Анатолий Вершинский

Не будите спящих демонов. Персонажи народных сказаний и герои реальной истории

© А. Н. Вершинский, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

В Карпатах, на Верховине. 2013 год. Фото Ксении Вершинской

I. Персонажи народных сказаний

Франсиско Гойя. Сон разума порождает чудовищ. Офорт из цикла «Капричос». 1799

Имя речной богини

Светлой памяти моей бабушки Анны Васильевны Дмитриевой, урождённой Хижненко

От прошлого остаются осколки, но и те драгоценны…

Моя бабушка по материнской линии родом с Черниговщины. Девятилетней девчонкой оказалась в Енисейской губернии, в Канском уезде, куда в начале XX в. перебралось крестьянское семейство, насчитывавшее вместе с нею шестерых детей. Муж тёти, маминой сестры, – уроженец Тернопольской области. Тоже из семьи переселенцев, только более поздних.

В годы моего деревенского детства домашние застолья непременно сопровождались пением. А пели родственники славно. Так что украинские песни я, сибиряк по рождению, чалдон по отцу незнамо в каком колене, узнал и полюбил с малых лет.

От покойных родителей мне достался десяток чудом уцелевших патефонных пластинок, как принято именовать грампластинки, изготовленные из шеллака и рассчитанные на скорость вращения 78 оборотов в минуту. (Для тех, кто не застал эру патефонов, поясню: шеллачные диски хрупки, как стекло, и содержать их в целости и сохранности гораздо сложнее, нежели долгоиграющие виниловые.) В числе музыкальных произведений, записанных на этих пластинках, есть и знаменитая песня «Верховино – мати моя». Недавно я снова слушал её. И опять споткнулся на рефрене: «Дана, шiдi, рiчка, дана, дана…»

Что означает эта фраза? Сетевой поиск по ней привёл на форум сайта «Українськi пiснi». По утверждению одного из форумчан, в опубликованный текст «Верховины» вкралась неточность: в два слова записали одно – «шiдiрiчка», производное от «шiдi-рiдi»[1]. В гуцульских народных песнях, образы и мотивы которых использовал Михаил Машкин, автор слов и музыки «Верховины», встречается именно такая припевка: «шiдi-рiдi, дана». Её и примем за исходный вариант.

Начнём со слова «дана». Популяризаторы славянской архаики пишут его с заглавной буквы, считая именем языческого божества. Основания для этого как будто есть. Выдающийся историк XIX в. Н. И. Костомаров полагал, что Дана – богиня воды в славянской мифологии, покровительница рек, ручьёв и водоёмов: «Как вода, начало вещей, вечно прекрасная, вечно свежая, она была дева и вместе жена, т. е. супруга солнца. Так Длугош описывает ее (Hist. Polon., p. 36)… Она была совершенно тождественна с греческою Дианою, или Артемидою. Эфесская Диана представляла первоначально существо воды и была поэтому равнозначительна Изиде, принимаемой в смысле стихии…»[2] Ян Длугош, на которого ссылается Николай Иванович, – польский историк и дипломат XV в. Его главный труд, «Анналы, или Хроники славного Польского королевства», более известный как «История Польши», основывается на многих источниках, включая русские летописи.

Диана (Артемида) Эфесская. Древняя скульптура. Гравюра на дереве

Прозрачной представлялась Н. И. Костомарову этимология имени Дана: в нём исследователь усматривал общий корень с названиями рек Дон, Дунай, Днепр (лат. Danapris, др. – русск. Дънѣпръ), Днестр (Дънѣстръ) и некоторыми другими. Специалисты по языкам иранской группы установили, что гидронимы с корнем «дън-» / «дон-» восходят к скифо-сарматскому слову dānu «вода, река» (черта над буквой указывает на долготу гласного); то же самое означает в современном осетинском слово don. Дунай, по Максу Фасмеру, своим именем обязан кельтам (кельт. – лат. Dānuvius), но корень, вероятно, также индоиранский (ср. авест. danu «река», др. – инд. dānu «сочащаяся жидкость»).

Казалось бы, эти выводы лингвистов подтверждают предположение историка о том, что богиня воды получила у восточных славян имя Дана. Ведь несомненны их древние связи с южными соседями, ираноязычными обитателями Причерноморья – сарматами и аланами. Да и кельтам, западным соседям древних славян, была известна богиня с очень схожим прозванием: Danu – мать-прародительница, давшая имя клану богов Племён Дану, которые приплыли в Ирландию с полулегендарных северных островов, где постигли мудрость и магию друидов. Слово, схожее по звучанию и родственное по высокому смыслу, есть и в санскрите, литературном варианте одного из древнеиндийских языков: dāná «дар, дарение».

Славянская богиня рек, подательница воды, питающей землю, а значит и всех на ней живущих, вполне могла носить имя Дана. Но была ли у славян такая богиня? Или это всего лишь плод фантазии российского историка, пытавшегося реконструировать славянскую мифологию по образцу греческой? Ни Ян Длугош, ни другие средневековые книжники не упоминают имени Дана. Не встречается оно в русских летописях, в других старинных документах. У славян это слово сохранилось только в народных песнях – в рефренах, смысл которых неясен. Убеждённый в том, что многократно повторяющиеся припевки обращены к объекту религиозного поклонения, историк предположительно отождествил песенную Дану с Девонией поляков, Девой прибалтийских славян и Мокошью славян восточных. Позднейшие исследователи пришли к выводу, что «Девония», «Дева» и диалектные варианты этих слов действительно имеют отношение к Мокоши, но представляют собой не имена подобных или тождественных ей богинь, а её эпитеты.

Мокошь (она же Макошь, Макешь, Мокуша, Макуша) – единственное женское божество, которое Владимир Святославич незадолго до Крещения Руси включил в пантеон языческих небожителей во главе с Перуном, созданный киевским князем в тщетной попытке тем самым духовно сплотить разноплемённое население молодого государства. Согласно Б. А. Рыбакову, Макошь (он предпочитал такое написание) – богиня судьбы, удачи или богиня плодородия и благоденствия[3]. Существование у славян культа Мокоши подтверждается многими источниками, включая русские летописи. «Дана» в числе её эпитетов нигде не значится.

Частое упоминание этого слова в песенных рефренах и его ираноязычный корень, семантика которого связана с водой, – единственные аргументы в пользу того, что «Дана» – имя речного божества. Улики, что называется, косвенные и специалистов не убеждают. Современной наукой Дана причислена к персонажам так называемой «кабинетной» мифологии; гипотеза Н. И. Костомарова признана несостоятельной. (Что не мешает его последователям включать Дану в перечень славянских небожителей.)

«Статуса богини» лишена официальной наукой не только гипотетическая покровительница славянских рек. Распространена точка зрения, что все «непонятные» рефрены обрядовых песен: «ой, дид-ладо», «лель-люли» и другие – представляют собой или бессмысленный набор звуков (вроде эстрадного «ла-ла-ла»), или до неузнаваемости изменённые заимствования из других языков. Например, существует версия, что «ай-люли» – искажённое «аллилуйя»[4] (от др. – евр. «халлелуйя» – «хвалите бога»). Тот факт, что в трудах европейских историков XV–XVII вв. слова «Лада», «Лель» и некоторые другие приводятся в качестве прозваний языческих богов, противники расширения славянского пантеона относят на счёт недомыслия или фантазии средневековых книжников, которые-де неверно интерпретировали чуждый им фольклор.

Так или иначе, в отношении слова «Дана» известная определённость есть: это либо действительно одно из имён забытой языческой богини, либо некий эпитет, «оторвавшийся» в незапамятные времена от определяемого им лица или явления, а позже, в эпоху романтизма, персонифицированный как женское божество. То есть в любом случае речь идёт о персонаже мифа, действующем в культурном пространстве современности, – независимо от того, насколько древен этот миф.

Обратимся к выражению «шiдi-рiдi». Что это: сложное слово, словосочетание, фраза? Самое простое объяснение: рифмованная бессмыслица. Самое экзотическое: древняя припевка сохранила, «законсервировала» в себе архаичную, дославянскую, общую для индоевропейцев лексику: «шi» (фонетический вариант «сi») – «она» (ср. англ. she, нем. sie); «дi» – «делает, творит» (ср. укр. діє «действует»); «рi» – «река» (ср. исп. гно, порт. rio, англ. river).

Полностью фраза переводится так: «Она творит, реку творит – Дана». Гипотезу предложил Александр Знойко, автор нескольких работ, посвящённых происхождению славян, их древней культуре и мифологии[5]. По основному роду занятий Александр Павлович Знойко – инженер, специалист в области физической химии. До 1949 г. работал в НИИ химического машиностроения[6]. Пиком его научной карьеры явилось участие в советском ядерном проекте – в качестве руководителя одной из секретных лабораторий МГУ имени М. В. Ломоносова (с сентября 1949 по декабрь 1954 г.)[7]. Достижения на этом поприще, понятное дело, не афишировались. Известность (и признание в определённых кругах) Знойко получил как историк-краевед, популяризатор оригинальных и, мягко говоря, небесспорных воззрений на этногенез и культуру славян[8].

На первый взгляд, предложенное А. П. Знойко прочтение гуцульской припевки логично. Но автор гипотезы не был профессиональным лингвистом. Насколько основательна его версия?

Гуцулы – немногочисленная общность, относящаяся к автохтонному населению Карпат. Их исконные занятия – отгонное животноводство (преимущественно выпас овец), рубка и сплав леса, разнообразные художественные промыслы. В семье славян место гуцулов чётко не определено. Одни исследователи называют их этнографической группой украинцев, другие включают в состав особой славянской общности – русинов. По распространённой версии, русины происходят от тиверцев, уличей и белых хорватов, живших в Восточных Карпатах ещё в VI–VII вв. н. э. Лингвисты спорят, что представляет собой наречие, на котором говорят русины: самостоятельный русинский язык («четвёртый восточнославянский»), или особую группу русских говоров, или совокупность диалектов украинской мовы. Сами русины видят себя отдельным народом. Соседние с Украиной государства, где исторически сложились крупные русинские общины: Словакия, Польша, Венгрия, Чехия, Сербия – официально признали русинов национальным меньшинством. Закарпатский областной совет в 2007 г. принял решение признать проживающих в области русинов коренной национальностью Закарпатья. Но властный Киев отказал закарпатским русинам в статусе национального меньшинства. Гуцулы, с официальной точки зрения, не являются частью русинской общности. Гуцулов и русинов, проживающих на Украине, республиканские власти предпочли рассматривать как разные субэтносы единого украинского народа.

Область проживания гуцулов – часть ареала расселения тех индоевропейских племён, результатом смешивания которых и явился славянский этнос. (По одной из гипотез, которая опирается на данные археологии, палеоантропологии, генетики и лингвистики, этногенез славян происходил на территории от верхнего Днестра до левобережья Среднего Поднепровья.) Вполне вероятно, что в словесном фольклоре карпатских горцев, в силу их многовековой изоляции от остального мира, сохранилась наиболее архаичная, ещё дославянская, лексика. Это предположение приоткрывает завесу тайны и над фольклорной Даной: так могло называться древнее божество, след от которого стёрся, – осталось только имя в ритуальной формуле, донесённой до наших дней народными песнями.

Методами лингвистической компаративистики – сравнительно-исторического языкознания – реконструирован язык, названный праиндоевропейским (ПИЕ). (Применяется и несколько иное название: индоевропейский праязык.) Предполагается, что он в значительной мере соответствует реально существовавшему языку, вернее, совокупности близкородственных диалектов, на которых говорили индоевропейцы до разделения их общности на дочерние группы. Лингвистами составлены праиндоевропейские корнесловы, насчитывающие несколько сотен корней.

Допустим вслед за Александром Знойко, что рассматриваемое выражение – осмысленная фраза, составленная из односложных слов, и поищем их соответствия в сводном ПИЕкорнеслове[9]. Чтобы не путать одинаковые по начертанию символы кириллицы и латиницы, условимся писать эти слова латинскими буквами: si, di, ri.

Итак, «шi» – фонетический вариант si как результат перехода переднеязычного согласного в шипящее. По версии Знойко – «она». Но в праиндоевропейском языке личные местоимения 3-го лица не представлены. Их роль отдана указательным местоимениям (ср. русск.: «он, она» – «оный, оная»). К si относительно близок по звучанию корень *so– «этот, тот» (корни и другие элементы реконструируемого языка принято помечать «звёздочкой» слева). Учитывая свойственный индоевропейским языкам переход гласных, можно предположить, что к этому корню восходят личные местоимения 3-го лица женского рода: ирл. sh, нем. sie, англ. she и др. Созвучны ему и некоторые указательные местоимения: например ст. – слав. «сѣ, си, се», русск. «сей, сия, сие». Другой претендент на первую позицию в изначальном варианте фразы – корень *sē– «сеять». Третий кандидат – возвратное местоимение в винительном падеже: *s(w)e (реконструкция Освальда Семереньи[10]), где w – полугласный звук типа белорусского «ў» («у-краткое»), или *se (реконструкция Роберта Бекеса[11]) – «себя».

Слово «di» можно сопоставить с корнем *deu– «делать» (*eu – нисходящий дифтонг: *e – слоговой гласный, *u – неслоговой). Ср. др. – русск. «дѣяти» – делать, творить, совершать.

Слову ri, предположительно, соответствует корень *rei – «течь, бежать», где *ei – нисходящий дифтонг с неслоговым *i; в ряде праславянских слов этот дифтонг перешёл в [ī]. Вероятно, с корнем *rei – связано русск. «реять» (по В. И. Далю, «плавно стремиться, быстро нестись или течь, лететь, падать»).

Как видим, гипотеза Знойко не лишена оснований – по крайней мере, на уровне лексики. Но есть ещё законы грамматики.

В синтетическом языке, каким является праиндоевропейский, грамматические отношения выражаются словоизменением посредством флексий (в отличие от языка аналитического, например современного английского, где ту же задачу решают преимущественно служебные слова). Осмысленные фразы на синтетическом языке, как правило, не могут состоять из односложных слов, представляющих собой основы с нулевыми аффиксами. В праиндоевропейском едва ли не единственное исключение из этого правила – использование чистой основы глагола в качестве формы повелительного наклонения второго лица единственного числа[12]. (Отмеченная особенность отчасти сохранилась в нынешних индоевропейских языках; ср.: нем. legen «класть» – leg! «клади!», русск. «стоять» – «стой!» и т. п.). Что же касается существительных единственного числа, лишь часть их (согласно реконструкции Бекеса) получает нулевое окончание – в местном падеже, или локативе. (Так называется падеж со значением места; в русском языке он тоже есть, но о нём не говорят в школе, считая для простоты разновидностью предложного падежа; ср.: «в лесу» – местный падеж, «о лесе» – собственно предложный. В праиндоевропейском языке локатив образуется без предлогов; той же особенностью отличается латынь. Редкий пример беспредложного локатива в русском языке – слово «до́ма», с ударным «о».) Другая часть существительных, по Бекесу, имеет в местном падеже окончание *-i. По Семереньи, такое окончание получают в локативе все существительные единственного числа.

Названные ограничения сужают выбор возможных синтаксических конструкций фразы: вероятнее всего, это повелительное (побудительное) предложение с обращением к одному лицу.

Сразу же отпадает вариант с указательным местоимением: его основа на *so-, созвучная si, сохраняется только в именительном падеже, который в данной конструкции неприменим. Допустимые формы косвенных падежей образуются от иной основы: винительный – *tom, местный – *tosmi и т. д.

Оценим другой вариант, с корнем *sē– «сеять». Вольное переложение рефрена, вероятно, многих удивит: «Сей-дей, рей-дей, Дана!» («дей» – повелительное наклонение старинного глагола «деять»). Особенно близко к оригиналу звучит последняя фраза по-украински (с привлечением диалектного глагола «рiяти», одно из возможных значений которого «роиться»): «Сiй-дiй, рiй-дiй, Дано!» (в украинском языке древнерусский звательный падеж сохранился). Для небожительницы, распоряжающейся водами и зависящим от них плодоношением, вполне уместный призыв. А парные глаголы в императиве не чужды славянской поэтике (ср. русск.: «пей-гуляй», «спи-усни» и т. п.). Это, пожалуй, самая «художественная» версия «перевода».

Более вероятным представляется следующий вариант – версия, так сказать, «философическая»: «Se deu, reī deu, Dane!» – «Себя твори, на бегу твори, Река!» Предполагается, что *reī («в беге, на бегу») – местный падеж отглагольного существительного, образованного от корня *rei– (учтено предсказуемое стяжение неслогового [j] в дифтонге *ei и слогового [i] в падежном окончании *-i с образованием долгого гласного [ī]). *Dane – звательный падеж существительного с основой *Dan-, гипотетического имени девы-реки (ср. индоиранск. danu «река»). Действительно, река сама себя создаёт в движении: стоячая вода – уже не река, а болото.

После распада индоевропейской общности, подчиняясь фонетическим законам языка в разные периоды его развития (праславянский, славянский, древнерусский), архаичная молитвенная формула могла приобрести знакомое нам звучание. Со временем её первоначальное значение забылось. Имя речной девы утратило окончание звательного падежа и стало восприниматься как благозвучное, но труднообъяснимое слово. При этом свой сакральный характер высказывание сохранило, благодаря чему и переходило из песни в песню…

Конечно, любая из реконструкций рассматриваемого рефрена грешит натяжками: выделенные из непонятного выражения слова сопоставляются с корнями гипотетического праязыка, воссозданного лингвистами в различающихся (пусть и ненамного) вариантах на основе нескольких живых и мёртвых языков… В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы решить его однозначно.

Но при всех разночтениях есть в предложенных истолкованиях нечто общее: угадываемая в песенном рефрене интонация обращения к той, чьё имя называется неоднократно. Возможно, эта интонация, это имя, даже будучи не понятыми на уровне рассудка, задевают потаённые струны в подсознании человека, затрагивают глубинные пласты родовой памяти.

Не в этом ли вспоминании давно забытого состоит секрет воздействия гуцульской припевки на людей, казалось бы, далёких от карпатских горцев с их самобытной культурой? Из сообщения информагентства: «На песенном конкурсе “Евровидение-2004” победила певица из Украины Руслана Лыжичко с песней “Дикие танцы”… Руслана часть песни пела на украинском. В тексте песни значительное место занимает припев “шиди-риди-дана”. По мнению ВВС, это звукосочетание произвело большое впечатление на европейских слушателей…»[13]. Отдавая должное тонкой иронии СМИ насчёт обострённой чувствительности западных меломанов, рискну и далее утверждать: привлёкший их пристальное внимание рефрен – не просто звукосочетание, но осмысленное высказывание. Маленький фрагмент, чудом сохранившийся осколок древней речи.

Почему не могут обойтись без него сегодня новомодные авторы и исполнители? И почему не смог обойтись вчера – создатель «Верховины»?

Эмоционально и мелодически сочинение Михаила Машкина напоминает гуцульские народные песни (многим знакомые по кинофильму Сергея Параджанова «Тени забытых предков»). Но не те задорные наигрыши, под эстрадные интерпретации которых лихо отплясывают с выкриками «гоп, шiдi-рiдi» современные хлопцi тай дiвчата, а песни плавные, протяжные, близкие по мелодике православным молитвословиям. Исследователи давно заметили, что у духовной и народной музыки много общего. «Церковная музыкальная культура создавалась певцами, хорошо знавшими народную музыкальную стихию… Культовые напевы христианского периода содержат в себе интонации древних обрядовых песен, подобных колядкам, плачам, былинам. Часто эта связь таится в глубине, она проявляется в отдельных элементах попевок…»[14]

Песенное творчество гуцулов Михаил Васильевич изучал, что называется, в полевых условиях: приходил с баяном туда, где совершались общинные обряды (бракосочетания, похороны и другие действа), где звучали праздничные или горестные песни. Сидел у костра с овчарами, просил их спеть. Зачарованно слушал, запоминал слова, затверживал, проигрывая, мелодии. Не всем нравилась эта активность «чужака», выходца из Приднепровья. Некоторые закарпатские старожилы обвинили Машкина в плагиате. В частности, до сих пор муссируется версия, что мелодию «Верховины» он подслушал у здешнего песельника Ивана Гринюка и выдал за свою, а слова переиначил[15]. Ну не хотят поверить ревнители малой родины, будто пришлый человек мог настолько проникнуться красотой и щедростью их земли, что назвал её своей матерью и воспел как никто другой до него! Что же касается заимствований… Музыканты и литераторы испокон веков черпают мотивы, сюжеты и образы в сокровищнице народной культуры, огранивают её алмазы, превращая их в бриллианты. Это не воровство, но творческое осмысление общего наследия.

…Как выразить высшую степень восхищения? О безукоризненно сложенном человеке мы говорим: «красив как бог», о гениальном произведении: «божественно», о совершенной красоте: «неземная». Нет на свете эпитетов и сравнений выше тех, которые связаны с главными духовными ценностями людей, с вероисповедными понятиями.

Создатель подцензурного произведения искал наиболее экспрессивный, как мелодически, так и словесно, образ, способный одухотворить, приподнять над обыденностью явленный ему чудесный мир («Верховино, мати моя, / Вся краса чудова твоя… / У мене на виду») – горную, а по сути горнюю область, где плывущие облака – будто пасущиеся на весеннем лугу овцы («…За горами далі гори / Синіють вдалині. / А над ними хмари плинуть, / Наче вівці в полонині… / Пасуться навесні!»). Вдохновенная пастораль – чем не картина земного рая? И вполне уместно обозначить в рефрене владычицу этого царства. Но обратиться к небесной заступнице исторической Руси, высшему символу гармонии и женственности – Пречистой Деве Богородице – Машкин-поэт, по понятным причинам, не мог. Сделал это Машкин-композитор. В торжественном ладе «Верховины», как и в её народных «прототипах», угадывается величавый строй богородичных песнопений.

Ничего странного в этом сходстве нет. Христианскому культу Пречистой Девы Марии предшествовало в языческих верованиях почитание различных женских божеств. И вслед за другими народами, которые раньше славян приняли учение Христа, наши предки продолжили чтить своих разноимённых богинь в образе единственной женщины, достойной такого почитания[16]. «Богородица-заступница покрыла своим образом черты девы-судьбы, рожаницы, матери-земли»[17]. У славян животворящую силу природы олицетворяла, по убеждению Н. И. Костомарова и его последователей, вечно юная Дана. Так мог считать и Михаил Машкин. Сельский житель, музыкант-самоучка, вряд ли он был знаком с трактатом полузабытого историка о славянских божествах: в советское время работы Костомарова почти не издавались. Но, будучи собирателем народных песен, автор «Верховины» не единожды слышал слово «дана» в их рефренах и наверняка сознавал сакральный характер этих припевок. И включил в своё сочинение одну из них. (Принадлежность к фольклору делала эту фразу идеологически «безобидной». К тому же автор, как бы предупреждая возможные вопросы, заменил непонятное «рiдi» на созвучное «рiчка» – река. Соседнее слово «дана» воспринималось на слух как название этой самой реки. Загадочное «шiдi» списывалось при надобности на «местный колорит».)

Выбор фольклорного мотива оказался безошибочным. Ведь что представляет собой Верховина? Так в народе зовётся высокогорная зона в пределах Украинских Карпат, по которой проходит водораздел. На северных склонах берут начало Днестр и его приток Стрый, на южных – Уж и Латорица. То есть Верховина – подательница вод, источник плодородия для нижних земель. В известном смысле, Верховина и есть Дана. Мифическая речная дева олицетворяет водоносный горный край, она – гений, дух этой местности. Вот почему её прозвание – просто Река, на языке индоиранских кочевников, которые растворились в карпатских праславянах, но оставили потомкам характерные черты облика и темперамента, навыки отгонного пастушества, названия нескольких здешних рек и важные для скотовода и плотогона слова: «собака», «ворс», «багор» и некоторые другие.

«Верховина» перекликается также с песенной классикой довоенной поры. Автор верен духу времени и в своём сочинении использует прямой отсыл сразу к двум жизнеутверждающим советским маршам. Сравните слова Михаила Машкина: «Верховино, мiй ти краю, / Хто твої тепер пiзнає… / I села, i мiста?.. / Я смiюсь на повнi груди, / Радiю, мов дитя…» и знаменитые, ставшие афоризмами строки песен Василия Лебедева-Кумача (музыка Исаака Дунаевского): «Я другой такой страны не знаю, / Где так вольно дышит человек» («Песня о Родине», 1935); «Мы можем петь и смеяться, как дети…» («Марш весёлых ребят», 1934). «Верховина» создавалась в конце пятидесятых, когда режим государственной власти, чрезвычайно жёсткий в условиях предвоенной, военной и послевоенной поры, сменился более мягким, а успешное восстановление разрушенного войной народного хозяйства порождало надежду на столь же своевременное построение коммунизма – «земного рая» в его материалистическом варианте. В задушевной песне крестьянский сын Машкин рачительно соединил то, что потомственному гуманитарию показалось бы, скорее всего, не сочетаемым: архаику языческого поклонения матери-природе, традицию православного молитвословия и новацию времени – пафос индустриального переустройства жизни («спiв заводiв», «Перетворюють в нас люди / И край свiй, i життя»). При кажущейся эклектике смыслов и образов получилось нечто цельное, органичное, а попросту говоря, живое.

В эпоху пролетарских революций значение некоторых слов существенно изменилось, они как бы подстроились под новую реальность. Коммуной стало называться не общежитие братьев во Христе, но объединение последователей антихристианского учения – марксизма; под духовностью понималась приверженность гуманистическим идеалам, а не исполненность Духом Святым. Происходило и обратное воздействие: явления новой действительности, называемые «старыми словами», частично перенимали их исконный смысл. Запретив «религиозную пропаганду» в светских произведениях и резко ограничив доступ большинства людей к произведениям церковным, богоборческая власть не могла наложить запрет на культуру в целом. А европейская культура (в самом понятии которой коренится «культ») с первых веков от Р. Х. произрастала в разгорающемся свете христианского вероучения. Этот свет проник в её поры, напитав собою этику и эстетику всех социальных систем, кроме откровенно человеконенавистнических и потому нежизнеспособных.

Подлинные художники и в подцензурные времена умели говорить с читателем и зрителем на языке высокой духовности – в изначальном значении слова. Поэты писали о сердечной привязанности к Родине и Природе, к матери и возлюбленной, а получались признания, обращённые к Первоисточнику этого чувства, ведь, по слову евангелиста Иоанна, «Бог есть Любовь» (1 Ин. 4, 8). Композиторы сочиняли музыку на мотивы народных мелодий, и их творения обретали божественное звучание. Ибо «глас народа – глас Божий», а где ещё народ выражает себя так полно и откровенно, как не в песнях своих?

Сознавал ли автор «Верховины», что за гимн он создал, отчего музыкально-поэтическое произведение о небольшом уголке Земли так тронуло сердца людей в разных концах света? Если и не знал, то догадывался.

Уместен в этой связи и другой вопрос: был ли Михаил Васильевич Машкин верующим человеком? Он родился 25 ноября 1926 г. в Украинской ССР, в селе Новоалександровка Днепропетровской области. Для православных этот год знаменовался известием о том, что утром 30 июля близ Киева двум пастушкам-подросткам явился Спаситель[18]. Весть о явлении Христа и распространение пересказанного отроками повеления Его были призваны укрепить веру прихожан в условиях активизируемого властями раскола Церкви на Украине… Новорождённого крестили, в чём убеждает имя, которое он получил: на 21 ноября по новому стилю приходится Михайлов день – Празднование Собора Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных.

Разумеется, крещение в младенчестве не спасает от безверия в сознательном возрасте. Показательнее другое. Пятнадцатилетним подростком Михалко Машкин вместе со своим отцом выступил с оружием в руках против немецко-фашистских оккупантов, был в 1943 г. схвачен, допрошен СД и вскоре препровождён в Маутхаузен. От газовой камеры уберёгся чудом: назвался именем умершего в лагере сверстника. А в марте 1945 г. Машкину вторично было даровано чудесное спасение: ему помогла бежать из плена пожалевшая его юная австрийка, член «Гитлерюгенда», и до прихода советских войск он сотрудничал с местным подпольем… Говорят, на передовой атеистов не бывает. А среди тех, кто выжил в концлагере?

И ещё несколько штрихов из биографии поэта и музыканта[19]. По возвращении из Австрии он поселился в Закарпатье, отошедшем по итогам войны от Венгрии к Украинской ССР. Женился. Его супруга Вера Сергеевна происходила из семьи священника. С 1954 г. Машкины жили в селе Долгое (поукраински Довге) Иршавского района. Жена заведовала сельской библиотекой, а Михаил Васильевич до своей трагической кончины в 1971 г. бессменно руководил народным ансамблем песни и танца «Боржава», созданным при Довжанском деревообрабатывающем комбинате. Так что творческая работа, достойный круг общения и условия для самообразования у Михаила Машкина были.

Разве может человек с такой судьбой и в таком окружении оказаться конченым материалистом, то есть существом бездуховным?

Историко-лингвистический розыск подошёл к концу, а вопросы остались. Их теперь даже больше. И это хорошо: значит, предмет исследования не такой уж пустячный, каким вначале мог показаться читателю… Надеюсь, не показался. Не станет читатель принимать за пустяк то, что относится к мудрости народа, как правильно переводится на русский язык иноземное, но не чуждое слуху слово folklore.

Не будите спящих демонов

«Сон разума порождает чудовищ». Этой испанской пословицей озаглавил Франсиско Гойя один из своих офортов. Чуть более трети века спустя другой великий мастер показал, что и бодрствующий, любопытствующий, сомневающийся разум способен пробуждать дремлющих под спудом монстров…

У гоголевского «Вия» в литературе, да и не только в ней, особое место. Мало того, что это классика. Знаменитую повесть включают в антологии фантастики. Её считают образцовым произведением в жанре литературы ужасов[20]. На материале «Вия» изучают славянскую мифологию и прослеживают её арийские корни. Современные последователи Юнга расшифровали глубинный смысл произведения, выявив представленные в нём архетипы[21].

При этом традиционно считается, что Гоголь не сознавал всей глубины своего творения. Просто обработал с присущим ему блеском старинное предание, возникшее из древнего мифа. Так ли это? Так ли прост Гоголь? Так ли прост его бурсак Хома?

Обратимся к имени главного героя. Мы вправе считать это имя значимым, «говорящим»: такова ономастика Гоголя, достойная диссертаций и монографий. Писатели вообще редко дают своим героям случайные имена, но у Гоголя они особенные, часто необычные, удивительные, и уже одной своей необычностью каждое такое имя что-то говорит, что-то добавляет к характеристике персонажа. Иногда же – является единственной его характеристикой, если только оно одно и упомянуто. Сегодня об этом знают школьники. А в 1930-е гг. маститый прозаик и критик Викентий Вересаев задавался вопросом: «И что за “русские” фамилии, – Яичница, Земляника, Коробочка… Держиморда, Неуважай-Корыто, Пробка, Доезжай-Недоедешь? Откуда столько украинцев в русской глуши?..» И ставил диагноз: «Малое знакомство с жизнью, незнание быта…»[22]. Повременим смеяться над глухотой исследователя, не расслышавшего в именах гоголевских персонажей того, что сказал ими автор. Наши-то уши в полном порядке?

Итак, философ (то есть бурсак предпоследнего, «философского», класса) Хома Брут. Современный исследователь поэтики Гоголя Юрий Манн считает это имя «странным», «парадоксальным», но не более того: «Странные имена вводит Гоголь и в собственно фантастические произведения. Таково имя Хома Брут», – и в подтверждение своих слов Манн цитирует литературоведа Григория Гуковского: «Это ведь как бы лексический парадокс, сталкивающий противоположное: с одной стороны, бытовое, весьма “прозаическое” Хома (не Фома, а по-народному, по-украински – Хома) – и Брут – высокогероическое имя, символ подвига свободы, возвышенной легенды»[23]. Далее Манн замечает, что такой же лексический парадокс являет собой имя одного из спутников Хомы – Тиберий Горобець, то есть Воробей. И довольствуясь этим кажущимся сходством (оба лоботряса-бурсака – тёзки знаменитейших римлян!), даже не пытается «вчитаться» в имя главного героя повести.

Наша беда, что не учат нас древним языкам, как учили некогда гоголевских бурсаков и самого Николая Васильевича. Иначе давно бы мы задумались, как пишется на латыни и что означает «высокогероическое» имя предателя и убийцы Цезаря. Brutus. В переводе на русский – «тяжёлый, неуклюжий», в переносном же смысле – «тупой, бессмысленный, глупый»[24]. Неплохая характеристика для «философа»!

Но почему Хома? Почему не Остап, не Данило, не Богдан? Не потому ли, что имя Хома созвучно латинскому homo – человек? И тогда получается не такое уж парадоксальное сочетание: «человек тяжёлый», или «человек глупый». Как бы в противовес homo sapiens – «человеку разумному»!

Итак, не бурсак со «странным» именем, а homo brutus, человек тяжеловесный, человек неразумный становится героем гоголевской мистерии. Есть ли этому подтверждение в тексте? Да, есть. Вот диалог сотника и Хомы:

«– А кто был твой отец?

– Не знаю, вельможный пан.

– А мать твоя?

– И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать; но кто она, и откуда, и когда жила – ей-богу, добродию, не знаю»[25].

Р. Ф. Штейн. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Вий». СПб. Издание А. Ф. Маркса. 1901

Зачем Гоголь сделал своего героя круглым сиротой? Чтобы никого не огорчила его безвременная гибель? Или это очередная подсказка читателю? Ведь не в бытовом, а в бытийном смысле не знает (не имеет) биологических отца и матери только первочеловек, олицетворяющий собою род людской, человечество в целом. И в этом контексте противостояние Хомы и Вия обретает поистине вселенский смысл[26].

Но кто такой (или что такое) сам Вий? И где он является герою? И где проходит начертанный Хомою круг?

В традиционной трактовке Вий – персонаж низшей мифологии восточных славян, повелитель подземного царства, то есть хтоническое божество[27]. Лингвист и фольклорист В. И. Абаев провел параллель между восточнославянским богом, чьё имя он реконструировал как Вей (в украинской огласовке Вiй), и иранским богом-демоном ветра и смерти Vayu. Другой исследователь, А. А. Назаревский, установил ряд соответствий между гоголевским Вием и Касьяном – персонажем украинских народных преданий (таковы смертоносный взгляд, веки до самой земли, близость к подземному миру) и предположил, что имя Вий произошло от украинского названия ресницы или века вместе с ресницами: вiя, вiйка (по-белорусски – вейка)[28].

Впрочем, некоторые исследователи (В. Милорадович, В. Гиппиус и др.) склонялись к тому, что образ Вия – плод художественного вымысла автора. В таком случае ссылка Гоголя на украинское «народное предание», пересказанное им «почти в такой же простоте, как слышал», – не более чем литературный приём. Выходит, Николай Васильевич «дописал» свод восточнославянских мифов и тем самым «дополнил» пантеон славянских языческих богов?! Не верится, что столь ответственный к миссии литератора человек решился бы на такую мистификацию. Да ещё вовлёк бы в неё А. О. Смирнову-Россет, из воспоминаний которой следует, что Гоголь мог услышать о Вие от её няни[29].

Разноголосицу исследователей скупо итожит современная энциклопедия: «ВИЙ, в восточнославянской мифологии дух, несущий смерть. Имея огромные глаза с тяжёлыми веками, Вий убивает своим взглядом»[30].

Хтонические боги ужасны, часто звероподобны. Страшен и принадлежащий им «нижний» мир. А что мы видим у Гоголя?

Основное действие повести происходит в церкви. Храм Божий – модель мироздания, Космоса. И одновременно – образ человека, микрокосма.

Снова обратимся к тексту: «И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека… Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли».

Итак, гоголевский Вий – не зооморфное чудовище, не уродливая химера, а человек. Тяжёлый, неуклюжий, незрячий… Человек тяжеловесный. Человек неразумный. Homo brutus.

То, что явилось герою, зовётся его же именем! Хома Брут встретился с собственным «Я» в его тёмной, первобытной ипостаси. Со своим бессознательным, прорывающим обережной круг обыденных представлений.

И ещё одна подсказка читателю: «“Не гляди!” – шепнул какой-то внутренний голос философу». Внутренний голос – это здравый смысл, система запретов, оберегающая рассудок от чудесного и чудовищного. Но человек сомневающийся (Хома, то есть Фома – не намек ли, помимо прочего, на Фому Неверующего?[31]), человек, не просвещённый светом Истины (недаром Хома – только «философ», а не «богослов»), не может удержаться от соблазна познания, как не мог не вкусить запретный плод Адам, как не могли не оглянуться назад Орфей, выводящий из Аида Эвридику, и жена Лота… «Не вытерпел он и глянул».

Попытка всмотреться в глубины собственного подсознания оборачивается его встречным прорывом на уровень рассудка – в форме ужасных образов, с которыми ум неподготовленного человека не справляется и гибнет. «Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха». Заметьте – в тексте нет ни слова о ранах и увечьях, нанесённых герою накинувшейся на него нечистью. Его никто не убивал – он умер сам по себе. Все случившееся произошло в нём самом, в его голове и сердце. Круг, мысленно начертанный Хомою, отделял его внутренний космос от его же внутреннего хаоса[32].

Не к такому ли пониманию человека дал ключ в наивной, на первый взгляд, повести-сказке Николай Васильевич Гоголь? И пометил этот ключик «странным» именем своего героя.

…Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг написали свои учёные книги уже в XX в.

Леденящие душу картины. Русский классик у истоков жанра хоррор

К числу именитых отечественных авторов, отдавших дань чудесному и ужасному, исследователями относятся А. С. Пушкин и Н. В. Гоголь, М. Ю. Лермонтов и А. А. Бестужев-Марлинский, Антоний Погорельский и В. Ф. Одоевский, О. М. Сомов и А. К. Толстой[33]. С этим перечнем трудно не согласиться. А вот младший их современник, Николай Алексеевич Некрасов, называется в этом ряду значительно реже. С таким положением дел соглашаться не стоит: он вправе рассчитывать на законное место у истоков означенного жанра. Причём благодаря не только своей прозе, ныне полузабытой.

Что касается «массовой» беллетристики, тут вопросов нет: к литературе ужасов отдельными эпизодами примыкает авантюрный роман-фельетон «Мёртвое озеро»[34]. Его Николай Алексеевич написал совместно со своей гражданской женой Авдотьей Яковлевной Панаевой и опубликовал в журнале «Современник» в 1851 г. с подписями «Н. Н. Станицкий и Н. А. Некрасов». Но поэзия?..

Приведу показательные фрагменты из двух безусловно хрестоматийных стихотворных произведений.

Железная дорога

(Отрывки)

Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то всё косточки русские…

Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Чу! восклицанья послышались грозные!

Топот и скрежет зубов;

Тень набежала на стекла морозные…

Что там? Толпа мертвецов!

То обгоняют дорогу чугунную,

То сторонами бегут.

Слышишь ты пение?.. «В ночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд! <…>

Братья! Вы наши плоды пожинаете!

Нам же в земле истлевать суждено…

Всё ли нас, бедных, добром поминаете

Или забыли давно?..»

Жутковатая картина, не правда ли? Сколько раз варьировался в кино подобный эпизод: мчащийся поезд – и толпа пустившихся вдогонку мертвецов!

Дав общий план, поэт (вполне «по-киношному» – за треть века до появления кинематографа) фокусирует внимание читателя на портрете одного из рабочих.

…Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь, что на заступ старательно

Изо дня в день налегала весь век…

Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:

Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь еще: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мерзлую землю долбит![35]

Стихотворение написано в 1864 г. Через много лет создатели кинокартин с восстающими мертвецами именно так начнут изображать их: изъязвлённое тело, скрюченная поза, взлохмаченные волосы, однообразные отрывистые движения. Не зачитывались ли создатели таких фильмов Некрасовым? Шучу, разумеется, но в каждой шутке… Российский кинорежиссёр, сценарист и продюсер Тимур Бекмамбетов, успешно сотрудничающий с американской «фабрикой грёз», категоричен: «Вся творческая часть Голливуда – это внуки и правнуки выходцев из России. Я не преувеличиваю. И это не только братья Уорнеры, открывшие киностудию Warner Brothers, и Михаил Чехов, которых вспоминают чаще других…»[36] Конечно, Тимур Нурбахытович полемически сгущает краски. Да и не одним Голливудом живо киноискусство, включая «ужасные» картины. Например, впечатляющих успехов достигли на этом поприще японские и южно-корейские мастера. Есть ли у них российские корни, большой вопрос, но интерес к русской литературе, бесспорно, имеется. А русская литература стержневым своим корнем уходит в отечественный фольклор. Довольно жуткий, как, впрочем, и фольклор других народов, если знакомиться с ним в оригинальных записях, а не в адаптированных для детей переложениях.

Фольклорными мотивами, отзвуками дохристианских мифов – как славянских, так и античных – пронизана самая замечательная и самая загадочная поэма Н. А. Некрасова.

Мороз, Красный нос

(Отрывок)

XXX

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи,

Мороз-воевода дозором

Обходит владенья свои.

Глядит – хорошо ли метели

Лесные тропы занесли,

И нет ли где трещины, щели

И нет ли где голой земли?

Пушисты ли сосен вершины,

Красив ли узор на дубах?

И крепко ли скованы льдины

В великих и малых водах?

Идет – по деревьям шагает,

Трещит по замерзлой воде,

И яркое солнце играет

В косматой его бороде.

Эти строки мы помним с раннего детства. Но всем ли памятно продолжение – песенный монолог «седого парня» Мороза, обращённый к вдовице Дарье?

Дорога везде чародею,

Чу! ближе подходит, седой.

И вдруг очутился над нею,

Над самой ее головой!

Забравшись на сосну большую,

По веточкам палицей бьет

И сам про себя удалую,

Хвастливую песню поет:

XXXI

– Вглядись, молодица, смелее,

Каков воевода Мороз!

Навряд тебе парня сильнее

И краше видать привелось?

Метели, снега и туманы

Покорны морозу всегда,

Пойду на моря-окияны —

Построю дворцы изо льда.

Задумаю – реки большие

Надолго упрячу под гнет,

Построю мосты ледяные,

Каких не построит народ.

Где быстрые, шумные воды

Недавно свободно текли, —

Сегодня прошли пешеходы,

Обозы с товаром прошли.

Люблю я в глубоких могилах

Покойников в иней рядить,

И кровь вымораживать в жилах,

И мозг в голове леденить.[37]

Каково? По сюжету, эти шокирующие подробности, казалось бы, необязательны. Сочинитель желает напугать читателя? Логично: таково требование жанра. Но одновременно здесь подсказка, ключ к пониманию истинной сути «рачительного» хозяина зимних владений. Он – повелитель царства мёртвых, владыка загробного мира.

Обложка отдельного издания поэмы «Мороз, Красный нос». 1872. Рис. Елизаветы Бём

Автор ограничивается одной жутковатой строфой: нагнетать ужасы ни к чему, поэма и без того мрачна. Событийная канва разворачивается вокруг болезни и смерти крестьянина Прокла, мужа Дарьи. Подробно описываются варварские попытки его излечить, похороны и страдания героини. В форме её воспоминания рассказывается ещё об одном погребении – молодой монахини, насельницы той обители, где побывала Дарья в надежде на помощь чудотворной иконы. Гнетущую атмосферу повествования о череде смертей несколько разряжают авторские отступления. Но даже в знаменитой вставной оде «Есть женщины в русских селеньях…» звучит мотив нечаянного несчастья: чтобы охарактеризовать ярче «тип величавой славянки», поэт привлекает фактор беды, крайние, форс-мажорные обстоятельства: «В игре ее конный не словит, / В беде не сробеет – спасет: / Коня на скаку остановит, / В горящую избу войдет!» (Вам приходилось присутствовать при деревенском пожаре?)

Характерна лексика поэмы: слова «смерть», «мёртвый», «умирать» и производные встречаются в ней 12 раз, «покойник» и «покойница» – семь, «могила» и «могильный» – также семь, «гроб» и «гробовой» – 11 раз. А ещё «саван», «кладбище», «похоронный»… Печален исповедальный зачин, где поэт обращается к своей сестре Анне: «Пусть я не был бойцом без упрека, / Но я силы в себе сознавал, / Я во многое верил глубоко, / А теперь – мне пора умирать…» Нерадостен и лирический итог: «Ни звука! Душа умирает / Для скорби, для страсти. Стоишь / И чувствуешь, как покоряет / Ее эта мертвая тишь».

В советское время жанр хоррор объявлялся чужеродным. В объёмистом справочнике «Кино: Энциклопедический словарь» фильмы ужасов определяются как «тематически обширный и разнообразный круг произведений буржуазного кинематографа, изображающих явления загадочные, анормальные, сверхъестественные с установкой на то, чтобы вызвать у зрителей чувство страха. В западной критической литературе значительную часть этой кинопродукции относят к фантастике, обозначая ее “weird fiction” – жуткая, сверхъестественная фантастика, в отличие от “science fiction” – фантастики научной»[38]. Так что классический «ужастик» «Вий» считался киносказкой, только более страшной, чем ленты с Бабой Ягой, Змеем Горынычем и Кощеем Бессмертным. А повести о нечисти и нежити романтиков XIX в. и символистов XX столетия занимали жанровый диапазон между литературной сказкой и «ненаучной» фантастикой.

«Сказочным» представлялся исследователям и образ некрасовского «воеводы Мороза». Литературовед В. А. Сапогов, проанализировав фольклорные мотивы и жанровые особенности «Мороза, Красного носа», пришёл к выводу, что в основе произведения «лежит балладный сюжет, это – разросшаяся баллада или поэма типа баллады. <…> Так же, как и в поэме, ведущий балладный признак – событийность. <…> Другим важнейшим жанровым признаком баллады является наличие в ней чудесного, фантастического, ужасного»[39]. О том, что эта «разросшаяся баллада» и есть во многом произведение жанра хоррор, что чародей Мороз, который пытается овладеть Дарьей, приняв облик её опочившего мужа, – персонаж демонический, прямо советское литературоведение, по понятным причинам, не говорило. Но читатель догадлив…

Финал у поэмы открытый: «А Дарья стояла и стыла / В своем заколдованном сне…» (Эти строки и впрямь завораживают безукоризненной звукописью.) Первоначальную редакцию завершал эпилог, в котором героиня приходит в себя, разбуженная троекратным ржанием коня: «…Она не погибла. Лукавый / Хотел погубить, но не мог. / Служивший семейству со славой / Савраска и тут ей помог…» Здесь, как видим, «сказочный» Мороз назван своим родовым именем: «лукавый», то есть бес. Далее в эпилоге, отмечают современные исследователи, «возникает намек на некую тайную близость уже пришедшей в сознание героини с неведомым чародеем-инкубом:

И тайной навеки осталось,

Что делала в роще она.

Лишь Дарьюшка после боялась

В лесу оставаться одна,

Да долго румянец багровый

Вдове позабыть не давал,

Как жарко Морозко суровый

Ее под сосной цаловал…

<…> Намек на “тайну”, которая и со временем не перестала бы мучить героиню (если бы эпилог был оставлен как часть текста), предполагал знание широкими читательскими кругами архаических, частично отраженных в фольклоре представлений о соблазнении человеческих существ нежитью».[40]

Полагаю, что автор отказался от эпилога не потому, что усомнился в эрудиции читателей. «Хэппи-энд», устраняя мучительную недосказанность повествования, вместе с тем превращал высокую трагедию сильной женщины, убитой отчаянием и не желающей больше бороться, в комичный рассказ о поселянке, едва спасшейся от преследования демона-инкуба. В окончательной редакции поэмы не показано посрамление беса, но не явлено и его торжество. Забытьё продолжается, чары не развеяны, однако жизнь в округе не замерла: «…Послышался шорох случайный – / Вершинами белка идет. / Ком снегу она уронила / На Дарью, прыгнув по сосне. / А Дарья стояла и стыла / В своем заколдованном сне…» В этом холодном мире надежда всё ещё теплится…

Задуманная осенью 1862 г., поэма «Мороз, Красный нос» была завершена в январе 1864-го. Подробную разработку в ней смертной темы предваряют относящиеся к 1861 г. стихотворения о кончине соратников поэта: «На смерть Шевченко» и «20 ноября 1861»; о погребении неотпетого стрелка: «Похороны»; об ожидании собственного ухода: «Что ни год – уменьшаются силы…». Стихотворение «20 ноября 1861», написанное сразу же после похорон Н. А. Добролюбова, интересно, помимо прочего, деталями и лексикой, которые вскоре почти буквально повторятся в сюжетной линии с лесным чародеем: «Ты схоронен в морозы трескучие… / Ты лежишь как сейчас похороненный, / Только словно длинней и белей / Пальцы рук, на груди твоей сложенных, / Да сквозь землю проникнувшим инеем / Убелил твои кудри мороз, / Да следы наложили чуть видные / Поцалуи суровой зимы / На уста твои плотно сомкнутые / И на впалые очи твои…»

Надо ли удивляться пристальному вниманию литератора, который только что перешагнул сорокалетний рубеж, а незадолго до этого перенёс тяжёлую болезнь, к страшному в жизни, включая самое ужасное – смерть? Его учителя также отдали дань погребальной атрибутике и загробной мистике. Некрасов – знаток народного творчества, ценитель Пушкина и приверженец Гоголя. В числе старших его современников – Эдгар По, В. Ф. Одоевский (первым представивший литературный образ фольклорного Мороза) и А. К. Толстой. И неважно, в каком объёме была доступна Некрасову мистическая фантастика отечественных и зарубежных коллег (так, при его жизни была опубликована лишь одна «ужасная» повесть А. К. Толстого – «Упырь»). Воздух, которым дышали писатели-романтики (а позже – символисты), был общий. Леденящий душу воздух грозовой поры – эпохи индустриальных и социальных революций, реформ и кризисов… В том же эпохальном 1861 г. Некрасов пишет стихотворение «Свобода» – с такими пророческими строками: «В этих фантазиях много ошибок: / Ум человеческий тонок и гибок, / Знаю, на место сетей крепостных / Люди придумали много иных…»

Переживая третий по счёту промышленный переворот, который принято называть «цифровой революцией» (со своими «иными сетями»), или «Индустрией 3.0», и стоя уже на пороге «Индустрии 4.0» – с роботизацией всего и вся, с устранением человека из многих сфер производства[41], мы тоже дышим этим воздухом. И продолжает расти число фантасмагорий, где сублимируется подавляемый нами страх – перед истинными демонами цивилизации.

Имя святой подвижницы

…Сколько бесов носится в этом воздухе! Сколько противных нам сил! Если бы только Бог позволил им показать нам свои страшные и отвратительные лица, то не пришли ли бы мы в ужас, не погибли ли бы, не уничтожились ли бы?..

Св. Иоанн Златоуст «Толкования на псалмы». Беседа на псалом 41

В Афинах, в византийском и христианском музее, экспонируется редкостная икона, написанная в 1857 г.: «Святая Марина Антиохийская, побивающая беса». Примечателен молоток в деснице великомученицы. Вспоминается при взгляде на него другой инструмент, более позднего происхождения, – ледоруб. А прозвище знаменитой жертвы этого орудия помните? «Демон революции»[42]. Двойное случайное совпадение?

Вот так причудливо и жёстко новейшая история подражает старинной агиографии. Есть и другая параллель с житийным сюжетом о св. вмц. Марине – литературная. Но прежде – несколько слов об имени святой девы и обстоятельствах её схватки с нечистым духом.

Эта воительница за веру христову известна как Марина Антиохийская в Православии и Маргарита Антиохийская в католицизме. Память её почитается на Востоке и Западе в одном и том же месяце, но в разные дни: у православных – 30 июля (17 ст. ст.), у католиков и англикан – 20 июля. Культ святой Марины изначально развился в восточной церкви. Первые дошедшие до нас жития на греческом языке датируются IX в. С востока её почитание распространилось на Англию, Францию и Германию в XI в., во время крестовых походов. Неизвестно, где и когда с именем святой девы произошла метаморфоза, но в знаменитой «Золотой легенде» монаха-доминиканца Иакова Ворагинского она фигурирует уже как Маргарита. Это сочинение написано около 1260 г. и представляет собой собрание народных христианских преданий и житий святых. «Золотая легенда», переведённая почти на все европейские языки, была одной из любимейших книг Средневековья. К тому же бытовало поверье, что Маргарита покровительствует всем, кто почитает её, а в особенности беременным. Ведь об этом, согласно составителю «Золотой легенды», свидетельствовала её предсмертная молитва: «Отче Всемогущий, я приношу Тебе благодарность за то, что Ты позволил мне прийти к этой славе, умоляя Тебя простить тех, кто преследует меня. И я молю Тебя, Боже всемилостивый, чтобы по Твоей обильной благодати Ты даровал всем тем, кто описывает мои страсти, читает о них или слышит, и тем, кто помнит обо мне, чтобы они могли заслужить простое прощение и оставление всех своих грехов. И также, всемилостивый Боже, если какая-либо женщина с ребёнком, страдающая в каком-либо месте, призовёт меня, то чтобы Ты уберёг её от опасности и чтобы ребёнок мог родиться из её чрева без какого-либо вреда для его членов»[43]. Всё это, несомненно, способствовало распространению культа св. Маргариты Антиохийской. Недаром она вошла в число Четырнадцати святых помощников – древних подвижников, почитаемых католиками как единая группа[44].

Икона «Святая Марина Антиохийская, побивающая беса». Лазарос. 1857. Афины, Византийский и христианский музей

Из средневековых источников известно, что св. Марина родилась во второй половине III в. в Антиохии Писидийской, городе в Малой Азии. Её отцом был языческий жрец Эдесий. В 12 лет Марина потеряла мать, и заботу о дочери отец поручил деревенской кормилице. В окружении девочки были христиане, от них она узнала о Спасителе и горячо уверовала в Него. Свою веру от людей не скрывала, более того, принародно высмеивала идолопоклонство соплеменников, чем вызвала гнев язычника-отца и была лишена им наследства.

Однажды уже повзрослевшая Марина пасла скот с другими деревенскими женщинами. Проезжавший мимо префект Асии Олибрий был очарован красотой девушки и вознамерился взять её в жёны. Доставленная по его приказу в Антиохию, Марина заявила, что она «раба Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа»[45] и была заключена в темницу. За отказ поклониться языческим богам и принести им жертвы её подвергли жестоким истязаниям.

В узилище истерзанную пытками пленницу искушали демоны. «В древней версии “Мученичества” рассказывается, что демон по имени Руф, появившись в виде ужасного змия, разинул пасть и проглотил святую. Но та осенила себя крестным знамением, которое разорвало утробу чудовища, так что святая невредимой вышла из нее. Тогда появился второй бес и, приведенный в ужас молитвой Марины, молил святую пощадить его. Та снова перекрестилась и схватила беса за бороду, а затем сама разбила ему голову ударом медного молота»[46]. Именно этот эпизод одной из версий её жития лёг в основу вышеупомянутого иконописного сюжета.

Борьба с потусторонними искусителями закончилась духовной победой святой девы: «Яркий свет воссиял в темнице, исходя из огромного креста, на котором сидела белая голубка. Голубка опустилась возле Марины и сказала: “Возрадуйся, Марина, духовная голубка Господня, ибо ты одержала победу над лукавым и покрыла его стыдом…”»[47].

Не добившись от святой отречения от Христа, её обезглавили. Случилось это, по одной версии, в правление римского императора Клавдия II[48], по другой – в пору жестоких гонений на христиан при Диоклетиане[49]. Предание о св. Маргарите во многих деталях отличается от жития св. Марины, но главная линия сюжета одна и та же.

А теперь перечтём финальную сцену первой части «Фауста» Гёте (перевод Бориса Пастернака).

Фауст

Зачем я дожил до такой печали!

Мефистофель

(в дверях)

Бегите, или вы пропали.

Все эти пререканья невпопад!

Уж светится полоска небосклона,

И кони вороные под попоной

Озябли, застоялись и дрожат.

Маргарита

Кто это вырос там из-под земли?

Он за моей душой пришел, презренный!

Но стены Божьего суда священны!

Скорее прочь уйти ему вели!

Фауст

Ты будешь жить! Живи! Ты жить должна!

Mapгарита

Я покоряюсь Божьему суду.

Мефистофель

Иди за мною, или я уйду.

Мое ведь дело, знаешь, сторона.

Маргарита

Спаси меня, Отец мой в вышине!

Вы, ангелы, вокруг меня, забытой,

Святой стеной мне станьте на защиту!

Ты, Генрих, страх внушаешь мне.

Мефистофель

Она

Осуждена на муки!

Голос свыше

Спасена![50]

Имя героини «Фауста» выбрано неслучайно. Несомненна связь её истории с преданием о св. Маргарите, почитаемой православными под исконным именем Марины. Современное исследование отмечает глубину этой связи: «…на латыни существовала легенда о святой Маргарите из Антиохии, ее борьбе с дьяволом и мученической смерти. В средние века легенда была переведена на все европейские языки и, в частности, была очень популярна в Германии… Легенда, безусловно, должна была быть известна Гёте, что дало возможность некоторым западным гетеведам предположить возможность ее влияния на историю Маргариты – Гретхен. Между тем, можно проследить не просто влияние, а довольно точную параллель между фабулами обоих произведений»[51].

Конечно, гётевская героиня далека от идеала святости, но имени своему верна и противостоит сатане как может.

Ну а далее традиция продолжается по нисходящей, и следующая литературная Маргарита – булгаковская – уже идёт на сделку с нечистым. И радуется, что сделка состоялась…[52]

Нет ли горькой иронии в том, что Михаил Булгаков, внук православных священников и сын профессора Киевской духовной академии, человек блестяще образованный, дал своей героине-ведьме это имя? Ведь он, без сомнения, знал, кому оно принадлежит изначально.

Уринотерапия для клинка и другие способы закалки

В действиях героев старинных сказаний много необъяснимого, чудесного, из области магии, из разряда волшебства. Но иногда при тщательном рассмотрении странные выходки легендарных персонажей оказываются вовсе не такими нелепыми или сверхъестественными, какими представлялись на первый взгляд. Что уж говорить о реальных кудесниках – древних естествоиспытателях и мастерах, о чьём искусстве повествуют летописные предания и учёные трактаты.

Вот один из приёмов средневековых кузнецов: «Говорят, что в старину на Востоке при изготовлении булатных клинков их полагалось охлаждать в теле молодого и сильного рыжеволосого раба, ибо, как свидетельствует средневековый восточный философ аль-Фараби, «сила и молодость раба перейдут в клинок, рыжина же придаст ему неповторимое сочетание прочности и гибкости и способствует его долголетию». По другому рецепту, клинок нужно было охлаждать в ослиной моче, собранной в полночь в пятницу»[53].

Похожий рецепт обнаружился в «Сказаниях о нартах». В одном из эпизодов старик, находящийся в неволе у великана-людоеда Карамадза, помогает предводителю нартов Уархагу одолеть это чудовище, душа которого пребывает в теле его брата-двойняшки – могучего восемнадцатирогого бессмертного оленя.

Кузнечное дело издревле почиталось и прославлялось. На амфоре – сцена в кузнице. Художник Плузиос. Ок. 500–490 гг. до н. э. Место изготовления: Греция, Аттика, Афины

«– А теперь, – говорит старик, – свали в олений водопой несколько возов соли, пока олень не подошел утолить жажду. А сам схоронись.

Так и сделал Уархаг. И вскоре видит – вышел олень из лесной чащи, спешит воды напиться. Подошел к водопою, уронил голову и пьет. Долго не поднимает головы, пьет и пьет. Но не может утолить жажды, лишь увеличивает ее.

Старец-узник и говорит Уархагу:

– Олень выпил много. Видишь, насколько убыла вода в водопое. А это значит, что скоро он будет мочиться… Ты же, нарт, изловчись, подставь кадку и наполни ее оленьей мочой. А там поспеши накалить докрасна меч и окуни его в кадку. Только мечом, закаленным в моче этого оленя, одолеешь Карамадза. Нет на него другой погибели.

И опять Уархаг сделал так, как велел старец-узник. Наполнил кадку оленьей мочой, потом, быстро накалив меч докрасна, окунул его в кадку. Зашипел меч и, шипя, выпарил большую часть содержимого кадки…»[54]

Да ведь здесь, в обличье волшебного действа, изложен целый технологический процесс!

А вот свидетельство иного рода. В начале XII столетия монах-бенедиктинец Теофил Пресвитер (предполагается, что под этим псевдонимом выступал золотых дел мастер Рогер из Гельмарсхаузена, монастыря в немецком городе Падеборне) создал трактат «De diversis artibus» («О различных искусствах») – фундаментальный обзор технических приёмов, которыми пользовались в ту пору художники и ремесленники. В числе описанных в нём технологий – способ закалки стали, которая режет «стекло и мягкие камни»: «Берут трехлетнего барана, привязывают его и в течение трех дней его не кормят. На четвертый день его кормят только папоротником. Спустя два дня такой кормежки его ставят на следующую ночь в бочонок с пробитыми снизу дырами. Под эти дыры ставят сосуд, в который собирается моча барана. Собранная таким образом за две-три ночи в достаточном количестве моча барана изымается, и в указанной моче закаливают инструмент»[55].

Все приведённые здесь рецепты, при внешних различиях, роднит одно – для закалки стальных изделий (чаще всего боевых клинков) использовались тела людей и домашних животных или выводимые ими конечные продукты метаболизма. По-видимому, какие-то химические соединения, общие для живых тканей и жидких экскрементов, и придают охлаждаемой в них стали высокую твёрдость. Но какие?

Поищем ответ у теоретика. А. С. Штейнберг в пособии, рекомендованном «для школьников, студентов, преподавателей», утверждает, что в древности «металл исследовать не умели и секреты закалки связывали со средой, в которой закалялась сталь. Зато уж тут фантазия “специалистов” по закалке не знала пределов. По одним рекомендациям раскаленный клинок следовало вонзить в тело мускулистого раба. По другим – производить закалку в горном ущелье, где дуют сильные ветры… За этими странными по сегодняшним меркам рецептами стояло незнание: люди не могли объяснить, почему при закалке сталь становится тверже»[56].

Фантазия? Незнание? С телом невольника погодим, а вот что касается закалки на сильном ветру… Еще в 1827 г. выдающийся русский металлург Павел Петрович Аносов (1799–1851) опубликовал в «Горном журнале» «Описание нового способа закалки стали в сгущенном воздухе». В старинных сочинениях о булате он прочёл о фабрике, расположенной между двумя горами в окрестностях Дамаска. При ней, в направлении на север, куда обычно дуют ветры, были возведены две стены таким образом, что составляли между собой угол, в вершине которого находилось узкое отверстие с дверцей. «Работу производят токмо во время сильных ветров. Тогда нагревают клинки до красна, относят в отверстие и отворяют двери. Ветер со стремительностью дует в отверстие и охлаждает клинки… Известия сии оставались по сие время неподтвержденными опытом…»[57] Аносов провёл подобные опыты с ножами и косами, обдувая их сжатым воздухом из духовой трубы, и установил, что закалённые таким способом стальные изделия имеют явные преимущества перед теми, что подверглись обычной закалке.

Использовали охлаждение поковок «на ветру» и в древней Грузии, а также на Руси (чему свидетельство найдено академиком Б. А. Рыбаковым в «Слове о полку Игореве»[58]). Только в движение приводился не воздух, а раскалённый клинок. Его на полном скаку остужал всадник, держа вертикально лезвием вперёд. В воздушной струе лезвие охлаждалось быстрее и приобретало должную твёрдость, а обух сохранял необходимую вязкость, что и обеспечивало клинку одновременно остроту и гибкость.

Итак, один «странный по сегодняшним меркам рецепт» – вовсе не фантазия средневековых «неумех», а эффективная технология, открытая древними мастерами эмпирическим путём. А другие экзотические рецепты?

В практических пособиях по основам кузнечного дела приводятся самые разные способы закалки стали. И всюду отмечается, что её свойства зависят от охлаждающей способности среды, в которую стальное изделие погружают после нагрева. Так, охлаждающую способность воды увеличивают присадкой поваренной или кровяной соли либо соляной кислоты, а уменьшают – подогревом или подмешиванием известняковых веществ. «Углеродистые стали охлаждают, как правило, в воде, легированные – в масле, а высоколегированные – в потоке воздуха»[59].

Может быть, для закалки клинка как раз оптимальна охлаждающая способность урины? «Рассол», конечно, тот ещё, однако не пропадать же добру… Неубедительно? Согласен. Но разве убедительнее считать непонятные нам приёмы исключительно ритуальными действиями кузнеца-кудесника? А если отчасти и так, то ведь магические ритуалы возникли тоже не на пустом месте. И нередко попытка извлечь из ритуального действа рациональное зерно возвращает нас, по сути, к утраченному древнему интуитивному знанию.

В книге «Утро магов» – исследовании, посвящённом связи науки и техники с магией, «союзу между чудесным и позитивным», – журналист Луи Повель и инженер-химик Жак Бержье пишут: «Во многих случаях переход от магического подражания к научной технологии может быть очерчен. Например. Поначалу поверхностная закалка стали достигалась на Ближнем Востоке погружением раскаленного докрасна лезвия в тело пленного. Это типично магическая практика: передача лезвию воинской доблести противника. Эта практика стала известна на Западе от крестоносцев, которые убедились, что дамасская сталь и в самом деле тверже, чем сталь Европы. Были проделаны опыты: сталь начали окунать в воду, в которой плавали шкуры животных. Был получен тот же результат. В XIX веке заметили, что этот результат вызывается органическим азотом (выделено мной. – А. В.). В XX веке, когда научились сжижению газов, этот способ усовершенствовали, окуная сталь в жидкий азот при низкой температуре. В этой форме обработка азотом составляет сегодня часть нашей технологии»[60].

Российский ученый-металлург Юрий Григорьевич Гуревич попытался представить, на каком реальном основании могла сложиться означенная «типично магическая практика». «В Древней Сирии, повествует легенда, клинок нагревали до цвета вечерней зари и шесть раз вонзали в ягодицы молодого раба. Известны приемы подобной закалки стали охлаждением в теле свиньи, барана или теленка. Был ли смысл в этом страшном ритуале? Оказывается, как это ни крамольно звучит, был. Он связан с химико-термической обработкой стали, которая называется цианированием»[61]. Так именуют диффузионное насыщение поверхности стальных изделий одновременно углеродом и азотом – для повышения их твёрдости, износостойкости и предела выносливости. И производится оно в расплавах, содержащих цианистые соли. Чаще всего применяется жёлтая кровяная соль, названная так потому, что в прежние времена её получали, сплавляя обугленную животную кровь с поташом и железом. Гуревич предположил, что древние воины обмывали окровавленные в бою клинки в озёрной воде, содержащей нередко поташ, а затем сушили в пламени костров. После чего клинки становились твёрже и прочнее, а их владельцы относили это чудесное превращение на счёт своих смертоносных ударов. Так и пришли к идее закаливать мечи и ножи в телах пленников.

Видимо, столь же случайным образом открыли и «целебные» для стали свойства урины. Тут самое время вспомнить, что её основные ингредиенты (не считая 95 % воды) – конечные продукты азотистого обмена, содержащие азот и углерод: мочевина, она же карбамид (2 %), мочевая кислота (0,5 %) и креатинин (0,075 %).

Как видим, ничего сверхъестественного. По крайней мере, для нас. Но человек Средневековья еще не разучился видеть в событиях и явлениях их потаённую сторону. И если с «мускулистыми рабами» всё более или менее ясно, то какое магическое (или хотя бы символическое) значение имело для оружейника содержимое поганой лохани? Что «возвышало» в глазах кузнеца и воина столь, казалось бы, «низкую» для «благородного» клинка среду? По-видимому – природа её источника… С одной стороны, по наблюдению Михаила Бахтина, вплоть до XVI в. «в образах мочи и кала сохраняется существенная связь с рождением, плодородием, обновлением, благополучием»[62] – связь, гротескно представленная в античном мифе о том, как Юпитер, Нептун и Меркурий породили великана Ориона из своей мочи[63]. (Кстати, одно из воплощений Зевса-Юпитера – могучий бык, а в бессмертном олене из нартского эпоса легко распознаётся тотем рода или зооморфное божество.) Это архаичное сближение разных актов жизнедеятельности организма продиктовано самой анатомией человека и других млекопитающих, чьи детородные органы выполняют также санитарную функцию. С другой стороны, с незапамятных времён семантически связаны боевой клинок и фаллос. Производительный акт издревле представлялся как поединок, оттого и Эрот вооружён луком со стрелами, а в арсенале «мастеров поэтического цеха» не последний ряд занимают образные средства военно-эротического[64] характера.

Но при чем здесь рыжеволосость? Какой практический и прочий смысл в ней? Разве кровь и другие жидкие ткани и среды организма, а также выводимые им конечные продукты обмена веществ имеют химический состав, как-то связанный с цветом волос? Если подобная корреляция и существует, её коэффициент исчезающе мал. Скорее всего, «рыжина» «поставщиков» этих тканей и продуктов (как и «полночь в пятницу») имела чисто магическое значение. Ведь рыжим испокон веков приписывали необычные способности. Другой вопрос – какого свойства…

Почему в народе (не только нашем), в самом языке отложилось особое, опасливо-насмешливое отношение к наиболее ярким (в смысле пигментации волос) представителям рода человеческого? «Что я, рыжий?» – возмущается работяга, недовольный заданием начальства. «Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой», – дразнит веснушчатого приятеля ничего не знающий о презумпции невиновности сорванец. «Рыжий да красный, человек опасный», – поддакивает ему старинная поговорка… А ведь когда-то к рыжеволосым относились уважительно.

Древние индийцы почитали бога Рудру. На этого «рыжего кабана с заплетенной косой» Ригведа не жалеет красок: он «сверкает словно яркое солнце, словно золото». Славят ведические гимны и солнечного бога Сурью с его лошадьми: «Запряг (Сурья) семь чистых / Дочерей колесницы солнца… / Благодатные рыжие кобылицы Сурьи, / Яркие, пестрые, вызывающие восторг…»[65]

Скандинавский небожитель Тор, бог грома, бури и плодородия, вошёл в сказания огненноволосым и рыжебородым богатырём. Гневливым старцем с рыжей клубящейся бородой представляли своего бога грозы Перуна язычники-славяне.

Рыжий – разновидность красного (во многих языках их обозначают одним и тем же словом). У красного вообще полно оттенков – цветовых и смысловых. В геральдике червлень (алый) символизирует храбрость, мужество, неустрашимость; пурпур (бордовый) – достоинство, силу, могущество.

Красный тревожен, порой зловещ. Именем Марса, бога войны, названа не какая-нибудь, а Красная планета. Один из четырёх всадников Апокалипсиса – воин, вооружённый мечом, – едет на коне красноватой масти: «И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч» (Откр. 6, 4). Вот и люди, относимые астрологами к воинственному «типу Марса», отличаются «рыжими волосами, растущими щеткой» (ну прямо как солнечные лучи на детском рисунке).

Огненноволосое солнце – податель жизни, но пламя несёт и гибель. Ольга Фрейденберг, поясняя значение цвета в средневековых литературных произведениях, отметила: «Пурпурный, рыжий цвет как огненный, – чаще означает смерть, чем жизнь; этим объясняется его принадлежность цирковому шуту»[66]. (В древности шут – божество смерти, чёрт, именно это архаичное значение слова донесли до нас выражения «шут его знает», «шут с ним» и т. п.; в античных Сатурналиях шутовского царя умерщвляли вместо подлинного государя; в средневековых карнавалах ритуал смерти, которая необходимо предшествует возрождению, обновлению, метафорически заменило высмеивание.) В балагане и на манеже цирка слово «рыжий» обрело переносное значение – паяц, клоун, существо смешное и… опасное. Ведь шутовство, скоморошество, идущее от языческих обрядов, – действо для церкви бесовское, а сами языческие боги – демоны. Значит, рыжеволосые божества – рыжие демоны? Так или иначе, обиходными становятся словосочетания: «рыжая бестия», «рыжий дьявол», «рыжая ведьма». Относительная редкость рыжеволосых среди белобрысых и чернявых лишь «подтверждает» подозрительную странность первых в глазах последних.

Суеверных обывателей поныне стращают сонники: «Рыжая борода во сне – коварные друзья»; «Видеть свою любимую рыжей – предвещает перемены в ваших отношениях»; если у приснившейся вам женщины «золотисто-каштановые, темно-рыжие или красновато-коричневые волосы и прямой нос, то такой сон предвещает вам дополнительные затруднения и беспокойство». Если по сей день рыжеволосые вызывают такие опасения, то что же говорить о древности и Средневековье?

И ещё одно замечание по поводу значимости цвета. Рискну предположить, что на выбор именно «рыжины» в качестве магического упрочнителя булата могли в какой-то степени повлиять внешние признаки лучших его разновидностей. Как правило, выкованный и закалённый булатный клинок подвергался травлению – чтобы выявить характерный узор на нём, отражающий текстуру металла. По форме рисунка и цвету фона (так называемого грунта) знатоки оценивали качество клинка. Для высших сортов индийского и персидского булата были характерны тёмно-бурый грунт с золотистым отливом и белый узор на нём – сетчатый или коленчатый орнамент из гроздевидных фигур, напоминающих клубки, мотки, пряди и т. п. «Когда же рисунок узора напоминал человеческую фигуру – мечу поистине не было цены»[67]. Редкостной остроты и гибкости клинок с явным оттенком запекшейся крови, с рыжеватым отливом и очертаниями человека на полированной поверхности – чем не «подсказка» для чернобородого ближневосточного кузнеца, разжившегося парой-тройкой рыжеволосых невольников-гяуров из западных и северных стран? Впрочем, на Востоке не видели большой разницы между рыжими и русыми, так что рецепту, изложенному аль-Фараби, «удовлетворяли» многие пленники из франко-германских, британских, скандинавских и северославянских земель.

К счастью, современные технологии промышленной обработки стали исключают варварские способы её закалки. Полагаю, что и «кустари-одиночки», кующие в домашних мастерских булатные горские шашки и самурайские мечи – катаны, не станут прибегать к убийственным приёмам древних оружейников.

II. Герои реальной истории

Перенесение мощей святого благоверного великого князя Александра Невского императором Петром I в Петербург. Слева: Пётр I; справа: А. Д. Меншиков, Ф. М. Апраксин, П. И. Ягужинский. Гравюра К. Р. Вейермана по рисунку А. О. Адамова с фрески П. В. Басина. Журнал «Нива». 1870. № 9

Прямая, то есть подлинная, речь. Послания и публичные высказывания Всеволода Большое Гнездо

Средневековое правописание не знало кавычек. Прямая речь героев повествования, цитаты из других сочинений графически не выделялись, и отличить их от речи рассказчика можно лишь вчитавшись в текст.

Древние литературные памятники дошли до нас в более поздних списках. Летописи при переписывании редактировались, на базе прежних сводов составлялись новые. Но в них неизменно звучала разноголосая, то сухая и чёткая, то взволнованная и сбивчивая, прямая речь.

В распоряжении составителей летописных сводов были разнообразные и многочисленные источники. Предшествующие летописи, зарубежные хроники, договоры князей и других субъектов права, торговые контракты, указы и послания светских и духовных владык, приказы и распоряжения военачальников, личная переписка исторических лиц, иные документы. Их оригиналы, за редкими исключениями, до нас не дошли. А многие сообщения в письменном виде вовсе не передавались и были записаны летописцами со слов участников или свидетелей вербальной их передачи.

Известный советский и российский филолог, культуролог, искусствовед Д. С. Лихачёв в книге «Русские летописи и их культурно-историческое значение» (1947) обосновал гипотезу о том, что в первые века древнерусской государственности послания и договоры князей носили почти повсеместно устный характер[68]. Кроме тех случаев, когда князь был хорошо знаком с иной традицией – письменной. В качестве подобного исключения упомянуто послание Владимира Мономаха, «гречина» по матери, своему двоюродному брату Олегу Святославичу. Наверняка придерживался этой традиции внук Мономаха Всеволод Большое Гнездо: его мать также происходила из «Греческого царства», а сам он провёл детство в Византии, где и получил образование.

Аргументы, приведённые Д. С. Лихачёвым, весомы: краткость и подчас афористичность посланий, применение устойчивых речевых формул – целый набор приёмов для лучшего запоминания текста теми, кто должен был передать его по назначению изустно. Но одно обстоятельство исследователь учесть не мог. Его монография была написана до открытия, перевернувшего наши представления об уровне грамотности на Руси, – до обретения древних берестяных грамот, первую из которых нашли в Новгороде в 1951 г. Если письмами, начиная с XI в., обменивались простолюдины, то отчего князья и воеводы, воспитанные в «учении книжном», должны были передавать послания и отдавать приказы исключительно устно? Логично предположить, что образованные русские люди следовали примеру византийцев и всё чаще обращались к письму. Почему не найдены их архивы? Прежде зададимся вопросом, почему в Новгородской земле и ряде других мест уцелели выброшенные после прочтения берестяные грамоты. Втоптанная в болотистую почву, без доступа кислорода, берёста хорошо сохранялась. В архивах и книгохранилищах – постепенно истлевала, утилизировалась или сгорала в пламени пожаров.

Лишь отдельные послания и прямые высказывания деятелей средневековой Руси мы имеем возможность прочесть – в летописных текстах. Насколько можно доверять этим записям? Лежат ли в их основе не дошедшие до нас документы: письма, указы, протоколы посольских приёмов, опросы участников событий по их свежим следам и т. п.? Или эти заявления вложили в уста своим героям составители летописей?

Проблема выявления в летописном тексте устных и письменных источников тесно смыкается с другой важной задачей – понять, для чего слагались летописи, и, следовательно, получить дополнительные доводы в пользу исторической достоверности приводимых в них сведений или, напротив, усомниться в ней.

Уже первые серьёзные исследователи русских летописных сводов задались вопросом о целях их создания.

А. А. Шахматов, русский филолог и историк, основоположник исторического изучения русского языка, древнерусского летописания и литературы, высказал предположение о том, что составление первого из них было предпринято в 1039 г. при митрополичьей кафедре, основанной в Киеве двумя годами раньше[69]. Исходя из вывода А. А. Шахматова, российский и советский историк М. Д. Присёлков представил возможные причины появления Древнейшего свода: «…обычай византийской церковной администрации требовал при открытии новой кафедры, епископской или митрополичьей, составлять по этому случаю записку исторического характера о причинах, месте и лицах этого события для делопроизводства патриаршего синода в Константинополе. Несомненно, новому “русскому” митрополиту, прибывшему в Киев из Византии, и пришлось озаботиться составлением такого рода записки, которая, поскольку дело шло о новой митрополии Империи у народа, имевшего свой политический уклад и только вступившего в военный союз и “игемонию” Империи, – должна была превратиться в краткий исторический очерк исторических судеб этого молодого политического образования»[70]. Позже, в пору зависимости русских земель от Орды, летописи, по мнению М. Д. Присёлкова, служили «историческим доказательством при спорах князей перед ханом о великом княжении».

Своё видение проблемы предложил в книге «Поэтика древнерусской литературы» Д. С. Лихачёв: «Некоторые летописи возникли в связи с вокняжением того или иного князя, другие – в связи с учреждением епископства или архиепископства, третьи – в связи с присоединением какого-либо княжества или области, четвертые – в связи с построением соборных храмов и т. д. Все это наводит на мысль, что составление летописных сводов было моментом историко-юридическим; летописный свод, рассказывая о прошлом, закреплял какой-то важный этап настоящего»[71].

Идею Д. С. Лихачёва о нормативно-справочном и прецедентно-правоприменительном характере летописей поддержал российский историк Т. В. Гимон: «…при нынешней степени знакомства с материалом мне кажется наиболее вероятным предположение о летописях как о документах, рассчитанных на то, чтобы к ним обращались с целью получить аутентичную информацию о прошлом для доказательства чего-либо в настоящем. Если сравнивать летописание с текстами, создающимися в современном обществе, то ближе всего к нему стоят официальные протоколы, которые ведутся не для интереса или публикации, а для того, чтобы к ним можно было впоследствии обратиться для подтверждения или опровержения какой-либо устной информации. <…> Вероятно, письменное слово пользовалось большим авторитетом, чем устное; возможно, что свою роль сыграли представления о сакральности письменности. Поэтому сильные политические корпорации стремились обзавестись своим летописанием, чтобы обеспечить себе будущее (как в земной жизни, так и, возможно, на Страшном суде). Летописание при таком понимании превращается даже в одну из функций политической власти, подобно тому, как таковой является издание законов»[72].

Представление о летописи как возможном свидетельстве защиты одних и обвинения других в Судный день развил историк И. Н. Данилевский. Наиболее полно его концепция изложена в монографии «Повесть временных лет. Герменевтические основы источниковедения летописных текстов». Автор заключает: «…Анализ эсхатологических мотивов, то более, то менее явственно звучащих в отдельных сюжетах Повести временных лет, позволяет утверждать, что в подавляющем большинстве случаев они переходят в основную тему древнейшей русской летописи. Судя по всему, именно тема конца света была для летописца системообразующей: все прочие мотивы и сюжеты, встречающиеся в Повести, дополняют и развивают ее. <…> …летописи зародились и бытовали как своеобразные «книги жизни» («книги животные» или «книги вопросные»), которые должны быть предъявлены на Страшном Суде. Они составлялись, начиная с 30-х гг. XI в., непосредственно накануне конца времен, который пытались более или менее точно рассчитать… <…> В таком случае основная цель написания летописей – создание своеобразного документа, который будет фигурировать на Страшном Суде в качестве важного доказательства оправдания – и спасения – либо осуждения конкретной человеческой души»[73].

Вопрос о том, зачем писались летописи, по сей день остаётся дискуссионным. Но при всей разноголосице мнений исследователи сходятся как минимум в одном: составители летописных сводов стремились донести до конечного адресата (будь то византийский император, ордынский хан или сам Господь Бог) правду. Пусть не всегда полную и редко беспристрастную. И, следовательно, должны были пользоваться максимально достоверными источниками фактов. Заказчиками сводов выступали, как правило, правители земель и начальники епархий, и летописцы-сводчики наверняка получали в своё распоряжение княжеские и церковные архивы. А светские и духовные владыки становились цензорами и редакторами новых летописных списков.

Заметной фигурой среди героев древних русских летописей является Всеволод Юрьевич (Георгиевич) Большое Гнездо (1154–1212). Начиная с 1169 г. его деяния запечатлены летописцами хотя и с пробелами, но достаточно подробно. Звучит в летописях и его прямая речь: послания и публичные высказывания.

Больше всего заявлений Всеволода Большое Гнездо сохранил Владимирский свод, различные редакции которого легли в основу Лаврентьевской, Троицкой и Радзивиловской летописей. Первая редакция относится, по мнению М. Д. Присёлкова, к 1177 г.[74] Часть записей составили статьи, повествующие о борьбе младших сыновей Юрия Долгорукого со своими племянниками Ростиславичами. После смерти владимирского князя Михалка Юрьевича к власти во Владимиро-Суздальской земле пришёл его младший брат Всеволод. Новые редакции свода клирики владимирского Успенского собора составляли уже под его присмотром, а после кончины князя – под приглядом его наследников[75].

В последующем обзоре заявлений Всеволода Юрьевича летописи цитируются в упрощённой транслитерации, прямая речь выделяется полужирным шрифтом. Для тех, кто испытывает затруднения в понимании древнерусского языка, приводимые цитаты сопровождаются в большинстве случаев переводом на современный русский. Летописная датировка событий, с которыми связаны приводимые послания и высказывания, уточнена с учётом изысканий специалистов по хронологии[76].

В 1176 г. занявший владимирский стол Всеволод «не хотя крове прольяти, посла къ Мстиславу, глаголя: Брате, оже тя привели старѣишая дружина, а поѣди Ростову, а оттоле миръ възмевѣ. Тобе Ростовци привели и боляре, а мене былъ с братомъ Богъ привелъ и Володимерци, а Суздаль буди нама обче, да кого всхотять, то имъ буди князь»[77]. (Всеволод, «не желая проливать крови, направил послов к Мстиславу, говоря: “Брат, коль скоро тебя привели старшие дружинники, то поезжай в Ростов, а оттуда мир возьми. Тебя ростовцы привели и бояре, а меня в бытность с братом Бог привёл и владимирцы, а Суздалем станем владеть совместно, и кого пожелают, тот им пусть будет князем”».)

В 1185 г. Всеволод Юрьевич взялся умиротворить своих вассалов – рязанских князей и «посла к нимъ из Володимеря слы своя в Рязань, къ Глѣбовичемъ, к Роману, и къ Игорю, и Володимеру, глаголя имъ: Братья что тако дѣлаете, не дивно оже ны быша погании воевали, а се нонѣ хочете брату своею оубити»[78]. («Братья, вы что такое делаете? Неудивительно, что мы воевали с погаными, а вот ныне хотите братьев своих убить».)

В том же году Святослав, один из младших Глебовичей, за которых вступился владимирский князь, поддался на уговоры старших братьев и выдал им из осаждённой ими Рязани присланный ранее на помощь ему отряд Всеволода. «Всеволодъ же Гюргевичь слышавъ то, оже передался Святославъ на льсти, а дружину его выдалъ, нача збирати вои, река: Даи мою дружину добромъ, како то еси оу мене поялъ; аще ся миришь с братьею своею, а мои люди чему выдаешь. Язъ к тобѣ послалъ, а ты оу мене выбилъ челомъ, приславъ. Аще ты ратенъ, си ратни же, аще ты миренъ, а си мирни же»[79]. («Всеволод же Георгиевич, прослышав о том, что Святослав предал, поддавшись обману, а дружину его выдал, начал собирать воинов, говоря: “Отдай мою дружину добром, как её у меня взял. Если миришься с братьями своими, то моих людей зачем выдаёшь? Я к тебе [их] послал, а ты [их] у меня выбил челом, прислав послов. Если ты на войне, то и они на войне; если с тобою мир, то и с ними мир”».)

Портрет Всеволода Юрьевича Большое Гнездо из Царского титулярника. 1672

В 1205 г. Всеволод отправил старшего сына Константина княжить в Новгород «и рече: Сыну мои Костянтине, на тобѣ Богъ положилъ переже старѣишиньство во всеи братьи твоеи, а Новъгородъ Великыи старѣишиньство имать княженью во всеи Русьскои земли. По имени твоемъ тако и хвала твоя. Не токмо Богъ положилъ на тебѣ старѣишиньство в братьи твоеи, но и въ всеи Русскои земли. И язъ ти даю старѣишьньство, поѣди в свои городъ»[80]. («Сын мой Константин, на тебя Бог возложил старшинство прежде всех братьев твоих, а Новгород Великий – старшее княжение во всей Русской земле. Сообразно имени твоему такой почёт тебе. Бог возложил на тебя старшинство не только меж братьев твоих, но и во всей Русской земле. И я тебе даю старшинство, поезжай в свой город».) Ясно, что под «именем» здесь понимается родовое прозвание, происхождение. Но и личное, крестильное имя старшего Всеволодича «созвучно» возлагаемой на него миссии. Он родился 18 мая; его небесный покровитель, чья память отмечается тремя днями позже (3 июня по новому стилю), – святой равноапостольный Константин Великий, римский император, сделавший христианство господствующей в его державе религией. В основе антропонима латинское прилагательное constans – «постоянный, стойкий».

В 1207 г. Ольговичи (потомки князя Олега Святославича, внука Ярослава Мудрого) во главе с черниговским князем Всеволодом Чермным и призванные им половцы в очередной раз выступили против киевского князя Рюрика Ростиславича, свата и союзника Всеволода Большое Гнездо. Рюрик бежал из Киева, и киевский стол занял Всеволод Чермный. «Того же лѣта, слышавъ великыи князь Всеволодъ Гюргевичь, внукъ Володимерь Мономаха, оже Олговичи воюютъ с пога[ны]ми землю Рускую, и сжалиси о томь, и рече: То ци тѣмъ отчина однѣмъ Руская земля, а намъ не отчина ли[81], и рече: Како мя с ними Богъ оуправить, хочю поити к Чернигову. И посла Новугороду по сына своего Костянтина»[82]. («В том же году. Прослышал великий князь Всеволод Георгиевич, внук Владимира Мономаха, что Ольговичи воюют с погаными землю Русскую, и запечалился о том, и сказал: “Разве тем одним отчина Русская земля, а нам не отчина ли?” И сказал: “Как уж меня с ними Бог рассудит – намереваюсь выступить к Чернигову”. И послал в Новгород за сыном своим Константином».)

В приведённых примерах прямой речи князя первые два – послания. Они вводятся в основной, повествовательный текст летописи стандартными оборотами: «посла [слы своя] къ (перечень лиц), глаголя [имъ]…». В других случаях прямая речь маркируется глаголом «рече» («сказал») или деепричастием «река» («говоря»). Это не послания, но публичные высказывания. Исключение – обращение Всеволода к Святославу Глебовичу. Эта речь – также послание, но перед отправкой князь огласил его своим людям.

Программным политическим заявлением стал наказ Всеволода старшему сыну Константину. Прежде Новгород, как и другие русские города, подчинялся Киеву. Всеволод Юрьевич называет древний центр Русского государства полным именем – Новгород Великий, объявляет Новгородское княжение старшим на Руси, а собственного наследника – преемником своего старшинства «въ всеи Русскои земли»[83]. Примечательно, что до этого случая полное наименование первой русской столицы использовано Лаврентьевской летописью единственный раз: в рассказе о драматическом событии 1170 г. – походе на Новгород, организованном Андреем Боголюбским: «Тое же зимы князь Андрѣи посла сына своего Мстислава съ всею дружиною на Великыи Новъгородъ…»[84]

Послания и высказывания Всеволода Большое Гнездо важны для понимания того образа, который рисуют летописцы Северо-Восточной Руси. Это образ благочестивого правителя – миротворца, поборника справедливости и воинской чести, основателя династии, призванной объединить Русь. То, что заявления идут от первого лица, убеждает в их подлинности, усиливает их воздействие на читателя.

Реже встречается прямая речь Всеволода в других древних летописях – киевской и новгородской. Сначала рассмотрим свидетельства киевского летописца.

В 1194 г. киевский трон при поддержке Всеволода Юрьевича занял Рюрик Ростиславич. И тотчас отдал своему зятю – волынскому князю Роману Мстиславичу несколько городов на правобережье Днепра, часть которых рассчитывал получить великий князь владимирский. Оскорблённый попранием своих интересов, в 1195 г. «присла Всеволодъ, князь Соуждальскы, послы своя ко сватоу своемоу Рюрикови, река емоу тако: Вы есте нарекли мя во своемь племени, во Володимерѣ, старѣишаго, а нынѣ сѣдѣлъ еси в Кыевѣ, а мнѣ еси части не оучинилъ в Роускои землѣ, но раздалъ еси инѣмь, моложьшимъ братьи своеи, даже мнѣ в неи части нѣтъ. Да то ты, а то Киевъ и Роуская область, а комоу еси в неи часть далъ, с тем же еи и блюди и стережи, да како ю с нимъ оудержишь, а то оузрю же, а мнѣ не надобѣ»[85]. («Прислал Всеволод, князь Суздальский, послов своих к свату своему Рюрику, говоря ему так: “Вы нарекли меня в племени своём, Владимировом, старшим, а ныне ты сел в Киеве, а мне части не уделил в Русской земле, но раздал иным, младшим братьям своим, даже части в ней нет мне. Но вот ты, а вот Киев и Русская область, и кому ты в ней часть дал, с тем же её и блюди, и сторожи; но как её с ним удержишь, на то посмотрю; а меня [это] не касается”».)

Боясь лишиться поддержки могущественного союзника, Рюрик поспешил исправить ошибку, и в 1196 г. на просьбу киевского князя о военной помощи Всеволод ответил положительно. Ответ был предельно лаконичен: «Ты починаи, а язъ готовъ с тобою»[86].

Несколько посланий Всеволода Большое Гнездо сохранила Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Эти послания (или их пересказы) весьма лаконичны.

Без лишней патетики Всеволод Юрьевич объяснил деловым новгородцам необходимость замены их князя в 1205 г.: «В земли вашеи рать ходить, а князь вашь, сынъ мои Святославъ, малъ; и даю вамъ сына своего старѣишаго Костянтина»[87].

Впечатлило новгородского летописца то, как вразумил владимирский великий князь в 1208 г. мятежных рязанцев, захвативших его сына Ярослава с придворными людьми (сведения об этом событии помещены в статье 1210 г.): «…ходи Всеволод на Рязань и рече имъ: Поидите ко мнѣ съ сыномъ моимъ Ярославомъ за Оку на рядъ; и переидоша к нему, и ту я изъима, и посла полкы и изыма жены и дѣти, а град их зажьже; и тако расточи их по градомъ»[88]. («…выступил Всеволод в поход на Рязань и сказал им: “Пойдите ко мне с сыном моим за Оку на переговоры”; они перешли к нему, и тут он их взял под стражу, и послал войска, и взял жён и детей, а город их поджёг; и таким образом рассеял их по городам».)

В 1207 г., забрав из Новгорода Константина, Всеволод Юрьевич вернул новгородцам Святослава. Но в 1209 г. они сместили и заключили во владычном дворе Святослава и его свиту, а на княжеский стол посадили Мстислава Мстиславича, из младшей ветви смоленских князей. Тот снарядил войско и выступил против Всеволода. Владимирское посольство застало Мстислава в Полоцке. Всеволод в жёсткой форме, делая упор на своё старшинство в роду Мономаха (статус «отца»), предложил обменять Святослава с его приближёнными на новгородских гостей, задержанных с их товаром во Владимиро-Суздальской земле: «Ты ми еси сынъ, а язъ тобѣ отець; пусти Святослава с мужи, и все то, еже задѣлъ, исправи; а язъ гость пущу и товаръ»[89]. («Ты мне сын, а я тебе отец; отпусти Святослава с мужами и, если чем обидел, всё то исправь; а я гостей отпущу и товар».) На том целовали крест и взяли мир.

Заявления владимирского великого князя, записанные киевскими и новгородскими летописцами с переданных им его слов, но отнюдь не под его диктовку, укрупняют в портрете Всеволода Юрьевича важные детали – черты строгого и расчётливого хозяина немалой части русских земель.

Многим из распорядителей державного наследия стоило бы вглядеться в черты своих великих предшественников, прислушаться к их речам…

Родоначальница владимирской династии

Свято-успенский княгинин женский монастырь основал в 1200 г. владимирский великий князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо. А настояла на этом первая его жена Мария, в иночестве Марфа. Честные мощи благоверной княгини, удостоенной местного почитания, хранятся в соборе Успения Пресвятой Богородицы, в его Христорождественском приделе. Этот собор стал родовой усыпальницей княгинь и княжон владимирского великокняжеского дома. Здесь, в одном приделе с Марией, погребена вторая супруга Всеволода Большое Гнездо – Анна; а в другом, Благовещенском, – жена святого благоверного великого князя Александра Невского – Александра Брячиславна, в схиме Васса[90], и их дочь – Евдокия Александровна.

Второй храм обители – церковь во имя Казанской иконы Божией Матери. Относится к XVIII в.; имеет также два придела – в честь святителя Иоанна Златоуста и мученика Авраамия Болгарского, частица мощей которого хранится в главном храме обители – Успенском соборе.

Монастырь неоднократно страдал от пожаров и нашествий. Первоначальная постройка Успенского собора не сохранилась. После Батыева погрома обитель долго пребывала в запустении. Заново отстроенный Успенский собор относится к XVI в. Он возведён на фундаменте старой постройки, несколько раз перестраивался, но после реконструкции в 1960-е гг. принял первоначальный вид. Этот храм – замечательный образец раннемосковского зодчества; других зданий подобного стиля во Владимире нет. Внутри стены собора расписаны фресками 1647–1648 гг., выполненными московской артелью во главе с известным изографом Марком Матвеевым.

В 1923 г. Княгинин монастырь был закрыт, его стены и колокольню снесли. А пять лет спустя Успенский собор стал хранилищем Государственного архива Владимирской области. В 1985 г. здесь открыли музей атеизма, позже переименованный в музей Православия.

Монашеская жизнь вернулась сюда только в 1993 г. Ныне при монастыре действует Регентская школа, где все желающие обучаются искусству регентства (дирижирования) в храме. В 2000 г. открыт приют для девочек-сирот. Есть и воскресная школа.[91]

20 апреля 2017 г., в Светлый четверг, я сподобился нечаянной радости участвовать в вечернем богослужении в Успенском соборе Княгининой обители. Певчие в храме – насельницы монастыря. Их чудесное, воистину ангельское пение незабвенно…

А на следующий день, в пятницу Светлой седмицы, в стенах Владимирской областной научной библиотеки состоялась XXII Межрегиональная краеведческая конференция, где я прочёл доклад[92], который и лёг в основу этой статьи.

Великая княгиня Владимирская, первая жена Всеволода Большое Гнездо, в Лаврентьевской летописи представлена как Мария Всеволожая[93]. В более поздних летописных сводах названо её отчество – Шварновна. В современной литературе всё чаще звучит имя Мария Ясыня, основанное на убеждённости ряда исследователей в ясском, то есть аланском происхождении княгини. Повышенное внимание к ней связано с продвигаемым канонизационным проектом, призванным увенчаться общецерковным прославлением местночтимой святой[94]. Важными вехами на этом пути стали два сравнительно недавних общероссийских мероприятия.

10 ноября 2014 г. в зале церковных соборов Храма Христа Спасителя в рамках XVIII Всемирного русского народного собора прошли общественно-научные чтения «Отечество, возвеличенное трудами предков. Мария Ясыня: от аланской княжны до святой русской княгини». На секции прозвучали доклады о русско-аланских связях, об истории Православия в Алании, о современном его состоянии в Осетии. В сообщении «К вопросу о происхождении Великой княгини Владимирской Марии Ясыни» владикавказский исследователь её биографии А. А. Дигоев оспорил существующую версию о западнославянских корнях княгини. Участники секции приняли решение обратиться к Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу с просьбой благословить общецерковное почитание св. Марии Ясыни[95].

Благоверная великая княгиня Мария Владимирская. Икона начала XXI в.

В том же соборном зале 23 января 2015 г. в рамках XXIII Рождественских чтений состоялась конференция «Святые русские княгини в истории Отечества: от равноапостольной Ольги до преподобномученицы Елисаветы». С докладом «Аланская княжна, святая Владимирская княгиня Мария Ясыня в истории России» выступила учёная-филолог З. К. Кусаева, сопредседатель Фонда содействия возрождению этнокультурных и духовных ценностей осетинского народа «Аланское наследие». Она подчеркнула значение образа Марии Ясыни для утверждения традиционных устоев народной жизни: «Мудрая княгиня руководствовалась идеей о крепкой и дружной семье – для служения своему Отечеству»[96].

Активизировались и сторонники версии о чешском происхождении Марии Всеволожей, но существенных аргументов в копилку этой гипотезы не привнесли. Обзор мнений за всё время обсуждения проблемы сделал А. А. Казаков, ведущий специалист Научной библиотеки МГУ им. М. В. Ломоносова. Он пришёл к выводу, что «историографические наработки по интересующему нас вопросу относятся целиком и полностью к области гипотез. Поэтому было бы странным, если бы и мы, внося свой вклад в разработку проблемы, стремились к окончательному решению вопроса о том, была ли княгиня Мария ясского или чешского происхождения. Однако обращение к источникам все же позволяет несколько скорректировать и уточнить высказанные в историографии мнения»[97]. Автор привёл косвенные свидетельства русско-чешских династических и политических связей в XII в. и на этом основании сделал вывод, что и Всеволод мог взять в жёны дочь выходца «из чех».

К дискуссионным моментам биографии Марии Всеволожей мы ещё вернёмся, но прежде обозначим то, что известно о ней достоверно. Дата её рождения не документирована. Вычисления на основе косвенных данных позволяют предположить, что родилась Мария около 1155 г. (в литературе называется и другая дата – около 1158 г.). В 1175 г. из Южной Руси она прибыла в Суздальскую землю[98] – к мужу, который по воле своего брата Михалка Юрьевича, вокняжившегося во Владимире, занял стол в Переяславле Залесском. После смерти Михалка 20 июня 1176 г. владимирский стол по праву достался Всеволоду, и его семья перебралась во Владимир. Известна дата кончины Марии, принявшей перед смертью схиму: 19 марта (1 апреля по н. ст.) 1205 г.[99] Три десятка лет, бо́льшую часть своей жизни, она провела в Залеской земле. Здесь, во Владимире на Клязьме, в Свято-Успенском Княгинином монастыре, основанном в 1200 г. по настоянию Марии, покоятся её честные мощи, здесь она была прославлена как местночтимая святая. Да и прозвищем «Большое Гнездо» владимирский великий князь Всеволод Юрьевич обязан ей, матери его детей: четырёх дочерей и восьми сыновей, четверо из которых канонизированы в лике благоверных князей. Наряду с воспитанием детей Мария помогала мужу в благотворительной, просветительской и храмоздательной деятельности, участвовала в торжественных церемониях, которыми отмечались важные события. В числе знаменитых потомков Марии Всеволожей Александр Невский, Иван Калита, Дмитрий Донской, Иван Третий и другие защитники и собиратели русских земель. Так что интерес к её родословной закономерен – особенно среди тех, кто ощущает с нею не только духовную, но и кровную связь.

О принадлежности Марии Всеволожей к ясам, как называли на Руси алан, позволяет судить Ипатьевская летопись. Под 1182 г. она сообщает о том, что киевский князь Святослав Всеволодич взял в жёны сыну Мстиславу «Ясыню из Володимиря Соуждальского, Всеволожю свесть», то есть свояченицу Всеволода – сестру его жены[100]. Ещё одну сестру Марии выдали замуж за новгородского князя Ярослава Владимировича[101]. Другая версия восходит к более поздним летописям, где названо отчество княгини. По их свидетельству, отцом Марии был Шварн, князь Чешский. В статье «А се князи Русьстии», текст которой, по мнению исследователей, сложился в первой четверти XV в. и которая предваряет Комиссионный список Новгородской первой летописи, читаем: «Мариа Всеволожа Шварновна, дщи князя Чешьского»[102]. Тверская летопись, составленная в 1534 г., называет её дочерью «Ческого короля»[103]. Имя Шварн (также в форме Шварно) встречалось на Руси. Ипатьевская летопись упоминает южнорусского воеводу Шварна. Впервые о нём говорится в статье 1146 г.[104], последний раз – под 1167 г., когда «яша Половци Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша и взяша на немъ искупа множьство»[105]. Дальнейшая судьба выкупленного военачальника неизвестна. Более знаменит Шварн Данилович, младший сын Даниила Романовича Галицкого, княживший во второй половине XIII в. в Литве. Но это совсем другая история.

Специалисты в области сравнительного языкознания А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский пришли к выводу, что именно южнорусского воеводу Шварна следует считать отцом трёх сестёр, ставших княгинями[106]. В таком случае почему ряд источников титулует отца Марии «князем Чешским»? Имя Шварн славянским языкам не чуждо: љvarny (чеш., слц.) – ладный, пригожий, красивый; szwarny (пол.) – красивый, пышущий здоровьем (из чешского); шварний (укр.) – прыткий, резвый (из польского). Как видим, первоисточник этого слова для славян – чешский язык. Но князя с таким именем чешская история не знает. В попытке снять это противоречие А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский выстроили умозрительную конструкцию, основанную на сомнительных сведениях Никоновской летописи (XVI–XVII вв.), будто у воеводы Шварна был племянник, носивший то же имя[107]. Вкратце их гипотеза такова: некий чех обосновался в Южной Руси, женившись на сестре знатного дружинника Шварна, в честь которого и назвал затем своего сына. У Шварна-младшего родились впоследствии три дочери, ставшие жёнами русских князей. Чтобы «улучшить» родословную княгинь, знатность рода Шварнов была со временем сильно преувеличена – вплоть до королевского достоинства. Вот такой сюжет. Он хорош для романа, но при чём тут историческая наука? К изложенной реконструкции событий всерьёз не относятся и сами её авторы: «Разумеется, мы не можем настаивать не только на том, что дело происходило вышеописанным образом в действительности, но даже и на том, что именно так представлял себе ход событий составитель Никоновского свода»[108].

Более убедительной представляется версия, что отцом Марии был некий ясский князь по имени Сварн. Согласные «с» и «ш» в индоевропейских языках чередуются: ср. свейский – шведский, шкло (бел.) – стекло и т. п. Кстати, «Хроніка литовська й жмойтська» называет Шварна Даниловича ровно так: Сварн. Восточным славянам это имя, вероятно, стало известно ещё в начале I тысячелетия – от породнившихся с ними соседей, ираноязычных алан. Его этимология прозрачна: на санскрите, литературном языке древних индоиранцев (ариев), suvarṇa значит «золото, золотой»[109]. (Имя Swarn и сегодня распространено в Индии.) Заслуживает внимания и гипотеза З. К. Кусаевой, согласно которой различные формы исследуемого имени, встречаемые в источниках: Шварн/ Шварно, Сварн/Сварно, а также более редкие Кшварн/Кшеварн/Ксеварн, «представляются адаптированными вариантами мужского личного имени, исходной формой которого является имя Жхшарфарн [Xsarfarn], состоящего из двух важных мировоззренческих понятий древнеиранского мира хсар и фарн… При этом своеобразие осетинских вариантов состоит в том, что farn понимается как высшее благо мирной жизни, а xsar – высшее достоинство в бою… Этимологическая идентичность обеих форм очевидна и обосновывается как 'благословенная доблесть'»[110].

Сложней объяснить, почему Шварн, отец Марии, назван чешским князем. Культуролог из Ярославля Т. В. Дадианова, сославшись на сообщение русского историка, действительного члена Петербургской академии наук П. Г. Буткова, что Зихию называли иначе «Кубанской Чехией»[111], предположила: «Мария Шварновна была из Зихии – Кубанской Чехии…»[112] К сожалению, П. Г. Бутков не объяснил происхождение топонима «Кубанская Чехия». Как могла земля, на 1800 вёрст отстоящая от собственно Чехии, получить подобное имя?

Зихи (по-грузински – джики) – древнее племенное объединение северо-западного Кавказа. Потомками зихов и смешавшихся с ними касогов являются адыги, известные прежде под именем черкесов. Течет зихская кровь и в жилах абхазов: недаром одна из этнотерриториальных групп этого народа носит название «джихи». Средневековые зихи селились по соседству с аланами, на восточном побережье Чёрного моря, и практически одновременно с ними приняли христианство. Аланская и Зихская епархии Константинопольской Патриархии упоминаются в византийских хрониках с IX в. В следующем столетии Алания заметно усилилась, и Аланская епархия стала митрополией. Со второй половины XI в. начался процесс децентрализации власти в Алании. Страна распадалась на всё более мелкие уделы. Можно предположить, что зихским властителем стал в ту пору один из наследников аланской правящей династии – князь-алдар по имени Сварн. В ряде кавказских языков слова, начинающиеся на «з» или «дж», имеют диалектные варианты на «ч». Так что название области «Зихия/Джихия», где предположительно правил род Сварна, могло быть воспринято русскими в ином орфоэпическом варианте: «Чихия», или более привычном: «Чехия». Видимо, так лежавшая за Кубанью Зихия стала «Кубанской Чехией», а Сварн, князь Зихский, превратился в Шварна Чешского.

Вернувшийся из византийской ссылки Всеволод зимой 1168/69 г. обосновался во владениях своего брата Глеба; вместе с ним и другими союзниками Андрея Боголюбского выступил в поход на Киев; затем несколько лет оставался в Южной Руси, вовлечённый в борьбу за киевский трон. И только в 1174 г., получив известие об убийстве Андрея Юрьевича, поспешил с братом Михалком и племянниками Ростиславичами, Мстиславом и Ярополком, в Суздальскую землю – в надежде занять отобранный у него в малолетстве стол. Самый удобный путь из Византии в Южную Русь пролегал вдоль западного побережья Чёрного моря и затем по Днепру, что исключало заход в «Кубанскую Чехию». Где Всеволод мог встретиться с будущей своей женой?

Глеб Юрьевич княжил в Переяславле Южном, из чего следует, что именно его воеводой был Шварн, полонённый в 1167 г. в окрестностях этого города. Похоже, Переяславль Южный и стал местом встречи Всеволода и Марии. Чем же тогда объясняется её прозвище «ясыня»? Тем, что отец Марии был по происхождению ясом – аланским алдаром, который поступил на службу к русскому князю, утратив тем самым право – своё и потомков – на собственный княжеский титул, но, как следует из поздних летописей, не память о нём. (Князьями в домонгольской Руси признавались только Рюриковичи; представитель другой династии мог дослужиться в княжеской дружине до боярина, самое большее до воеводы.)

Контакты русских с ясами известны со второй половины X в. В 1116 г. Ярополк, сын Владимира Мономаха, из похода «на Донъ» (Северный Донец, как полагают историки) «приведе с собою Ясы, и жену… Ясыню…»[113], «Ясьскаго князя дщерь полонивъ»[114]. Именно с этим походом связывает Л. Е. Морозова, автор биографии Марии Всеволожей, её происхождение[115]. Но «донская» версия не стыкуется с гипотезой о «Кубанской Чехии». На наш взгляд, появление Шварна в Южной Руси необязательно увязывать с военной кампанией 1116 г. Вытесняемые половцами, изгоняемые сородичами в ходе междоусобиц, аланы могли переселяться в южнорусские земли и позже, но эти исходы, став обыденным делом, уже не фиксировались летописцами.

Женитьбу Всеволода следует отнести к началу 1170-х гг. В ту пору юноши вступали в брак обычно по достижении 16–18 лет. В конце 1170 г. младшему Юрьевичу исполнилось как раз 16. А в 1173 г. он занял в качестве соправителя киевский стол, что маловероятно для неженатого человека. По подсчётам Л. Е. Морозовой, первого ребёнка, дочь Всеславу, княгиня могла родить в том же 1173 г.[116] Логично предположить, что бракосочетание Всеволода и Марии пришлось на 1172 г. В пользу её аланского происхождения может свидетельствовать, помимо прочего, сходство герба осетинских владетелей с эмблемой владимирских князей: и там и тут присутствует фигура барса. Всеволод, наверняка наблюдавший в годы ссылки рыцарские турниры при дворе византийского императора Мануила I Комнина, мог задуматься о зримых символах династийной власти. Законное право на почётную эмблему с фигурой барса (на Востоке геральдический барс не уступает достоинством льву на Западе) давала младшему Юрьевичу женитьба на единоверке, в родовой символике которой такая эмблема, вероятно, присутствовала.

Сведения о Марии Всеволожей, содержащиеся в нарративных источниках, неоднозначны, а в ряде случаев противоречивы. Разрешить спорные моменты её родословной призвано помочь введение в научный оборот результатов антропологических исследований и генетической экспертизы мощей благоверной княгини[117], а также останков её прямых потомков.

В 2015–2017 гг. были исследованы останки четырёх человек, изъятые в месте захоронения великой княгини Марии – в аркосолии[118] стены Христорождественского придела Свято-Успенского собора Княгинина монастыря[119]. Выяснено, что одни останки принадлежат многорожавшей женщине в возрасте около 45–50 лет, другие – женщине в возрасте около 25–30 лет, третьи – девочке примерно девяти лет и четвёртые – ребёнку неустановленного пола старше 10 лет. Возраст первой женщины; признаки того, что у неё были многократные роды; патологические изменения в скелете, вызванные хроническими заболеваниями; а также установленная генетиками родственная связь между нею и девятилетней девочкой свидетельствуют о том, что только эти останки могут принадлежать великой княгине Марии, скончавшейся в возрасте около 50 лет после продолжительной болезни, приковавшей её к постели. Сравнительное исследование черепов девочки и сына Всеволода и Марии – Георгия (Юрия), мощи которого покоятся в Успенском соборе г. Владимира, свидетельствует о возможном их родстве по отцовской линии. Напрашивается вывод, что эта девочка – Елена, дочь Всеволода и Марии, родившаяся в начале 1190-х гг. и умершая в конце 1203 г. И, наконец, сравнение особенностей черепа старшей женщины, предположительно Марии Шварновны[120], и женских черепов из средневекового аланского Змейского могильника, расположенного на территории Северной Осетии – Алании, «уверенно демонстрирует их антропологическое сходство и свидетельствует с высокой долей вероятности об идентичности их происхождения»[121].

Итак, получен ещё один довод в пользу версии об аланской родословной Марии Всеволожей.

Ось преткновения

Устроители «мирового порядка» не отличались милосердием. С древних времён известны случаи почти поголовного истребления захватчиками целых племён и народов. Не стали исключением в этом ряду и создатели Монгольской империи. «Сокровенное сказание монголов» – история появления на свет и прихода к власти Темуджина, титулованного Чингисханом, – включает рассказ о том, как его род расправился с врагами – татарами. (Парадоксальным образом название именно этого монгольского племени закрепилось на Руси и в Европе за всеми монголами и подчинившимися им тюрками; позже в отечественной историографии утвердились равнозначные термины «татаро-монголы» и «монголо-татары», а для обозначения воинства Улуса Джучи («Золотой Орды») всё чаще используется термин «ордынцы».)

Из «Сокровенного сказания монголов» (перевод С. А. Козина): «§ 154. Покончив с казнями главарей и сбором пленных Татар, Чингис-хан созвал в уединенной юрте Великий семейный совет, для решения вопроса о том, как поступить с полоненным Татарским народом. На совете поговорили и покончили с этим делом так:

Искони был Татарский народ

Палачом наших дедов-отцов.

Отомстим же мы кровью за кровь.

Всех мечом до конца истребим:

Примеряя к тележной оси,

Всех, кто выше, мечу предадим,

Остальных же рабами навек

Мы по всем сторонам раздарим.

[Татарское племя – это исконные губители дедов и отцов (наших). Истребим же их полностью, равняя ростом к тележной чеке, в отмщение и в воздаяние за дедов и отцов. Дотла истребим их, а остающихся (малых детей, ростом ниже тележной чеки) обратим в рабство и раздадим по разным местам.]

Когда, по окончании совета, выходили из юрты, татарин Еке-Церен спросил у Бельгутая: “На чем же порешил совет?” А Бельгутай говорит: “Решено всех вас предать мечу, равняя по концу тележной оси”. Оказалось потом, что Еке-Церен оповестил об этих словах Бельгутая всех своих Татар, и те собрались в возведенном ими укреплении. При взятии этих укреплений наши войска понесли очень большие потери. Перед тем же как наши войска, с трудом взяв Татарские укрепления, приступили к уничтожению Татар, примеривая их по росту к концу тележной оси, – перед тем Татары уговорились между собою так: “Пусть каждый спрячет в рукаве нож. Умирать, так умрем по крайней мере на подушках (из вражеских тел)”. Вследствие этого наши опять понесли очень много потерь…»[122].

Трудно сказать, насколько достоверен этот сюжет. Стихотворная форма вердикта, вынесенного татарам «Великим семейным советом» (в квадратных скобках приведён подстрочный перевод этого приговора) несколько настораживает в прозаическом контексте. Не фольклорный ли это мотив? Если верить процитированному рассказу, татарский народ был искоренён Чингисханом. Но в китайских источниках и после описанной резни говорится о многочисленности татар. С другой стороны, легенды не появляются на пустом месте. Сомневаться в жестокости объединителя монголов, его соратников и наследников не приходится. Раскопки древних городищ на путях воинственных орд убеждают: встретив упорное сопротивление, монголы не щадили никого. Даже детей. Для недругов одной с ними крови могли сделать исключение: оставить в живых самых маленьких… Существует и другое объяснение этой меры: малышей, не переросших тележной оси, монголы вообще не наказывали. А значит, не казнили и смертью. На чужаков такой запрет, судя по всему, не распространялся.

Чингисхан. Портрет из альбома с изображением нескольких императоров династии Юань. Краска и чернила на шёлке. Копия XIV в. с оригинала, созданного монгольским художником Хо-ли-хосуном в 1278 г. по заказу Хубилай-хана

В популярной литературе этот сюжет интерпретируется не всегда корректно. Чингисхана порой «замещает» иной монгольский полководец, место действия переносится далеко на запад, в славянские земли, а мерой для отбора тех, кому дозволяется жить, называется высота тележного колеса. То есть его диаметр. (Увы, не все авторы сверяют с историческими документами те сведения, которые почерпнули из ненадёжных источников. Вот и множатся мифы и фантазии «на тему истории».) Первоисточник свидетельствует: мерилом пощады для пленных являлась высота тележной оси над землёй, то есть радиус колеса. Этот жуткий рефрен звучит, варьируясь, в тексте эпоса несколько раз: истребим всех, кто выше тележной чеки (клина, удерживающего колесо на оси).

Монгольская юрта на колёсах (реконструкция по Г. Г. Юлю). Сарай, столица Улуса Джучи. Иллюстрация из «Книги сира Марко Поло, венецианца, о царствах и чудесах Востока». 1903

Что же это за мера? Насколько велики были колёса монгольских повозок? В древних погребениях монголов найдены остатки арб и мобильных кибиток, включая фрагменты колёс. По этим археологическим находкам воссозданы средневековые телеги и передвижные юрты. И реконструкции старинных повозок, и современные фотографии традиционной монгольской арбы, конструкция и размеры которой не менялись столетиями, убеждают: колёса монгольских повозок достигали роста взрослого мужчины.

Средневековые монголы были, по нашим меркам, невысоки, как, впрочем, и современные им европейцы. Согласно источникам, рост монгола составлял пять футов и два-три вершка, то есть от 161 до 166 см, в среднем – около 164 см (для сравнения: средний рост новгородца в XIV веке – 165 см). Таков приблизительно и диаметр колеса крупной монгольской повозки. От земли до центра оси – чуть больше 80 см. При указанном выше среднем росте взрослого мужчины именно таким будет рост двух-трёхлетнего ребёнка! Результат этих прикидок совпадает с данными других авторов. Так, Владимир Иваницкий в статье с красноречивым названием «Чингисхан-завоеватель: океан зла» пишет: «Считалось, что татары отравили его отца и здесь уж, под флагом этой непримиримости, он проявил особые чудеса жестокости – по приказу Чингисхана убивали всех мужчин, кто выше оси колеса. То есть в живых оставались 2–3-летние мальчики»[123].

Итак, смерти избегали только малыши, чьё сознание и память представляли собою чистый лист. Из них можно было вырастить безропотных рабов. Или выпестовать бестрепетных воинов. (Есть сведения, что с трёх лет монгольских детей обучали стрельбе из лука – основного оружия степняков; разумеется, лук был соразмерен рукам стрелка; по мере роста ребёнка больше и мощнее становилось и вручаемое ему оружие. В других источниках называется иной возраст начинающего лучника: от четырёх до пяти лет, но, скорее всего, разночтение возникло в связи с несхожими принципами подсчёта возраста человека в западной и восточной традиции: у одних началом жизни человека считается день рождения, у других – момент зачатия.)

Пользовались ли жестокой мерой Чингисхана его внуки, разорявшие русские земли? Похоже, измерениями они себя не утруждали. Так, нукеры Батыя умертвили всех уцелевших в битве жителей непокорного Козельска – вплоть до грудных младенцев: по словам летописи, «изби въся и до отрочате, ссущих млеко»[124]. Уточнение летописца, что монголы убили даже отрочат, сосущих молоко, то есть грудничков, говорит о том, что он знал про их обычай оставлять жизнь малым детям. Тем, кто не перерос тележной оси…

«Каспийский путь» Владимирского князя. О русско-кавказских контактах во второй половине XIII в.

Прямые связи русских земель с государствами Северного Кавказа и Закавказья – от торговых и военно-политических[125] до матримониальных[126] – прервало монголо-татарское нашествие. С утверждением власти Чингисидов русско-кавказские отношения стали опосредованными и устанавливались в рамках Монгольской империи, чьи западные улусы охватили значительную часть Восточной Европы, Передней и Средней Азии. Северокавказские территории, от Тамани до Дербента, отошли к Улусу Джучи, более известному в литературе как Золотая Орда (в ранних русских источниках – Орда). Первым правителем ордынского государства, сложившегося к 1243 г., стал внук Чингисхана Бату – Батый русских летописей. В низовьях Волги, на левом её рукаве – Ахтубе́, он основал в начале 1250-х гг. свою столицу – город Сарай-Бату. Ко двору ордынского хана съезжались представители всех покорённых им земель. Здесь русские люди могли встречаться с выходцами с Кавказа. А в составе монгольских военных экспедиций бывали и на Кавказе.

Другой внук Чингисхана, Хулагу, завершил монгольские завоевания в Иране и сопредельных странах: в 1256 г. уничтожил иранский анклав исмаилитов-низаритов (в Европе их именовали ассасинами), двумя годами позже разгромил халифат Аббасидов, а в 1260 г. воевал с мамлюками в Сирии, где потерпел неудачу. В 1261 г. великий хан Хубилай признал право Хулагу на захваченные земли и даровал ему титул ильхана – «правителя племени», то есть хана улуса. В отечественной литературе этот улус принято называть государством Хулагуидов, или Хулагуидским Ираном, в западной – Ильханатом. Власть ильхана распространялась на Иран, бо́льшую часть современного Афганистана и Туркмении, бо́льшую часть Закавказья, Ирак Арабский и восточную часть Малой Азии. Христианская Грузия и ряд средиземноморских земель были вассалами и данниками Ильханата.

В последней трети XIII столетия держава Джучидов и государство Хулагуидов фактически перестали подчиняться великому хану. Но самостоятельность проявили ещё раньше – затеяв междоусобную борьбу в начале 1260-х гг. Сменивший на ордынском троне Батыя и его наследников хан Берке, тоже внук Чингисхана, исповедовал ислам суннитского толка. Ильхан Хулагу характеризуется современниками как приверженец ламаизма и покровитель христиан. Так, древнеармянский источник свидетельствует, что Хулагу находился под сильным влиянием неких «тоинов» (историк и археолог Г. И. Спасский усмотрел в них тибетских лам). «Эти [тоины] – волхвы и колдуны… Они обманывали его [Хулагу], обещая ему бессмертие, и он жил, двигался и на коня садился под их диктовку, целиком отдав себя на их волю… А старшая над его женами, Тохуз-хатун, была христианкой. Она, хотя и неоднократно укоряла его, однако не смогла оторвать от волхвов; сама же она, поклоняясь богу, защищала христиан и помогала им»[127]. Казнив аббасидского халифа аль-Мустасима, единоверца хана Берке, Хулагу дал двоюродному брату благовидный повод для развязывания войны. Главной же причиной конфликта явились притязания ордынского хана на Арран, Ширван и другие исторические области на территории современного Азербайджана. Ордынские войска (общей численностью около трёх туменов) участвовали в завоевательной кампании Хулагу, и хан Орды, следуя установленному в империи порядку, предлагал иранскому ильхану поделиться приобретениями. Но пролегавший вдоль западного побережья Каспия торгово-караванный путь из Азии в Европу давал немалые выгоды тому, кто хотя бы частично его контролировал, и Хулагу не хотел терять доходы от транзита товаров. Союзником Берке стал Бейбарс I, мамлюкский султан Египта и Сирии, враг иранского ильхана. Хулагу предстояло воевать на два фронта. В августе 1262 г. в его владения по приказу Берке вступила через Дербент 30-тысячная ордынская конница. Командовал ею джучид Ногай, праправнук Чингисхана[128].

В этом же году во Владимире, Суздале, Ростове, Переяславле Залесском, Ярославле и ещё нескольких городах Северо-Восточной Руси вспыхнули восстания против бесермен – хивинских купцов, взявших на откуп монгольскую дань и чинивших при её сборе беззакония. Злые «мытари» были изгнаны, а частью перебиты. Свидетельствует Лаврентьевская летопись: «В лѣто 6770 (1262). Избави Богъ от лютаго томленья бесурменьскаго люди Ростовьскія земля, вложи ярость въ сердца крестьяномъ не терпяще насилья поганыхъ, изволиша вѣчь и выгнаша из городовъ из Ростова, изъ Володимеря, ис Суждаля, изъ Ярославля, окупахуть бо ти оканьнии бесурмене дани и от того велику пагубу людемъ творяхуть, роботяще рѣзы (порабощая за ростовщические проценты. – А. В.) и многы души крестьяньскыя раздно ведоша… егда же люди на врагы своя двигшася, на бесурмены, изгнаша, иные избиша…»[129]

Северо-восточные русские земли контролировал владимирский великий князь Александр Ярославич Невский. Согласованность выступлений в городах говорит о том, что стихийными они не были. В поздних летописных сводах появляется сообщение, будто бы сопротивление народа организовал сам Александр, разослав по городам соответствующий указ: «В лето 6770. Бысть посечение на бусорман по всем градом руским… И прииде на Устюг грамота от великого князя Александра Ярославича, что тотар побивати…»[130] В древних списках такого известия нет, и большинство историков считает его позднейшим домыслом. Призыв к истреблению сборщиков дани, даже если они явились, как полагал А. Н. Насонов, не от хана Берке, а от «царя Кутлубия», то есть от монгольского императора Хубилая, противоречил взвешенной политике Александра, старавшегося оградить Русь от карательных акций Орды. Истинный организатор восстаний назван в Лаврентьевской летописи: вече, собрание полноправных горожан. До прихода монголов именно вечевые постановления легитимировали княжескую власть в обособившихся русских землях. Для хана же в зависимой от него земле законным властителем был князь, получивший ханский ярлык на великое княжение. Князь и отправился к ордынскому «царю» держать ответ за свой мятежный народ. Не единожды езженым путём, в сопровождении небольшой свиты («малой дружины»), Александр ехал в Сарай-Бату. Там, в тысяче вёрст от Владимира и в пятистах верстах от Дербента, граничной точки ордынского господства на Кавказе, решались в ту пору судьбы Восточной Европы.

Г. И. Семирадский. Александр Невский в Орде. 1876

Попробуем рассчитать возможное время прибытия Александра Ярославича в ставку хана. Новгородская первая летопись о поездке князя в Орду сообщает сразу же после известия о совместном походе новгородцев, полочан и литовцев на город Юрьев, захваченный ливонскими рыцарями ещё в 1224 г. Северорусские полки («без числа», то есть неизвестной летописцу, но большой численности) возглавили родственники Александра: сын Дмитрий, брат Ярослав и зять Константин; полоцко-литовский отряд в полтысячи мечей привёл полоцкий князь Товтивил[131]. В житии Александра Невского сообщения об этом походе и визите великого князя в Орду также соседствуют[132]. Из летописи известно, что поход состоялся в 1262 г. «въ осенинѣ», то есть осенью. Вероятнее всего, Александр Ярославич выехал в Орду тотчас после начала подготовленного им выступления на Юрьев. Сменяя лошадей, тысячевёрстный путь из Владимира в Сарай всадники преодолевали за две недели. Даже если поход на Юрьев начался на исходе осени, то не позже середины декабря Александр мог прибыть в ставку Берке. В это время хану было уже не до русских мятежников.

В ноябре – декабре 1262 г., разгромив Ногая, Хулагу взял Дербент и продвинулся на север, за Терек. Преодолев начавшуюся панику, Берке собрал войско, лично возглавил его и 13 января 1263 г. нанёс Хулагу сокрушительный ответный удар. В итоге операции были возвращены занятые неприятелем территории, включая Дербент. Закономерен вопрос: в этом походе не сопровождал ли ордынского «царя» владимирский великий князь? Вассал не мог уклониться от приглашения сюзерена, чьей милости ждал. Новгородская первая летопись прямо утверждает, что Берке не отпускал Александра: «удержа и́ (его. – А. В.) Берка, не пустя в Русь; и зимова в Татарѣхъ, и разболѣся…»[133]. Как видим, «зимовка» князя в Орде пришлась на время контрнаступления ордынской армии, чей предводитель «не отпустил» своего подчинённого. Недуг, постигший Александра, также мог быть связан с его гипотетическим участием в каспийском походе Берке.

В контексте этого предположения особый смысл обретает историческая параллель: спустя 460 лет после каспийского похода ордынского «царя» состоялся одноимённый поход императора всероссийского – Петра Великого, который глубоко чтил Александра Невского. Экспедиция Петра также увенчалась, помимо прочего, взятием Дербента – главных ворот Кавказа. Символично и следующее сближение событий: вернувшись из Каспийского (он же Персидский) похода, Пётр I организовал торжественное перенесение мощей св. Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург. Устроители и участники этой церемонии живо сознавали, что подвижнический путь Александра и деяния Петра суть звенья одной цепи. Архимандрит Гавриил (Бужинский), в ту пору советник Святейшего Синода и настоятель Троице-Сергиевой лавры, в своей проповеди «В день празднования св. Александра Невскаго и вместе с тем освящения в его монастыре церкви во имя Благовещения Пресвятой Девы Марии» (1723) напомнил соотечественникам о хождении Александра в Орду, о том, что князь «восхоте един за всех послужити <…>, нежели Россию в злоключении видети». В этой связи таллинский исследователь М. А. Сморжевских-Смирнова отмечает: «Деяния Александра Невского и Петра схожим образом пересекались и здесь: если князь Александр отправлялся в Орду, желая предотвратить разорение русских земель татарами, то Петр I в 1722–1723 гг., закрепляя позиции России на южном направлении, осуществил поход, результатом которого стали: обеспечение безопасности юго-восточных границ России, завоевание прикаспийских провинций Персии и союзный договор с Персией против Порты»[134].

В ходе боевых действий 1262–1263 гг. Орда понесла значительные потери. Для продолжения войны требовалось пополнить армию. Александр Ярославич надеялся, что убедит Берке не набирать ратных людей в Северо-Восточной Руси. Вот как пишет об этом автор «Повести о житии Александра Невского»: «Бѣ же тогда нужда велика от иноплеменникъ, и гоняхут христианъ, веляще с собою воиньствовати. Князь же великый Александръ поиде к цареви, дабы отмолити людии от бѣды тоя»[135]. Агиограф не уточняет, когда и куда «гнали христиан иноплеменники», но это легко понять, сопоставив сроки последней поездки князя в Орду и время развёртывания военного конфликта на Кавказе. Других войн в ту пору Орда не вела.

Насколько можно доверять приведённому сообщению? Произведения житийной литературы содержат немало легендарных сведений и лишь с оговорками могут рассматриваться как исторические источники. Но дошедшая до нас «Повесть о житии Александра Невского» основана на рассказах очевидцев описываемых событий, подлинность которых подтверждают другие документальные свидетельства. Первую редакцию «Повести о житии…» принято относить к началу 1280-х гг. Существует аргументированная гипотеза, что «древнейшая редакция Жития Александра Невского была написана… в конце 1263–1265 гг., т. е. сразу после смерти Александра»[136]. Согласно более осторожной оценке, «Житие Александра было составлено в ближайшие десять лет после его смерти… Памятник целиком или частично был включен во многие летописи, в том числе и в отразившую раннее летописание Лаврентьевскую летопись»[137]. Иными словами, летописцы рассматривали житие князя как вполне надёжный источник.

Чем же мог обосновать Александр Ярославич своё прошение? Людские ресурсы были нужны ему для продолжения борьбы с Ливонским орденом, которую русский князь вёл совместно с князем литовским Миндовгом. Орден являлся врагом Орды, русские ратники противостояли ливонским рыцарям (о чём, в частности, свидетельствовал только что состоявшийся поход на Юрьев), и такой расклад устраивал хана. Сыграло свою роль и законное опасение, что насильственная мобилизация людей в стране, только что подвергшейся грабительским поборам, вызовет новые восстания. Берке, отягощённый войной с Хулагу, не располагал силами для их подавления. Так или иначе, но до конца 1270-х гг. летописи умалчивают об участии русских ратей в монгольских походах. (О возможных добровольцах речи не идёт: во все времена и в любом краю находились люди, отбившиеся от мирной жизни. Не берутся в расчёт и те выходцы из Руси, кто укоренился на западном побережье Каспия. Например, известно, что в XII в. освободившийся от власти турок-сельджуков Дербентский эмират привлекал для ведения военных действий алан, хазар и русов[138]. Кто-то из русских ратников мог осесть в Дербенте или его окрестностях. В 1239 г. Дербент покорился монгольским завоевателям. Известный исследователь дагестанских древностей историк А. А. Кудрявцев отмечает: «Сейчас неясно, на каких условиях город был сдан монголам, но Дербенту удалось избежать судьбы многих крупных средневековых городов Закавказья. При археологических раскопках в культурных слоях города первой половины XIII в. не отмечено следов катастрофического разрушения и массового истребления жителей»[139]. Несомненно, одним из условий сдачи Дербента было сохранение жизни его защитников. Гарнизон крепости, разумеется, пополнил ордынское войско.)

Успех в переговорах с Берке дался Александру Ярославичу нелегко. В некоторых вариантах жития, относящихся к XVI в., указано время пребывания князя в ставке хана. Так, список редакции псковского агиографа Василия-Варлаама сообщает, что «блаженный князь Александръ отидѣ въ орду къ царю Беркаю и тамо бывшу ему 6 мѣсяцъ…»[140]. Вся поездка длилась около года, поспешный путь в Сарай – пару недель, значит, обратная дорога заняла несколько месяцев. Болезнь обострилась; Александр Ярославич был вынужден остановиться сначала в Нижнем Новгороде, затем в Городце на Волге, в Богородице-Феодоровской обители. Здесь он получил духовную поддержку и, возможно, врачебную помощь. Известно, что в ряде средневековых русских монастырей были устроены больницы[141]. Городец располагался на пути военных и торговых походов, и наличие в нём лечебницы представляется вполне вероятным. Как бы там ни было, побороть недуг не удалось. Перед кончиной великий князь принял иноческий постриг, а следом великую схиму. Смерть наступила 14 ноября 1263 г.

В этом же году был убит сородичами союзник Александра Невского Миндовг, основатель сильного литовско-русского государства на землях нынешних Литвы и Беларуси. Ненадолго пережили князей-союзников рассорившиеся внуки Чингисхана: Хулагу умер в 1265 г., Берке – в 1266-м, заболев в очередном закавказском походе. Уход из жизни государей двух соседних монгольских держав не разрешил противоречий между ними, хотя прямые столкновения на время прекратились.

Сопротивление исламизации продолжалось при дворе Хулагуидов менее полувека. Подданные ильханов были большей частью мусульмане, госаппарат составляли преимущественно шииты-иранцы, и в начале XIV столетия в державе, основанной почитателем Будды и другом христиан, государственной религией стал ислам шиитского толка. Меж тем вражда Джучидов с Хулагуидами разгоралась. Но её огонь поддерживали не конфессиональные разногласия суннитов и шиитов, а всё те же экономические интересы и политические противоречия. (Эта борьба продолжалось до 1357 г., когда в Орде после гибели хана Джанибека наступила смута, которую русские летописцы назвали «Великой замятней».)

Остаётся открытым вопрос: случайно ли в сфере влияния Улуса Джучи совпали во времени начало его конфликта с соседом на Юге и волнения подданных на Севере? Кто, помимо ненасытного духа наживы, стоял за бесерменами, спровоцировавшими восстания в городах Владимирской Руси? Это могли быть те, кто намеревался ослабить власть хана Берке, – его соперники в самой Орде и недруги за её пределами, действующие в интересах ильхана Хулагу. Если так и было, то следует признать: затея врагов Берке удалась. Как уже отмечалось выше, опасение хана вызвать новые возмущения в русских землях могло явиться главной причиной отказа от насильственного набора их жителей в ордынское войско (выражение летописца «гоняхут христианъ, веляще с собою воиньствовати» ни в коей мере не свидетельствует о доброй воле новобранцев).

Косвенным подтверждением этой догадки может служить тот факт, что спустя пятнадцать лет после описанных событий подобный сценарий был разыгран на южной окраине Орды. В борьбу Джучидов с Хулагуидами оказались втянуты сохранившие самоуправление горцы Северо-Восточного Кавказа и аланы Восточного Придарьялья. К неповиновению верховной ордынской власти их подстрекали агенты Ильханата и зависимой от него Грузии. (Аланы – «ясы» русских летописей – исповедовали, как и грузины, Православие, а грузинская знать была связана родственными узами с аланской элитой.) Упреждая возможное выступление кавказских данников, ордынский хан Менгу-Тимур в 1277 г. велел вассальным русским князьям совместно с монголами осадить аланский город Дедяков, располагавшийся, по мнению большинства историков, близ Дарьяльского ущелья[142]. 8 февраля 1278 г. город был захвачен. Вот как описал это событие летописец: «Въ лѣто 6785… Князь же Ростовскiи Глебъ Васильевичь съ братиничемъ своимъ съ княземъ Константиномъ, князь Феодоръ Ростиславичь, князь Андрѣи Александровичь (третий сын Александра Невского. – А. В.) и инiи князи мнози съ бояры и слугами поѣхаша на воину с царемъ Менгутемеромъ, и поможе Богъ княземъ Русскымъ, взяша славныи градъ Ясьскыи Дедеяковъ, зимѣ мѣсяца Февраля въ 8… и полонъ и корысть велику взяша, а супротивныхъ безъ числа оружiемъ избиша, а градъ ихъ огнемъ пожгоша»[143].

Не этого ли опасался, помимо собственных потерь, владимирский великий князь Александр Ярославич? Проливать русскую кровь за чуждые интересы он не желал. Но также не хотел, чтобы русские люди избивали своих единоверцев, вовлекаемых в монгольские междоусобицы.

Некоронованный предшественник Петра

В числе почётных званий, которыми жаловали российских вельмож, известен редкостный титул: «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель». Удостоиться этого звания мог лишь глава Посольского приказа, как называлось внешнеполитическое ведомство России в 1549–1720 гг. За всю историю Российского государства подобным образом титуловались только два государственных деятеля. Первым – Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (ок. 1605–1680), искусный дипломат, заключивший знаменитое Андрусовское перемирие 1667 г., по условиям которого Речь Посполитая возвратила российской короне Смоленскую и Черниговскую земли и признала воссоединение с Россией Левобережной Малороссии. Вторым и последним – князь Василий Васильевич Голицын (1643–1714), фаворит царевны Софьи, первое лицо в её правительстве…

Когда очередной отечественный реформатор пробуждает в обществе интерес к прежним российским преобразователям, чаще других вспоминают Петра I. Реже – его отца Алексея Михайловича и единокровного брата Фёдора Алексеевича. Ещё реже – некоронованного предтечу Петра, который роковым образом оказался в стане его противников. А вспомнить Голицына, при любом к нему отношении, есть за что.

Сравним два портрета, составленные, на манер фоторобота, со слов различных людей.

Портрет первый. Приверженец западной культуры в ущерб отечественной самобытности. Добивался участия России в европейских делах на стороне католических государств – Австрии, Польши, Венеции; преследовал старообрядцев и привечал «латинян» (даже разрешил обосноваться в Москве двум миссионерам-иезуитам). Властолюбец, не терпящий конкурентов: сосредоточил в своих руках управление ключевыми ведомствами и окружил себя незнатными людьми, обязанными ему карьерой и потому преданными. Казнокрад и мздоимец: ведя переговоры о мире с Польшей, присвоил 100 тысяч рублей; за взятку в 10 тысяч сделал Мазепу гетманом; во втором Крымском походе остановил наступление на татар за две бочки золотых монет. Ненасытный любитель роскоши, чьи палаты в Москве были обставлены по образцу богатейших западноевропейских дворцов; в тайниках этих палат после ареста хозяина обнаружили более 100 000 червонцев, 400 пудов серебряной посуды и уйму других сокровищ. Прелюбодей, изменявший своей второй жене с правительницей Софьей, приживший с нею детей, которых царевна якобы прочила на российский трон после чаемого «объединения церквей» и устранения других наследников дома Романовых; он же, по слухам, хотел передать свою власть законному сыну…

Портрет второй. Поборник процветания России, сторонник разумного использования лучших зарубежных достижений для развития собственной культуры. Грамотный и умелый администратор. Работая в правительствах царя Фёдора Алексеевича, участвовал в подготовке налоговой и военной реформ, позволявших содержать без казённого дефицита войска нового строя. Возглавлял комиссию, по предложению которой Земский собор отменил местничество, открыв дорогу в государственные учреждения незнатным даровитым людям. После смерти Фёдора в 1682 г. помог его сестре Софье укрепить позиции регентши при малолетних государях Иване и Петре; фактически возглавил её правительство, которое усмирило восставших стрельцов и раскольников, избежав перерастания московского мятежа в новую русскую смуту. Искусный дипломат: будучи руководителем внешнеполитического ведомства России, продлил на выгодных для неё условиях перемирие со Швецией, а в 1686 г. заключил долгожданный «Вечный мир» с Речью Посполитой, закрепив за российской короной Левобережную Малороссию, Киев и Смоленск. По оценкам иноземцев – «великий», «самый достойный и просвещённый вельможа при дворе московском», «один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав»[144]. Заботился о благоустройстве столицы: поощрял строительство домов из камня и мощение улиц, распорядился построить первый каменный мост на Москве-реке. Свободно изъяснялся на латинском, греческом, немецком и польском языках, собрал богатейшую по тем временам библиотеку, интересовался музыкой и театром, сам играл на дворцовой сцене. Мечтал об исправлении нравов в России, о свободе совести, ратовал за обучение русских дворян за границей, предполагал завести посольства при иностранных дворах. По мнению ряда историков, начиная со славянофила М. П. Погодина и либерала В. О. Ключевского, вынашивал планы освобождения крестьян от крепостной зависимости[145].

И это портреты одного человека?! Да, именно так. Первый, зловещий, составили оценки прижизненных и посмертных оппонентов, наветы обвинителей и просто сплетни. Второй, благостный, – отзывы сочувствующих современников и пристрастных исследователей, создавших миф об опередившем своё время аристократе-антикрепостнике. (На деле политика боярина, крупного землевладельца Голицына укрепляла власть помещиков.) Где же истина? Как всегда, посредине?

Демонизация князя Василия – занятие малопродуктивное. Предъявленные ему обвинения в коррупции частью ложны, частью недоказуемы за давностью лет. Приписанные ему планы окатоличить Русь не стыкуются с его реальной политикой, упрочившей позиции Православия на Украине и в Белоруссии. Ничего не известно историкам о детях Голицына и Софьи (более того, их интимную связь некоторые исследователи подвергают сомнению). Что же касается его собственных притязаний на власть, а тем паче на корону… Он был потомок великого князя литовского Гедимина, чей род традиционно (хотя и безосновательно) возводился через полоцких князей к Рюрику. Симптоматичный факт: в Смутное время родич и полный тёзка нашего героя дважды претендовал на царский трон. Причём оба раза – в предусмотренном законом порядке. Если бы в конце XVII в., как в его начале, пресеклась царская династия, этот Василий Васильевич Голицын, как и тот, наверняка выставил бы свою кандидатуру. Иной путь к престолу был ему заказан.

Но и строгий ангельский лик тоже не подходит к его холёному, с хитринкой в глазах, лицу. Как политик он неизбежно шёл на компромиссы и уловки. Как профессиональный дипломат вступал в контакт с самыми различными людьми. В том числе с иезуитами, посредничество которых русские посланники использовали, в частности, в Китае. И, разумеется, с женщинами. И коль скоро ему для достижения своих целей, которые люди с подобными амбициями не отделяют от государственных интересов, понадобилось увлечься особой царской крови – вряд ли он колебался. Автор «Записок о Московии» французский эмиссар Фуа де ла Невилль, находившийся в России по поручению польского короля с августа по декабрь 1689 г. и лично встречавшийся с Голицыным, не сомневался в природе чувства князя: регентшу «он любил только ради своей выгоды»[146]. (Так или иначе, но подарки царевны он хранил до конца жизни.) А вот Софья, по мнению наблюдателей, была «страстно влюблена» в «братца Васенку», как ласково называла его в одном из писем.

Александр Тарасевич. Портрет Василия Васильевича Голицына. Гравюра на меди. 1689

После долгого затворничества в тереме 24-летняя царевна со всем пылом своей души отдалась красивому, умному, европейски образованному и обходительному мужчине, на сороковом году жизни опытному не только в приказных делах. Думается, и князем руководил поначалу не один голый расчёт. Софья не была красавицей, какой называл её позже Вольтер, знакомый лишь с портретами царевны. Но не была и безобразной, какой её пытались представить апологеты Петра (или просто ненавистники России). Она влекла свежестью молодости, неуёмной жизненной силой, ясным умом и образованностью; наконец, магией своего имени, которое придворные богословы прямо связывали с божественной Премудростью. (Располнела и подурнела царевна позже. На полях рукописи Невилля, видевшего Софью в 1689 г., сделана приписка: «…она ужасно толстая, у нее голова размером с горшок, волосы на лице, волчанка на ногах, и ей по меньшей мере 40 лет»[147]; на самом деле царевне было в ту пору 32 года. Есть предположение, что процитированное примечание принадлежит не автору «Записок…», а редактору их французского издания 1698 г., усилившему нелестную характеристику Софьи в угоду политической конъюнктуре[148].)

Итак, честолюбивый князь и боярин стал фаворитом властолюбивой царевны. Но перед нами необычный случай фавора: на вершину власти Софья Романова и Гедиминович Голицын взошли рука об руку.

О том, какого рода отношения связывали их, учёные по сей день спорят. Традиционно считается, что это была любовная связь. Меж тем российский историк А. П. Богданов расценивает эти отношения как сугубо деловые и заявляет, что легенда «о предосудительной близости между царевной и князем возникла много позже свержения Софьи и ссылки Голицына»[149]. Более осторожна английская исследовательница Линдси Хьюз, автор лучшей на сегодняшний день монографии о царевне Софье. Полностью приведя два сохранившихся письма, адресованных царевной князю, доктор Хьюз дипломатично заключает: «Поскольку в нашем распоряжении нет аналогичных писем, написанных в то время незамужними женщинами мужчинам, с которыми можно было бы сравнить шифрованные послания Софьи, читатель волен сам решать, можно ли считать их доказательством любовной связи между царевной и князем Голицыным»[150]. Что ж, последуем совету лондонского профессора. Вот некоторые выдержки из этих писем. Из первого послания: «Свет мой, братец Васенка, здравствуй, батюшка мой на многия лета… мне, свет мой, веры не имеется, што ты к нам возвратитца, тогда веры поиму, как увижю в объятиях своих тебя, света моего. А што, свет мой, пишешь, што бы я помолилась, будто я верна грешная пред Богом и недостойна, однакоже дерзаю, надеяся на его благоутробие, аще и грешная. Ей, всегда того прошю, штобы света моего в радости видеть…» Из второго: «Батюшка мой… радость моя, свет очей моих, мне веры не иметца, сердце мое, что тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день той был, когда ты, душа моя, ко мне будешь; если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою… Бог, свет мой, ведает, как желаю тебя, душа моя, видеть…»[151] Так кто же и кому это пишет? Начальница – подчинённому? Или горячо любящая, истосковавшаяся по ласке женщина – любимому человеку?

Фактический правитель России проводил свою политику, тщательно выверяя каждый шаг. Все мало-мальски серьёзные решения приходилось оформлять как царские указы, согласовывать с патриархом и утверждать в Боярской думе, ловко лавируя между её враждующими группировками. Впоследствии самодержец Петр устранит эти препятствия, упразднив и Думу, и патриаршество, зато и цена его единоличных инициатив окажется непомерно высокой…

Подписание «Вечного мира» с Польшей стало звёздным часом Василия Голицына. Но ничто не дается даром. Заключение этого договора обусловливалось вступлением России в «Священную лигу» против Турции, что означало войну с её вассалом – Крымским ханством. Опасаясь возросшего влияния Голицына, его противники постарались, чтобы главнокомандующим русскими войсками стал он. Тем самым его удалили из Москвы и сделали заложником неверной военной удачи. Крымские походы 1687 и 1689 гг. принесли пользу российским союзникам, сковав на время силы крымского хана, но для России закончились малоуспешно. А для авторитета Голицына – и вовсе плачевно.

Долгие отлучки любимца Софьи имели и другое следствие. Постепенно первое место подле правительницы занял другой её соратник – окольничий Фёдор Леонтьевич Шакловитый, глава Стрелецкого приказа, в чьём ведении, помимо столичных стрельцов, находился политический сыск. Он быстро освоил роль царедворца и разделил заботы князя Василия об идеологическом обеспечении властных амбиций регентши, мечтавшей о венчании на царство. (Ходили слухи, что разделил он и более приятные обязанности Голицына, однако после цитировавшихся писем этим сплетням не хочется верить.) По заказу Шакловитого зимой 1689 г. был издан очередной панегирик Софье – книга «Дары Духа Святого». Автор, Иосиф Богдановский, доказывал, что державу и силу Господь даровал в равной степени царям Ивану да Петру и их сестре-царевне, а вот Премудрость – только Софье Алексеевне. Также по указанию стрелецкого начальника знаменитый гравёр Леонтий Тарасевич и видный писатель Сильвестр Медведев создали большие гравюры с коронационным портретом Софьи – в царском облачении, со скипетром и державой в руках[152].

Военные неудачи Голицына не могли быть затушёваны идеологическими акциями Шакловитого. Более того, беспардонная пропаганда вызвала раздражение. Женитьба и совершеннолетие Петра лишали законной силы опеку регентши над ним, а её претензии на корону представлялись и вовсе неслыханными. Не спасали престиж верховной власти и ратные успехи немногочисленных русских войск под Удинским и Селенгинским острогами осенью 1688 г., весть о которых пришла в Москву в марте 1689-го[153]. (Командовал этими отрядами великий посол Фёдор Алексеевич Головин; очерк о нём – «Первый кавалер первого российского ордена» – также вошёл в эту книгу.) Слишком несопоставимы были в глазах обывателей эти две кампании: близкая, масштабная крымская – и далёкая, скромная забайкальская. Популярность Софьи падала – как среди простого народа, так и в кругах московской знати и кружках обслуживающей её «творческой элиты». Придворные сочинители панегириков, ещё вчера воспевавшие «тезоименитую Мудрости царевну», теперь слагали оды в честь её противников…

Первые четыре года правления Софьи и Голицына были успешны: стабилизировалось внутреннее положение России, укрепились её позиции в Европе. Но мирно уйти со сцены, когда разразился кризис, добровольно вернуться в терем правительница не могла. А Голицын не мог ни остановить, ни предать Софью… В разыгранном по чужому сценарию стрелецком «бунте» против Петра – у князя Василия роль не вполне ясная, но всё же второстепенная.

Кто действительные зачинщики очередного «антинарышкинского» выступления стрельцов? Некоторые исследователи считают, что волнения в московском гарнизоне спровоцировали… сами Нарышкины. А. П. Богданов, ссылаясь на малоизвестные документы, пишет: «…бунт стрельцов в августе 1689 года против Петра I и его родственников Нарышкиных, в страхе перед которым молодой царь бежал в Троицу и призвал войска на помощь против своей сестры Софьи и ее сторонников, был разыгран агентами Нарышкиных и на их деньги»[154].

Несмотря на правительственный кризис, позиции Милославских в думе оставались прочными. К лету 1689 г. между соперничающими боярскими группировками установилось шаткое равновесие, и сторонники 17-летнего Петра искали способ склонить чашу весов на свою сторону.

Случай вскоре представился. 7 августа по распоряжению Софьи начальник Стрелецкого приказа Фёдор Шакловитый усилил охрану в Кремле. Тут же разнёсся слух, что ночью сюда явится Пётр со своими потешными, чтобы убить царя Ивана, правительницу Софью и их сестёр-царевен. Среди взбудораженных провокационным известием стрельцов прозвучали призывы «ждать набата». Доверенные люди Нарышкиных в московском гарнизоне истолковали происходящее как начало бунта. В ночь на 8 августа в Преображенское, где находились Пётр и его двор, прибыли два стрельца и известили юного государя о враждебных приготовлениях в Кремле, свидетелями которых они стали. Напуганный Пётр и его приближённые покинули летнюю резиденцию и укрылись в Троице-Сергиеве монастыре. (Уже здесь к «извету» двоих очевидцев прибавились показания ещё пятерых стрелецких командиров.)

Основанная иноком Сергием обитель издавна являлась мощной крепостью. В XVI в. монастырь опоясали каменные стены с двенадцатью башнями. В Смутное время он был одним из центров народного сопротивления польско-литовским захватчикам и выдержал их 16-месячную осаду. А в 1682 г., во время Московского восстания, здесь пряталась от собственного народа царская семья. Тогда у стен обители собралось по воле правительницы Софьи и под водительством князя Василия Голицына дворянское ополчение, и грозный стрелецкий мятеж удалось «утишить». В ту пору Пётр и Софья, Нарышкины и Милославские волей-неволей оказались в одном стане. Теперь, семь лет спустя, – по разные стороны укреплений.

Укрывшись в Троице от мнимого бунта, сподвижники Петра призвали колеблющуюся московскую знать, стрельцов и солдат прибыть в обитель, дабы защитить «природного» царя от его врагов. Напуганная далеко зашедшим конфликтом, Софья Алексеевна попыталась примириться с единокровным братом, для чего, наряду с видными думными боярами, направила на переговоры с ним патриарха Иоакима. Но просчиталась: предстоятель Русской Православной Церкви остался с Петром. Как записал впоследствии в своей «Гистории…» князь Б. И. Куракин, «по приезде патриарха Иоакима и бояр, и всех знатных, уже двор царя Петра Алексеевича пришел в силу и тем начало отнято правлению царевны Софии…»[155]. К исходу августа на сторону Петра перешли стрельцы. Это решило исход дела…

Факт свершившегося дворцового переворота зафиксировало соглашение между царями Петром и Иваном, по которому имя царевны изымалось из царского титула, а Пётр получал право формировать новое правительство без ведома старшего брата. Из «Троицкого похода» Пётр I возвращался в Москву фактически единственным самодержцем. (Впрочем, в ту пору юный царь довольствовался «марсовыми потехами», а государством управляли его мать и дядя – Лев Кириллович Нарышкин. Уж он-то наверняка знал, был ли заговор…)

После пристрастного розыска, длившегося всего шесть дней, Фёдора Шакловитого и пятерых его сообщников казнили. А ровно через три месяца «перенаградили» семерых стрельцов – подателей рокового «извета». Вместо пожалованных ранее заведений и промыслов им выдали по тысяче рублей на брата – огромные по тем временам деньги. Но благодарность новой власти не ограничилась серебром. «Изветчиков» (по крайней мере, четырех из семи)… отставили от стрелецкой службы и позволили им «быть в иных чинех, в каких они похотят»! Похоже, доносители воспользовались дарованным им правом выбора: приказные документы не отмечают дальнейшего присутствия «изветчиков» в столичном гарнизоне[156].

Когда секретная операция завершена, её тайные разработчики, заметая следы, устраняют явных исполнителей. Почётная отставка после щедрой оплаты услуг – не худший способ.

После свержения Софьи и опалы Голицына его ближайшие сотрудники по Посольскому приказу: Емельян Украинцев, Прокопий Возницын, вернувшийся из Нерчинска Фёдор Головин и ряд других дипломатов – избежали репрессий, вошли в новое правительство и впоследствии занимали в нём первостепенные должности. Так была обеспечена преемственность российской внешней политики. Изъявили верность Петру и иноземные специалисты, приглашённые на службу Голицыным. К ним претензий у новой власти тоже не оказалось.

А вот князя Василия петровское окружение не простило. Слишком повязан был он с Софьей, с кланом Милославских, слишком опасной фигурой стал. Обвинение в государственной измене ему не предъявили, о чём, по-видимому, позаботился его двоюродный брат князь Борис Алексеевич Голицын, входивший в розыскную комиссию. По крайней мере, современники событий в этом не сомневались. Так, Патрик Гордон, шотландец на русской службе, в своем «Дневнике» записал: «…несмотря на то, что князь Вас. Вас. был надежной опорой и поддержкой царевны и, как всем было известно, он знал обо всех происках против жизни молодого царя, если сам не был их инициатором, все же он был наказан не как предатель или изменник, что могло произойти лишь благодаря власти и влиянию, которое его двоюродный брат князь Борис Алексеевич Голицын в то время имел на царя и его окружение»[157].

Ограничились тем, что обвинили поверженного соправителя Софьи в превышении власти, в незаконном титуловании царевны, в тайных переговорах насчет её коронации, а также в уклонении от активных действий во втором Крымском походе. Лишили боярства, чинов, званий, имущества (но не княжеского достоинства) и сослали с семьёй на Север, в Архангельский край… Окончательным местом поселения стал Пинежский Волок. Там в 1714 г. и умер Василий Голицын, на десять лет пережив заточённую в Новодевичий монастырь Софью.

В пожизненном изгнании разжалованный «оберегатель» российской государственности ничем особым себя не проявил. Не оставил автобиографических записок (но исправно писал челобитные о помиловании). Не помышлял ни о каком антиправительственном заговоре (но вплоть до кончины Софьи внушал опасения властям). Жил под надзором с семьёй и малочисленной дворней на казённые «кормленные деньги» и посылки родни, занимался невеликим хозяйством. Проживая на Пинеге, праздники и часы досуга любил проводить в Красногорском монастыре, куда перед смертью и завещал сохранённые, несмотря на лишения, подарки Софьи – шитые лично ею Образ Богоматери, плащаницу и воздух (покров для сосудов с причастием); в этой же обители нашёл последнее пристанище и сам князь[158].

…А до Пинеги была Мезень. Там в начале 1690-х встретились Голицыны с семьёй казнённого ещё в 1682 г. протопопа Аввакума, яростного поборника старой веры. По челобитной его сына Ивана опальный князь Василий через посредничество брата Бориса помог освободиться из ссылки жене и детям своего идейного и политического врага.

С каким из нарисованных выше портретов согласуется этот поступок? Или перед нами проблеск нового лика – не московского вельможи с повадками польского магната, но архангельского ссыльнопоселенца, страдальца и богомольца?

Сказано: «Широк человек…»

Первый кавалер первого российского ордена

Жизнеописания сильных мира сего имеют обыкновение обрастать легендами. Проходит время – и тот или иной домысел, благодаря авторитету его популяризаторов, обретает статус исторического факта. Чем крупней описываемая личность, тем пристрастней отбор подобных «фактов» для её очередного жизнеописания, потому разновременные версии такой биографии могут резко отличаться друг от друга. Скажем, властитель державы объявляется деспотом – и на него вешают всех собак. Если же деятельность главы государства признаётся прогрессивной, все главные достижения приписываются только ему. А второстепенные – в виде исключения – двум-трём его сподвижникам-фаворитам. Истинные же помощники правителя, соавторы или вовсе творцы его политики, нередко остаются в тени. (Речь не о «серых кардиналах» – им сам Бог велел не «светиться» – речь о тех, кто на своём законном месте честно выполнял свои прямые обязанности, за что был отмечен при жизни, но после смерти перестал вызывать интерес у публики, оттеснённый более броскими, более скандальными фигурами.)

Писаная история в её популярном, рассчитанном на массового читателя, исполнении заметно отличается от реальной, являясь во многом антологией мифов. И чем талантливей их создатели, тем глубже эти мифы укореняются в сознании современников и потомков.

С легкой руки Александра Пушкина в обиход вошла звонкая формула: «птенцы гнезда Петрова». И так прижилась, что пользоваться ею стали не только пылкие беллетристы, но и рассудительные историки. Корни метафоры – в самом языке. Слово «гнездо» издавна используется в переносном значении «дом», «семья». Вспомним, что знаменитый князь Всеволод Юрьевич, многодетный отец и собиратель Владимиро-Суздальской Руси, получил от современников прозвище Большое Гнездо. Ну а где гнездо, там птенцы. В разумении подданного Российской короны государь, помазанник Божий, – отец народа, невзирая на возраст и опыт. Тут Пушкин верен традиции. Да и Пётр в 1709 г. (время действия поэмы «Полтава», откуда и прилетела в нашу речь крылатая пушкинская фраза) не столь уж юн. И всё же, всё же… Язык не поворачивается называть «птенцами» государственных мужей, многие из которых значительно старше хозяина «гнезда». Особенно в начале его самостоятельного правления, когда Пётр только-только «оперялся». И, замышляя реформы, крайне нуждался в опытных и верных помощниках. В их числе – боярин Фёдор Алексеевич Головин.

По преданию, предком Головиных явился потомок греческих колонистов Стефан Васильевич Ховра, «князь Готии» (крымского побережья от Судака до Балаклавы), выехавший из Крыма в Москву в 1391 г. «От его сына Григория Ховры, – сообщает «Бархатная книга», – пошёл род Ховриных и Головиных…» Прозвище «Ховра» некоторые исследователи объясняют тем, что византийские предки Стефана Васильевича – владетели крымского княжества Феодоро – происходили от знатных выходцев из черноморского города-порта Трапезунда, принадлежавших к аристократическому армянскому роду Гаврасов[159]. Есть, правда, и другое толкование – будто бы кличку «Ховра» получил в Москве уже сын Стефана (или, на русский манер, Степана) Григорий, и означала она… «неряха»[160]. (Сравним у Даля: «ХОВРЯ об. бран. хавронья, свинья»; но ведь само-то слово хавронья – искажённое женское имя Феврония!) Скорее всего, Григорий Степанович оказался жертвой «народной этимологии» – его «обрусевшее» иноземное родовое имя получило в дальнейшем насмешливое переосмысление.

Но вернёмся к нашему герою. О его появлении на свет, воспитании, начале карьеры сведений сохранилось немного. Дмитрий Бантыш-Каменский, первый биограф Ф. А. Головина, отметил: «Год рождения его неизвестен»[161]. Позднейшие исследователи установили – 1650-й. Более точной датировки нет.

Итак, Фёдор Алексеевич родился в семье царского придворного. Получил хорошее по тем временам образование: знал латынь и английский. (Примечательно, что его перу принадлежат не только деловые письма и реляции, осевшие в посольских архивах, но и научный трактат «Глобус небесный», обнародованный в Амстердаме в 1715 г., спустя девять лет после смерти автора.[162]) Латынь Головину-младшему, как и другим отпрыскам московской знати, преподавал дворянин Андрей Белобоцкий, родом поляк, изучавший философию и богословие в Кракове, а на Москве служивший переводчиком в Разрядном приказе[163]. Не знаю, как прочих юнцов, но Федю Головина он выучил на свою голову (уж простите за каламбур). Когда Фёдора Алексеевича послали за Байкал замиряться с правившими Китаем маньчжурами (через посредничество служивших при пекинском дворе иезуитов), он взял с собой «для переводу латинских писем» и своего учителя. Тот противился дальней поездке – даже попытался укрыться у родственников. Но от истории нельзя спрятаться.

Петер Шенк. Портрет Фёдора Алексеевича Головина. Гравюра на меди. 1706

До Нерчинской эпопеи карьеру Фёдора Головина блестящей не назовёшь. В 1676 г. его перевели из стряпчих в стольники. Следующего повышения по службе он ждал девять лет. Дело в том, полагают историки, что Головины поддерживали Нарышкиных, родственников Петра по матери[164], а те в 1682 г. потерпели поражение в борьбе с Милославскими, роднёй Ивана и Софьи. Чин окольничего Фёдор Алексеевич всё же получил, но только в декабре 1685 г., в связи с отправкой его в Даурию в качестве великого и полномочного посла. Похоже, на его кандидатуре настоял фаворит Софьи князь Василий Голицын, глава Посольского приказа и ряда других ведомств. Не потому, что Головин являлся его дальним родственником и разделял реформаторские устремления начальника, но потому, что к своим тридцати пяти стал опытным дипломатом и администратором. (Правда, некоторые историки считали, что таким образом Софья удалила из Москвы одного из влиятельных сторонников Петра. Охотно верю: у нас поныне отправляют попавших в немилость придворных послами в дальние страны.) Проблему контакта с местной администрацией кремлёвские власти решили гениально просто: воеводой Тобольска, столицы Сибири, был назначен свежеиспечённый боярин Алексей Петрович Головин. Отец посла.

В своем выборе Голицын не ошибся. И, когда в Москву пришло сообщение, что небольшой отряд Фёдора Головина одержал под Селенгинском победу над союзными маньчжурам монголами, правительство Софьи пышно её отметило – наградило участников посольства и служилых людей, оборонявших сибирские остроги, специальными золотыми знаками разного достоинства. Нарочный выехал с ними из Москвы 20 мая 1689 г., а прибыл в Удинск (где и встретился с возвращавшимся из Нерчинска послом) 7 февраля 1690 г., когда учредившее награды правительство было уже низложено[165]. Но золото оттого не упало в цене.

«Он вернулся в другую страну» – говорят о человеке, который после долгой отлучки вернулся на родину и застал там большие перемены. К нашей ситуации это клише не подходит. Уклад жизни меняется не так быстро, как правящие кланы. Ф. А. Головин, отсутствовавший в Москве пять лет, возвратился в прежнюю Россию – чтобы вместе с мужающим Петром делать её другою.

О значении договора с цинским Китаем, подписанного в Нерчинске 28 августа 1689 г., историки спорят по сей день. Одни осуждают Головина – за нерасторопность и излишнюю уступчивость маньчжурам. Другие одобряют – за то, что в условиях военного шантажа со стороны цинских властей он сделал всё, чтобы сохранить мир с Китаем, и при этом заложил в соглашение о границах возможность их будущего – исторически справедливого – пересмотра. Современный исследователь российско-китайских отношений Н. А. Самойлов пишет: «…России пришлось пойти на существенные территориальные уступки Китаю, однако историческое значение этого договора лишь в настоящее время может быть оценено по достоинству. Данный дипломатический документ, долгое время рассматривавшийся лишь с внешнеполитических и юридических позиций, являет собой пример своеобразного исторического компромисса; компромисса двух мировосприятий, отражавших специфику столь различных культур…

В течение последующих двух веков… на границе с Китаем не было серьёзных конфликтов вплоть до конца XIX в. Цинская империя также объективно выиграла от установления мира в данном регионе…

Что же касается окончательного пограничного разграничения в Приамурье, то оно произошло в середине XIX в., когда Россия смогла возвратить территории, утраченные по Нерчинскому договору»[166].

Правительство Петра высоко оценило миссию Головина. Вынужденную уступку героического Албазина ему поставили в вину – но и только. Едва Фёдор Алексеевич прибыл в Москву, как тотчас был возведён в достоинство боярина и наместника Сибирского. По свидетельству современников, восемнадцатилетний Пётр «столько любопытствовал знать о путешествии Головина, что несколько дней сряду проводил с ним в беседах: с жадностью расспрашивал он о образе жизни народов Сибири и богатстве той страны…»[167].

Человек общительный и хлебосольный, Головин легко сдружился с Францем Лефортом, фаворитом Петра, вошёл в «ближний круг» сподвижников государя и, пожалованный генерал-кригс-комиссаром, деятельно участвовал как в «марсовых потехах», так и в подлинных сражениях. При взятии Азова он проявил способности флотоводца и личную храбрость. Но главные битвы ждали его на поле дипломатии. На Фёдора Головина легла вся черновая работа по подготовке «Великого посольства». В 1697–1698 гг. оно посетило с дипломатическими и познавательными целями несколько стран Западной Европы. Первым послом значился искушённый в европейском этикете щёголь Лефорт, швейцарец на русской службе, владевший, по дошедшим до нас данным, шестью языками: немецким, французским, латинским, голландским, английским; наконец, русским[168]. (Примечательно, что, живя в России с 1675 г., по-русски он писал латинскими буквами и к тому же косноязычно. Впрочем, не отличался грамотностью и сам Пётр, чего же требовать от его иноземного любимца?!) Обычаев и правил московской дипломатии Франц Яковлевич не знал, и его функции в посольстве оставались чисто представительскими. Головин был вторым полномочным послом, но фактически являлся главным исполнителем воли Петра, подлинного руководителя миссии, вёл вместе с ним самые доверительные переговоры, нанимал на русскую службу иностранных специалистов.

(Он и в дальнейшем покровительствовал выходцам из чужих краёв. Лучше других понимал, что без их познаний и навыков не обойтись? Или помнил, как давным-давно его пращура-эмигранта приютила московская земля? Скорее всего, и то и другое.)

«И советом, и мужеством». Так переводится с латыни девиз «Et consilio et robore» на фамильном гербе нашего героя. Этот герб и портрет Ф. А. Головина украсили серебряную медаль, которую в честь отличившегося дипломата приказал выбить Пётр I по возвращении посольства в Россию. Прежде здесь никто не удостаивался подобной именной награды.

В ноябре 1698 г. царь учредил первый российский орден – святого апостола Андрея Первозванного. А в следующем году, 10 марта, боярин Фёдор Алексеевич Головин стал первым его кавалером, то есть рыцарем (см. ниже). Символично, что знаки ордена: косой крест и восьмиконечную звезду с девизом «За веру и верность» – Пётр возложил на Головина за день до похорон скончавшегося от лихорадки Лефорта[169], тем самым дав понять, кто занимает опустевшее место у трона.

Стоит подчеркнуть, что Фёдор Алексеевич не просто открыл счёт рыцарям ордена св. Андрея Первозванного: как первый его кавалер он стал главой капитула, и теперь уже из его рук должны были принимать орденские знаки новые посвящаемые (другое дело, что правило это не всегда выполнялось). О том, какое значение Пётр придавал первому российскому ордену, говорит неспешность последующих посвящений в его рыцари. Только через год после Головина этой чести удостоился за «тринадцатилетние успехи над крымцами» украинский гетман Иван Степанович Мазепа (в ту пору союзник Петра, впоследствии царю изменивший). Третьим знаки ордена получил в 1702 г. генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев – за победу над шведами под Эрестфером. Усыпанный алмазами крест на золотой цепи привёз и вручил полководцу новый фаворит Петра Александр Данилович Меншиков. Сам государь «выдержал паузу» и стал лишь седьмым кавалером ордена – в 1703 г. как «бомбардир-капитан Петр Михайлов за храбрость и искусство», проявленные при захвате шведских кораблей флотилией из тридцати лодок. Вместе с ним за ту же операцию тем же отличием был отмечен «бомбардирский поручик» Меншиков. На сей раз, как и положено, знаки ордена вручил «храбрецам-искусникам» глава его капитула.

Что такое орден? Странный вопрос – разумеется, награда. Тогда почему человека, удостоенного ордена, именуют его кавалером? Даже если награждена женщина! Ведь «кавалер» в русском просторечии – ухажёр.

В европейские языки это слово вошло из итальянского, где cavaliere изначально означало «всадник», то есть рыцарь (от cavallo – «лошадь», что, в свою очередь, восходит к латинскому caballa; сравним русское «кобыла»). Уже в Италии слово cavaliere обрело второе, «галантное», значение. (Как впоследствии в России – слово «рыцарь», производное от немецкого Ritter – «всадник».)

Теперь вспомним еще одно (исторически главное) значение слова «орден». Так в средние века стала именоваться военно-монашеская организация, патроном которой провозглашался христианский святой – из наиболее чтимых. В пору крестовых походов принадлежать к духовно-рыцарскому ордену было смертельно опасно, но и весьма почётно. С XV в. европейские монархи начали учреждать светские ордена, подражавшие орденам духовно-рыцарским. В «просвещённые» времена роль орденов стала заметно иной, нежели в «тёмном» Средневековье. Посвящение в рыцари – кавалеры ордена – стало рассматриваться исключительно как награда.

Идеей учредить собственный орден Пётр загорелся, судя по всему, во время посещения Англии, где получил (и, к чести русского государя, отклонил) коварное предложение английского короля вступить в орден Подвязки (учреждённый ещё Эдуардом III в подражание легендарному королю Артуру с его рыцарями «Круглого стола»). Почему «коварное»? По уставу этого ордена тот, кого посвящали в его рыцари, давал обет служить королю не на жизнь, а на смерть…

Орден, который задумал Пётр, получил имя святого апостола Андрея Первозванного, покровителя России, а также мореплавания. Есть версия, что этот первый русский орден был создан во многом по подобию старинного шотландского ордена Чертополоха, о котором Пётр узнал также во время своего пребывания в Англии (святой Андрей считается и покровителем Шотландии).

Первый писаный проект устава ордена св. Андрея относится к 1720 г. В его составлении непосредственно участвовал Пётр I. В проекте, в частности, оговорены требования к кандидату в андреевские кавалеры. Он должен был носить высший дворянский титул (графский или княжеский), занимать первостатейную должность (сенатора, министра, посла «и прочих высоких достоинств») либо иметь генеральский или адмиральский чин. Ордена мог удостоиться также губернатор, который не менее десятка лет оказывал государю «полезные и верные услуги». Проект устава предусматривал и другие ограничения для будущего андреевского кавалера: отсутствие телесных недостатков, возраст не менее 25 лет и состояние, позволяющее «важность сего события (награждения. – А. В.) поддержать». Одновременно к ордену св. Андрея Первозванного могли принадлежать не более 12 человек «природных российских кавалеров» и (на тех же условиях) столько же иностранцев.[170]

Точно из рога изобилия сыплются на Головина звания и должности. В апреле 1699 г. он произведён в чин генерал-адмирала. С этого же времени возглавляет Посольский приказ, сменив Льва Кирилловича Нарышкина, дядю царя, – становится, по отзывам иностранцев, «первым министром». Датский посол в России Гейнс отмечал: «Это боярин с большими заслугами, таким его считают все в этой стране; царь ему более всего доверяет…»[171] Английский посол Витворт извещал своё правительство, что Головин «пользуется репутацией самого рассудительного и самого опытного из государственных людей» Российской державы[172].

Наряду с внешнеполитическим ведомством, в подчинении Головина ещё несколько правительственных учреждений: Малороссийский, Новгородский, Смоленский и Устюжский приказы, Галицкая четверть, Монетный двор, Оружейная палата, Ямской приказ и вновь организованный Военно-морской; позже Фёдор Алексеевич станет также начальником Навигацкой школы, готовившей первых русских морских офицеров. В 1700 г. в его ведение переходит Посольская походная канцелярия Петра. С началом Северной войны она превращается в главный дипломатический орган.

В этом же году Головин получает чин генерал-фельдмаршала и в качестве главнокомандующего ведёт новонабранную 45-тысячную армию к Нарве. От позора поражения в битве с Карлом XII его спасает неожиданное решение государя: передав командование герцогу фон Круи, наёмному военачальнику, только что принятому на русскую службу, Пётр отбывает из армии вместе с Головиным, который необходим царю для переговоров с турецким послом и польским королём Августом II.

В ту пору на Руси любой дееспособный дворянин был профессиональным военным. Командовать войсками Головин умел – будь то отряды казаков под Нерчинском и Селенгинском, потешные полки у Кожухова или экипажи боевых кораблей под Азовом. Но несравненно искуснее он вёл переговоры. Неоспорима его заслуга в том, что в первые, самые неудачные годы войны со Швецией, отмечал историк Д. Н. Бантыш-Каменский, «пределы России были обезопасены прочным миром с Портой Оттоманской (1700 г.), с Данией, Польшей и дружескими сношениями с прочими державами»[173].

Дипломатические усилия российского политика получили международное признание: 16 ноября 1702 г. союзник Петра австрийский император Леопольд I возвёл Головина – первого из россиян – в графское достоинство Священной Римской империи германской нации.

Небезуспешными были действия российского канцлера и по финансовому обеспечению Северной войны. Он ввёл гербовый сбор в России. Управляя Монетным двором, возобновил плавку найденной нерчинскими казаками серебряной руды и увеличил ежегодное выбивание серебряной монеты с 200–500 тыс. рублей в конце 1690-х гг. до 4,5 млн в 1702 г. (Другое дело, что с ростом наличного оборота уменьшалось процентное содержание серебра в монете, и деньги быстро обесценивались. Но кратковременный эффект был достигнут.)

Если придворный чин следовало выслужить (и потому выражение «старинный боярский род» не вполне корректно), то дворянский титул передавался от отца к детям. Так что три сына Головина тоже стали графами. Наиболее известен из них Николай Фёдорович, адмирал Российского флота и кавалер ордена Андрея Первозванного.

Царь – и его первый министр, который разделяет с государем весь груз ответственности за обновляемую державу, но письма к нему подписывает по старинке: «раб твой Фетка» (исследователи отмечают шутовской характер этой подписи: подобный неофициальный тон позволяли себе только люди «ближнего круга», составлявшие так называемую «компанию» Петра; но в каждой шутке есть доля шутки).

Они разительно отличались друг от друга – и внешностью, и темпераментом. Один – долговязый; подвижен, вспыльчив. По классификации Гиппократа – холерик. Другой – невысокий, полный; сдержан в проявлениях чувств. Типичный флегматик…[174] Думаю, немало резких заявлений Петра Алексеевича своевременно и тактично смягчил Фёдор Алексеевич. Они прекрасно дополняли друг друга.

Всякий, кто входил в ближайшее окружение государя, становился непременным участником царских «шумств», как иносказательно именовал свои кутежи сам Пётр. Но даже в пьяных компаниях Головин сохранял достоинство. Иоанн-Георг Корб, секретарь австрийского посольства в Москве, в дневниковой записи об одном из таких пиров отметил, что среди присутствующих на нём «московитов нашлось несколько гостей, которых выгодно выделял от прочих их вполне скромный разговор с государем, свидетельствовавший об их высоких душевных качествах». В числе благовоспитанных сотрапезников царя Корб назвал Ф. А. Головина, который «отличался… зрелой обдуманностью в решениях».[175]

…Излишняя полнота при кабинетной работе, изматывающие поездки, бессонные ночи, вынужденные возлияния… В конце концов и этот невозмутимый двужильный крепыш надорвался. Умер он, как и многие другие сподвижники Петра, не в домашней постели. В конце июня 1706 г. царь, ожидая шведского вторжения, отбыл укреплять Киев и вызвал туда Головина. Тот отправился в путь, но доехал только до Глухова, где занемог и, проболев несколько дней, 2 августа скончался. Письмо с известием о смерти друга и соратника царь подписал так: «печали исполненный Петр»[176].

Его имя основательно подзабыто. Услышав о Фёдоре Алексеевиче Головине, собеседник по инерции понимающе кивает, а затем осторожно уточняет, о ком, собственно, речь. Почему так? Видимо, потому, что Головин ушёл из жизни прежде, чем прозвучали фанфары главных петровских побед. Героями «преславных викторий» Петра Великого, новыми кавалерами учреждённых им орденов стали другие. Их имена повторялись чаще – и в памяти потомков запечатлелись чётче. И все-таки первым рыцарем царя Петра, первым кавалером первого российского ордена был Фёдор Алексеевич Головин.

Он жил на стыке эпох; его собственная судьба во многом и стала таким стыком…

Наши университеты

В одной из социальных сетей некая просвещённая дама, донельзя обиженная отечественной «вековой отсталостью», написала: «Что мы хотим, если первый университет в Европе появился на 300 лет раньше, чем в России?»

Не в новинку в речах либералов-западников этот хлёсткий, как плеть, довод. А что возразишь? Первое в российской столице высшее учебное заведение – Академический университет – основал в 1724 г. в составе Петербургской Академии наук Пётр I. Тремя десятилетиями позже, в правление дочери его Елизаветы, университет в Москве создал М. В. Ломоносов. А первая в западном мире высшая (юридическая) школа, основанная в итальянском городе Болонье в 1088 г., официальный статус университета обрела в 1158-м. Соответствующую хартию обнародовал не кто иной, как Фридрих I Барбаросса, император Священной Римской империи, современник Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо. Так что ошиблась либеральная дама: разница – даже не 300 лет, а без малого шесть веков!

Только вот ведь какая штука… Да, после Болонского университета в Европе вскоре появились и другие: в Англии, Франции, Испании, в той же Италии – в её вольнолюбивых городах-государствах. И всё же в Средние века в западном мире далеко не в каждой стране имелась высшая школа. Но государства Запада, в которых университетов не было, никто не называет «отсталыми». Опять двойные стандарты?

Посмотрим, как обстояли дела в мире восточном. Оказывается, в нём первый университет был учреждён на шесть с половиной столетий раньше Болонского – в 425 г.! Его открыли для обучения молодых людей философии, риторике и праву в Константинополе, Новом Риме, по указу византийского императора Феодосия II. В 855 или 856 г. на базе этого университета в столице Византии – «Греческом царстве» – была основана Магнаврская высшая школа, которую возглавил один из выдающихся мыслителей Средневековья Лев Математик, учёный-энциклопедист. В ней преподавали грамматику, риторику и философию, а также естественные науки – арифметику, геометрию, музыку, которая признавалась одной из математических дисциплин, и астрономию.

Об уровне преподавания в Магнаврской школе красноречиво свидетельствуют следующие факты. Её выпускником был Константин Философ, более известный под монашеским именем Кирилл. Он и его старший брат Мефодий создали славянскую азбуку и литературный славянский язык, почитаются как святые равноапостольные первоучители словенские. Стажировку в Магнаврской высшей школе проходили профессора Парижского университета, основанного в 1215 г., и учёные из Багдада.

С конца X в., приняв христианство восточного обряда в качестве государственной религии, Русская земля стала принадлежать к восточному православному миру как минимум в духовном плане. Шире – в общекультурном. А значит, и в общеобразовательном. На Русь устремились из Восточной Римской империи священнослужители и книжники, в том числе ученики и продолжатели дела Кирилла и Мефодия. Они и стали первыми просветителями восточного славянства, на основе которого благодаря единой вере и крепкой политической власти сформировалась русская народность.

В летописях упоминаются общеобразовательные школы – «училища» – в городах Руси. О едва ли не поголовной грамотности населения свидетельствуют средневековые берестяные грамоты – деловые записки и личные послания людей самых разных сословий. (То, что сохранились эти грамоты большей частью в Новгороде и его окрестностях, – «заслуга» местного грунта, настолько насыщенного влагой, что в нём, лишённая доступа кислорода, не разлагается органика. В других русских городах и весях многие древние берестяные письма истлели. Но не все.[177])

Будучи частью восточного мира с духовным центром в Царьграде, Русь, крупнейшие города которой быстро обзавелись «училищами», долгое время довольствовалась преподавателями, получившими высшее образование в Византии. Причём были это не только этнические греки, но и болгары, сербы, представители других народов, попавших в сферу византийской ойкумены. Да и русские люди (ромеи по давней привычке называли их «скифами», или «тавроскифами») тоже обучались в «Греческом царстве», о чём сохранились свидетельства ромейских историографов.

После падения Византии в 1453 г. этот источник просветительства иссяк, и новым образовательным центром стала для русских людей учреждённая в 1632 г. Киево-Могилянская коллегия. Ещё раньше, в 1576 г., была основана Острожская славяно-греко-латинская школа. Она именовалась академией, но фактически являлась университетом. В числе её выпускников автор знаменитой «Грамматики» Мелетий Смотрицкий. К сожалению, в 1636 г. Острожская академия была упразднена.

Лев Математик (Лев Философ, ок. 790 – ок. 870) – византийский математик и механик, архиепископ Фессалоник в 840–843 гг. Инициатор основания и первый ректор Магнаврской высшей школы в Константинополе

В 1654 г. Левобережная Малороссия перешла под протекторат Москвы. Вместе с Киевом Россия обрела его высшую школу – Киево-Могилянскую коллегию (с 1701 г. – академия). Выдающийся поэт, драматург и просветитель Симеон Полоцкий, ставший воспитателем старших детей царя Алексея Михайловича Тишайшего, и не менее славный писатель, церковный и общественный деятель Феофан Прокопович, сподвижник Петра I Алексеевича, – выпускники этой академии. Она оставалась крупнейшим общеобразовательным центром России вплоть до основания Эллино-греческой академии в Москве (1687 г.; с 1775 г. – Славяно-греко-латинская академия), Академического университета в Санкт-Петербурге (1724 г.) и Московского университета (1755 г.).

Русский мир всегда имел свою высшую школу: сначала в Константинополе, столице единоверной Византии, крёстной матери Руси, затем в Киеве, «матери городов русских», и наконец в северных своих столицах. О каком культурном отставании России от Запада может идти речь?

Примечания

1

Українські народні та авторські пісні: форум. URL: www.pisni.org.ua/forum.php?ntid=1391&start=1.

2

Костомаров Н. И. Славянская мифология. Киев, 1847. С. 41. В античных мифах Артемида обычно предстаёт как покровительница охоты, но это лишь одна из её ролей. «Артемида – источник изобилия: Повелительница дикой природы и Мать всех диких зверей, управляющая всей природой» (Кэмпбелл Дж. Богини: тайны женской божественной сущности. СПб., 2022. С. 195–196).

3

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1980. С. 599.

4

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. Т. 1. С. 35; М., 1913. Т. 2. С. 295.

5

См.: Знойко О. П. Міфи Київської землі та події стародавні. Киев, 1989. (По-украински имя автора Олександр.)

6

Сайт АО «НИИхиммаш». URL: http://www.niichimmash.ru/about/story/2_7_theoretical_division_in_19/ (дата обращения: 26.12.2022).

7

Горелик Г. Е. Как Клим Ворошилов не спас советскую физику // Знание – сила. 1998. № 1. С. 122–130.

8

См. также: Знойко А. П. Следы на небесной карте // Техника – молодежи. 1984. № 3. С. 46–48.

9

См.: Индоевропейский праязык. Этимологический сайт Игоря Гаршина. URL: http://www.proto-indo-european.ru/ (дата обращения: 26.12.2022).

10

Семереньи О. Введение в сравнительное языкознание. М., 2002. С. 236.

11

Beekes R. S. P. Comparative Indo-European linguistics: an introduction. Amsterdam – Philadelphia, 2011. P. 234.

12

Meier-Brugger M. Indo-European Linguistics. Berlin – New York, 2003. P. 181.

13

УНИАН: Руслана пообещала сделать всех счастливыми // Севастопольская газета. 2004. № 21.

14

Владышевская Т. Ф. Музыкальная культура Древней Руси. М., 2006. С. 26.

15

Петровцій И. Ю. Уд кого прийшляк Машкін украв співанкы… URL: http://gafya.narod.ru/knugastat2.htm (дата обращения: 26.12.2022).

16

«В 431 г. совет города Эфеса официально объявил, что Дева Мария – это истинная Богоматерь – теотокос. К началу XIII в. все соборы стали прославлять ее. Она стала посредницей, единственной, кто мог обращаться к Христу напрямую… Ей не поклоняются, ее почитают; она – почти Богиня, но не совсем божество. Однако ее тоже считают Спасительницей» (Кэмпбелл Дж. Богини: тайны женской божественной сущности. СПб., 2022. С. 363–364).

17

Введение христианства на Руси. М., 1987. С. 271.

18

Интернет-газета «Столетие». URL: https://www.stoletie.ru/slavyan-skoe_pole/chudo_bliz_kijeva_580.htm (дата обращения: 26.12.2022).

19

Подробнее см.: Туряниця Ю. Перервана пісня Михайла Машкіна // Газета «Ужгород». 2010. № 2 (574).

20

См., например: Логинов С. Какой ужас! (Предисловие к сб. рассказов) // На языке мертвых. М., 2000. С. 5–14. Попутно – замечание насчет экранизации гоголевской повести. Картину, снятую в 1967 г., нередко упоминают как единственный советский фильм ужасов. Меж тем киношный Вий не страшен, скорее, нелеп. В своих мемуарах режиссер Константин Ершов посетовал: то, что задумывалось, реализовать не удалось. «Первоначально Вий должен был быть невысокого роста, карлик с огромной нечеловеческой силой, продирающийся наружу, из-под земли, с треском взламывающий пол. Сначала слышатся глухие подземные толчки, удары, затем треск разламываемого пола, и, наконец, появляется снизу Вий. Такова была идея. Затем постепенно Вий был превращен в мягкую игрушку с глазами-блестками… К замыслу, поняли мы тогда, нужно тоже продираться с невероятными усилиями, взламывая пол, кровавя пальцы, а иначе – бессмысленно, иначе – бука, елочная игрушка из фольги» (Ершов К. Рисунки на полях старых конспектов // Искусство кино, 1984. Цит. по интернет-публикации: «Торжествовал жанр чистой сказки». Разные взгляды на экранизацию «Вия». URL: https://chapaev.media/articles/11939 (дата обращения: 26.12.2022).

21

Детальная реконструкция первообразов человеческой психики и мифологии, явленных в произведениях Н. В. Гоголя, в том числе в повести «Вий», содержится в работе: Иваницкий А. И. Архетипы Гоголя // Литературные архетипы и универсалии. М., 2001. С. 248–292.

22

Вересаев В. В. Как работал Гоголь. М., 1934. С. 64.

23

Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996. С. 111–112.

24

Малинин А. М. Латинско-русский словарь. М., 1961. С. 83.

25

Здесь и далее текст повести «Вий» цит. по изданию: Гоголь Н. В. Избранные сочинения. В 2 т. Т. 1. М., 1984.

26

Е. М. Мелетинский обратил внимание на мотив «сиротства» Хомы, но трактовал иначе: «Хома Брут не знает своих родителей. В этом пункте древнейший архетип “сироты” и “одинокого героя” как первопредка… давно уже вытеснен квазиэпическим представлением о потере отъединённым героем связей с почвой…» (Мелетинский Е. М. Р. Ф. Штейн. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Вий».

27

Хтонические боги (от греч. χθων́ – земля, почва) – божества земли и подземного мира. В народных верованиях играли значительную роль. Трансформация архетипов в русской классической литературе (Космос и Хаос, герой и антигерой) // Литературные архетипы и универсалии. М., 2001. С. 159).

28

Подробнее о месте Вия в мифологии восточных славян, а также о некоторых параллелях его образу в мифах других этносов см.: Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 1. М., 1987. С. 235–236; Русская фантастическая проза эпохи романтизма (1820–1840 гг.) / Сост. Виролайнен М. Н. и др. Л., 1991 (текст опубликованной в этом сборнике статьи М. Н. Виролайнен и О. Г. Дилакторской о фантастических произведениях Гоголя воспроизведён также на сайте «Русская фантастика». URL: http://www.rusf.ru/rsf-XIX/gogol.htm (дата обращения: 26.12.2022); Волошина Т. А., Астапов С. Н. Языческая мифология славян. Ростов-на-Дону, 1996. С. 187–190.

29

Волошина Т. А., Астапов С. Н. Указ. соч. С. 189.

30

Большая энциклопедия «Кирилла и Мефодия». М., 2000. Комплект эл. опт. дисков (CD-ROM).

31

О маловерии Хомы свидетельствует и лихорадочно рисуемый им обережной круг – атрибут языческой магии. «В гоголевском “Вие” главный герой сражался с силами тьмы… И секретом его спасения был круг, который он рисовал на полу. В этот круг не могли прорваться демоны и чудовища. Это был магический круг! А его магическая сущность заключалась в том, что у человека, а не у Бога оказывается секрет, используя который он может защитить себя от проблем всяческого рода…» (Мохненко Г. В. Казнить нельзя, помиловать! Глава 5. Цит. по интернет-публикации. URL: http://cityofgod.org/li-brary/texts/mokh205.htm (дата обращения: 26.12.2022).

32

Людям искусства подчас приходится переступать этот круг. Сладок ли хлеб того, кто по роду профессиональной деятельности вынужден будить в себе монстра, вживаясь в образ носителя зла? Известны случаи, когда актёры отказывались играть нелюдь и нежить. А некоторые исполнители «нечестивых» ролей по прошествии времени раскаивались в том, что их сыграли. Так, Наталья Варлей, исполнившая в кинофильме «Вий» роль панночки-ведьмы, после съёмок серьёзно заболела (для сравнения: Линда Блэр, сыгравшая ведьму в «Экзорцисте» Уильяма Фридкина, попала в больницу с тяжёлым психическим расстройством). Впоследствии Варлей призналась: «За эту роль я уже покаялась, получила в церкви прощение и твёрдо уверена, что нельзя заглядывать туда, куда смертным вход воспрещён» (Романенкова Е., Алексеева Т. Смертельное кино // Теленеделя. 2000.№ 7. Цит. по интернет-публикации «Игра в смерть приводит к смерти». URL: http://zapiski-rep.sitecity.ru/ltext_1112152723.phtml?p_ident=ltext_1112152723.p_1612014853 (дата обращения: 26.12.2022).

33

Подробнее см.: Женевский Владислав. Хоррор в русской литературе (часть I) // DARKER. 2012. № 9. URL: http://darkermagazine.ru/page/horror-v-russkoj-literature-chast-i (дата обращения: 26.12.2022).

34

О месте этого произведения в отечественной словесности см.: Шпилевая Г. А. Динамика прозы Н. А. Некрасова: художественный метод и стиль, жанр и межродовые отношения. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. Воронеж, 2006. URL: http://cheloveknauka.com/dinamika-prozy-n-a-nekrasova-hudozhestvennyy-metod-i-stil-zhanr-i-mezhrodovye-otnosheniya.

35

Здесь и далее стихотворения цит. по изданию: Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах. Том второй. Стихотворения 1855–1866 гг. Л., 1981.

36

Бекмамбетов Тимур. Весь Голливуд – это потомки выходцев из России / Интервью // Известия. 2016, 8 сентября.

37

Здесь и далее текст поэмы цит. по изданию: Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в пятнадцати томах. Том четвертый. Поэмы 1855–1877 гг. Л., 1982.

38

Кино: Энциклопедический словарь. М., 1987. С. 450. Цит. с заменой сокращений слов на их полную форму.

39

Сапогов В. А. Анализ художественного произведения: Поэма Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос». Пособие по спецкурсу. Ярославль, 1980. С. 44–45.

40

Ромащенко С. А., Жиличев П. Е. О морозе, смерти и «заколдованном сне» (коннотативный объем ключевого эпизода поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос») // Новосибирский государственный педагогический университет. Сибирский филологический журнал. 2015. № 3.

41

Комиссаров Алексей. Четвёртая промышленная революция // Ведомости. № 3938 (14 октября 2015).

42

Так называли Льва Троцкого. В 1940 г. в Мексике его смертельно ранил ударом альпинистского ледоруба агент НКВД Рамон Меркадер.

43

«Father Almighty, I yield to thee thankings that thou hast suffered me to come to this glory, beseeching thee to pardon them that pursue me. And I beseech thee, good Lord, that of thy abundant grace, thou wilt grant unto all them that write my passion, read it or hear, and to them that remember me, that they may deserve to have plain remission and forgiveness of all their sins. And also, good Lord, if any woman with child travailing in any place, call on me that thou wilt keep her from peril, and that the child may be delivered from her belly without any hurt of his members» (глава 93 «Золотой легенды» Иакова Ворагинского, переведённая Уильямом Кэкстоном в 1483 г. URL: https://www.christianiconography.info/gold-enLegend/margaret.htm, дата обращения: 26.12.2022).

44

В их числе такие широко известные на Руси святые, как Варвара Илиопольская, Георгий Победоносец, Екатерина Александрийская, целитель Пантелеимон и Христофор Песьеглавец.

45

Святая мученица Марина. Интернет-портал «Православие.Ру». URL: https://pravoslavie.ru/55131.html (дата обращения: 26.12.2022).

46

Там же. Примечание 3.

47

Там же.

48

Марк Аврелий Валерий Клавдий (в римской историографии более известен как Клавдий II Готский) – римский император, правивший в 268–270 гг.

49

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан – римский император, правивший в 284–305 гг. В 303 г. начал гонения на христиан.

50

Цит. по изданию: Гёте Иоганн. Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Фауст. М., 1976.

51

Левина Л. М. К вопросу о прототипах образа Гретхен в «Фаусте» Гёте. Гётевские чтения. М., 1997. C. 270.

52

«– Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива, что вступила с ним в сделку! О, дьявол, дьявол! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой» (Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита. Глава 30).

53

Энциклопедия холодного оружия (CD-ROM). М., 1997. Аль-Фараби (870–950) – арабский мыслитель турецкого происхождения, последователь Платона и Аристотеля, снискавший известность не только философскими сочинениями, но и первым в исламском мире трактатом о классификации наук.

54

Сказания о нартах. Пер. с осет. Георгия Тедеева. Цит. по электронной версии. URL: http://iso.www.citycat.rU/daryal/1998/4/skaza-nie_o_nartah.html.

55

Цит. по: Гуревич Ю. Г. Загадка булатного узора. М., 1985. С. 149–150.

56

Штейнберг А. С. Репортаж из мира сплавов. М., 1989. С. 214.

57

Аносов П. П. Описание нового способа закалки стали в сгущенном воздухе // Горный журнал. 1827. Кн. 8.

58

См.: Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. M., 1948.

59

Семерак Г., Богман К. Художественная ковка и слесарное искусство. Пер. с чеш. М., 1982. С. 194.

60

Повель Л., Бержье Ж. Утро магов. Пер. с фр. Киев, 1994. Цит. по электронной версии. URL: https://lib.rmvoz.ru/bigzal/utro_magov (дата обращения: 26.12.2022).

61

Гуревич Ю. Г. Загадка булатного узора. M., 1985. С.150–151.

62

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 164.

63

Там же. С. 167.

64

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. C. 74.

65

Ригведа. Пер. Т. Я. Елизаренковой. Электронная версия. URL: https://www.slavmir.tv/upload/iblock/a7a/Rigveda.pdf (дата обращения: 26.12.2022).

66

Фрейденберг О. М. Указ. соч. С. 201.

67

Гуревич Ю. Г. Указ. соч. С. 16–17.

68

Лихачёв Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М., Л., 1947. С. 114–131.

69

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.

70

Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв., 1940. Цит. по переизданию: СПб, 1996. С. 61.

71

Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1967. С. 51.

72

Гимон Т. В. Для чего писались русские летописи? // Журнал «ФИПП». М., 1998. № 1 (2). С. 8–16.

73

Данилевский И. Н. Повесть временных лет. Герменевтические основы источниковедения летописных текстов. М., 2004. С. 272–273.

74

Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. СПб., 1996. (Перепечатка издания 1940 г.) С. 108–109, 119.

75

В этом, в частности, убеждает редакторская правка, уточняющая роль младшего Юрьевича в событиях 1174–1177 гг. Там же. С. 126, 134.

76

См.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963.

77

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1997. (Репринт издания 1926–1928 гг.) Стб. 380–381.

78

Там же. Стб. 401.

79

Там же. Стб. 403.

80

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 422.

81

Здесь имеется в виду «Русская земля» в узком смысле – Среднее Поднепровье, на владения в котором Всеволод претендовал, будучи внуком Владимира Мономаха, о чём напоминает летописец, и сыном Юрия Долгорукого: оба княжили в Киеве, оба имели волости в Южной Руси.

82

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 429.

83

Здесь топоним «Русская земля» применён в расширительном смысле – как название державы Рюриковичей в целом.

84

Там же. Стб. 361.

85

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. СПб., 1998. (Репринт издания 1908 г.) Стб. 683.

86

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 695.

87

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950. С. 246.

88

Там же. C. 250. (Сведения об этом событии помещены в статье 1210 г.)

89

Там же.

90

По другой версии, оспариваемой большинством историков, Васса – вторая жена Александра Невского. Подробнее см.: Сиренов А. В. Источники XVI века о браках Александра Невского // Богослов. ру: научный богословский портал. URL: https://bogoslov.ru/article/6170763 (дата обращения: 26.12.2022).

91

Использована информация из книги: Русская Православная Церковь. Монастыри: Энциклопедический справочник. М., 2001. С. 98–99; из интернет-ресурса «Монастырский вестник» – URL: https://monasterium.ru/monastyri/monastery/svyato-uspenskiy-knyag-inin-zhenskiy-monastyr-goroda-vladimira-/ (дата обращения: 26.12.2022); из ряда других сетевых ресурсов.

92

Вершинский А. Н. Родоначальница владимирской династии – кто она? К вопросу о происхождении благоверной великой княгини Марии Всеволожей // Материалы XXII Межрегиональной краеведческой конференции (21 апреля 2017 г.). Владимир, 2017. С. 533–540.

93

ПСРЛ. Т. 1. Л., 1926–1928. Стб. 424.

94

Подробнее см.: Штырков С. А. «Аланская княжна, княгиня Владимирская»: Мария Ясыня, русско-осетинские связи и консервативные семейные ценности // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2016. № 2. С. 13–37.

95

Информационно-аналитическая служба «Русская народная линия». 14.11.2014. URL: http://ruskline.ru/news_rl/2014/11/14/v_ramkah_vrns_proshli_obwestvennonauchnye_chteniya_pamyati_svyatoj_marii_yasyni (дата обращения: 26.12.2022).

96

Сайт Патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства. URL: http://pk-semya.ru/xkhiii-rozhdest-venskie-chteniya-2015/item/2142-xxiii-rozhdestvenskie-chteniya-kon-ferentsiya-svyatye-russkie-knyagini-v-istorii-otechestva-ot-ravnoapos-tolnoj-olgi-do-prepodobnomuchenitsy-elisavety.html (дата обращения: 26.12.2022).

97

Казаков А. А. К вопросу о происхождении Марии Шварновны, супруги великого князя Всеволода Большое Гнездо // Историческое обозрение. Вып. 16. М., 2015. С. 8–25.

98

От Чернигова до Москвы жён Михалка и Всеволода сопровождал сын черниговского князя Святослава Олег. См.: ПСРЛ. Т. 2. М., 2001. Стб. 602.

99

Лаврентьевская летопись сообщает об этом под 6713 мартовским годом. См.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 424; Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 88.

100

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 625.

101

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 416–417.

102

ПСРЛ. Т. 3. М., Л., 1950. С. 468.

103

ПСРЛ. Т. 15. СПб., 1863. Стб. 290, 301.

104

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 335–336.

105

Там же. Стб. 527.

106

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 376.

107

ПСРЛ. Т. 9. СПб., 1862. С. 233.

108

Подробнее см.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 376–378.

109

Sanskrit Dictionary. URL: https://www.sanskritdictionary.com/?q=su-var%E1%B9%87a (дата обращения: 26.12.2022).

110

Кусаева З. К. К вопросу этимологии и этнической атрибуции ономастических форм Шварн/Кшварн/Кшеварн // Великая княгиня владимирская Мария Ясыня в русской истории: коллективная монография / Институт российской истории РАН и др. М.; Владикавказ, 2019. С. 101–105.

111

«…Ясы Кавказскiе и Донскiе, бывъ издревле Христiане, еще и 1453 года составляли Епархiю, зависимую отъ Патрiаршества Цареградскаго… Свѣетильникъ Вѣры Евангельской угасъ в Осетiи, в Зихiи или въ Кубанской Чехiи, въ Апхазiи и другихъ странахъ Кавказа, съ паденiем Имперiи Восточной» (Бутков П. Г. О браках князей русских с грузинками и ясынями, в XII веке // Северный архив. 1825. № IV. С. 328–329).

112

Дадианова Т. В. О Марии-Ясыне – великой просветительнице земли Русской // Ярославская культура. 2004. № 1–2 (21–22).

113

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 291.

114

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284.

115

Морозова Л. Е. Великие и неизвестные женщины Древней Руси. М., 2009. С. 432–483, 549–551.

116

Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 454.

117

К тому времени, когда был опубликован мой доклад, такие исследования уже провели; их результаты обнародовали в 2019 г. – в коллективной монографии «Великая княгиня владимирская Мария Ясыня в русской истории».

118

Аркосолий – арочная ниша над захоронением.

119

Подробно об исследовании: Боруцкая С. Б., Васильев С. В., Лореил О., Никитин С. А., Панова Т. Д., Фризен С. Ю. Комплексное исследование (судебно-медицинское, антропологическое, генетическое) останков из Свято-Успенского Княгинина женского монастыря г. Владимира // Великая княгиня владимирская Мария Ясыня в русской истории… С. 181–215.

120

Окончательный ответ на вопрос, действительно ли Марии Всеволожей принадлежат изученные останки старшей женщины, даст сопоставление генетических данных этих останков и ДНК прямых потомков княгини. Подробнее см.: Добровольская М. В. Княгиня Мария, супруга великого князя Всеволода Юрьевича. Антропологическая идентификация: вопросы // Великая княгиня владимирская Мария Ясыня в русской истории… С. 216–226.

121

Там же. С. 215.

122

Козин С. А. Сокровенное сказание. М. – Л., 1941.

123

Иваницкий В. Чингисхан-завоеватель: океан зла // Знание – сила. 2008. № 12.

124

ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 522.

125

История народов Северного Кавказа с древнейших времён до конца XVIII в. М., 1988. С. 144–151.

126

В частности, сын Андрея Боголюбского Юрий был женат на грузинской царице Тамаре, а ясыня (аланка) Мария Шварновна стала супругой Всеволода Большое Гнездо и матерью многочисленного потомства. Подробнее см.: Бутков П. Г. О браках князей русских с грузинками и ясынями, в XII веке // Северный архив. 1825. № IV. С. 328–329.

127

Киракос Гандзакеци. История Армении. М., 1976. С. 238.

128

См.: Арсланова А. А. Причины войн Улуса Джучи с Хулагуидским Ираном // Нижнее Поволжье и Исламская Республика Иран. Исторические, культурные, политические и экономические связи. Материалы науч. конф. Саратов, 2004. С. 41–56; Рашид ад-Дин. Рассказ о происшествии разногласий между Хулагу-ханом и Беркеем… // Сборник летописей. М., Л., 1946. Т. 3. С. 58–60.

129

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1997 (репринт издания 1926–1928 гг.). Стб. 476.

130

ПСРЛ. Т. 37. Устюжские и вологодские летописи XVI–XVIII вв. С. 30.

131

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 1950. С. 83.

132

Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра // Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 436.

133

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись… С. 83.

134

Сморжевских-Смирнова М. А. Перенесение мощей Александра Невского: «водный путь» в имперском церемониале // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. VII (Новая серия): К 80-летию со дня рождения Зары Григорьевны Минц; К 85-летию со дня рождения Юрия Михайловича Лотмана. Тарту, 2009. С. 38–59.

135

Повесть о житии… С. 436.

136

Кучкин В. А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников (XIII – первая четверть XIV в.) // Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн. М., 1990. Вып. 1. С. 14–21.

137

Конявская Е. Л. Образ Александра Невского в ранних летописях // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 2 (36). С. 55.

138

Кудрявцев А. А. Дербент – древнейший город России. Махачкала, 2015. С. 141–142.

139

Там же. С. 144.

140

Мансикка В. Житие Александра Невского: разбор редакций и текст. СПб., 1913. Приложение: текст. С. 46.

141

Подробнее см.: Вершинский А. Н. Русская Александрия. Средневековая Русь и Александр Невский. СПб., 2008. С. 40–47.

142

О причинах похода и мотивах участия в нём русских князей: Нарожный Е. Н. Русско-ордынский поход против «Славного ясского города Дедякова» в контексте политической обстановки на Северном Кавказе // Золотоордынская цивилизация. Сб. статей. Выпуск 2. Казань, 2009. С. 154–162.

143

ПСРЛ. Т. 18. Издание 1-е. Симеоновская летопись. СПб., 1913. С. 75.

144

См.: Соловьев С. М. Сочинения. В 18 кн. Книга VII. История России с древнейших времен. Т. 13–14. М., 1991. С. 422; Богданов А. П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989. С. 218.

145

См. примечания к публикации записок Ф. де ла Невилля в кн.: Де ла Невилль. Записки о Московии. М., 1996. С. 231–232.

146

Де ла Невилль. Указ. соч. С. 160.

147

Там же. С. 159.

148

См.: Хьюз Л. Царевна Софья. СПб., 2001. С. 326.

149

Богданов А. П. Указ. соч. С. 198.

150

Хьюз Л. Указ. соч. С. 286.

151

Письма цит. по: Хьюз Л. Указ. соч. С. 284–286.

152

Подробнее о панегириках Софье Алексеевне см.: Богданов А. П. Царевна Богом данной Премудрости // Наука и религия. 1993. № 8. С. 56–61.

153

Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. 2. 1686–1691. М., 1972. С. 357–360, 787.

154

Богданов А. П. Указ. соч. С. 228.

155

Цит. по: Лавров А. С. Регентство царевны Софьи Алексеевны. М., 1999. С. 164.

156

Там же. С. 157–159.

157

Цит. по: Хьюз Л. Указ. соч. С. 297.

158

О жизни В. В. Голицына в ссылке см.: Воскобойникова Н. П. К биографии В. В. Голицына // Архив русской истории. Вып. 6. М., 1995. С. 126–152.

159

Андреев А. Р. История Крыма. М., 1997. С. 94.

160

Перхавко В. Б. «Купеческий» предок царя Михаила Феодоровича // Московский журнал «История государства Российского». 2003. № 8. URL: https://mosjour.ru/2017062559/ (дата обращения: 26.12.2022).

161

Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. СПб., 1840. С. 1.

162

Демидова Н. Ф., Мясников В. С., Мороз И. Т. Комментарии к статейному списку Ф. А. Головина // Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. 2. 1686–1691. М., 1972. С. 762.

163

Там же. С. 764.

164

По преданию, царь Алексей Михайлович Тишайший перед смертью (1676 г.) завещал Фёдору Головину «хранить юнаго Царевича Петра, яко зеницу ока», и во время стрелецкого бунта 1682 г. именно Головин увёз будущего императора из Москвы в Троице-Сергиев монастырь (ныне Свято-Троицкая Сергиева лавра). См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 1–2.

165

В сентябре 1689 г. царевна Софья, её фаворит Василий Голицын и родственники Милославские были отстранены от власти, слабоумный царь Иван фактически отошёл от дел, и бразды правления при занятом «марсовыми потехами» юном царе Петре взяли в свои руки его мать Наталья Кирилловна, её брат Лев Кириллович Нарышкин и их сторонники.

166

Самойлов Н. А. Россия и Китай // Россия и Восток. СПб, 2000. Электронное издание Восточного факультета СпбГУ. URL: http://www.sn-pfrinc.newmail.ru/books/russia_orient/china.html.

167

Демидова Н. Ф., Мясников В. С., Мороз И. Т. Комментарии… С. 796.

168

Дипломатическое обеспечение Великого посольства (1697–1698 гг.). URL: https://idd.mid.ru/letopis-diplomaticeskoj-sluzby/-/asset_publisher/5H3VC9AbCsvL/content/diplomaticeskoe-obespecenie-velikogo-posol-stva-1697–1698-gg-?inheritRedirect=false (дата обращения: 26.12.2022).

169

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 4. М., 1948. С. 10–12.

170

Дуров В. А. Ордена России. М., 1993.

171

Богословский М. М. Указ. соч. С. 37.

172

Павленко Н. И. Петр Первый. М., 1975. С. 50.

173

Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С.22.

174

О наружности Ф. А. Головина можно судить по сохранившимся портретам, о характере и манерах – по беспристрастным свидетельствам очевидцев. Вот как, например, его описали иезуиты, посредничавшие на переговорах в Нерчинске с маньчжурской стороны. Томас Перейра: «Когда посол сел, он заполнил всё кресло, в разговоре он произвел впечатление человека искреннего… Он был остроумным и имел большой опыт в переговорах… Самообладание посла и полное отсутствие чего-либо показного делали его достойным своего положения». Франсуа Жербийон: «Сам Головин приятный невысокий полный человек. Держался он просто…» (Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. 2… С. 714, 751).

175

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Т. 3. М., 1946. С. 123.

176

Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 21.

177

«География чрезвычайно широка: грамоты найдены, помимо Великого Новгорода, в Старой Русе, Торжке, Пскове, Твери, Смоленске, Москве, Рязани, Вологде, Витебске, Мстиславле и Звенигороде Галицком» (Чагадаева О. А. «Не беспокойся: я сел в Коломне на ладью». О чем переписывались на бересте наши предки 1000 лет назад // Родина – федеральный выпуск. № 10 (1021). URL: https://rg.ru/2021/10/08/o-chem-perepisyvalis-na-bereste-nashi-predki-1000-let-nazad.html (дата обращения: 26.12.2022).

Content

Анатолий Вершинский
Не будите спящих демонов. Персонажи народных сказаний и герои реальной истории

I. Персонажи народных сказаний

Имя речной богини

Не будите спящих демонов

Леденящие душу картины. Русский классик у истоков жанра хоррор

Имя святой подвижницы

Уринотерапия для клинка и другие способы закалки

II. Герои реальной истории

Прямая, то есть подлинная, речь. Послания и публичные высказывания Всеволода Большое Гнездо

Родоначальница владимирской династии

Ось преткновения

«Каспийский путь» Владимирского князя. О русско-кавказских контактах во второй половине XIII в.

Некоронованный предшественник Петра

Первый кавалер первого российского ордена

Наши университеты

Примечания