщину в столицу, специально, чтоб у меня крышу сорвало окончательно, успел много чего интересного рассказать, перед тем, как я надолго лишил его этой возможности.

И я знаю, что меня пока что тут не ждут.

А чего ждать-то?

Мальчик, верней, мои люди, перехватившие его связь, качественно и в срок шлют информацию заказчику концерта о том, что моя женщина ведется на уговоры, и все на мази. Еще один веселый человек, который почему-то посчитал, что умнее меня, тоже активно радует своих нанимателей интересным кино. Камеры, которые он напихал по моему дому, убеждают его в том, что он в безопасности.

Пусть.

Я еду на метро, тихо и спокойно, надвинув на глаза козырек черной кепки.

Обычный человек в обычном большом городе.

За окном вовсю гуляет весна, в Москве теплее, чем на моей родине, светит яркое солнце, так что темные очки в тему тоже.

Пару раз машинально перепроверяюсь, но ничего не замечаю. Никому я не нужен в этом городе.

И это хорошо.

На Варшавской выхожу, топаю от метро к нужному адресу.

По пути проверяю готовность своих людей.

Они сюда поездом приехали, с нескольких разных направлений, чтоб лишнего внимания не привлекать. Ну, а о том, что они мои, знают только два человека. И один из них — я. Так что в моем городе никто тревогу не забьет, когда такая толпа серьезных вышколенных бойцов неожиданно сорвется хрен знает куда.

Привычку не класть все яйца в одну корзину я приобрел еще в далеком щенячьем возрасте, когда только-только приобретал вес среди людей, и думал, что охереть какой умный. Ошибался, естественно. Хорошие учителя у меня были, качественно учили. Как жив остался, хрен его знает…

У длиннющего здания, в котором обретается миллион всяких организаций, складов, жрален, офисов и прочего разнокалиберного дерьма, торможу, заметив здоровенную фигуру Буйвола, равнодушно жрущего у уличного кафе бургер размером с колесо от девятки.

Выглядит Вася полнейшим дегенератом, мимикрия на высшем уровне. И не скажешь никогда, что у мужика два высших и свой очень успешный бизнес.

Он ловит мой взгляд, отворачивается, спокойно продолжая жевать.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на пятый. Легко и без проблем.

И охраны особой не вижу.

А все потому, что меня не ждут.

И что тварь, к которой я иду, явно не все про меня знает. Как же так, интересно? Информаторов-то полно было. И по крайней мере один из них должен точно рассказать, что Хазара неправильно недооценивать.

Надо же… Такую работу проделал. Ювелирную, можно сказать. А так прокололся…

На пятом меня все же тормозят.

Но ненадолго.

Первых трех я снимаю без шума, остальных чистит Вася, молчаливой шерстяной горой топающий за мной.

Я слышу, как по всему подъезду, начиная от первого этажа, идет веселье: люди Буйвола не до такой степени профессиональны, как он сам, а потому чуть-чуть шумят.

Но это уже не важно.

Человек, который мне нужен, за этой дверью.

Не в шикарном офисе в Москва-сити, где сейчас торгует мордой Каз, отвлекая внимание, а здесь, в этом длинном, больше похожем на лежащий на боку небоскреб, доме, в этом не самом пафосном и престижном районе.

Потому что в Москва-сити — для понта. А тут — для дела.

Все правильно, я бы тоже так сделал.

Толкаю дверь, сразу уходя с линии обстрела. Не то, чтоб я опасался шальной пули, но зарекаться ни от чего нельзя.

Меня не ждут, но пальнуть во внезапно открывшуюся дверь могут.

Люди из девяностых… Это клеймо на всю жизнь.

Выстрела нет, и я захожу в кабинет.

Быстро осматриваюсь, но, кроме самого хозяина кабинета за столом и его информатора, в кресле рядом, никого.

— Какого хре… — начинает хозяин кабинета, судя по всему, не узнавший меня. И замолкает, увидев в проеме двери зверообразную рожу Васи.

Что, мальчик, не ожидал?

Что же твой информатор тебя так плохо проинформировал?

В полном молчании я прохожу, сажусь на стул и смотрю на тварь, решившую, что ему можно все.

У твари не осталось ничего человеческого в морде, оно и понятно, когда ты не человек, то все наносное быстро слезает. Гноящиеся глаза, красные, полные ненависти. Он уже понимает, что проиграл.

Когда увидел меня, сразу понял.

Он тварь. Но не дурак. Никогда дураком не был. Иначе бы не смог выжить там, где выжил.

Тварь скалится, из горла вырывается невнятный сип, а я говорю:

— Привет, Амин.

Глава 44

— С-сука… — голос у него тоже изменился. Наверно, нехило с ним поиграли по моей наводке в зоне. Жаль, что не до конца. Прямо интересно будет разговаривать с той тварью, что взяла бабло, а дело не сделала… И в этот раз я прослежу, чтоб мой заказ был выполнен полностью. А то бабки отданы… А потребитель недоволен!

Амин поворачивается к своему партнеру, заказчику или кто он там ему, нет желания сейчас выяснять подробности, и шипит:

— Я тебе говорил, его надо было кончать! Просто кончать! А ты…

Интересно как… А я, признаться, был уверен, что головной мозг этой операции — именно Амин. А нет… Амин — спинной, похоже.

А головной вот он, сидит, обтекает.

Смотрю на круглое, лощеное лицо с барбершопной бородкой и стильной укладкой. Серьга в ухе. Бородка скрывает пухлые щеки.

Сколько их таких, стильных лесорубов, решивших, что, раз у них есть бабло, то именно они теперь хозяева жизни… А бабло-то, сюрприз! — не его даже! Папочкино баблишко. А папочка у нас — бывший партийный деятель, успевший хорошо порезвиться, растаскивая вместе с Горбачом и его коллегами остатки прежде великой страны. Меняя то, что кровью и смертями выстраивали их предки на радо и ролексы. А потом их сыновьям, которым по молодости хватало гонок на феррари по торговым центрам и перелетов в Париж, чтоб позавтракать с видом на Эйфелеву башню, становится тесно в столице. Да и папаши стареют, вползают в маразм, передавая все награбленное наследникам. В том числе и гребаное самомнение про то, кто владеет этим миром.

И сидят эти стильные лесорубы в папочкиных креслах, поменяв спорт-тачки на тяжелый бизнес-люкс, и уверены, что уж у них-то сто процентов получится. Потому что они знают, как. Они же в Лондонах обучались ведению бизнеса. И в стратегии играли тоже. И сейчас не девяностые… И потому точно-преточно знают, как надо решать проблемы, убирать конкурентов…

А вот сюрприз тебе, твареныш.

Ты не знаешь, как.

А я знаю.

— Тагир Хасанович, — приходит в себя твареныш, улыбается приветливо, видимо, решив, что, раз я сюда пришел, то буду говорить. Забавный… Хотя, нет. Нихрена не забавный. Он играл со мной долгое время. Жеку перекупили еще год назад. Девочку-репетиторшу привезли в страну тоже примерно в то же время. Новый губер, который везде поставил своих людей, и который, как выяснилось, очень любит проводить время с папашей этого щенка, на охоту они вместе ездят, старые пердуны, уточек стреляют, пересел из старой области в наш край тоже тогда же.

И вот появились у щенка интересы в моем мире.

А развернуться никак не получалось. Ни по-хорошему, ни по-плохому. Хазар — не тот человек, которого можно нагнуть. И Хазар не один. Но он — основной. И если его убрать… Причем, убрать правильно, по закону, с гарантией, то и работать можно. Легче гораздо работать.

Напрямую не вышло. Я же теперь белый и пушистый. Ко мне не подкопаться. К моим друзьям — тоже.

Раньше бы… Да, раньше бы, при должной сноровке и наглости, что-то могло и получиться. Тут как концы не прячь, а они все равно есть. И добыть их можно. Но рядом с нами вовремя появились те, ради которых захотелось стать такими вот, белыми и пушистыми.

Ради которых захотелось ломать себя, выстраивать заново, делая мир вокруг безопасным.

Спасибо им, нашим женщинам, родившим нам детей. Именно они — тот охраняющий и сберегающий контур, который ни за что не разрушишь. Жилы будешь рвать, наворачивая круги рядом, чтоб укрепить его, этот контур, чтоб сделать нерушимым.

Сами по себе мы, мужики, гребаные одинокие волки, а по сути, никому не нужные твари, хищники, приученные только грызть. И подыхать, когда силы кончаются.

А вот с волчатами и волчицами за спинами мы — бешеные берсерки, способные сделать невозможное и не сдохнуть. Потому что нельзя. Потому что женщина твоя тебе такого не простит. А самое страшное, если она не простит.

И потому я сейчас смотрю в лицо зверенышу, которому не сказали, что мир, на самом деле, не круглый. Он квадратный. И сейчас кто-то упадет с края. Потому что все края потерял.

— Я очень давно хотел с вами познакомиться, наслышан… — продолжает говорить лесоруб, имя которого я, конечно, знаю, но не хочу даже в голове своей отпечатывать. Нахрена отпечатывать то, чего скоро не станет?

Не отвечая на слова, я, усмехнувшись животной ярости на лице Амина, который, в отличие от своего хозяина, уже понимает, что все, финал, иначе бы я сюда вот так не пришел, я набираю Ара.

— Готово?

— Да, — говорит он, — у тебя все настроено, я сейчас удаленно подключусь к их системе.

Отрубаю звонок, смотрю на лесоруба.

— Полиция не приедет, — говорю спокойно, — может не дрочить кнопку.

— Эм-м-м… Это совсем не то, что вы подумали… — Снова начинает уже серьезно сбледнувший урод, показательно выкладывая руки на стол, — я думаю, что нам есть, что обсудить… И мое предложение явно вас заинтересует…

— Да завали уже, Аркаша, — клокочет Амин, — расслабься.

— Хороший совет, — киваю я, — кино смотрите.

Они по команде пялятся в экран. А я — на их лица.

Покурить бы, но не хочу отвлекаться. Неопределенно шевелю пальцами, и Вася меня прекрасно понимает, подходит, сразу же заполняя своей буйволиной массой весь кабинет, дает мне сигарету и огонек.

Прикуриваю, с наслаждением выдыхаю. Сейчас финишная прямая. Лажануть я не могу, все такие возможности остались в прошлом, пока мы летели, пока ехали сюда. Пока у крыс была возможность что-то прочухать и переиграть. Или попрятаться по норам.

Сейчас ее уже нет, этой возможности.

И я могу выдохнуть.

Взгляды крыс скользят по шерсти Буйвола, затем по моему невозмутимому лицу, а после опять на экран монитора.

И я вижу, как лесоруб бледнеет еще больше, до синевы, а его полуживой партнер — покрывается пятнами ярости. Для него-то никаких сюрпризов. Он знает, что такое — стоять на пути Хазара. А вот московские лесорубы еще не в курсе.

Ну ничего, теперь оценят.

— Это… Это… — задыхается лесоруб, а затем отворачивается и тошнит прямо на пол.

А я внимательно наблюдаю за этим. Надо же, какой нежный… Крови, что ли, не видел никогда?

Или в кино с попкорном, это одно, а вот так, в прямом эфире — немного другой вкус?

Интересно, что его так впечатлило: показательное наказание всех его шестерок, которых он умудрился запихать в мое окружение? Или пожары, возникшие одновременно на всех его стройках? А, может, слаженные проверки всех очень интересных служб в его офисах? И даже в тех, которые, якобы, не его? Или обыски во всех его домах? С полым перечнем золотых унитазов, коллекций часов и драгоценностей, нала и золотых слитков? Это еще парнишка не в курсе, что все его оффшорные счета хакнуты и бабла там уже нет. Это ему сюрприз потом будет, вишенкой на торте.

Амин смотрит на экран монитора, где, как я точно знаю, одновременно идет трансляция с нескольких особо интересных мест владений лесоруба, а затем заходится хриплым болезненным смехом:

— Говорил я тебе… Я тебе говорил… Валить его… Валить надо было, тупо, пока не прочухал! А ты… Дебил!

Он переводит взгляд на меня, скалится:

— Ничего… Ничего! Рыжей сучке привет передай! Она скоро моего мальчика будет на небе ублажать!

Меня дергает внутри от этого, и становится холодно.

Набираю Ара:

— Ар, твои…

— Нормально, — отвечает мне зло Ар, и по тону понимаю, что он дико на взводе, — Сонный лично перехватил. — Я смотрю на Амина, слышавшего каждое слово, вижу бессильную ярость на его лице, и в груди отпускает, — но я тебя прошу, Хазар… Оставь его мне. Оставь.

— Хорошо, брат.

— Тварь… Выродок… — хрипит Амин а затем поворачивается к лесорубу, с остановившимся взглядом и мокрой от рвоты бородой сидящему у экрана. Судя по физиономии, он там еще и обоссался от страха. Нестойкие какие пошли лесорубы… — ну что, доволен? Хотел чисто? Чтоб сам? А теперь что?

— А теперь ничего, — говорю я, — кино это сейчас завершится, а вы останетесь сидеть. Амин, — я перевожу взгляд на злобную тварь, — у тебя есть пять минут, чтоб рассказать своему корешу, что с ним будет, если он еще раз в мою сторону или в сторону моей семьи посмотрит. Я сейчас все вопросы решаю исключительно легальными способами… — тут я улыбаюсь, и их обоих сносит к стене от моей улыбки, — ну… вы почувствуете… А в дальнейшем… Не ходите к нам. Не надо.

Встаю, иду к двери, оборачиваюсь у порога:

— Кстати, мальчик, ты теперь до конца своей гребаной жизни обеспечен моим пристальным вниманием. Не делай ошибок.

После этого выхожу из кабинета.

Вася топает следом, бормочет по пути:

— Неправильно это, Хазар… Надо было решить окончательно с ними…

Я молчу, не считая нужным говорить, что с ними все решено окончательно. Амин теперь полностью Артурчика, а Артурчик достаточно злой, чтоб и сам Амин, и те, кто помог ему выйти оттуда, откуда выйти невозможно, пожалели о том, что выжили.

А лесоруб…

Его пример будет показательным.

В том числе и для тех, кто в будущем подумает о том, чтоб попытаться взять мое.

Надо сказать, затея была изящная.

Умеют они, новые хозяева жизни, играть вычурно. Но есть нюанс: сами себя переигрывают.

Меня в самом деле стоило просто так убрать, как хотел изначально Амин, сумевший каким-то образом договориться с руководством тюряги и выползти из той выгребной ямы, где должен был сдохнуть. Я еще разберусь и с теми, кто принес мне запись его смерти, и кто выпустил его. А еще с теми, кто не все его счета нашел. Заплатил же он за себя как-то, кусок дерьма…

А еще оказался достаточно убедительным и хитрым, чтоб не лезть самому напролом ко мне, хотя бы потому, что не было у него ни одного шанса на это, а найти тех, кто захочет взять все моё.

Лесоруб, как и его папаша, уже пару раз пытались зайти в мой край, по беспределу зайти, но я не пускал. В последние несколько лет у меня появились настолько серьезные связи, что просто так, рейдерством или щемлением моих предприятий со всех официальных служб добиться ничего не было возможно.

Значит, надо было бить по самому уязвимому.

А самое уязвимое — мои дети. Моя женщина.

Только они могли меня расшатать так, чтоб я начал совершать ошибки. Сходить с ума. Переключить меня на них, а самому потихоньку, со всех сторон, одновременно…

Вот только не учли, что уязвимость моя — мнимая.

А мои дети и моя женщина — это самое сильное, что у меня есть.

Но как тонко, надо же!

— Слушай, а эту, которую Сонному отдали… — не утихает Буйвол, когда мы уже в машине едем в сторону отеля, — ее-то как хотели использовать?

— Там широкий профиль, я так думаю, — нехотя отзываюсь я, глядя на мелькание домов за окном. Гребаный город. Вырваться бы быстрее. Но не сегодня. Сегодня к Казу, который пока что наши спины прикрывает у партнеров… Он, кстати, дико злился, что ему в этот раз выпало самое легкое: тупо светить рожей и делать вид, что все окей. Выскажет еще не раз, я думаю, деятельный наш, — она же не в курсе была, реально пришла репетиторствовать… Жека ей сказал, что тут перспективно, я — не женат. Она как раз искала спонсора. А потом, я думаю, если б у нее получилось, то… То это была бы такая, типа, мина замедленного действия. Свой человек в доме, понимаешь? И она бы за бабки согласилась сделать что-то не сильно обременительное. Кому-то рассказать что-то… Поставить жучка в кабинет, данные с компа перетащить. Сам понимаешь…

— Слишком хитро… И тупо.

— Так лесорубы же, любители стратегий и настолок, мать их…

— А жучки не она же ставила…

— Нет, — говорю я, — Володя.

— Тот, который помощник Жеки?

— Да.

Буйвол крутит массивной башкой.

— Ты же его из дерьма вытащил?

Молчу. Не только его. Еще с десяток людей, которые сейчас расплачиваются за свое предательство. Одновременно.

Я никогда не питал иллюзий. Жизнь — она отлично от всякого лишнего дерьма избавляет. И потому не удивлялся, когда получил список тех, кто в последний год получал бабло от нескольких юрлиц, на свои счета. Или на счета своих родителей, братьев, сестер, жен и детей.

Все очень просто выясняется, когда знаешь имя того, кто заказывает танцы. Потом вся его труппа — как на ладони. Ар умеет искать данные и раскидывать сети. А тут достаточно было только чуть тряхнуть тех, кого надо, и все.

Тем не менее, Володя меня удивил.

Ну ничего, наверно, он тоже сейчас удивляется… если есть, чем.

Мы заезжаем в Москва-сити, уже не скрываясь, с эскортом охраны.

Тут нужен пафос, партнеры любят такое.

А я с некоторых пор играю по правилам.

— Слушай, Тагир, — снова спрашивает Буйвол, тоже переодеваясь в строгий костюм стоимостью с тачку, на которой мы сюда приехали, — а нахрена самому-то было? Ну, я, в смысле… Послал бы ребят, разобраться… Все равно твое присутствие ничего не решало…

Киваю.

Это так, не решало. Заводы бы горели, офисы чистились, счета обнулялись и без моего личного присутствия, но…

— Знаешь, Вась, — говорю я, застегивая на запястье строгие часы в скромном дизайне. Таких только десять штук по миру. Кому надо, поймут мой понт. — Тут, как с собаками. Они должны видеть хозяина. Они должны понимать, кто их наказывает. И передать это другим. Это на уровне инстинктов, если хочешь…

— А сюда мы идем…

— А сюда мы идем показывать, что мы — серьезные звери. И это, на фоне произошедшего, будет очень кстати. Ничего так не учит, как пример тех, кто думал, что может поиграть и ничего не заплатить.

— Черт… Словно дрессура диких животных… — бормочет Вася, выходя из машины и поворачиваясь ко мне.

— Так и есть, Вася, — говорю я, — пошли, покажем, кто тут на вершине пищевой цепи.

Эпилог

— Папочка! Папочка!

Черт, это так сладко, когда тебя обнимают тонкие ручки, и нежный голосок смешно и радостно выводит это “папочка”.

Весь мир готов разметать за одно это слово, за одно прикосновение.

Подхватываю свою принцессу на руки, кружу ее, не обращая внимания на умиляющихся мамаш, которых тут, в детском саду, всегда перебор.

Кто-то даже снимает на телефон. Об этом тоже не переживаю, Миша решит вопрос с ненужными фотками.

Главное, что я успел на утренник к Аленке. На самый финал только, но все равно хорошо.

И даже посмотрел, как она танцует.

Самая красивая моя принцесса, в самом красивом платье.

— Папочка, ты видел, как я пела? — пищит Аленка, — на английском!

— Слышал. Очень круто, малышка, мне понравилось.

— Я ни разу не запнулась, потому что ре-пе-ти-ро-ва-ла! — это слово Аленка выводит прямо с гордостью.

— Ага, — с кислой физиономией выдает стоящий рядом Ванька, — мозги мне все выжрала за эти пару дней своим английским…

Я смотрю на сына, перехватываю Аленку на одну руку, вторую тяну ему. Как взрослому, солидно. Он пожимает.

— Как прошло?

Ванька в курсе, что я не просто так в столицу катался.

— Все в норме, — коротко отвечаю я, чуть усмехнувшись. И Ванька зеркалит мою усмешку.

Ох, зверь вырастет… Похлеще меня. Прямо гордость берет.

Жду, что спросит про свое временное заточение, когда оно завершится, но сын молчит. И этим тоже вызывает уважение. Взрослый парень уже, все понимает.

Думаю, не будет проблем с ним.

Вот поговорим еще по душам, когда разгребу завалы здесь. Все же, то, что треть персонала внезапно перестала выполнять свои обязанности на ключевых позициях, не могло не сказаться на общем настрое в бизнесе.

Удивительно глубоко проник уродец лесоруб в мою компанию. И так… Ловко. Исподволь. Шаг за шагом. Как змея, проскользнул. А я и не понял… Тоже плохой признак. Очень плохой. И теперь надо перестраивать систему полностью.

Хорошо, что вовремя спохватились.

Хорошо, что лесоруб слишком поверил в себя.

Хорошо, что Жека так лажанул, с него началось все. С его инициативы, показавшейся ему крайне удачной.

Вот всегда великие планы разбиваются о тупость исполнителей на местах.

В моем случае — это в плюс.

Если бы Жека тогда так не подставился с Аней, с этой тупой попыткой меня заставить сделать глупость, то… То, возможно, у лесоруба что-то бы и получилось. Не все, далеко не все.

Потому что есть вещи, которые не переделать.

И есть люди, которых не купить.

И я рад, что на моем пути встретились именно такие. Значит, явно что-то правильно когда-то сделал в своей жизни.

А сама поездка в столицу, кроме очевидной цели, достигнутой мною, принесла еще и неожиданные дивиденды. У нас в крае, оказывается, нашли очень интересные полезные ископаемые. Из тех, что только в нашей стране имеются. И очень дорого уходят на экспорт.

И ископаемые эти нелегальной разведкой были обнаружены на моих землях… Это, наверно, и послужило катализатором событий. Лесорубу стало страшно ждать. Я ведь мог и узнать про результаты разведки. И узнал бы, причем, скоро. Мы как раз в том районе собирались агрохолдинг строить.

Короче говоря, стечение обстоятельств, и меня это дико бесит. Потому что не под контролем.

Ну, ничего.

Теперь будет под контролем.

Ар уже занимается проектом перестройки системы безопасности так, чтоб все люди, находящиеся на ключевых позициях в холдинге, были под перекрестными проверками постоянно. Это сложно, сам проект вообще инновационный, но когда мы его сделаем, у меня будет возможность быстро и незаметно проверять любого сотрудника.

Паранойя, да.

Но она мне жизнь спасала всегда.

И моим близким тоже.

Так что… Пусть будет.

И всем этим я займусь завтра, а пока что…

Аня моя где?

Задержалась с воспиталкой опять?

— А мама не посмотрела… — грустит Аленка, и я замираю, словно в статую превращаюсь.

— А почему? — голос хрипит, взгляд находит Ваньку.

Тот только вздыхает.

— Где Аня?

— Аня в больнице, ей срочно надо было… — говорит Ванька.

Аня.

В больнице.

Срочно.

Перевожу взгляд на Мишу. И тот, чуть отступив, сглатывает испуганно:

— Она резко сегодня с утра, Хазар… С ней люди, все в порядке… Тебе не успели, ты же в небе был… И она сказала не говорить пока, типа, все в порядке…

Я ставлю Аленку на пол, поправляю на ней платьице, говорю Ваньке:

— Домой с ней. И ждать нас.

Тот кивает, не задавая дополнительных вопросов.

Я разворачиваюсь и выхожу из зала, полного нарядных веселых детей и их родителей.

И, пока иду до двери, еще пытаюсь сохранить видимость спокойствия.

Чтоб не пугать дочь. И сына.

А у самого внутри — черная дыра.

И она растет, засасывает в свои глубины все: мысли, энергию, разум. Нет во мне теперь ничего разумного.

Одни звериные инстинкты.

Найти. Забрать. Обнюхать, облизать. Убедиться, что все в порядке.

Какая больница, из-за которой она пропустила утренник у дочери?

Какая???

Следом за мной, на смелом расстоянии всего в два шага, топает Миша, мужественно перебарывая дикое желание отстать и затеряться в коридорах детского сада.

Я не обращаю внимания. С ним — потом. Выясню, какого хрена о том, что моя женщина в больнице, я узнаю не сразу по прилету, а спустя два часа?

Как такое может быть?

Лицо у меня, наверно, страшное, потому что все встречающиеся люди отлетают в стороны, как кегли.

Машина, дорога.

Мишино: “Хазар… Серьезно, она сказала, все в норме… И мои люди с ней… Не надо так нервно”.

— Рот закрой.

Миша понятливо замолкает, сам быстро и нервно набирает что-то на экране, затем показывает мне геолокацию:

— Она в больнице еще. И парни мои с ней. Они написали уже, что все норм. Она вышла от врача.

Тут он снова замолкает, а затем с дрожью в голосе добавляет:

— Плачет…

— Что? — поворачиваюсь к нему, и Мишу отшатывает к двери машины.

— Плачет чего-то… — шепчет он, бледнея до синевы.

Отворачиваюсь, сжимаю кулаки, с трудом смиряя в себе дикий выплеск ярости. Миша — тот еще дегенерат. И свое еще получит. Но потом. Потом.

Сначала — Аня.

Аня, которая опять плачет у больницы. И опять я нихрена не контролирую!!!

Не сдерживаюсь, бью сжатым добела кулаком в сиденье, еще и еще раз.

У водителя испуганно прижимаются уши к голове, а машина мчит уже на дичайшей скорости. И тишина в ней. Могильная.

В итоге, к больнице прилетаем на скорости низко летящего самолета.

Выскакиваю из салона, даже не ожидая, пока водила окончательно затормозит, оглядываюсь.

Дико и, наверняка, пугая всех окружающих.

Охрана, скромно толкающаяся неподалеку от больничного скверика, синхронно расползается в стороны, открывая мне вид на небольшую аллею.

И Аню, тихо стоящую к нам спиной.

Я внезапно ощущаю нереальный просто страх.

Так бывает, когда ты точно знаешь, что впереди тебя ждет что-то… Непонятно, плохое или хорошее, но ты, со своим жизненным опытом, ставишь на плохое.

И вот сейчас, именно в этот момент, когда ты еще не знаешь, когда до этого еще полсекунды… Страшно сделать шаг.

Это самое страшное, что может быть.

Этот шаг.

И я делаю его.

А потом еще. И еще. И все это время дыра черная внутри ширится, растет.

И я не хочу даже думать о том, что Аня мне что-то скажет сейчас… После чего жизнь перевернется.

Не хочу.

И не думаю.

Просто иду.

Сосредоточен на этом.

Я мало чего в этой жизни боюсь. Я раньше вообще ничего не боялся. А теперь вот, самые страшные минуты переживаю.

Подхожу, близко-близко. Кладу обе руки на тонкие плечики.

Аня чуть вздрагивает, затем поворачивается ко мне, запрокидывает лицо.

И я тону опять в ее глазах. Нереально глубоких, бездонных омутах. Нет меня сейчас. Весь в ней.

— Слушай, Тагир, — тихо говорит она, — а ты хочешь обвенчаться со мной?

— Хочу, — голос мой, на удивление, спокойный. И даже без треска внутреннего. А я ведь весь рассыпаюсь. Сейчас, словно глиняный воин, трещинами пойду и опаду к ее ногам.

— Хорошо, — кивает Аня, — давай обвенчаемся.

— Аня… — я пытаюсь подобрать слова, но никак не получается, пусто в башке, — Аня… Ты… Зачем?

— Что зачем? Венчаться? — спрашивает она, — наверно, в благодарность… Это неправильно, конечно, что в благодарность, но… Когда тебе что-то дают, надо же благодарить? Я же безбожница, знаешь… А тут мне третий раз дают. Значит, надо благодарить. И верить, да?

— Третий раз? — я НИХРЕНА не понимаю! Но начать расспрашивать, значит спугнуть ее такое внезапное откровение. И я делаю то, что сейчас должен: молчу и поддерживаю ее.

— Да, — Аня улыбается светло-светло, — знаешь… Когда-то я искренне считала, что не нужно ни у кого ничего просить. Научили так. И никуда не нужно лезть. Тоже научили. А потом ко мне пришел Ванька. И научил просто любить. И видеть мир за пределами больницы. А еще показал, что я — совсем не такая, как всегда о себе думала… А потом пришла Аленка. И научила меня просто жить. Без оглядки на мир вокруг. Радоваться каждому дню. Находить прелесть в самых простых вещах. Открыла мне глаза на другую сторону человека, которого я всегда считала слишком холодным для эмоций. И вот теперь… Чему меня он научит?

— Он? — улавливаю я основное из ее слов.

— Да… — Аня неожиданно прижимается ко мне, и я обнимаю, так крепко к себе притискиваю, понимая, что не отпущу сейчас. На руки ее взять и унести. Утащить. Осмотреть, обнюхать, облизать. Понять, что все в порядке с ней.

Что она говорит сейчас? Что? Кто он? Кто? — я еще пару месяцев назад поняла. И так напугалась, веришь? На тот момент мне было страшно быть рядом с тобой. Я не хотела. Словно в клетке была.

Она вздыхает, трется носом о мою каменеющую грудь. Она что мне сейчас пытается сказать? Что?

— И плакала. Ты спрашивал, почему, помнишь?

Еще бы!!!

— А я и сказать не могла, честно. Это все так… давило. Мучило. Наверно, гормоны уже играли вовсю.

Гормоны…

— А потом… Потом я посмотрела на эту женщину, рядом с тобой… И поняла, что больно. Так больно! Она просто стояла рядом, а я боль такую испытала, что до сих пор страшно вспоминать. И вот тогда я… Знаешь, я думаю, что это все он.

Он…

— Он просто уже был, он уже мною чуть-чуть командовал.

Командовал…

— И разделил мою боль. Я думаю, что он меня научит просто принимать. Он уже учит. И я думаю, что надо обвенчаться. Защитить его. Их всех, да?

Его…

— Я хочу назвать его Тимуром.

Тимур…

В моей, сожранной черной дырой башке наконец-то начинает чуть-чуть проясняться.

Подрагивая пальцами, я отстраняю от себя Аню, чтоб заглянуть ей в глаза.

И перевести взгляд на живот.

Пока еще плоский.

Тимур.

Там Тимур.

— Жаль, не посмотрела выступление Аленки, у меня прямо перед выездом в сад закололо… Так больно. Испугалась. И поехала, все бросив. Но все нормально… — она смущенно улыбается, — врач сказал, колики, надо прекращать есть молочку…

Тимур.

Тимур Тагирович Хазаров.

— Ты… Ты рад? — с легкой заминкой спрашивает моя женщина, — я не говорила… Сначала боялась. Потом ты был так занят все время. А потом ты такой бешеный ходил… И мы на матрасы залегли… Явно не до меня было… Но сейчас все хорошо. Да?

— Да, — киваю я, — все охренительно.

И, не выдерживая больше напряга, делаю то, что хотел с самого начала сделать. Подхватываю свою женщину на руки.

— Ой… — она улыбается, хватается за мою шею, а я взгляд не могу от нее оторвать. Настолько красивая. Настолько моя. — Зачем? Я сама.

— Не надо больше сама, — прошу я. Несу ее в сторону машины, нам распахивают дверь, сажаю Аню на сиденье, устраиваюсь рядом, тяну ее к себе на колени, не в силах разжать руки.

— Тагир…

— Ч-ш-ш… Аня… — шепчу я, глядя в ее яркие в полумраке салона глаза, — давай просто доедем домой. Там нас ждут наши дети.

Она согласно кивает и прижимается ко мне, выдыхает.

И я, гладя ее, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке, умирая от невероятного облегчения и еще более невероятного счастья, думаю о том, что Аня не права сейчас.

Она думает, что наши дети учат только ее.

Нет.

Они и меня учат.

Любви. Пониманию. Жизни.

Наверно, так и должно быть.

И да, обвенчаться надо обязательно. Я тоже безбожник. Был. Но хочется верить, что где-то там кто-то будет охранять моих даже круче, чем я сам.

И хочется верить, что ничего не заканчивается.

Ведь мы — это наши дети.

Те самые, которые учат нас, даже еще не родившись. Открывая нам целый мир своим появлением на свет.

***

Ты знаешь, это так

смешно и непонятно

И в окна, словно шмель,

все бьется вишни лист.

И марево дрожит,

зовя меня обратно,

с тобою рядом лечь и все забыть.

С тобой легко забыть

о будущем и прошлом,

о том, что за окном

бывает ясный день

и полночь душу жжет

предчувствием того что

ты снова на колени сядешь мне.

За это я готов

стерпеть сто тысяч болей

и миллион грехов

способен совершить

чтоб только ты со мной

делила сахар с солью

чтоб только ты со мной осталась жить.

я много нагрешил,

я жил совсем не сладко

и мне, по существу,

тебя не заслужить

но я не отпущу

тебя из мертвой хватки

плевать, кто что там будет говорить.

я всем закрою рты,

и в пасти затолкаю

гнилые языки

и жадные слова

а ты со мною будь,

ты чистая такая,

что черный я — светлею добела.

когда-нибудь с тобой

мы станем облаками

и наши дети нам

помашут вслед рукой

и сладко будет мне

в заоблачных скитаньях

так сладко плыть по небу за тобой.

30.01. 25. М. Зайцева

Конец

Content

Мои
Мария Зайцева

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог