Элисон Уэйр

Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы

Моему дорогому дяде, Рэнкину Лоримеру Уэйру, в ознаменование его девяностолетнего юбилея.

А также памяти его любимой жены Дороти Уэйр.

А также моему крестному сыну Дэвиду Джонатану Марстону, по случаю его двадцать первого дня рождения.

Вот и эти дела (говорил народ) – не что иное, как королевские игры, только играются они не на подмостках, а по большей части на эшафоте[1].

Сэр Томас Мор

При нем [Эдуарде IV] и ради него, когда он добывал венец, удерживал его, терял его и вновь отбивал его, пролилось больше английской крови, чем при двукратном завоевании Франции[2].

Сэр Томас Мор

Короли и королевы. Тайные истории

Alison Weir LANCASTER AND YORK. THE WAR OF ROSES Copyright © 1995 by Alison Weir All rights reserved

Перевод с английского Веры Ахтырской

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

Подбор иллюстраций Александра Сабурова

Карты и схемы выполнены Александром Сабуровым

В оформлении использованы иллюстрации © Shutterstock/fotodom/ и © iStock/Getty Images Plus/Уэйр Э.

© В. Н. Ахтырская, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®

Благодарность

Я, как обычно, хотела бы выразить признательность моему редактору Джилл Блэк за неоценимую помощь и поддержку, а сотруднику издательства «Джонатан Кейп» Паскалю Кэриссу – за кропотливую и вдумчивую работу над сложной рукописью. Я хотела бы также поблагодарить Кэти Аррингтон за великолепный подбор иллюстраций, а моего литературного агента Джулиана Александра – за то, что он постоянно ободрял и воодушевлял меня.

Кроме того, я хотела бы с благодарностью отметить помощь, которую оказал мне мой деверь, профессор Йоркского университета доктор Рональд Уэйр, определивший денежный эквивалент цен XV века в современном выражении. И наконец, я хотела бы еще раз сказать спасибо моему мужу, Рэнкину, моим детям, Джону и Кейт, и моим родителям, Дорин и Джеймсу Каллен, за проявленное ими терпение, неизменную помощь и восторженную увлеченность, с которыми они поддерживали меня на протяжении более двух лет.

Введение

Работая над своей последней книгой, «Принцы в Тауэре», я осознавала, что в каком-то смысле излагаю лишь половину истории. Я писала о финальной стадии конфликта, получившего весьма поэтическое название «Война роз» и длившегося более тридцати лет, с 1455 по 1487 год. На самом деле таких войн было две: первую Войну роз, которая продолжалась с 1455 по 1471 год, вели между собой королевские дома Ланкастеров и Йорков, а вторую, длившуюся с 1483 по 1487 год, – королевские дома Йорков и Тюдоров. Лишь слегка коснувшись первой на страницах «Принцев в Тауэре», детально описывающих вторую фазу вооруженного конфликта, я почувствовала, что уместным дополнением к ним послужил бы «приквел». Таким добавлением и стала эта книга, история Ланкастеров и Йорков и первой Войны роз.

На стадии предварительных исследований я изучила множество источников, как старинных, так и современных, и поняла, что почти все современные сосредоточиваются главным образом на практических и военных аспектах моей темы. Разумеется, в книге я затрону эти стороны событий, а иногда даже буду говорить о них довольно подробно, однако в первую очередь я стремилась показать «человеческое измерение» истории, изобразить как личностей тех, кто был вовлечен в конфликт, сконцентрироваться на главных участниках одной из наиболее любопытных и продолжительных междоусобных войн в английской истории.

В центре этого кровавого раздора между отдельными кланами находилась жалкая фигура психически неуравновешенного Генриха VI, неспособность которого управлять государством в сочетании с некоей умственной слабостью стала причиной политической нестабильности, недовольства в обществе и разногласий между вельможами-землевладельцами, а эти противоречия в конце концов привели к войне и ожесточенной борьбе за сам английский трон. Главным соперником Генриха выступал Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, которому по закону первородства, как понимали его в те дни, надлежало взойти на престол. После смерти герцога Йоркского его притязания на трон унаследовал его сын, сделавшийся королем Эдуардом IV, безжалостным, беспощадным и обаятельным; он-то и низвергнет в конечном счете дом Ланкастеров.

Кроме того, эта книга повествует об ожесточенной и упорной борьбе женщины за права собственного сына. Супруга Генриха, Маргарита Анжуйская, обвиненная врагами в том, что подложила в королевскую колыбель бастарда, взялась за оружие, отстаивая интересы дома Ланкастеров, и много лет, несмотря на, казалось бы, непреодолимые препятствия, сражалась за права мужа и ребенка. Ее позиция сама по себе не могла не вызывать удивления, ведь она была женщиной в грубом, склонном к насилию мужском мире, где большинство представительниц ее пола считались всего-навсего движимым имуществом, подобием товара, неспособным иметь никаких политических взглядов.

В живых картинах, изображающих историю предательств и кровопролитных столкновений, можно различить множество иных неповторимых человеческих лиц. Сын Маргариты, Эдвард Ланкастер, с детских лет привыкший к насилию, потрясал современников своей чудовищной, не по возрасту, жестокостью. Ричард Невилл, граф Уорик, «Уорик Творец Королей», был идеальным воплощением безмерно могущественного аристократа эпохи позднего Средневековья, который возводил на трон и свергал монархов, однако по большому счету хранил верность лишь самому себе и блюл лишь собственные интересы. Войны роз ознаменуют не только падение одной королевской династии, но и исчезновение вельмож, подобных Уорику.

Я пыталась показать членов королевских домов Ланкастеров и Йорков как реальных людей, наделенных личными, индивидуальными чертами, имеющих свои слабости, а не ограничиваться упоминанием их имен на разветвленном фамильном древе. Бофорты, незаконнорожденные потомки Джона Гонта[3], занимали положение принцев при дворе, а по слухам, обосновались даже в постели королевы. Тюдоры также состояли в весьма сомнительном родстве с королевским домом и, подобно Бофортам, неизменно поддерживали династию Ланкастеров, наследниками которой себя объявили. Вот перед нами короли: невротический, экстравагантный и расточительный Ричард II, узурпатор Генрих IV, царствование которого омрачали восстания и мучительные недуги, и не знающий жалости воин Генрих V, национальный герой, непродуманная внешняя политика которого обернулась катастрофой для его сына, Генриха VI. А вот перед нами королевы: элегантная и безнравственная Екатерина Валуа, после смерти своего супруга Генриха V нашедшая новую любовь – валлийского сквайра; Елизавета Вудвилл, под маской холодной красоты скрывавшая алчность и беспощадную жестокость. Кроме того, в нашей истории найдется место ярким, загадочным или трагическим фигурам: от печально известного Джека Кейда, возглавившего мятеж, до садиста Джона Типтофта, графа Вустерского, и от сонма могущественных лордов до нежных и слабых дочерей Уорика, Изабеллы и Анны Невилл, которым выпала несчастливая судьба. Все они так или иначе были вовлечены в описываемый конфликт. Перед нами и вправду история враждующих кланов, однако кланы эти состояли из конкретных людей, и именно они делают ее столь захватывающей и увлекательной.

Историю войн Алой и Белой розы неоднократно излагали множество ученых, но сегодня немодно придерживаться выдвинутой еще Тюдорами точки зрения, согласно которой причины этих вооруженных конфликтов следует искать в низложении Ричарда II, свершившемся более чем за пятьдесят лет до их начала. Впрочем, корни этого противостояния действительно можно проследить до указанных времен, а чтобы понять причины войн Алой и Белой розы и династический порядок наследования их главных участников, нам надо вернуться еще дальше в прошлое, в ту эпоху, когда Эдуард III, самый плодовитый из королей династии Плантагенетов, положил начало племени могущественных вельмож, состоявших в тесном родстве с английским правящим домом. Поэтому в этой книге повествуется не только о Войне Алой и Белой розы, но и о домах Ланкастеров и Йорков вплоть до 1471 года.

Источники, относящиеся к этому историческому периоду, весьма скудны, зачастую сомнительны и неоднозначны, но за последние сто лет наука предприняла немалые усилия, чтобы хотя бы отчасти пролить свет на эпоху, нередко именуемую сумеречным миром XV века. В ходе проведенных исследований были отвергнуты многие ложные концепции, однако этот династический конфликт до сих пор часто вызывает недоумение. Я неизменно ставила перед собой цель прояснить спорные моменты и представить историю этих войн в хронологической последовательности, подробно разбирая проблемы престолонаследия в ту эпоху, когда не существовало четких, однозначно сформулированных правил перехода власти от одного представителя правящей династии к другому. Кроме того, я пыталась по возможности воскресить на страницах книги мир XV века, описывая его в ярких и красочных деталях, реалистично и подробно, насколько это позволял объем, чтобы заинтересовать любого читателя, даже не принадлежащего к академической среде. Однако главным образом я старалась заново изложить удивительные и зачастую мрачные события, сопровождавшие борьбу за высшую власть в стране, борьбу, в которую был вовлечен ряд наиболее харизматичных персонажей английской истории.

Мой рассказ начинается в 1400 году с убийства одного короля и заканчивается в 1471-м убийством другого. Можно утверждать, что одно убийство явилось непосредственным результатом другого. История событий, произошедших между 1400 и 1471 годом, то есть история, излагаемая в этой книге, отвечает на вопрос, как это случилось.

Элисон Уэйр Суррей Февраль 1995 года

1. Богатства Англии

В 1466 году богемский дворянин Габриэль Тетцель посетил Англию и назвал ее «маленьким, окруженным морем садом». На итальянского ученого Полидора Вергилия, писавшего в конце XV века, большое впечатление произвели ее

приветные долины, услаждающие взор, пологие холмы, тенистые леса, обширные луга, возделываемая пахотная земля и великое множество чистых источников, бьющих повсюду. Воистину умилительно созерцать одну или две тысячи ручных лебедей на реке Темзе. Богатства Англии превосходят изобилие, которым могут похвастаться любые иные страны Европы. В Англии не найдется ни одного трактирщика, сколь угодно бедного и смиренного, который не ставил бы на свой стол серебряные блюда и кубки.

Англия, писал Пьеро да Монте, папский нунций при дворе Генриха VI, – «страна весьма и весьма богатая, где золото и серебро водятся в избытке, где вас везде окружают драгоценные предметы и где вас ожидают наслаждения и восторги».

Большую часть земли тогда покрывали леса и рощи. Повсюду паслись стада овец, так как престижная торговля шерстью являлась для королевства жизненно важным источником дохода. Везде можно было увидеть также крупный рогатый скот и стада оленей. Пахотную землю до сих пор часто делили на открытые участки, узкие и длинные, характерные для феодального земледелия, но во многих местах встречались покинутые деревни, приходящие в упадок вокруг разрушенных церквей. Уорикширский антикварий Джон Роуз говорит о «нынешней гибели и разорении деревень» как о «национальном бедствии». Многие села и деревни исчезли после того, как большая часть их обитателей умерла во время великой эпидемии чумы 1348–1349 годов, известной как «черная смерть». Это моровое поветрие просто опустошило некоторые деревни, а в других уменьшило число крестьян настолько, что они уже не могли обрабатывать землю. Тем, кто остался на месте, часто удавалось договориться об оплате своего труда наличными деньгами, а иногда даже воспользоваться новыми возможностями социальной мобильности, возникшими в новых обстоятельствах, и куда-то переехать. Другие деревни захватили фермеры и помещики, которые стали огораживать землю, прежде принадлежавшую крестьянской общине, чтобы обеспечить пастбищами овец, дававших прибыльную шерсть.

В Англии насчитывалось десять тысяч городков, но почти все они по размерам были сравнимы со многими современными деревнями. Лондон значительно превосходил прочие города: там жило 60–75 тысяч человек. В Йорке, втором по величине городе страны, численность населения не превышала 15 тысяч, в менее крупных городах проживало, возможно, самое большее 6 тысяч. Границами большинству мелких и крупных городов служили крепостные стены, а окружала их со всех сторон сельская местность. Города являлись средоточием торговли, которую контролировали купеческие гильдии.

Города и деревни соединяла сеть дорог, но проселков было мало. Как правило, содержание дорог входило в обязанности местных помещиков, но часто они не отличались добросовестностью. Во многих областях Англии путешественникам приходилось нанимать местных проводников, чтобы те доставили их до места назначения, а дождь и распутица часто превращали дороги в царство непролазной грязи. Судя по сообщениям того времени, климат тогда был более холодный и влажный, чем сейчас.

К 1485 году население Англии составляло от 750 тысяч до 3 миллионов человек. Оценки разнятся, потому что единственными доступными источниками информации являются сведения о подушном налоге 1381 года и свитки, содержащие протоколы заседаний парламента 1523–1524 годов. Впрочем, совершенно несомненно, что население Англии на протяжении XV века сокращалось и что многие люди переселялись в обширные районы Йоркшира, Восточной Англии и юго-западных графств, специализировавшихся на изготовлении шерстяных тканей. Примерно девять десятых населения было занято в сельском хозяйстве; посещавшие Англию в то время венецианцы сообщали, сколь малолюдной выглядит сельская местность, и отмечали, что население королевства «кажется несопоставимо малым по сравнению с плодородностью его земель, изобилием и богатством».

Венецианцы полагали, что англичане «необычайно самодовольны. Они думают, будто весь мир сосредоточен в одной их Англии». Англичане были глубоко консервативны: «Если король предложит изменить какое-нибудь издавна установленное правило, то всем англичанам без исключения покажется, будто их лишают жизни». Иностранцы, или «чужеземцы», как величали их островные англичане, вызывали раздражение и негодование и потому обыкновенно жили тесными землячествами, главным образом в Лондоне, городе более космополитичном, нежели остальная страна, или в Восточной Англии, где селились многие фламандские ткачи.

Бургундский хронист Филипп де Коммин видел в англичанах людей вспыльчивых, грубоватых и непостоянных, из которых, однако, выходят отменные, храбрые солдаты. В сущности, он считал их воинственные наклонности одной из главных причин войн Алой и Белой розы. Он полагал, что когда они не могут сражаться с французами, то начинают воевать друг с другом.

На многих иностранцев глубокое впечатление производил английский уровень жизни. Один венецианец отмечал, что всякий здесь носит роскошные одеяния, за трапезой поглощает горы яств и выпивает море пива, эля и вина. Английский ростбиф, по словам Полидора Вергилия, «не знает себе равных». Венецианский посланник был в качестве почетного гостя приглашен на пир, который давал лорд-мэр Лондона; сей пир длился десять часов и собрал более тысячи человек. Впрочем, особенно его поразило, что проходил пир в абсолютном молчании. Такая подчеркнутая сдержанность отражает тогдашнюю одержимость англичан хорошими манерами и этикетом. Свита венецианца, глубоко потрясенная, не могла не отметить исключительную вежливость островитян.

Северян и южан считали двумя различными народами, причем южанам приписывали бóльшую ученость и более высокий уровень образования, цивилизованность, склонность к измене и предательству, даже трусость и говорили, что они скорее напоминают гомеровского героя Париса, нежели мужественного Гектора. Северян же полагали дерзкими, горделивыми, жестокими, воинственными, охотно прибегающими к насилию, алчными, грубыми и неотесанными. Они имели печальную славу отъявленных грабителей, несомненно, из-за своего дикарского образа жизни, ибо если южане наслаждались роскошью, то северяне, испытывая вечную нужду, влачили жалкое существование. В итоге южане боялись северян в той же мере, в какой северяне негодовали на южан.

Как и сегодня, язык был представлен в форме местных диалектов, однако в XV столетии они отличались друг от друга настолько, что даже жители Кента и лондонцы с трудом понимали друг друга. Общество было обособленным и замкнутым, характеризовалось специфическими локальными чертами, а тогдашние англичане именовали своей «страной» управляемое местным феодалом или королевским шерифом графство, в котором жили; англичан, проживавших за пределами этих графств, они считали иностранцами.

Большинство путешественников, прибывавших в Англию из континентальной Европы, отмечали белоснежную, словно алебастр, оттеняемую нежным румянцем красоту и обаяние англичанок, а многих поражала их дерзость и готовность сделать первый шаг. Богемский путешественник Николай Поппель обнаружил, что «стоит только их желаниям пробудиться, как они обращаются в истинных дьяволиц». Впрочем, и его, и других чужеземцев восхищал английский обычай целовать знакомца в уста вместо приветствия: «В Англии рукопожатие, принятое в прочих странах, заменяют лобзанием».

В XV веке Западная Европа считала себя единой сущностью, а связующим началом выступала Вселенская католическая церковь и философия божественного миропорядка. Всякий, кто жил на исходе Средневековья, придерживался глубоко укоренившегося мнения, что общество также устроено Господом во благо человечеству, и эту концепцию божественного миропорядка принято было представлять в виде иерархической пирамиды, вершину которой образовывал Господь Вседержитель, ярус непосредственно под ним занимали монархи, далее, на нисходящих ступенях, располагались аристократы и князья церкви, рыцари и мелкопоместные дворяне-джентри, юристы и представители различных профессий, торговцы и йомены, а основанием пирамиды служила огромная масса крестьян. Любому человеку та или иная ступень в этой иерархии отводилась при рождении, и счастлив был тот, кто не подвергал сомнению свое место в жизни.

Божественный закон был изначальным, неколебимым законом мироздания, ниспосланным как откровение в Священном Писании, а также в боговдохновенном каноническом и гражданском праве, которое составляло опору церкви и государства. Власть, данная Господом, считалась священной и неприкосновенной. Мира и порядка можно было достичь, только когда все классы общества пребывали в гармонии друг с другом. Нарушение порядка, например ересь, мятеж или стремление занять место выше того, что указал Господь, рассматривалось как проявление сатанинских козней и, соответственно, как смертный грех. Одну из главных обязанностей короля часто видели в умении добиться, чтобы каждый его вассал жил именно так, как полагалось на отведенной ему по рождению ступени общественной иерархии. Принятые в этот период законы против роскоши, регламентирующие платье и поведение, предназначались для того, чтобы сохранить общественный порядок; необходимость в подобных законах свидетельствует о том, что некоторые традиционные идеалы уже подвергались сомнению.

К концу XIV века структура английского феодального общества стала обнаруживать признаки распада в результате социальной революции, вызванной «черной смертью». В XV веке единство христианского мира оказалось подорвано растущим недоверием к институту папства и церкви в целом, а также быстро развивающимися в странах Западной Европы националистическими тенденциями. Кроме того, европейцы все чаще задавались вопросом: так ли уж непогрешим привычный идеал общественного порядка? Предводители крестьянского восстания 1381 года вопрошали: «Когда за плугом шел Адам, / а Ева пряла, то каким / они служили господам?»[4] В следующем столетии новые товарно-денежные отношения, выросшие на почве торговли и частного предпринимательства, породили зачатки капитализма, и в то же время прежняя, основанная на сельском хозяйстве экономика стала изменяться, откликаясь на новые хозяйственные потребности.

Эти изменения происходили не мгновенно. Порядок, навязанный обществу церковью и государством, в XV веке оставался могущественной силой. Церковь Англии тогда была частью «христианской республики» католической Европы, а значит, подчинялась папским законам и платила Апостольскому престолу налоги. Впрочем, князья церкви обладали меньшей властью, чем в прежние века, и постепенно уступали место светским феодалам в результате секуляризации государственного управления. Власть епископов была по своей природе скорее судебной, нежели духовной, и многие из них вели роскошный образ жизни, по мнению современников никак не соответствующий тому идеалу, что завещал Иисус Христос.

XV век был эпохой, когда внутри католической церкви Англии обозначились глубокие противоречия. С одной стороны, этот период был отмечен всплеском интереса к проповедям, пастырским наставлениям, благочестивому морализаторству и мистицизму; с другой стороны, еретики-лолларды, вдохновленные учением Джона Уиклифа, обрушивались на церковь с резкой критикой, обличая творимые ею злоупотребления и даже подвергая сомнению ее авторитет в духовной сфере. Взгляды лоллардов привлекали беднейшие слои населения, но столь беспощадно искоренялись несколькими поколениями королей, что в большинстве областей Англии их влияние едва ли не исчезло вовсе.

Рост антиклерикальных настроений означал, что духовенство часто становилось жертвой беззакония, распространившегося в ту эпоху повсеместно, а в судах рассматривалось множество насильственных преступлений против лиц духовного звания.

Религиозная вера оставалась столь же живой и глубокой, как и прежде. Англия по праву гордилась тысячами приходских церквей и не случайно прославилась как «остров, где никогда не смолкает колокольный звон». В этот период неуклонно увеличивалось число монастырских насельников и насельниц, хотя новые обители возводились не так уж часто. Впрочем, постоянно росло количество часовен, сооруженных для отправления заупокойных служб. Благочестивые люди оставляли в своем завещании деньги на возведение подобных капелл, где священники бессрочно служили обедню за упокой души почившего и его родных. Порой суммы были очень велики, так что на них содержались целые коллегии священников, которые служили в коллегиальных церквях, построенных на пожертвования сразу нескольких лиц. Многие приходские церкви превращали в такие коллегии и украшали соответствующим образом.

Религиозные наставления неизменно касались бренности и тленности земного существования. Памятуя о высокой младенческой смертности и относительно низкой продолжительности жизни, смерть воспринимали как неотвратимую неизбежность. Мужчины в среднем достигали возраста пятидесяти лет, а примерно пятая их часть доживала до шестидесяти. Женщины, которые подвергались многочисленным опасностям, связанным с деторождением, в среднем могли прожить не более тридцати лет, причем до половины всех детей умирали, не достигнув двадцатилетия. Англичане придерживались мнения, что те, кто много страдал в этом мире, получат воздаяние за гробом. Смерть всех уравнивала, и все – короли и папы вместе с купцами и крестьянами – рано или поздно дадут на Страшном суде ответ за совершенное в этой жизни. Поглощенность тогдашнего общества мыслями о неминуемой смерти находила выражение в том числе и в живописи, в литературе, в характере надгробных памятников: богатых людей иногда хоронили в гробницах с двумя изваяниями, причем верхнее изображало усопшего, каким он был при жизни, в роскошных одеждах, а нижнее являло его же в облике разлагающегося трупа, пожираемого весьма реалистично представленными червями.

Небеса тогдашние англичане представляли себе в образе величественного и неподкупного королевского двора, куда будут призваны благочестивые и праведные. Ад, судя по изобилующим красочными деталями изображениям Страшного суда, коими часто расписывались церковные стены, служил вездесущим и весьма действенным средством предупреждения греха.

Люди верили, что монархов во всех их деяниях ведет и направляет десница Божия. Кроме того, большинство было твердо убеждено в том, что победу на поле брани Господь дарует достойному, подтверждая его право одержать верх над недругом. Король считался помазанником Божиим, а помазание его на царство священным елеем – божественным благословением. Главные обязанности короля заключались в том, чтобы оберегать свой народ, защищая его от врагов, править справедливо и милосердно, а также соблюдать законы страны и требовать того же от своих подданных, а если понадобится, и принуждать их к повиновению. «Сражаться и вершить правосудие есть назначение монарха», – писал лорд – главный судья сэр Джон Фортескью в шестидесятые годы XV века. Для этого требовались такие качества, как мужество, мудрость и честность, поэтому характер монарха обретал исключительную важность, и от него зависели безопасность и благополучие подданных. На исходе Средневековья монархия представляла собой систему управления, в значительной мере определявшуюся личностью правителя: в этот период короли не просто царствовали, они правили страной и обладали огромной властью.

Впрочем, с течением времени управлять государственным аппаратом становилось все труднее и обременительнее, и короли передавали все более и более своих полномочий растущему числу «государственных департаментов», входивших в состав королевского двора. Все они выполняли свои особые функции от имени короля, тогда как монарх сохранял непосредственную ответственность за внешнюю политику, осуществление прерогатив, королевское покровительство и назначение высших государственных лиц, а также контроль за аристократией. Теоретически короли вольны были поступать, как им вздумается, однако эту их «вольность» ограничивали рамки закона и правосудия. «Благодать», ниспосылаемая монарху Господом, позволяла ему воспринимать новые идеи, одновременно храня верность древним обычаям и традициям королевства. Королевство Англия считалось собственностью монарха, однако, как указывал Фортескью, хотя король и обладал верховной властью, он не мог принимать законы или вводить налоги без согласия парламента.

Подданные ожидали, что монарх не только будет оберегать их от врагов и защищать королевство, но и что сам он проявит себя как искусный, умелый воин. Король, склонный к миролюбию, вызывал неодобрение общества, поскольку большинство людей весьма высоко ценило успех на поле брани, а репутация народа в глазах большинства зиждилась на его воинской славе.

Английские короли XV века не имели постоянной армии, но полагались на аристократов, которые должны были в случае необходимости предоставить им войска. Поэтому для монарха важно было поддерживать хорошие отношения со знатью и мелкопоместным дворянством, а те, если в сильной степени их спровоцировать, могли использовать имеющиеся в их распоряжении вооруженные силы против него. Кроме того, в обязанности монарха входило предотвращать междоусобные войны между крупными феодалами, в особенности если таковые войны угрожали безопасности королевства. Как мы увидим, неумение остановить междоусобицы могло привести к весьма мрачным последствиям.

Народ и «всеобщее благо» королевства зависели от наличия у монарха наследников, которые в силу своих физических и моральных качеств способны были править страной, внушать уважение подданным и, как следствие, могли рассчитывать на их верность. Но прежде всего не должно было подвергаться сомнению право короля на престол, ибо любые посягательства на его неоспоримость могли грозить и на деле оборачивались гражданской войной со всеми ее сопутствующими ужасами. В результате войн Алой и Белой розы к концу периода, охватываемого этой книгой, право короля на трон стало считаться не столь важным, сколь его способность этот трон удержать и успешно управлять государством.

В период позднего Средневековья закон о престолонаследии формулировался довольно расплывчато. По большей части монархи соблюдали право первородства, согласно которому трон передавался старшему сыну и его наследникам, однако здесь играли роль и другие важные составляющие, например признание светскими и духовными лордами, а впоследствии и способность обеспечить эффективное управление страной.

С XII века, когда дочь Генриха I Матильда предприняла катастрофическую попытку отнять корону у своего кузена короля Стефана, англичане отрицательно относились к идее женского правления, полагая, что оно противно природе и что женщины не способны достойно править. Впрочем, Салическая правда, не признававшая за женщиной права на наследование, не имела силы в Англии, где не существовало никаких «писаных законов», которые не позволяли бы женщине взойти на престол или передать притязание на престол своим потомкам. На самом деле на практике этот вопрос не оказывал хоть сколько-нибудь существенного влияния на общественную жизнь, ведь до XV века династия Плантагенетов не испытывала недостатка в наследниках мужского пола.

У англичан вызывали недоверие не только женщины на троне, им также внушала страх политическая нестабильность, неизбежно связанная с несовершеннолетием монарха, а она возникала в тех редких случаях, когда на трон всходил ребенок. До восшествия на престол Ричарда II в 1377 году, со времен завоевания Англии нормандцами, несовершеннолетний занимал престол только дважды; оба эти правления ознаменовались политическими смутами.

С 1399 по 1499 год претенденты на престол пытались завладеть короной с помощью междоусобиц, войн и заговоров, и происходило это не из-за недостатка наследников, а из-за слишком большого числа могущественных вельможных магнатов-феодалов, жаждущих верховной власти. В этот период престолонаследие стало в том числе определяться новым и весьма опасным обстоятельством: превосходством силы над правом. Этот печальный факт заставил англичан заново осознать потребность в официальном законе, регулирующем престолонаследие, а также вызвал спор о том, имеет ли законный наследник, получающий права по женской линии, больше оснований занять престол, чем непрямой наследник мужского пола. Однако в итоге корона доставалась силе и успеху: энергичный и деятельный правитель имел больше шансов удержаться на престоле, даже если его притязания на власть были сомнительны. Слабых монархов или тиранов неизменно ожидала катастрофа.

В XV веке предпринимались отдельные попытки упорядочить законы о престолонаследии, однако верховные юридические органы, опасаясь мести со стороны заинтересованных вельмож, неоднократно отказывались вынести ясное и недвусмысленное суждение по этому вопросу, ссылаясь на то обстоятельство, что здесь нельзя принять решение с опорой на общее право.

Войны Алой и Белой розы в первую очередь были конфликтами между крупными магнатами-феодалами. Класс вельможных магнатов-феодалов формировался из небольшого числа герцогов, обыкновенно состоявших в родстве с королевским домом, маркизов и графов, а также множества баронов, рыцарей и мелкопоместных дворян. Этим людям принадлежала бóльшая часть земельных угодий королевства, они обладали самым сильным влиянием в своих поместьях, где их уважали и нередко боялись.

Джон Рассел, архиепископ Линкольнский, в восьмидесятые годы XV века занимавший пост лорда-канцлера, видел в английской аристократии неколебимую скалу, гордо возвышающуюся посреди бушующего моря. Именно на аристократию была возложена ответственность за управление Англией. Аристократия ожидала от короны чинов, званий, титулов и наград за службу, будь то в политике, на поле брани, в административном аппарате королевского двора, на дипломатическом поприще или в местных органах управления.

Титул и положение решали всё. Во время войн Алой и Белой розы опытные, испытанные командиры подчинялись мальчикам-подросткам просто потому, что те были особами королевской крови. Чем выше титул, тем богаче был лорд. Крупный феодал, такой как, например, герцог Йоркский, имел годовой доход более трех тысяч фунтов[5]. Барон мог рассчитывать на получение годового дохода примерно в 700 фунтов, а рыцарь – от 40 до 200 фунтов. Строительство такого укрепленного замка, как, например, Кейстер в графстве Норфолк, обходилось примерно в шесть тысяч фунтов.

Начиная с XIV века число крупных вельмож-феодалов уменьшалось. Войны, эпидемии, междоусобицы и турниры привели к тому, что многие мужские линии прекратили свое существование. Титулы часто передавались через вступающих в брак наследниц, получаемые путем брака состояния в результате росли. Хотя к XV веку крупных вельмож-феодалов и насчитывалось меньше, чем раньше, они имели куда более обширные земли и были значительно богаче, нежели когда-либо прежде. К этому времени оставалось очень немного старинных англо-нормандских фамилий, но главные семейства этой эпохи: Монтегю из Солсбери, Кортни из Девона, Перси из Нортумберленда, а также Невиллы, Фицаланы, Бошаны, Стаффорды и Мортимеры – происходили от баронов и рыцарей и были почти неотличимы от представителей этой группы, из которой они зачастую выбирали девиц себе в жены. Многие рыцарские семейства, например Типтфоты и Бонвиллы, обладали крупными земельными угодьями и влиянием, а в XV веке удостоились звания пэров. Кроме того, они старались приумножить свои богатства, породнившись путем брака с семьями состоятельных купцов.

К середине века многие из крупных вельмож-феодалов накопили значительные богатства, вкладывая деньги в торговлю, а брачные союзы заключали благоразумно с целью увеличить свои поместья и усилить свое влияние. Так, по словам лорда – главного судьи Фортескью, сложился тип «слишком могущественного королевского подданного», которому присягало на верность огромное войско «держателей» – арендаторов господской земли – и челядинцев, безусловно преданных своему господину и по первому требованию являвшихся за него воевать. Действительно, престиж аристократа в этот период стал оцениваться по размеру его личной армии и его «свиты», то есть тех, кто обязался служить ему по договору.

К эпохе царствования Генриха VI (1442–1461) феодализм уступил место строю, часто описываемому как «бастардный феодализм». Представители всех классов общества извлекли финансовую прибыль из Столетней войны с Францией, а вернувшись домой, некоторые потратили эти деньги на то, чтобы обзавестись землей и стать родоначальниками новых помещичьих семей. Впрочем, их выживание зависело от возможности получить доход, позволяющий вести приличествующий помещику образ жизни, и многие из них отдавались под покровительство какого-либо могущественного вельможи, но не как феодальные вассалы, которые приносили своему лорду клятву верности и в обмен на его покровительство исполняли при нем, когда это требовалось, обязанности рыцарей, а как служители-челядинцы, одетые в его «ливрею» и заключавшие с ним договор. Этот договор, или двусторонний контракт, связывал феодала с челядинцем на условленный срок, иногда пожизненно. Челядинец вступал в свиту своего лорда, облачался в его «ливрею», то есть одежду его геральдических цветов, украшенную его эмблемой, и отныне сопровождал его в военных кампаниях. В свою очередь, лорд обеспечивал служителю «доброе попечение», то есть защиту от врагов и выплату дохода, который получил известность как «денежный феод». Кроме того, челядинец мог рассчитывать на вознаграждение за выполненную службу, зачастую довольно внушительное, в форме земельных наделов и прибыльных должностей.

Опираясь на подобную систему, богатые вельможи-феодалы могли сплотить вокруг себя свиты, которые составляли весьма устрашающее войско. Не будь подобных частных армий, войны Алой и Белой розы были бы невозможны.

Личная верность не играла особой роли в этих новых отношениях лорда и его служителя-челядинца. Лорд мог повелевать большой свитой лишь в том случае, если он был богат, влиятелен и легко добивался поставленных целей. Эгоизм, алчность и перспективы возвыситься стали определяющими для членов феодальных «ливрейных свит», решающими побудительными мотивами, «ибо, – как писал Фортескью, – люди последуют за тем, кто будет лучше содержать и вознаграждать их».

«Бастардный феодализм» зародился в XIII веке, однако его развитие обусловили упадок классического феодализма, Столетняя война, а также экономические и социальные последствия «черной смерти». К концу XIV века правительство было уже серьезно обеспокоено влиянием этой тенденции на отправление правосудия на местном уровне и издало законы, ограничивающие ношение ливрей. Впрочем, до царствования Генриха VI аристократов более занимали войны с Францией, чем создание политической опоры дома. Однако к 1450 году глубоко встревоженные власти осознали, что «бастардный феодализм» представляет собой угрозу не только миру на местах, но и стабильности самого центрального правительства. Частные армии аристократов фактически облагали сельские районы данью, требуя взяток, вымогая деньги и не гнушаясь насилием, и нарушали закон и порядок, запугивая местное население и угрожая ему всяческими карами, часто при поддержке знатных лордов, которые наняли их и в обязанности которых входило поддерживать мир в стране от имени короля. Это подрывало доверие к судебной системе. У англичан возникало ощущение, что справедливости в суде всегда добьются только те, кто сможет заплатить довольно за «правильное решение».

Фортескью предупреждал об «опасностях, которые представляют для короля чрезмерно могущественные подданные. Разумеется, не может быть для монарха пагубы большей, чем иметь подданного, во всем сравнимого с ним самим». Ряд крупных феодалов «по своему богатству и силе уже уподобился королю», а это не предвещало ничего хорошего миру в королевстве.

Некоторые владетельные феодалы были образованными, утонченными людьми, добросовестно исполнявшими свои обязанности. Как и вся их каста, они представляли себе идеальную структуру власти в виде треугольника с монархом на вершине и не сомневались в своем освященном веками праве поступать как главные монаршие советники. Французский хронист XIV века Жан Фруассар восхвалял английскую аристократию за ее необычайную «вежливость, любезность и отсутствие холодности и чванности», но на деле в XV веке так бывало далеко не всегда. Среди английских аристократов встречалось немало грубых, склонных к насилию людей, которые едва могли скрыть свою жестокость и низменные инстинкты за внешними атрибутами рыцарства. Находились среди них и те, кто, подобно Джону Типтофту, графу Вустерскому, заслужил печальную славу садистов.

Многие аристократы были лишены чувства политической ответственности. Они часто враждовали друг с другом или, руководствуясь мелкими клановыми интересами, становились на противоположные позиции и ни о чем не могли договориться. Те, кто обладал наивысшей властью в стране, нередко отличались продажностью, алчностью и пристрастностью во мнениях, проявляли жестокость и безжалостность, состязались между собой за покровительство короля, ревниво оберегали собственные интересы и были мало озабочены судьбами более слабых и не столь знатных. «Высшие чиновники в королевстве обирали народ до нитки и совершили множество злодеяний», – писал один хронист в пятидесятые годы XV века.

Самые влиятельные феодалы без зазрения совести пользовались щедростью такого слабого короля, как Генрих VI, и потому захватывали столько коронных земель, почетных должностей и выгодных постов, сколько могли, и богатели по мере того, как корона все более и более погрязала в долгах. Не ощущая сильной руки, способной положить конец такому произволу, эти феодалы буквально вышли из-под контроля и представляли собой еще одну угрозу безопасности королевской власти.

XV век был эпохой разительных перемен, затронувших все слои общества. Средние классы постепенно становились все более процветающими и влиятельными, а некоторые их члены даже бросали вызов издавна укоренившимся обычаям и вступали в браки с представителями помещичьего и рыцарского сословия, в то время как другие с помощью прибыли, полученной от торговых предприятий, обеспечивали себе уровень жизни, который прежде был дозволен только людям благородного происхождения. В то же время знать начала баловаться торговлей, а герцоги Саффолкские были всего-навсего потомками купца родом из города Халла (Гулля). Низшие классы, вдохновляемые учениями лоллардов, все чаще подвергали сомнению существующий порядок. Эти перемены обусловили рост анархических настроений в обществе и одновременно недоверия к власти и закону.

С начала царствования Генриха VI жалобы на коррупцию, беспорядки, мятежи и злоупотребления судебной властью стали раздаваться все чаще. К пятидесятым годам XV века ситуация в стране ухудшилась настолько, что все слои общества стали требовать от правительства решительных мер, долженствующих положить конец творящимся безобразиям. Закон и порядок рухнули, а от преступности буквально не было спасенья. Многих солдат, вернувшихся с войны из Франции, родина встретила неласково. Обездоленные, привыкшие к насилию и избавленные от необходимости подчиняться воинской дисциплине, они часто выбирали поприще разбоя и злодеяний. Некоторых из них богатые лорды нанимали запугивать своих врагов, нападать на них и даже убивать, причем эти их враги часто принадлежали к сословию мелкопоместного дворянства-джентри и не могли защититься от вооруженных бандитов, взятых на службу теми, кто стоял выше них на социальной лестнице.

Вину за воцарившийся по всей стране хаос можно возложить непосредственно на Генриха VI, в обязанности которого входило контролировать своих вельможных феодалов и добиваться соблюдения закона и порядка. Но король, отнюдь не пытаясь избавить своих подданных от претерпеваемых ими бесчисленных бедствий, ничего не предпринимал. Мировых судей, вершивших правосудие от его имени, и далее запугивали или подкупали, и англичане, по праву гордясь своей системой законов и процветающей профессией юриста, отнюдь не закрывали глаза на творимые сильными мира сего злодеяния и признавали извращение правосудия величайшим пороком своего века.

Хронист Джон Хардинг писал:

Во всяком графстве правит хаос, облаченный

В доспех и шлем солдатский, и сосед разит соседа.

Большинству преступников, по-видимому, бесчинства сходили с рук. Они могли предстать перед судом, если их ловили с поличным, однако их часто оправдывали, а даже если нет, короли Ланкастерской династии, в особенности Генрих VI, даровали тысячи помилований.

Смертной казнью каралась государственная измена, считавшаяся тягчайшим, намного превосходящим прочие преступлением, а также убийство и кража предметов стоимостью более шиллинга. Изменников по закону полагалось вешать, выпускать им кишки, а потом четвертовать, и прибегали к этой варварской практике с XIII века. Изменников благородного происхождения обычно избавляли от полного набора ужасных пыток и казнили через отсечение головы, однако людей не столь знатных никак не щадили. Некоторые изменники не представали перед судом, а приговаривались к казни и лишению титулов, званий и собственности актами об объявлении вне закона, которые принимал парламент. Впоследствии значительное число этих актов о государственной измене отзывалось, позволяя обвиняемому или его наследникам вернуться на родину «живым и невредимым» или получить назад отобранные поместья.

Как замечал один итальянский наблюдатель, «в этой стране нет ничего легче, чем бросить любого в темницу». В тюрьмах содержались главным образом несостоятельные должники и уголовные преступники, тогда как совершившие преступления против государства обыкновенно томились в лондонском Тауэре или других крепостях. Полиции как органа охраны порядка не существовало. Надзор за соблюдением закона и порядка входил в обязанности шерифов и их констеблей на местах, однако зачастую они были продажны или бездеятельны.

Царящий в эту пору хаос не помешал купеческому сословию накопить немалые богатства. После 1450 года торговля шерстью медленно начала терять свое прежнее значение, однако одновременно за границей стал расти спрос на другие английские товары, например шерстяное сукно, олово, свинец, кожу и резные изделия из алебастра, изготовлявшиеся в графстве Ноттингемшир.

Принадлежащий англичанам порт Кале на северо-западе Франции был главным рынком, где продавалась английская шерсть. Так называемая Складская торговая компания[6] добилась получения монополии, которая позволяла ей продавать ввозимую в Кале из Англии шерсть купцам со всей Европы. Мир и спокойствие в Кале были необычайно важны для торговых сословий, однако мир этот часто оказывался под угрозой во время Войны Алой и Белой розы, когда враждующие феодалы избирали Кале местом своего изгнания или, еще того хуже, рассматривали этот город как своего рода плацдарм для вторжения в Англию.

Многие купцы, особенно жившие в Лондоне, разбогатели на ввозе предметов роскоши из Средиземноморья, куда стекались дорогие товары из еще более удаленных уголков мира: пряности, лекарственные снадобья, бумага, восточные шелка, рукописи, доспехи, вина, хлопок, сахар, бархатные ткани и драгоценные камни. Много веков англичане импортировали вино из Бордо и Гаскони, и, к счастью, завершение Столетней войны и победа французов не прервали этой торговли и даже не слишком сильно на нее повлияли.

Фортескью придерживался мнения, что «простолюдины в этой стране едят слаще и одеваются лучше, чем где-либо». Крепостное право после эпидемии «черной смерти» стало отступать, а из-за недостатка рабочих рук крупные феодалы и другие землевладельцы теперь соглашались платить крестьянам, готовым обрабатывать их угодья. Усилия правительства, пытавшегося установить предельную оплату крестьянского труда, не возымели успеха, а спрос на наемный крестьянский труд по-прежнему оставался высок. У многих лордов освободились участки земли для сдачи внаем, поскольку барщину быстро сменяла аренда, а плата за арендуемые наделы была соблазнительно низкой.

С исчезновением крепостничества крестьяне получили бóльшую личную свободу и свободу передвижения, однако их участь нередко оказывалась печальной, особенно зимой, когда им угрожал голод и холод. Многие крестьяне жили в крохотных хижинах, состоявших из одной-двух горниц, с земляными полами, маленьким оконцем и всего несколькими предметами обстановки. Скот держали тут же, в доме. Многие влачили жалкое существование в нищете и зависели от милостыни, подаваемой церковью или богатыми мирянами.

Впрочем, не так много крестьян пострадало от нужды в результате сельскохозяйственной депрессии, которая продлилась с конца XIV до примерно шестидесятых годов XV века и сопровождалась передачей пахотных земель под пастбища для овец. Депрессия привела к падению арендной платы за землю и цен вообще, а значит, крестьянское сословие, труд которого был столь востребован, стало преуспевать, как никогда прежде. Многие фермы оказались заброшены, особенно на севере, и землю можно было купить дешево. Отличительной чертой этой эпохи стал добившийся всего сам крестьянин, сумевший выкупить свою землю и процветающий. Один подобный фермер из Уилтшира получил большие прибыли от изготовления шерстяного сукна и по завещанию оставил своим наследникам две тысячи фунтов, огромную сумму для того времени.

Крестьянин в среднем зарабатывал от 5 до 10 фунтов в год; в 1450 году батракам платили по 4 пенса в день, тогда как искусные ремесленники зарабатывали от 5 до 8 пенсов в день. Построить крестьянский дом можно было примерно за 3 фунта 4 шиллинга (3,2 фунта). Впрочем, продукты питания по сравнению с XIV веком подешевели в два раза; например, яйца стоили 5 пенсов за сотню, молоко или пиво – 1 пенс за галлон, деликатесы вроде красного вина – 10 пенсов за галлон, сахар – 1 шиллинг 6 пенсов (0,075 фунта) за фунт, а перец 2 шиллинга (0,1 фунта) за фунт.

Управление страной осуществлял королевский cовет, который заседал почти непрерывно и состоял из лордов светских и духовных, а также из способных людей не столь высокого происхождения. Король иногда председательствовал на совете, однако его присутствие не всегда требовалось для бесперебойного функционирования этого органа; впрочем, любые решения принимались от имени монарха.

Главное назначение совета заключалось в том, чтобы помогать королю формулировать политику государства и выполнять текущие задачи управления страной. Долгое несовершеннолетие Генриха VI повысило престиж и полномочия совета, как и могущество вельможных феодалов, надолго пробудив в них вкус к верховной власти, утолить который им будет нелегко.

Королевством управлял именно совет, а не парламент. Парламент не играл столь важной роли, хотя на протяжении XV века его полномочия непрерывно возрастали. Парламент включал в себя три сословия королевства: лордов духовных и светских, а также общины, представленные в парламенте рыцарями из графств, управляемых от имени короля, или гражданами из городов, имеющих самоуправление. Главными задачами парламента были введение налогов и рассмотрение ходатайств. Кроме того, парламент выполнял функции Верховного суда.

Король мог созывать и распускать парламент, как ему заблагорассудится, однако существовали случаи, когда он не имел права действовать без его одобрения. «Не заручившись поддержкой своего парламента, король не может вести войну, – писал Коммин. – Это весьма справедливое и похвальное установление, и короли, опираясь на парламенты, обретают силу и лишь выигрывают. Король объявляет о своих намерениях и просит помощи у подданных; он не может ввести никаких налогов в Англии, кроме как на военный поход во Францию или в Шотландию или на какое-либо сравнимое предприятие. Это они одобрят с большой охотой, особенно если речь пойдет о нападении на Францию!» А еще без согласия парламента нельзя было принимать новые законы. Впрочем, выборы в парламент нередко фальсифицировали, а вельможи, когда это могло затрагивать их собственные интересы, не стесняясь протаскивали туда множество лиц из своей свиты.

Парламент можно было созвать на заседание в любом месте королевства, но обыкновенно он заседал в чудесном Расписном покое Генриха III в Вестминстерском дворце. Иногда палата лордов собиралась в Белом покое или в Маркульфовом зале дворца, а палата общин – в Трапезной Вестминстерского аббатства.

Центром решений в аппарате управления страной выступал необычайно влиятельный королевский двор, состоявший из собственно двора и различных государственных департаментов, в числе каковых наиболее важными считались Суд лорда-канцлера, Казначейство, Личные покои монарха и Гардероб. Они несли ответственность за юридические, финансовые и административные аспекты управления, а также обеспечивали всем необходимым двор и удовлетворяли официальные и личные потребности короля и его семьи, вплоть до предоставления ему лошадей, одежды и еды. Следовательно, королевский двор был неким политическим «мозгом» страны, а придворные служащие пользовались огромным влиянием просто в силу своей близости к монаршей особе.

Столицей государства и главным местом пребывания правительства, конечно, был Лондон, в ту пору занимавший примерно одну квадратную милю к северу от реки Темзы и обнесенный стеной с семью воротами, которые запирались на ночь. Главные оборонительные сооружения города были сосредоточены в лондонском Тауэре – одновременно крепости, дворце и государственной темнице, – и тогда он еще не обрел той мрачной славы, которой будет овеян впоследствии.

В Лондоне существовал всего один мост, выстроенный из белого камня на девятнадцати арочных пролетах, обрамленный домами и лавками и даже приютивший часовню. Темза была главной лондонской магистралью, а быстрее всего было передвигаться по городу водным путем, на барке или на пароме, ведь узкие, зловонные улицы часто оказывались запружены телегами, толпами или стадами скота. Соответственно, вдоль речных берегов было устроено множество причалов, и сотни лодочников развозили пассажиров по воде, где и так уже тесно было от торговых кораблей и частных судов. Плата за провоз пассажира в среднем составляла один пенс. Вдоль реки располагались набережные, доки, склады, верфи и портовые краны, а дальше, у Стрэнда, от вилл аристократов к реке спускались пышные сады, каждый со своей собственной маленькой пристанью.

Иностранных гостей поражало благородство местных зданий и сооружений, будь то возведенный в стиле «перпендикулярной готики» собор Святого Павла, Гилдхолл, изящные особняки вельмож, Вестминстерский дворец и соседствующее с ним аббатство, а также не менее восьмидесяти городских церквей. За городскими стенами постепенно росли и предместья, однако они долго оставались небольшими поселениями, и в 1483 году итальянский наблюдатель Доминико Манчини был чрезвычайно удивлен идиллической безмятежностью столичных пригородов, их зелеными лугами и пастбищами и широко раскинувшимися полями.

Лондоном управляли избранный лорд-мэр, олдермены и городской совет; все эти представители муниципальных властей набирались из рядов богатого купечества, ревниво охраняли городские привилегии и обладали немалым политическим влиянием. «Город принадлежит ремесленникам и торговцам», – заметил Манчини. Лондону предстояло сыграть одну из главных ролей в Войне Алой и Белой розы, и поддержка, оказываемая им тому или иному претенденту на престол, или отсутствие таковой имели решающее значение.

Некий чужеземный гость описывал Лондон как самый крупный и оживленный город на свете, а один миланский посланник полагал, что «это богатейший город во всем христианском мире». Впрочем, чрезвычайно удачно уловил и передал дух Лондона в стихотворении, сочиненном в девяностые годы XV века, шотландец Уильям Данбар:

Да будут твои стены нерушимы,

Пусть будет твой народ простым и мудрым,

Река – все так же ясна и красива.

И церкви пусть трезвонят ранним утром…

Пусть славятся купцы твои богатством,

А жены красотой дивят весь мир,

И флаги разных наций к вам на пир

Весною в устье Темзы заплывают…[7]

XV век был периодом, когда существенно вырос уровень жизни. Об этом свидетельствуют сохранившиеся церкви, замки и особняки, а также инвентарные описи мебели и собственности.

Несмотря на тревожные времена, мощных укрепленных замков возводилось совсем немного, а уже существующие модернизировались: в них достраивались прежде не предусмотренные просторные покои, прорезались широкие окна, домашняя обстановка заменялась на куда более роскошную. Богачи возводили для себя сельские виллы и помещичьи дома-мэноры, которые удовлетворяли их жажду удобства и эстетического наслаждения. Подобные дома не предназначались для защиты их обитателей, хотя многие из них и украшали такие оборонительные элементы, как крепостные рвы, бойницы и амбразуры, надвратная комната, из которой можно было контролировать вход в замок, – впрочем, теперь они выполняли сугубо декоративную функцию. Эта архитектурная мода доказывает, что владельцы подобных поместий с полной уверенностью рассчитывали на долгий мир и спокойствие в стране, а сохранение данной архитектурной моды даже во времена войн Алой и Белой розы свидетельствует, что эти вооруженные конфликты не возымели столь катастрофического воздействия на общественную и культурную жизнь народа в целом, как может показаться при чтении некоторых хроник того времени.

В дополнение к просторному пиршественному залу большинство домов теперь строились с целым рядом отдельных комнат для членов семьи, и здесь можно усмотреть пробуждение нового, прежде неведомого вкуса к уединению, к таимой от посторонних глаз частной жизни. Открытый очаг в центре комнаты сменился камином, окна сделались шире, стали впускать больше света и часто устанавливались теперь с резными переплетами, деревянными или каменными, стекло перестало быть роскошью, мало кому доступной, и богатые семьи заказывали для своих новых домов витражи, часто украшенные гербами. Предметов мебели, таких как кровати с пологом, скамьи-лари, столы, стулья, сундуки и буфеты, было немного, однако они отличались высоким качеством и изготавливались из прочного дерева. Украшенные затейливой резьбой кровати с роскошным пологом, ткаными шпалерами или расписными занавесями, а также золотые предметы обихода и серебряную посуду часто передавали наследникам, особо указывая в завещании, кому и что предназначается.

Это была великая эпоха возведения и украшения церквей. Английские искусные мастера особенно славились резьбой по дереву и алебастру, изготовлением декоративных металлических решеток и ярко окрашенного стекла. Кроме того, в этот период происходило быстрое и динамичное развитие английской музыки. Королевский двор Йорков был знаменит своими музыкантами и покровительством, которое оказывал композиторам. Особенно модными стали гимны, первоначально музыкальные сочинения в честь любого важного события в календаре, которые можно было пропеть или под которые можно было танцевать. Многие современные рождественские гимны из числа самых популярных относятся к этому периоду.

На английском к этому времени говорили все классы общества, а многие книги писались на родном, национальном языке. Большинство аристократов владели французским, ибо до конца XIV века это был придворный язык и язык законников и правоведов, а бóльшую часть образованных людей обучали латыни, которая все еще оставалась международным языком церкви и христианства. В этот период наблюдался постоянный рост грамотности среди всех сословий. Книги, хотя и считались по-прежнему предметами роскоши, так как переписывались от руки, сделались более доступными и уже не скрывались от глаз в церковных и университетских библиотеках. Многие аристократы, рыцари и купцы теперь коллекционировали книги, а некоторым удавалось создать впечатляющие собрания. XV век не породил литературных фигур масштаба Чосера, произведения которого все еще сохраняли широкую популярность. Самыми значительными авторами этого периода были Джон Гауэр, Томас Хокклив и Джон Лидгейт.

В эту эпоху появляется много школ, главным образом под патронатом церкви, хотя некоторые миряне учреждали светские грамматические школы в больших и малых городах страны. Во всех школах был принят суровый режим, руководствовавшийся заповедью «сбереги розгу, и испортишь дитя». Если сыновья знати получали военное и академическое образование издавна, то теперь и средние классы стремились открыть своим сыновьям дорогу к «глубокой учености и всесторонним знаниям», ибо понимали, что солидное образование позволяет возвыситься в земном мире. Многие поступали в университеты, а затем принимали духовный сан. Университеты развивались и расширялись по заранее задуманному плану, в основном для того, чтобы обеспечить церковь достаточным числом имеющих академическое образование клириков, но также и для того, чтобы предоставить честолюбивым молодым людям больше возможностей сделать светскую карьеру.

Формальное образование было доступно только мальчикам. Женщины считались низшими по сравнению с мужчинами существами, которым надлежит всецело пребывать во власти сильного пола. Автор «Парижского домохозяина»[8] (ок. 1393) предписывал женам во всем угождать своим мужьям, ловя каждое их слово и каждый взгляд, как преданные собаки, а Маргарет Пастон из Норфолка в письмах обращалась к своему мужу Джону Пастону «достопочтенный супруг мой». Муж считался повелителем своего семейства и властвовал над ним, подобно тому как Господь царствовал над всей Вселенной. Следовательно, главной обязанностью жены считалось смирение и послушание. Вину за супружеские разногласия или бездетность брака автоматически возлагали на жену. Женщины в буквальном смысле были лишены всякой свободы, кроме той, что предоставляли им отцы или мужья. Однако, несмотря даже на столь строгие ограничения, многие женщины управляли ремесленными и торговыми предприятиями, лавками, фермами и поместьями и доказали, что ничуть не уступают мужчинам по своим деловым качествам.

Браки заключались по сговору, причем семьи, выбирая невесту или жениха, чаяли возвышения в обществе, финансовой выгоды или увеличения своих земельных владений. Представления о браке по любви не существовало, и потому такой скандал разразился в 1464 году, когда король Эдуард IV совершил импульсивный поступок, женившись на не принадлежавшей к высшей знати нетитулованной дворянке, которая отказалась стать его любовницей.

Жена была обязана управлять домом и имениями мужа в его отсутствие, подавать достойный пример детям и слугам и прежде всего рожать сыновей, наличие которых позволяло сохранить земельные владения и богатства ее лорда и повелителя в его семье. Дочери рассматривались как средство обеспечить удобные и выгодные брачные союзы, но всякий состоятельный человек жаждал иметь сына, который мог бы ему наследовать. За это желание высокую цену платили женщины. Многие из них умирали от родов или от истощения, вызванного многочисленными беременностями, к тридцати годам, а именно такова была ожидаемая продолжительность жизни для женщин в это время.

Брак рассматривался церковью как необходимое зло, в соответствии с изречением святого Павла, что «лучше жениться, чем разжигаться»[9]. Большинство людей вступали в брак, кроме подмастерьев или рукоположенных в сан священников и монахов, причем нередки были и детские браки. Одна наследница по имени Грейс де Сейлби к своему одиннадцатому дню рождения успела побывать замужем трижды; Джон Ригмардин был обручен в возрасте трех лет, а тринадцатилетний Джон Бридж, после того как его уложили в постель с невестой в первую брачную ночь, расплакался, умоляя, чтобы его отпустили домой к отцу.

Детей в XV веке отнюдь не баловали. Старшие строго требовали от них примерного поведения и безупречных манер и редко проявляли к ним теплые чувства. Родительская любовь выражалась в тех ожиданиях, которые родители возлагали на детей. Детям надлежало неукоснительно слушаться родителей, а малейшая провинность каралась поркой в их же собственных интересах. Один венецианский посланник писал: «Холодность и черствость англичан заметны в том, как они обращаются с собственными детьми». Когда он спрашивал некоторых родителей, почему они столь жестоки к детям, те «отвечали, что так они учат своих отпрысков вести себя достойно».

Детей высших сословий, даже наследников имений, редко воспитывали дома, но в раннем возрасте посылали ко двору какого-либо знатного и влиятельного дворянина, дабы там они росли и получали образование; ожидалось, что этот знатный лорд впоследствии обеспечит им продвижение по службе и возвышение в обществе. Домой потом возвращались лишь немногие из этих детей. «Девочки вступали в брак с женихом, избранным заранее их покровителями, а мальчики находили себе как можно более удачную партию». Детство завершалось рано. К двенадцати-тринадцати годам большинство детей вступали в брак, начинали обучаться какому-либо ремеслу или отправлялись в монастырь или университет.

XV век был бурной, беспокойной эпохой, и эта его особенность в Англии нашла отражение в гражданских войнах, известных как войны Алой и Белой розы, конфликте, который отнюдь не был непрерывным, но длился, то прекращаясь, то снова разгораясь, более тридцати лет. В этой книге и пойдет рассказ о борьбе Ланкастеров и Йорков.

Часть I

Происхождение конфликта

2. Племя могущественных вельмож

С 1154 года Англией правила династия Плантагенетов, и корона вполне мирно переходила от отца к сыну или от брата к брату. Короли этой династии – по легенде, потомки дьявола – являлись по большей части яркими личностями и выдающимися лидерами, энергичными, воинственными, смелыми, справедливыми и мудрыми. Их отличали правильные черты, орлиный нос, рыжие волосы, а также жестокий, свирепый нрав, вселявший ужас в современников.

Эдуард III (прав. 1327–1377) был типичным воплощением короля этой династии – высоким, горделивым, величественным и красивым, с точеными чертами и длинными волосами и бородой. Родившемуся в 1312 году, ему исполнилось четырнадцать, когда его отец, Эдуард II, был свергнут с престола и убит, и восемнадцать, когда он взял на себя личный контроль над управлением Англией.

В 1328 году Эдуард женился на Филиппе Геннегау (Филиппе д’Эно), которая родила ему тринадцать детей. Его случайные измены не омрачили этот счастливый и удачный брак, продлившийся сорок лет. Эдуард унаследовал печально известную вспыльчивость и склонность к приступам ярости и гнева, свойственную Плантагенетам, однако королева умела его сдерживать; особенно знаменитым примером ее умиротворяющего влияния на супруга стало успешное ходатайство за обреченных жителей Кале, который Эдуард захватил после долгой осады; тогда Филиппе удалось спасти им жизнь.

Эдуард жил в великой роскоши в монарших резиденциях, которые расширял и украшал, а его двор прославился как центр рыцарской культуры. Он особенно почитал святого Георгия, небесного покровителя Англии, и сделал весьма много, дабы возвеличить поклонение ему. В 1348 году он основал орден Подвязки, посвященный этому святому.

Прежде всего Эдуард жаждал снискать славу великими деяниями. В 1338 году, озабоченный набегами французов на герцогство Аквитанское, где сосредоточивалась процветающая виноторговля Англии, он предъявил права на французский трон, утверждая, что именно он – истинный наследник французского престола в силу своего происхождения, ибо его мать была сестрой последнего короля династии Капетингов. Однако Салическая правда, не позволявшая женщинам наследовать престол или передавать притязания на трон по женской линии, во Франции имела непреложную силу, а французы уже успели короновать кузена Эдуарда и наследника Капетингов Филиппа Валуа.

Разделив на четверти свой герб и поместив на двух английских леопардов, а еще на двух – французские геральдические лилии, Эдуард положил начало конфликту, впоследствии получившему название Столетней войны, ибо он тянулся с перерывами более века. Под предводительством Эдуарда английские войска сначала одержали несколько побед: в Слёйсском морском сражении в 1340 году, в битве при Креси в 1346-м и в битве при Пуатье в 1356-м. Это были первые крупные сражения, в которых английские лучники продемонстрировали свое превосходство над тяжеловооруженной французской кавалерией. Однако первоначальный успех англичанам закрепить не удалось, и в 1360 году Эдуард был вынужден вернуть некоторые из завоеванных областей по условиям мирного договора в Бретиньи, завершившего первую фазу Столетней войны. Когда Эдуард умер, из его французских владений в руках у англичан, кроме герцогства Аквитанского, оставалось только пять небольших городков и земля вокруг Кале, известная как Английский Кале или Пейл-Кале.

На царствование Эдуарда III пришлось много перемен. Парламент, разделенный теперь на палату лордов и палату общин, начал собираться регулярно и утверждать свою власть, требуя контроля над финансами страны. Основной функцией парламента в ту пору было голосование по налоговым вопросам, и в этом отношении он не всегда шел навстречу желаниям короля. В 1345 году суды навсегда обосновались в Лондоне и более не следовали за монаршей особой, сопровождая ее в официальных поездках по всему королевству. В 1352 году государственной измене впервые было дано определение в законодательном акте. В 1361 году была введена должность мирового судьи – на каковую должность мирового судьи, или магистрата, стали назначаться джентльмены, пользующиеся уважением в своих городах и весях, – а на следующий год английский вытеснил французский как официальный язык судопроизводства. Кроме того, царствование Эдуарда было отмечено расцветом купеческих классов и началом распространения образования среди мирян.

Король был великим покровителем художников, писателей и зодчих. В его царствование, пожалуй, берет начало такой архитектурный стиль, как «перпендикулярная готика». Кроме того, в этот период появляются первые великие имена английской литературы: поэты Ричард Ролл, Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Последний, автор эпической поэмы «Видение о Петре-Пахаре», обличает сильных мира сего, подвергающих бедных невыносимому гнету после «черной смерти», и Алису Перрерс, алчную фаворитку короля, который на склоне лет всецело попал под ее тлетворное влияние, сделавшееся притчей во языцех.

Эдуард умер в 1377 году. Лик деревянной статуи, которую пронесли в траурной процессии на его похоронах, создавался на основе посмертной маски, а опущенный уголок рта позволяет распознать симптомы удара, от которого скончался король.

У Эдуарда III было тринадцать детей, в том числе пятеро сыновей, доживших до зрелого возраста. Он обеспечил им состояние, женив на богатейших наследницах Англии, а затем создав для них первые в истории английские герцогства. Так он положил начало племени могущественных вельмож, связанных узами родства с королевским домом; их потомки в конце концов станут соперничать друг с другом, вступив в борьбу за английский трон.

Соблазнительно критиковать Эдуарда за то, что он наделил сыновей столь великой властью, подкрепленной земельными угодьями, однако общество ожидало, что он обеспечит сыновей наилучшим образом и сделает все возможное, чтобы его дети имели доход и вели образ жизни, соответствующий их королевскому происхождению. При жизни Эдуарда его беззастенчивое стремление соединить своих детей узами брака с высшими аристократическими родами и тем самым обеспечить им значительные наследства, одновременно усилив влияние королевского дома, рассматривалось как очень успешное предприятие. В 1377 году лорд-канцлер на последнем в жизни Эдуарда заседании парламента говорил о царящих в королевской семье любви и доверии, утверждая, что «ни у одного христианского монарха не было таких сыновей, как у нашего короля. Благодаря ему и его сыновьям королевство будет преобразовано, возвысится и обогатится, как никогда прежде».

Старший сын короля, Эдвард Вудсток, принц Уэльский, с XVI века был известен под прозванием Черный Принц. Всего шестнадцати лет от роду принц заслужил рыцарские шпоры в битве при Креси, а совершив в последующее десятилетие многочисленные подвиги, снискал славу величайшего рыцаря христианского мира. Своим прозвищем он был обязан цвету доспехов или, что более вероятно, своему бешеному, неукротимому нраву. Впоследствии, измученный недугами, он омрачил свою славу, запятнав себя печально известной резней в Лиможе. Он скончался прежде своего отца, в 1376 году, оставив единственного наследника, девятилетнего Ричарда Бордоского, который наследовал своему деду в 1377 году под именем Ричарда II. По иронии судьбы наследник многодетного Эдуарда III не оставит потомства, и это обстоятельство столетие спустя станет одной из косвенных причин войн Алой и Белой розы.

Второй сын Эдуарда, Лайонел Антверпенский, герцог Кларенс (1338–1368), заключил блестящий и чрезвычайно выгодный брак с Элизабет де Бёрг, единственной наследницей англо-ирландского графа Ольстерского, по материнской линии происходившей от короля Генриха III (1207–1272). Элизабет умерла в 1363 году, родив единственную дочь, Филиппу Кларенс (1355–1381). После смерти супруги Лайонел, пытаясь основать и возглавить некое подобие итальянского княжества, женился на Виоланте Висконти, дочери герцога Миланского, однако умер в Италии при загадочных обстоятельствах, возможно от яда, всего полгода спустя.

Брак Лайонела с Элизабет де Бёрг принес ему титул ирландского графа и наследственные земли семьи де Бёрг в Ольстере, хотя в Ирландии тогда царил столь ужасный хаос, что он мог осуществлять лишь номинальный контроль над своими владениями. Тем не менее здесь берет начало связь его семьи с ирландской землей и ее народом, которой суждено будет продлиться много веков.

Дочь Лайонела Филиппа сочеталась браком с Эдмундом Мортимером, третьим графом Марчем (1352–1381). В 1363 году, после смерти матери, Филиппа стала графиней Ольстерской в своем праве. Династия Йорков впоследствии будет обосновывать свое притязание на трон происхождением от Эдуарда III через Филиппу Кларенс, и, разумеется, по праву первородства, после того как угасла линия Черного Принца, корона должна была перейти к потомкам следующего по старшинству брата, Лайонела. Однако этого не произошло, и спорный вопрос о законности или незаконности прав Кларенсов неоднократно поднимался во время войн Алой и Белой розы.

Мортимеры были семейством могущественных баронов, главная сфера влияния которых располагалась вдоль пограничной полосы между Англией и Уэльсом, так называемой Марки, к названию которой и восходит их титул графов Марч. Их главными владениями были замок Уигмор, ныне лежащий в руинах, и замок Ладлоу. Благодаря брачным союзам они сосредоточили в своих руках поместья других «пограничных» баронов, Лейси и Дженвиллов. На пике своего могущества они были самыми богатыми вельможами и самым влиятельным семейством Валлийской марки. Они обладали обширными поместьями не только там, но и в Ирландии, Уэльсе, Дорсете, Сомерсете и Восточной Англии. Они расширили и заново обустроили замок Ладлоу, создав целый ряд великолепных домашних покоев, которые принято считать лучшим из дошедших до нас образцов личной резиденции аристократа эпохи позднего Средневековья.

Эдмунд Мортимер стал третьим графом Марчем в возрасте восьми лет после смерти отца; кроме того, он носил титул графа Ольстерского по праву своей жены. В 1379 году он был назначен лордом-наместником Ирландии, и эту должность исполняли несколько его потомков. Его же пребывание в этой должности продлилось менее трех лет, однако за это время он немало успел сделать. Он утонул при переправе через реку в графстве Корк в декабре 1381 года, оставив своим наследником сына Роджера (1373–1398).

Третьим выжившим сыном Эдуарда III был Джон Гонт (1340–1399), который получил титул герцога Ланкастерского по праву женитьбы на своей дальней родственнице Бланке, наследнице дома Ланкастеров, основанного Эдмундом Горбатым, графом Ланкастером, вторым сыном Генриха III, в XIII веке. Герцогство Ланкастерское представляло собой палатинат, то есть в буквальном смысле слова независимое государство, на которое королевская власть почти не распространялась.

Джон Гонт, высокий, худощавый человек с военной выправкой, был сказочно богатым принцем. Надменный и честолюбивый, он имел внушительную резиденцию, устроенную по примеру королевского двора, со штатом в пятьсот слуг. Он владел огромными поместьями, разбросанными по всей Англии и Франции, тридцатью замками и многочисленными особняками-мэнорами и мог собрать устрашающей численности войско из своих «держателей»-арендаторов, когда ему заблагорассудится. Любимыми резиденциями Джона Гонта были его лондонский дворец Савой, который своим великолепием не уступал Вестминстеру, но сгорел во время крестьянского восстания 1381 года, и замок Кенилворт в графстве Уорикшир, весьма и весьма любимый всеми потомками Ланкастеров. Сейчас он разрушен, однако от него сохранился величественный пиршественный зал с огромными окнами.

Он испытывал пристрастие к пышным церемониям и, подобно большинству представителей своего класса, придерживался законов рыцарства, как если бы они были его второй религией. Он был хорошо образованным человеком, любил книги, покровительствовал Чосеру и с упоением сражался на турнирах. Исполненный чувства собственного достоинства, со сдержанными манерами, немногословный и осторожный в речах, он также отличался миролюбием, редко обрушивал месть на тех, кто причинил ему зло, и заботился о своих арендаторах. Он проявлял милосердие к бедным и незнатным, сострадание – к вилланам, или крепостным, которые хотели обрести свободу, и даже к прокаженным, этим отверженным средневекового общества. Верша правосудие над мятежными крестьянами после подавления восстания, он поступал с честью.

Хотя Джон Гонт и принимал участие во многих военных кампаниях, он ни разу не сумел добиться значительного успеха на поле брани и, таким образом, остался в тени своего отца и старшего брата и, в отличие от них, никогда не снискал славы национального героя. Более того, к семидесятым годам XIV века англичане сильно его невзлюбили. Эдуард III, больной и одряхлевший, всецело пребывал во власти своей коварной и алчной фаворитки Алисы Перрерс; Черный Принц медленно умирал, измученный недугом. Победы Англии, одержанные в Столетней войне, давно ушли в прошлое, а ее правительство, не умея выработать последовательного курса, совершало одну фатальную ошибку за другой. На Джона Гонта, старшего представителя королевского дома, принимавшего активное участие в политической жизни, возлагали вину за промахи правительства и утрату некоторых английских территорий во Франции. Кроме того, у многих вызывали негодование его богатство и влиятельность, а после смерти Черного Принца распространилась молва о том, что он намеревался захватить престол. Ходили даже слухи о том, что Джон Гонт был на самом деле не королевским сыном, а безвестным фламандцем, которого в младенчестве тайно пронесли в опочивальню королевы, дабы подменить им мертворожденную дочь. Все это были сплошь ложные измышления, но когда его племянник Ричард II взошел на трон, Джон Гонт присягнул ему на верность, продемонстрировав подчеркнутое смирение, и всячески постарался отмежеваться от противников правления несовершеннолетнего короля. Отныне он полагал делом своей жизни заботиться о чести и достоинстве английской короны. Он сохранил верность Ричарду, от имени которого, до достижения им зрелости, он буквально правил страной, но тем не менее нажил лютых врагов, особенно в лице духовенства, которое не могло простить ему поддержки Джона Уиклифа, с гневом обрушивавшегося на церковные злоупотребления. Многие вельможи подозревали его в том, что он тайно жаждет завладеть престолом, но в действительности Джон Гонт мечтал лишь о троне Кастилии, на который он мог предъявить права от имени его наследницы, своей второй супруги Констанции Кастильской, хотя его попытки сделаться королем Кастилии не возымели успеха.

До девяностых годов XIV века Ричард II почитал принца Джона, доверял ему и полагался на него. Статус Джона Гонта как политика к этому времени настолько вырос, что даже его заклятый враг, хронист Томас Уолсингем, вынужден был описать его как человека достойного и верного своим клятвам. Чосер, свояченица которого стала третьей женой Джона Гонта, называл своего покровителя «уступчивым, на удивление сведущим, способным и разумным», в то время как Фруассар восхвалял его как «мудрого и наделенного богатым воображением».

По словам Чосера, посвятившего «Книгу о королеве» первой жене Джона Гонта, Бланка Ланкастерская была прекрасной, золотоволосой, высокой и стройной. Она умела читать и писать, немалая редкость в ту эпоху, когда женское образование не поощрялось, ибо давало женщинам возможность писать любовные послания. Однако репутация Бланки была безупречна, и потому она считалась целомудренной покровительницей писателей и поэтов. Она родила Джону Гонту восьмерых детей, из которых до зрелого возраста дожили лишь трое: Филиппа, вышедшая замуж за Иоанна I, короля Португалии, Елизавета, которая сочеталась браком с Джоном Холландом, первым герцогом Эксетерским, и Генри Боллингброк, наследник Джона Гонта. Бланка умерла во время третьей эпидемии «черной смерти» в 1369 году и была погребена в старом соборе Святого Павла.

Во второй брак с Констанцией Кастильской Джон Гонт вступил по политическим соображениям. У них родились двое детей, Джон, который умер в младенчестве, и Екатерина, вышедшая замуж за Генриха III, короля Кастилии. Констанция умерла в 1394 году.

13 января 1396 года в Линкольнском соборе принц Джон обвенчался в третий раз, и теперь уже женился по любви. К этому времени невеста уже четверть века была его любовницей. Звали ее Кэтрин Суинфорд, она была дочерью герольдмейстера Гиени и вдовой сэра Хью Суинфорда, который погиб в бою с французами в 1372 году. На момент заключения брака с принцем Джоном Гонтом ей исполнилось сорок шесть лет. Полагают, что она приходилась сестрой Филиппе Пикар – фрейлине королевы Филиппы Геннегау и кастелянше Бланки, герцогини Ланкастерской, а возможно, также жене поэта Джеффри Чосера.

Кэтрин впервые привлекла внимание принца Джона Гонта, когда была приглашена «гувернанткой» к его дочерям от герцогини Ланкастерской. Фруассар уверяет, что их роман начался за год до смерти Бланки. Он совершенно точно не прервался и после того, как Джон Гонт женился на Констанции, но не сделался предметом осуждения до 1378 года, когда, по словам Уолсингема, пара начала открыто жить во грехе. Три года спустя эта связь стала достоянием молвы. В расходных книгах Джона Гонта упомянуты дары, преподнесенные им Кэтрин между 1372 и 1381 годом, однако в этот год, истолковав ущерб, понесенный им во время крестьянского восстания, как свидетельство гнева Господня, он отверг Кэтрин, а в 1382 году она оставила свою должность и удалилась в линкольнширские и ноттингемширские имения, подаренные ей любовником.

Кэтрин родила Джону Гонту четверых детей, получивших фамилию Бофорт по названию феодального поместья и замка Бофóр во французской Шампани, которые некогда принадлежали ему, но были утрачены в 1369 году, еще до их рождения. Этим детям и их потомкам предстояло определять английскую политику в течение следующего века и даже дольше, и справедливо говорилось, что история Бофортов есть история Англии этого периода. Даты их рождения неизвестны, но старший, Джон Бофорт, вероятно, родился в начале семидесятых годов XIV века, потому что в 1390 году он уже одерживал блестящие победы на рыцарских турнирах во Франции, устраиваемых французским королевским двором в Сен-Энглевере. От Джона будут происходить Бофорты, герцоги Сомерсеты, а затем и королевская династия Тюдоров. Второй сын, Генри, изучал юриспруденцию в немецком Аахене, а потом в Кембридже и Оксфорде, после чего принял духовный сан и впоследствии возвысился до кардинальского звания и сделался одним из наиболее влиятельных людей в королевстве. Третий сын, Томас, был еще слишком юн, чтобы быть посвященным в рыцари в 1397 году, когда Бофорты были узаконены, однако в свое время стал герцогом Эксетерским и сыграл важную роль в войнах с Францией, тогда как Джоан, единственная дочь от этого союза, сочеталась браком с могущественным Ральфом Невиллом, первым графом Вестморлендом, и стала прародительницей весьма многочисленного и разветвленного семейства Невилл.

В 1388 году в знак признания того почета, который оказывал ей Гонт, Ричард II сделал Кэтрин Суинфорд кавалерственной дамой ордена Подвязки, и можно предположить, что в это время она и Гонт возобновили свои отношения. Враждебные хронисты сравнивали Кэтрин с Алисой Перрерс, браня ее авантюристкой и еще худшими именами: говорили, что она лишена обаяния Алисы, зато обладает куда большим влиянием. Священники обличали в проповедях ее пороки, а простолюдины плевали ей вслед, стоило ей показаться на публике. Однако в роскошных резиденциях Гонта и при дворе сильные мира сего склонялись перед Кэтрин и не стыдились передавать ей прошения, надеясь, что она употребит свое влияние им на пользу. Вступив в брак, она приобрела статус первой леди страны, до тех пор, пока Ричард II не женился на Изабелле Французской, хотя из-за своего низкого происхождения и скандального прошлого она и сделалась предметом сплетен знатных придворных дам, которые утверждали, что отказываются пребывать с нею под одной крышей. По словам Фруассара, они считали «стыдом и позором, чтобы такая герцогиня первенствовала над ними». Однако Кэтрин и далее вела себя столь благопристойно, с таким достоинством, что в конце концов им пришлось замолчать.

Четвертым сыном Эдуарда III был Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский (1341–1402), медлительный, нерешительный и бездеятельный, не наделенный особыми способностями и мало чего добившийся в жизни, ибо он был лишен честолюбия и энергии, свойственных его братьям. Судя по его останкам, извлеченным из гробницы в царствование королевы Виктории, он был коренаст и приземист, а рост его составлял пять футов восемь дюймов[10]. Хотя современники считали его красивым, у него был необычайно покатый лоб и слишком тяжелая, выступающая нижняя челюсть. На его скелете найдены следы нескольких ран, причем ни одна из них не была нанесена в спину, а значит, если Эдмунд и не блистал умом, то на поле брани отнюдь не проявил себя трусом. Его долгая военная карьера началась, когда ему исполнилось восемнадцать и он прибыл сражаться во Францию, но в последующие годы, хотя ему и случалось познать славу, его преследовали неудачи, и ему редко поручали независимое командование войсками.

В царствование Ричарда II в Эдмунде не видели хоть сколько-нибудь значимой политической силы; с ним считались как с особой королевской крови, однако он не пользовался реальным влиянием. Величайшей его страстью была соколиная охота, которую он и предпочитал всем политическим обязанностям. Хронист Джон Хардинг описывал Эдмунда как веселого и добродушного человека, который «никому не причинял зла», но, имея весьма скромные способности, не соответствовал роли, назначенной ему по рождению.

Эдмунд нерушимо хранил верность своему брату Гонту. В 1372 году он женился на Изабелле, младшей сестре второй жены Гонта Констанции. Ее останки также были исследованы учеными в Викторианскую эпоху: оказалось, что рост ее не превышал четырех футов восьми дюймов[11] и что у нее были странной формы, раздвоенные, зубы. По отзывам современников, она была хороша собой, вела весьма свободный образ жизни, неоднократно вступала во внебрачные связи, и самым знаменитым из ее любовников считался Джон Холланд, впоследствии герцог Эксетерский. Чосер сатирически изобразил их связь в поэме, озаглавленной «Жалоба Марса», тогда как монастырские хронисты называли Изабеллу «податливой и сладострастной распутницей, приверженной похоти и мирской тщете». Она любила окружать себя прекрасными вещами: в ее завещании перечислены такие предметы, как изысканные драгоценности, например сердце, обрамленное жемчугами, а также иллюминированные рукописи рыцарских романов. С годами она отринула любовников, стала хранить верность мужу, обратилась к вере и умерла в 1392 году «благочестивой и раскаявшейся». Изабелла оставила после себя троих детей: Эдварда (родившегося около 1373 года), наследника своего отца, Ричарда (родившегося примерно в 1375–1376 году) и Констанцию, которая вышла замуж за Томаса ле Диспенсера, впоследствии графа Глостера.

Эдмунд был основателем дома Йорков и получил свой герцогский титул от Ричарда II 6 августа 1385 года. В июле Эдмунд в числе прочих полководцев командовал войском во время неудачного похода на Шотландию и по пути туда останавливался лагерем в Йорке. Хотя Эдмунда ничто не связывало в особенности с этим городом, Ричард II, возможно, задумывал этот титул, чтобы подчеркнуть свою благодарность Йорку за недавно проявленное им гостеприимство, а также свое намерение превратить его в столицу Англии вместо Лондона, где Ричард, теряя популярность, в то время чувствовал себя очень и очень неуютно.

Пятым сыном Эдуарда III был Томас Вудсток, герцог Глостер, потомки которого с XV века носили титул герцогов Бэкингемских.

Правление Ричарда II выдалось одним из самых катастрофических в английской истории. Оно заложило основы борьбы за власть, которая продлится вплоть до следующего столетия и в конце концов приведет к войнам Алой и Белой розы. Ричард взошел на трон в слишком юном возрасте. С ранних лет он проникся чувством собственной значимости, несравненной и неповторимой, и впоследствии стал затаивать злобу на всякого, кто осмеливался его критиковать. Похвалы, которые он заслужил в возрасте четырнадцати лет своим мужественным поведением во время крестьянского восстания, убедили его в том, что он прирожденный лидер, способный вести за собой.

Он был шести футов ростом[12], строен, с очень светлой кожей, с темно-русыми волосами, которые он отпускал до плеч. Он имел весьма внушительный облик, но не был воином и никогда не принимал участия в турнирах. Однако он умел проявлять храбрость, был неизменно и пылко верен в дружбе. А еще по временам он бывал неуравновешен, расточителен, упрям, подозрителен, излишне эмоционален, безответствен, ненадежен и жесток. Недальновидный политик, он часто грубо отвечал своим собеседникам, мог вести себя оскорбительно, а иногда кричал на своих хулителей в парламенте, заставляя их замолчать. Однажды, в приступе яростного гнева, он попытался зарубить архиепископа Кентерберийского, и окружающим пришлось удерживать его силой.

Образованный монарх, Ричард широко покровительствовал искусствам и литературе. Глубокое впечатление на него производили французская культура и обычаи, в дворцовых кухнях готовили французские повара, и подданные видели в этом стремление примириться с врагом, которого, по их мнению, надлежало сокрушать на поле брани, одерживая победу за победой. Однако Ричард не искал воинской славы и предпочел бы скорее мир с Францией, то есть занимал позицию, весьма непопулярную в ту эпоху.

Король был наделен тонким эстетическим чувством, превратил культ и мистику монархии в некий жанр высокого искусства и тщательно продумывал ее церемониал, ритуалы и ее неотъемлемую принадлежность – пышные, торжественные зрелища. Он облачался в необычайно роскошные одеяния – один его плащ стоил тридцать тысяч марок – и был очень брезглив: ему приписывается изобретение носового платка, «маленького лоскутка ткани, дабы милорд король мог отирать и очищать нос свой». Он обладал безупречным вкусом, его двор служил отражением его страсти к искусству, и слава его двора придавала блеск его короне.

Ричард увлеченно возводил и совершенствовал королевские дворцы, вплоть до устройства ванных комнат с водопроводом и горячей и холодной водой, украшения покоев окнами с витражами и яркими росписями, изображающими геральдические символы, и выкладывания полов цветной плиткой. Он жил в небывалой роскоши, и Вестминстер-Холл, который он перестроил, остается сегодня памятником великолепию его царствования.

Его двор отличало изобилие, экстравагантность и расточительность. Уолсингем описывает его придворных как алчных и «проявляющих более доблести в постели, нежели на поле брани» и обвиняет их в том, что они развратили молодого короля. Многие хронисты подвергали суровой критике принятые при дворе диковинные чужеземные моды и особенно негодовали на высокие подкладные плечи и высокие воротники у мужчин, остроносые башмаки и узкие штаны, не позволявшие преклонить колени в церкви. Длинные рукава, метущие пол, гневно осуждались, ибо «в многочисленных прорезях их так и норовят угнездиться демоны».

В 1384 году, после тревожного периода несовершеннолетия, когда трон его в любой момент мог зашататься, король лично принял бразды правления. Однако его неумение управлять страной и стремление полагаться на фаворитов вроде Майкла де ля Поля, графа Саффолка, или Роберта де Вира, графа Оксфорда, вызывало ожесточенное противодействие аристократов. Первая супруга Ричарда, Анна Богемская, при жизни до некоторой степени оказывала на него сдерживающее, умиротворяющее влияние, но не всегда могла преуспеть, и хотя он глубоко и искренне любил ее, их брак остался бездетным.

Страстное увлечение Ричарда Робертом де Виром обернулось политической катастрофой. Де Вир был смелым, честолюбивым и изобретательным молодым человеком, а будучи вельможным феодалом, по праву мог играть важную роль в правительстве, но многие полагали, что он оказывает на короля пагубное, противоестественное влияние и что способности его всего лишь посредственны. Женатый на кузине короля, Филиппе де Куси, он вступил в скандальную связь с одной из чешских придворных дам королевы Анны, Агнессой де Ланцекрона, которую похитил и с которой стал сожительствовать. Затем он представил ложные доказательства, дабы расторгнуть брак с законной женой и вступить в новый, с любовницей. Как будто и этого было недостаточно, чтобы вызвать всеобщее негодование, по стране поползли небезосновательные слухи о том, что его отношения с Ричардом имеют гомосексуальную природу. Уолсингем говорит о «глубокой привязанности короля к этому человеку, которого он холил, и лелеял, и неподобающим и не вовсе пристойным образом приблизил к себе, по крайней мере, как иногда утверждали. Это вызвало негодование среди других лордов и баронов, ибо он ничем не превосходил их». В другом месте Уолсингем описывает отношения короля и де Вира как «бесстыдные».

Де Вир отягчал свои преступные деяния, постоянно убеждая Ричарда пренебрегать советами знати и указами парламента, и Ричард, совершенно очарованный де Виром, с легкостью уступал; говорили, что если бы де Вир назвал черное белым, то король не стал бы возражать. Он осыпал своего фаворита дарами, в том числе земельными владениями, почестями и богатствами, и закрывал глаза на творимое им прелюбодейство и на оскорбления, чинимые им своей жене, особе королевской крови, а это разгневало многих родственников Ричарда.

В особенности встревожило поведение короля его кузена, Генри Болингброка, наследника Гонта, до сих пор столь же преданного королю, сколь и сам Гонт.

Генри родился в 1367 году в замке Болингброк в Линкольншире. Почти всю свою юность он именовался графом Дерби, то есть носил один из младших титулов Гонта. Около 1380–1381 года он женился на Мэри, одной из сонаследниц Хамфри де Буна, графа Херефорда, Эссекса и Нортгемптона и потомка Генриха III. Одна из самых родовитых аристократических фамилий, Буны принадлежали к древней нормандской знати, а сестра Мэри Элинор вышла замуж за дядю Болингброка, Томаса Вудстока, впоследствии герцога Глостера.

Мэри, родившаяся около 1369–1370 года, ко времени своей свадьбы едва достигла отрочества. Ее воспитали для монашеской жизни, однако Гонт, желая приумножить богатства своего сына, захотел завладеть половиной родового состояния Бунов, полагавшейся ей как наследнице. Весьма неосмотрительно юной чете тотчас же позволили жить вместе, и в результате первый сын Мэри умер, едва родившись, в 1382 году. Пять лет спустя она родила своего следующего ребенка, Генри Монмута, а затем, одного за другим, еще пятерых: Томаса в 1388 году, Джона в 1389-м, Хамфри в 1390-м, Бланку в 1392-м и Филиппу в 1394-м. Последние роды стоили ей жизни. Верность Генри жене восхваляли при всех европейских дворах, и он искренне скорбел по ней.

Генри Болингборк был среднего роста, хорош собой, атлетического телосложения и мускулистый. Обследование его останков, проведенное в 1831 году, показало, что у него были здоровые зубы и волосы глубокого темно-рыжего цвета. При жизни он носил подкрученные усы и короткую раздвоенную бородку. Он был человеком, обладающим большими способностями, энергичным, упорным, смелым и сильным. Он был обаятелен и умел привлекать к себе сердца, наделен чувством юмора, вежлив и любезен, уравновешен и отличался некоторой сдержанностью и надменностью. Впрочем, он мог проявлять упрямство и горячность, а по временам поступал недальновидно.

Он был хорошо образован и прекрасно владел латынью, французским и английским. В быту же он предпочитал говорить на нормандско-французском наречии, традиционном языке английского двора. Опытный и искусный боец, он любил турниры и ратные подвиги и имел славу храброго рыцаря. Он обожал музыку и повсюду, куда бы он ни пошел, его сопровождал оркестр из барабанщиков, трубачей и флейтистов, да и сам он был талантливым музыкантом. Подобно своему отцу, он жил в роскоши и окружал себя большой свитой.

Болингброк отличался благочестием, придерживался подчеркнуто традиционных религиозных взглядов и щедро жертвовал на благотворительность. Он дважды принимал участие в Крестовых походах, сначала в 1390 году, с германским Тевтонским орденом, против литовских язычников Польши, а затем в 1392 году в походе на Иерусалим. Он пользовался популярностью и уважением и потому потенциально мог считаться грозным противником Ричарда II.

Для противодействия угрозе, которую представлял де Вир, Болингброк, создав оппозицию королевским фаворитам, объединился со своим дядей, Томасом Вудстоком, Ричардом Фицаланом, графом Арунделом, одним из крупнейших феодальных магнатов страны Томасом Моубреем, графом Ноттингемским, и графом Уориком. Поскольку они апеллировали к королю, прося восстановить в стране справедливое правление, то назвали себя «лордами-апеллянтами». В 1387 году Болингброк и его союзники одержали победу над де Виром в битве при Рэдкоте в графстве Оксфордшир, и королевский любимец в результате был вынужден отправиться в изгнание. После битвы Ричарду ничего не оставалось, кроме как уступить требованиям победителей, а в 1388 году, на заседании так называемого «Безжалостного парламента», лорды-апеллянты стали настаивать на казни других королевских фаворитов и конфискации имущества де Вира. После этого Ричард, хотя и подчиняясь пока притворно их воле, затаил злобу и стал лишь выжидать удобного момента, чтобы отомстить.

В 1389 году Ричард вырвал бразды правления у лордов-апеллянтов и следующие восемь лет правил самостоятельно, проводя благоразумную политику и добившись некоторого успеха в установлении контроля над Ирландией. Со смертью Анны Богемской в 1394 году исчезло сдерживающее, умиротворяющее влияние на короля. Отныне он отказывался прислушиваться к советам и стал править, обнаруживая все большее тяготение к самовластию.

В 1392 году де Вир умер в крайней нищете в Лувене от ран, нанесенных на охоте диким вепрем, однако в 1395 году король повелел перевезти его забальзамированное тело на родину, в Англию, и перезахоронить там. Большинство вельмож отказались присутствовать на церемонии перезахоронения, а те, кто явился, были шокированы, когда король приказал открыть гроб, дабы в последний раз узреть лицо де Вира и поцеловать руку своего друга.

В 1396 году он подписал с Францией перемирие сроком на двадцать восемь лет, скрепив его браком с Изабеллой, шестилетней дочерью Карла VI. И этот мир, и эта свадьба вызвали недовольство его подданных, которые предпочли бы, чтобы Англия вновь предъявила свои права на французские владения, однако, оглядываясь сейчас на прошлое, мы можем высоко оценить всю мудрость подобного решения, ибо, принимая его, король явно отдавал себе отчет в том, что у страны нет сил и ресурсов выдержать еще одну затяжную войну.

В эту пору, перед лицом столь мощной оппозиции со стороны крупных феодалов, Ричард делал все, чтобы заручиться поддержкой Гонта, и в том же году убедил папу Бонифация XI издать буллу, подтверждающую законность его брака с Кэтрин Суинфорд и их детей Бофортов. 9 февраля 1397 года Гонт и его семейство стали в палате лордов под церемониальный балдахин, согласно обычаю узаконивания представителей аристократии, король издал жалованные грамоты и королевский указ, объявив Бофортов законными детьми Гонта, согласно английскому праву, а затем королевское решение было подтверждено актом парламента. Вскоре после этого король даровал Джону Бофорту, старшему сыну Гонта и Кэтрин Суинфорд, титул графа и маркиза Сомерсета и посвятил его в рыцари ордена Подвязки, а в 1398 году изгнал стареющего епископа Линкольнского из его епархии, чтобы передать его сан Генри Бофорту.

Как гласит «Хроника Кёркстоллского аббатства», в 1397 году король явился подданным, озарив их собою, словно вышедшее из-за туч солнце, но в действительности примерно в это время он стал обнаруживать отчетливые признаки мании величия или даже психопатии. Его усугубляющаяся паранойя, отрыв от реальности, как и очевидная озабоченность его друзей, свидетельствуют о некоем нервном расстройстве; высказывались предположения, что король страдал шизофренией.

С 1397 года Ричард преисполнился желания сделаться абсолютным монархом и править без опоры на парламент. В этом году, не гнушаясь никакими средствами, он предпринял шаги, призванные обеспечить его сторонникам достаточное число мест в парламенте: его приверженцы должны были проголосовать за предоставление королю столь впечатляющих денежных сумм, чтобы он мог отныне никогда более не созывать парламент. После этого он распустил парламент. Это безумное, безрассудное деяние возвестило о начале его конца, о постепенном, но неумолимом приближении к краю пропасти: отныне он правил как тиран, изгоняя всякого вельможу, который ему перечил, и заявляя, что отныне он сам, своими устами, провозглашает законы Англии, полагаясь лишь на собственное сердце, и что он вправе распоряжаться имуществом и самой жизнью своих подданных, как ему заблагорассудится.

Он подделывал протоколы заседаний парламента таким образом, чтобы объявлять своих врагов вне закона без всякой судебной процедуры; он набрал внушительную личную армию, чтобы запугать противников и защититься от них; он вводил незаконные налоги; он не умел поддержать порядок в королевстве на местном уровне; он неудачно пытался избраться на трон императора Священной Римской империи; он сделался вспыльчивым, непредсказуемым и нарушал бесчисленные свои обещания. Просителей, даже архиепископа Кентерберийского, заставляли унижаться перед королем и стоять на коленях, а тот тем временем часами восседал на троне в полном безмолвии, окруженный всем своим двором; тому, на кого он устремлял взор свой, надлежало почтительно поклониться.

В этом году Ричард ощутил себя достаточно сильным, чтобы расквитаться со своим дядей, Томасом Вудстоком, которому не мог простить битвы при Рэдкот-Бридж и изгнания де Вира. Он повелел своему кузену Эдварду, графу Рэтленду, сыну герцога Йоркского, любыми средствами убить Глостера. По слухам, Рэтленд подослал двоих своих слуг на постоялый двор, где его дядя остановился в Кале, и те задушили его периной.

К этому времени Рэтленд сменил де Вира, сделавшись новой привязанностью короля. Он тоже, возможно, был гомосексуалистом, ведь его брак с Филиппой де Мойон остался бездетным. Внешне и характером он напоминал свою мать, уроженку Кастилии: он был умен и хорош собой, но впоследствии сильно располнел. Он скорее подвизался на придворном поприще, но, помимо этого, был высококультурным, образованным человеком и написал популярный трактат об охоте. По словам французского хрониста Жана Кретона, Ричард «любил его чрезвычайно, более, чем кого-либо в королевстве», и Рэтленд быстро превратился в самого влиятельного придворного.

Теперь Ричард приготовился отомстить и прочим лордам-апеллянтам. Томас Моубрей тайно предупредил Болингброка, что король намерен уничтожить их всех и что наибольшую ненависть вызывает у него дом Ланкастеров. Болингброк передал это предостережение Гонту, который тем не менее тотчас же отправился к королю и повторил перед ним слова Моубрея. Болингброк, присутствовавший при этой аудиенции, указал на Моубрея и обвинил его в изменнических речах, каковое обвинение Моубрей с жаром отверг, бросив в лицо Болингброку тот же упрек. Король провозгласил, что их ссору будет рассматривать совет лордов. В апреле 1398 года эти лорды объявили, что данное дело будет решаться «по законам рыцарства», то есть на испытании поединком, согласно древнему европейскому обычаю, когда судебный исход дела определялся вмешательством Господа, дарующего победу правому и повергающего в прах виноватого.

16 сентября, в Ковентри, герцоги встретились перед огромной стеснившейся толпой в присутствии короля и всего двора. Болингброк выглядел блестяще в полном вооружении, верхом на белом скакуне под сине-зеленым бархатным чепраком, расшитым антилопами и золотыми лебедями, поскольку лебедь был личной эмблемой герцога. Моубрей, облаченный в фиолетовый бархат, также поражал воображение зрителей.

В то самое мгновение, когда Болингброк и Моубрей должны были ринуться друг на друга, король, сидевший на возвышении, бросил наземь жезл и повелел прервать поединок. Затем он погрузился в задумчивость и два часа размышлял, пока герцоги ожидали его решения, сдерживая нетерпеливых коней. Потом Ричард вернулся на поле поединка и, без всяких предуведомлений, объявил, что приговаривает обоих к изгнанию, Болингброка на десять лет, а Моубрея навечно. Уолсингем замечал, что этот приговор не имел «под собой никакой правовой основы» и «был совершенно несправедлив», ибо давал королю предлог избавиться от обоих бывших противников. Оставшимся лордам-апеллянтам тоже не суждено было избежать монаршего гнева: Арундел в тот же год был казнен, а Уорик отправлен в пожизненное изгнание.

Едва успев изречь приговор, король призвал ко двору десятилетнего наследника Болингброка, Генри Монмута, в качестве заложника, долженствующего обеспечить послушание отца. Болингброк нашел приют в Париже, где один французский аристократ сдал ему в аренду особняк. Моубрей никогда больше не увидел Англию: он отправился в паломничество в Иерусалим, но умер от чумы на обратном пути.

Бездетность короля тревожила большинство его подданных, ибо королеве Изабелле предстояло достичь детородного возраста лишь через несколько лет. Пока же Ричард объявил своим наследником Роджера Мортимера, четвертого графа Марча, внука Лайонела Антверпенского, второго сына Эдуарда III. В 1398 году Роджеру исполнилось двадцать четыре; как и его отец, он служил короне на посту лорда-наместника Ирландии, хотя и не сумел подчинить непокорные, непрерывно враждующие между собой ирландские кланы. В июне этого года Марч попытался установить свою власть на тех землях, которые по праву принадлежали ему в Ирландии, но попал в засаду и был убит ирландцами в Кенлисе, в провинции Ленстер. У него остался сын, Эдмунд, всего семи лет от роду, – наследник не только графского титула своего отца, но и самого английского трона.

Ричард II и Гонт теперь в буквальном смысле прервали всякое общение друг с другом. Опечаленный изгнанием сына, Гонт заболел. Он умер в 1399 году в замке Лейстер и был погребен рядом с Бланкой Ланкастерской в соборе Святого Павла[13]. Гонт до конца любил Кэтрин Суинфорд, а в своем завещании назвал ее своей «дражайшей подругой». Она пережила его на четыре года и упокоилась под сводами Линкольнского собора.

Смерть Гонта роковым образом изменила судьбу Ричарда. Несмотря на все их разногласия, Гонт неизменно сохранял верность короне и поддерживал монарха, а теперь, когда его не стало, столкновение короля и Болингброка сделалось неизбежным.

Известие о кончине отца застало Болингброка в Париже. Хотя королевский приговор, обрекавший его на изгнание, не давал ему вернуться в Англию еще девять лет, его утешало сознание, что теперь он – герцог Ланкастерский, первый пэр королевства и сказочно богат, ведь наследство Ланкастеров намного превосходило любые английские владения. Перед его отъездом король заверил его, что его имениям ничто не угрожает, и в подтверждение издал особые жалованные грамоты.

Но затем Болингброка постиг сокрушительный удар: Ричард отозвал жалованные грамоты, конфисковал все его поместья и раздал эти земли своим сторонникам. Хуже того, изгнание Болингброка он объявил теперь пожизненным. Столкнувшись с таким предательством, Болингброк преисполнился решимости вернуться в Англию и положить конец вероломству Ричарда раз и навсегда.

В мае 1399 года Ричард II отплыл в Ирландию, предприняв, как потом окажется, неудачную попытку разрядить взрывоопасную ситуацию, сложившуюся там после гибели Марча. Перед отплытием он повелел провозгласить своим предполагаемым наследником маленького сына Марча и назначил Йорка регентом на время своего отсутствия. Рэтленд отправился в Ирландию вместе с королем. Ричард не мог этого знать, но его отъезд сыграет роковую роль в назревающем конфликте.

Предположительно 4 июля Болингброк высадился в йоркширском Рейвенспёре, порту, давным-давно исчезнувшем из-за эрозии прибрежных почв. Когда его корабль пристал к берегу, герцог преклонил колени и поцеловал родную землю. Он прибыл сюда, взбунтовавшись против законного, коронованного и помазанного на царство монарха, хотя поначалу и утверждал, будто намеревался всего-навсего защитить свои ланкастерские владения и реформировать правительство. Впрочем, он действительно признавал право Ричарда на трон и право графа Марча наследовать королю.

Ко времени вторжения в стране поднялась волна недовольства Ричардом, особенно в Лондоне, где Болингброк пользовался популярностью, а Йорку не под силу было собрать тех немногих сторонников Ричарда, что не отплыли с королем. С прибытием Болингброка перед Йорком возникла дилемма, ибо ему приходилось выбирать между верностью племяннику-королю и верностью сыну своего любимого брата, Гонта. Как это было ему свойственно, он медлил три недели.

По мере продвижения на юг Болингброк с удовольствием осознал, что поддержать его готовы очень и очень многие. Аристократы и простолюдины стекались под его знамена, и он быстро собрал большое войско, почти не встречая нигде сопротивления. Князья церкви предлагали ему помощь, а архиепископ Кентерберийский заверил всех, примкнувших к Болингброку, что им будут прощены грехи и непременно уготовано «место в раю». В Бристоле герцог обнаружил нескольких особенно ненавидимых советников Ричарда и без промедления повелел отрубить им головы, чем весьма угодил горожанам.

Из-за ненастной погоды и штормов весть о вторжении Болингброка достигла Ирландии и слуха короля лишь спустя какое-то время, а едва узнав о бедствии, Ричард отплыл домой, намереваясь собрать войско и встретиться со своим кузеном на поле брани. В конце июля он высадился в Южном Уэльсе, но не сумел привлечь достаточно сторонников; более того, многие из его людей бросали его, включая Рэтленда, который распустил оставшихся солдат короля и ускакал в стан Болингброка, чью сторону наконец, после долгих размышлений, принял и Йорк. Всеми покинутый, охваченный паникой, Ричард облачился в монашескую рясу и бежал в замок Конви, где сдался делегации, присланной Болингброком. В Личфилде, по дороге в Лондон, он попытался спастись, выбравшись из окна башни, но был пойман внизу, в саду. После этого его больше не оставляли в одиночестве, но неусыпно стерегли десять – двенадцать вооруженных стражников.

2 сентября Болингброк вступил в Лондон, где был встречен восторженно. Короля Ричарда, пленника в его свите, приветствовали насмешливыми возгласами и закидывали мусором с крыш, а под конец дня заточили в лондонском Тауэре. Ни у кого более не осталось сомнений, кто же теперь правит Англией. Тем не менее в Конви Генри поклялся, что Ричард «сохранит свою королевскую власть и земли».

На протяжении сентября король неоднократно требовал, чтобы ему позволили публично обратиться к парламенту. Даже проланкастерский хронист Адам из Аска, в это время посетивший Ричарда в темнице, преисполнился к нему сочувствия и отметил, «сколь великая тревога охватывает его, когда он говорит о судьбе, уготованной королям Англии». Несомненно, он снова и снова мысленно возвращался к участи Эдуарда II, низложенного, а затем убитого в 1327 году.

Тем временем Болингброк, запамятовав о своем обещании, назначил комиссию, которой предстояло решить, кто же будет королем Англии. Многих магнатов не радовала перспектива увидеть его на троне; несколько собраний лордов, изучив его притязания на престол по праву рождения, объявили их несостоятельными. Однако, по словам Адама из Аска, вельможи нашли достаточно причин отстранить Ричарда от власти: «Вероломство и нарушение клятв, святотатство, противоестественные преступления, насильственное взыскание поборов с подданных, низведение оных до рабского состояния, трусость и слабость правления». Казалось, что Генри остается единственной реалистичной альтернативой, ведь законный наследник, Марч, был еще ребенком. Адам из Аска утверждал, что Ричард «готов был отречься от короны», но это ланкастерское измышление. Готов он был пойти на столь отчаянный шаг или нет, «ради безопасности государства решено было низложить его властью духовенства и народа, для исполнения какового намерения их спешно и собрали от имени короля в Михайлов день».

На самом деле Ричард отнюдь не собирался отрекаться от престола, и Болингброк вполне осознавал это. Первым его побуждением было предать Ричарда высокому суду парламента, где его дело рассматривали бы пэры, однако прецедентов тому не существовало, а королевскую власть окружал такой мистический ореол, что ожидаемого результата Болингброк мог и не добиться. Поэтому он прибегнул ко всем находившимся в его распоряжении средствам, чтобы вынудить Ричарда отречься от трона, ибо стремился, чтобы низложение Ричарда и его собственное последующее восшествие на престол получили некие законные основания. Зная, что его притязания на трон весьма сомнительны, он выбрал официальную линию, согласно которой низложение Ричарда оправдывалось его дурным правлением. Законы же о престолонаследии лучше было при этом вовсе обойти молчанием.

Хотя поначалу Ричард не собирался отрекаться от престола, он вскоре понял, что ничего иного ему не остается. Целый месяц систематическим давлением и угрозами его принуждали к сотрудничеству, и в конце концов, измученный и сломленный, он сдался. По словам одного из его сторонников, францисканского монаха по имени Ричард Фрисби, он согласился отречься от престола «по принуждению, будучи заточен в темницу, а значит, его отречение не имело силы. Он никогда бы не сложил с себя власть, если бы пребывал на свободе».

Утром 29 сентября 1399 года несколько лордов, собравшихся на заседание парламента и сопровождаемых избранным комитетом законников, нанесли визит Ричарду, прибыв в Тауэр. Когда они вернулись после полудня, король с улыбкой подписал акт об отречении от престола, в котором требовал, чтобы на троне его сменил его кузен Болингброк. В знак доброй воли он послал Генри свой перстень с печаткой.

На следующее утро парламент собрался в Вестминстер-Холле. Ричард просил, чтобы его не заставляли предстать перед сим собранием «в ужасном облике» узника, и его желание было уважено. Вступив в зал, он остановился перед пустым троном, снял корону и, положив ее наземь, «отказал свое право Господу». Затем он произнес краткую речь, выразив надежду, что Болингброк будет ему милостивым сюзереном и позаботится о достойном его содержании. Хотя тут же были оглашены тридцать три обвинения в его адрес, ему не позволили сказать ни слова более, даже в свою защиту.

В официальном протоколе этой процедуры, записанном в одном из парламентских свитков, сказано, что Ричард зачитывал копию акта об отречении с видом бодрым и веселым, но это противоречит свидетельствам Адама из Аска и хрониста-монаха из Эвешема, которые изображают его во время этой церемонии глубоко скорбящим и опечаленным. В тот же день, позднее, архиепископ Карлайлский выразил сожаление, что напрасно Ричарду не позволили хотя бы ответить на выдвинутые обвинения, но его никто не поддержал.

Хотя этот так называемый парламент и был созван от имени короля, он в строгом смысле слова не являлся законным или обычным собранием. На его заседании не присутствовал спикер, а в зал пустили толпу враждебно настроенных лондонцев, возможно, для того, чтобы запугать бывшего короля.

После того как Ричарда увели назад в Тауэр, собравшиеся лорды объявили его низложенным. Свержение его с трона стало своеобразным катализатором династической и политической нестабильности, которой будет отмечено все следующее столетие. Вскоре после отречения Ричарда Болингброк вступил в Вестминстер-Холл, а перед ним шли четверо его сыновей и архиепископы Кентерберийский и Йоркский. В притихшей толпе раздался звучный голос сэра Томаса Перси: «Да здравствует Генрих Ланкастерский, король Англии!» Словно восприняв его слова как знак, собравшиеся подхватили этот возглас, повторяя: «Да! Да! Пусть королем станет Генри, и никто другой!»

Болингброк дал понять, что слышит их одобрительные восклицания и приветственные крики, а потом сел в кресло, которое прежде принадлежало Гонту, заняв его по праву герцога Ланкастерского. Однако оба архиепископа взяли его за руки и повели к пустому трону. В зале воцарилось безмолвие, когда он поднялся и, стоя, произнес: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа, я, Генри Ланкастер, бросаю вызов всякому, кто станет оспаривать мое право взойти на престол Англии и возложить на себя английскую корону, ибо я происхожу по прямой линии от доброго лорда Генриха III, кровь коего течет в моих жилах, и через него унаследовал я это право, ниспосланное мне милостью Божьей, дабы я с помощью родных своих и друзей вернул его себе и исправил разрушенное недостойным правлением и извращением добрых законов».

Завершив свою речь, он показал собравшимся перстень с печаткой, переданный ему Ричардом, в доказательство того, что именно в нем, Генри Ланкастере, король видел своего преемника. Последовали восторженные аплодисменты, и палаты лордов и общин с восхищением признали его королем Англии и Франции. В конце заседания было официально объявлено, что Ричард отрекся от престола и что Болингброк наследовал ему, вступив на трон под именем Генриха IV. Некоторые из присутствующих публично возвысили голос против него. Им суждено было стать лишь первыми среди множества недовольных.

3. Династия узурпаторов

Разумеется, Генрих IV и короли Ланкастерского дома, которые ему наследовали, были узурпаторами. Генрих достиг королевского достоинства, низложив законного монарха Англии, и его право на трон обречено было навсегда остаться щекотливым вопросом. Свои притязания на английский престол он основывал на хитроумной лжи, которую, по словам Адама из Аска, уже отверг комитет лордов и духовенства. Генрих утверждал, что Эдмунд Горбатый, первый граф Ланкастер, от которого он вел свое происхождение через мать, Бланку Ланкастерскую, в действительности был не вторым, а старшим сыном Генриха III, отвергнутым и обойденным из-за своих физических недостатков в пользу «младшего» брата, Эдуарда I, предка его собственного отца, Джон Гонта. Это утверждение было чревато весьма серьезными последствиями, ибо, если бы его приняли, всех королей со времен Эдуарда I следовало бы считать узурпаторами. Кроме того, оно позволяло отсечь от престолонаследия детей Гонта от остальных жен, в особенности Бофортов, и поставить право Генриха, переданное ему матерью, выше того, что он получил через отца.

Хотя комитет и отверг этот нелепый вымысел, Генрих упорно держался за него, предпочитая скорее подчеркивать свое происхождение со стороны матери, нежели обосновывать его исключительно принадлежностью к линии Эдуарда III через Джона Гонта, для чего требовалось пренебречь притязанием на престол Мортимеров, которые явно имели преимущество в глазах закона. Новая, сфальсифицированная версия происхождения Генриха IV была отягощена противоречиями, поскольку, дабы противодействовать легитимистам – сторонникам законных наследников, он обосновывал ее Салической правдой, не позволявшей восходить на престол женщине или передавать престол по женской линии. Во Франции Салическая правда действительно определяла престолонаследие, и именно по этой причине французы не признали притязание на французский трон Эдуарда III через его мать. Англичане, в том числе и Генрих, неоднократно оспаривали справедливость Салической правды даже во Франции, хотя теперь он ссылался на нее, дабы отменить притязание законного наследника английского трона.

Очевидные попытки Генриха обосновать свое восшествие на престол, подтасовывая факты и распространяя ложь о своем королевском происхождении, никого не обманули. Хотя для Генриха было жизненно важно предстать перед подданными в образе законного короля, его право на престол обусловливалось тем, что он уже de facto сделался королем Англии. Его знатность, богатство, дарования, таланты и то обстоятельство, что у него было четверо рослых, сильных сыновей, убедили его подданных в том, что он – единственный приемлемый претендент на опустевший трон. Кроме того, он был единственным человеком, способным восстановить закон и порядок и твердое правление в стране. Генрих также обосновывал свое право Промыслом Божьим: Господь, даровав ему победу, тем самым призвал-де его на трон. Он совершенно точно не утверждал, что получил корону по итогам парламентских выборов; парламент всего-навсего подтвердил его притязания на престол. Генрих и его преемники из дома Ланкастеров подобным же образом были признаны всеми важными институтами церкви и государства, благословлены и помазаны на царство во время коронации и поддержаны крупными вельможами, которые принесли им клятву верности. Тем не менее Генрих установил опасный прецедент. Не имея прав на престол, Генрих взял его силой. Со временем и другие, имея более или менее законные права, чем Генрих, могли повторить его деяние. Предстояло еще посмотреть, сумеет ли Генрих IV удержаться на захваченном им троне.

Во время всех этих разбирательств и обсуждений никто и не подумал поддержать куда более обоснованное право на престол наследника по закону, семилетнего графа Марча. Генрих был прославленной, популярной фигурой, сильным человеком, пользовавшимся непререкаемым авторитетом и огромной властью, в то время как Марч был мальчиком, никому не известным и не имеющим никакого опыта государственного управления. Более того, архиепископ Арундел взял на себя смелость прочитать проповедь, оправдывающую отстранение ребенка от трона. Англией, по словам архиепископа, отныне будут править не дети, но мужи. В результате решения обойти Марча притязания на престол законных наследников не будут предъявляться еще шестьдесят лет после восшествия на трон Генриха IV, хотя само их существование останется вечной угрозой для дома Ланкастеров, поскольку им всегда будут готовы воспользоваться мятежники и недовольные. Сам Генрих IV считал юного Марча опасным соперником, и не без оснований, как мы впоследствии увидим.

13 октября Генрих был коронован в Вестминстерском аббатстве и помазан на царство миром, по преданию врученным Девой Марией святому Фоме Беккету для благословения монарха, который спасет королевство, утраченное его предками. К несчастью, в миг святого миропомазания архиепископ обнаружил, что в волосах короля кишат вши, а во время дароприношения Генрих уронил золотую монету, она куда-то закатилась, и найти ее не удалось. Суеверные сочли это дурными предвестьями.

Генрих ознаменовал свою коронацию основанием нового рыцарского ордена, ордена Бани, и первыми посвятил в его кавалеры четверых своих сыновей. Спустя два дня после коронации старший сын монарха, Генри Монмут, двенадцати лет от роду, был объявлен престолонаследником и удостоился титулов принца Уэльского, герцога Корнуолльского и графа Честерского, которые носил некогда Черный Принц и которые с тех пор присваивались старшему сыну правящего монарха.

После коронации Йорк, мучимый теперь недугами, удалился в свой любимый замок Лэнгли. Генрих назначил его главным королевским конюшим и сокольничим, тем самым предоставив ему возможность в уединении предаться любимой страсти к соколиной охоте. Предполагается, что эмблема йоркистов, изображающая сокола и лошадиные путы, появилась благодаря этому придворному званию. Йорк умер в 1402 году, и ему наследовал его сын, Рэтленд, ставший вторым герцогом.

Рэтленд пострадал из-за поддержки, которую оказал Генриху IV. Двадцать придворных, симпатизировавших низложенному Ричарду, бросили к его ногам свои перчатки, вызывая его на поединок. Всюду сталкивавшегося с презрением и ненавистью Рэтленда встречали бранью или гневным молчанием, стоило ему только показаться при дворе. Тем не менее теперь он пользовался благосклонностью короля, и Генрих защищал его от врагов, хотя и следил весьма бдительно за ним, некогда близким другом Ричарда II.

Генрих IV вскоре обнаружил, что узурпировать королевскую власть проще, чем удержать ее. Он клятвенно обещал править великодушно и справедливо, однако, из-за сомнительности его притязаний на престол, первое десятилетие его правления омрачили заговоры с целью его свергнуть. Он не осмелился подражать Ричарду II и полагаться на советы фаворитов и предпринял определенные шаги, чтобы все убедились в том, что он правит, опираясь на рекомендации и поддержку парламента. Дабы привлечь парламент на свою сторону, Генрих ратифицировал законы, дающие парламенту беспрецедентную власть, а также ввел обычай свободных дебатов и неприкосновенности членов парламента, освобождающий их от ареста, а значит, позволяющий им сколь угодно критиковать короля.

Перед Генрихом стояла весьма щекотливая задача: он должен был восстановить престиж трона, который он сам же и ослабил, узурпировав его, и одновременно не утратить верность тех, кто его поддержал. Однако харизма, привлекшая людей под его знамена, и бурный всплеск популярности, сопровождавший его восшествие на трон, вскоре стали спадать, особенно когда англичане осознали, что зло, причиненное стране дурным правлением Ричарда, нельзя исправить мгновенно. Генрих был деятельным и энергичным человеком, он хорошо разбирался в хозяйстве и управлении государством и мог проявлять жестокость, когда речь заходила об усмирении мятежников, однако он не в силах был справиться с вечным недостатком денежных средств, усугубляемым необходимостью подавления восстаний, и недоверием к нему некоторых феодалов, а потому в царствование его господствовала постоянная политическая напряженность. Он действительно обеспечил себе поддержку церкви, ратифицировав принятие закона «De heretic comburendo»[14], обрекавшего еретиков на сожжение на костре. Целью этого закона было главным образом устрашение лоллардов, в которых Генрих видел угрозу трону, не столько в силу их религиозных верований, сколько потому, что многие из них поддерживали Ричарда II.

Хотя Генрих IV обогатил корону за счет огромного состояния герцогства Ланкастерского, а также значительной части наследства де Бунов, этого оказалось недостаточно. Поэтому он примирился с неизбежным и поневоле стал совещаться с парламентом, надеясь получить его согласие на денежные субсидии. Без преувеличений можно сказать, что банкротство королей Ланкастерской династии в большей степени подорвало стабильность в государстве, нежели узурпация ими трона.

Начиная с 1390 года правительство Карла VI Французского упорно отказывалось признать Генриха IV королем Англии, обвиняя его в измене своему законному сюзерену и величая его при обращении к английским послам «лордом, который отправил вас сюда». В результате в 1401 году Англия возобновила войну с Францией. В ту пору двор династии Валуа был разделен на две соперничающие партии, возглавляемые могущественными родственниками Карла VI, герцогом Бургундским и герцогом Орлеанским. Генрих IV научился искусно сталкивать этих аристократов, извлекая пользу из их противостояния, однако, несмотря на то что Англия объявила Франции войну, во Франции при Генрихе IV почти не происходило боевых действий.

Тем временем бывший король Ричард по-прежнему был заточен в Тауэре, под надзором сэра Томаса Рэмпсона. Томас Уолсингем не устает восхвалять Генриха IV за гуманное обхождение с Ричардом в эту пору, но вскоре Адам из Аска заговорит о том, что Ричарда держат в цепях.

21 октября 1399 года палата общин ходатайствовала перед парламентом, настаивая, чтобы Ричард ответил на выдвинутые против него обвинения. Один вельможа предложил казнить его, дабы обеспечить Генриху надежность трона, но Генрих решительно воспротивился. 23 октября парламент собрался на тайное заседание и стал обсуждать, что делать, заключив, что нельзя показывать Ричарда народу, дабы не дать простолюдинам естественного повода к восстанию. Поэтому большинством голосов было решено приговорить бывшего короля к пожизненному тюремному заключению в тайном месте, откуда никто не сможет вызволить его, и этот приговор был зачитан в парламенте четыре дня спустя. Лишенный всякой возможности высказаться в свою защиту, Ричард был облачен в одежду лесника и 28 октября тайно перевезен по реке из Тауэра в Грейвзенд, а оттуда в замок Лидс в Кенте, роскошный дворец, составлявший часть «вдовьей доли» английских королев. Однако ему недолго пришлось пребывать в столь уютных условиях, ибо всего через несколько дней его переправили на север, сначала в Йоркшир, в замок Пикеринг, потом в замок Нэйрсборо и, наконец, в замок Понтефракт, где поместили под надзор сэра Томаса Суинфорда, сына герцогини Ланкастерской от первого брака и верного сторонника Ланкастеров.

У Ричарда все еще оставались могущественные друзья, преисполненные решимости вернуть ему трон, а себе, таким образом, прежнее влияние. Они носили его эмблему с изображением белой лани, называли себя «питомцами Ричарда» и даже подобрали в своих рядах человека, готового выдать себя за него, – священника по имени Ричард Модлин. После Рождества четверо из этих лордов: графы Солсбери, Глостер, Эксетер и Суррей – совершили попытку убить Генриха IV и его сыновей. Однако Рэтленд, вовлеченный в заговор, выдал планы врагов королю, и тот, не теряя времени, собрал большое войско и выследил изменников. Троих мятежных лордов подвергла суду Линча и обезглавила озверевшая толпа, а еще двадцать шесть человек, включая Модлина, были казнены с соблюдением судебных формальностей. Король вернулся в Вестминстер, привезя с собой головы изменников, которые были публично выставлены в Лондоне в назидание другим потенциальным мятежникам. Это восстание глубоко потрясло Генриха, который постепенно стал осознавать, что трон под ним будет шататься до тех пор, пока Ричард остается в живых.

Приказ об убийстве Ричарда был отправлен в Понтефракт, возможно, вскоре после того, как его друзья были казнены в январе 1400 года. Адам из Аска говорит, что бывший король умер жалкой и недостойной смертью, «закованный в цепи в замке Понтефракт и медленно заморенный голодом по повелению сэра Томаса Суинфорда». Один французский источник живописует в страшных, ужасающих деталях, как, терзаемый нестерпимым голодом, Ричард зубами вырывал куски мяса из собственных плеч и ладоней и поглощал их. Большинство современников полагали, что его намеренно заморили голодом, хотя правительство утверждало, что, узнав о неудачной попытке заговорщиков спасти его, он впал в скорбь столь великую, что убил себя, добровольно отказавшись принимать пищу. Дойдя до крайней степени истощения, он попытался прервать голодовку, однако горло его сжалось настолько, что он уже не мог глотать: но так он избежал смертного греха самоубийства. В XVII веке экспертный совет антиквариев обследовал череп Ричарда и не обнаружил следов удара или раны, тем самым опровергнув другой распространившийся после его смерти слух: о том, что он якобы был забит дубиной.

Вполне предсказуемо официальных свидетельств о его судьбе сохранилось весьма немного. Даже точная дата его смерти неизвестна. В протоколах заседания Совета от 9 февраля 1400 года значится, что, если Ричард еще жив, его надобно содержать под строгим надзором, а если же он мертв, то его тело надобно показать народу. Судя по этой формулировке, он либо действительно умер, либо умирал долгой и мучительной смертью. Он совершенно точно скончался к 17 февраля, ибо в этот день казначейство выделило средства, дабы доставить его тело в Вестминстер.

Генриху IV было важно не только, чтобы Ричард умер, но и чтобы его увидели мертвым. Лишь в этом случае его сторонники не подняли бы восстание от его имени. Поэтому 27 февраля его тело было отправлено в Лондон, что обошлось казне в восемьдесят фунтов, а по пути было показано в наиболее многолюдных населенных пунктах, через которые перевозилось. Наконец оно на два дня было выставлено в соборе Святого Павла. Открытым для обозрения оставили только лицо, от лба до подбородка; тело же заключили, как в оболочку, под лист свинца. Пока останки Ричарда были выставлены для торжественного прощания, король Генрих посетил заупокойную мессу в соборе и возложил на гроб богатый погребальный покров. Кроме того, он повелел священникам при часовне, воздвигнутой на так называемый «заупокойный вклад», отслужить тысячу месс за упокой души Ричарда. 12 марта бывший король был погребен в церкви монахов-доминиканцев в Кингс-Лэнгли. Богато украшенную гробницу, декорированную геральдическими щитами и некогда, вероятно, скрывавшую тело Ричарда, можно увидеть там и сегодня.

Весной 1400 года Генриху IV могло показаться, что положение его упрочилось, но вскоре этой приятной иллюзии суждено было рассеяться.

Когда весть о смерти Ричарда передали его десятилетней вдове, горе столь потрясло ее, что она целых две недели пролежала без движения. Совсем юная, она догадалась, кто несет ответственность за гибель ее мужа, неизменно проявлявшего к ней доброту, а спустя год, возвращаясь во Францию, она «облачилась во вдовий траур, бросала на Генриха гневные, злобные взгляды и не проронила почти ни слова», как пишет Адам из Аска. Через восемь лет она выйдет замуж за поэта герцога Орлеанского, который будет ее обожать, и умрет от родов.

После смерти Ричард II пользовался куда большей любовью подданных, чем при жизни. Слухи о том, что он жив, продолжали упорно циркулировать в течение почти двадцати лет после его убийства, и многие столь доверяли им, что готовы были подстрекать соотечественников к восстанию и погибнуть смертью изменников, лишь бы вновь возвести его на трон. Некоторые соглашались выдавать себя за Ричарда, полагая, что он жив и где-то скрывается и явится, невредимый, как только будет устранен Ланкастер-узурпатор. Другие пытались убить Генриха IV: в сентябре 1401 года в его постели была обнаружена подметная рогулька с тремя отравленными шипами. Вскоре после этого французское правительство поручило Жану Кретону выяснить, вправду ли Ричард мертв, и он послал своим повелителям тайно полученное от неких высокопоставленных лиц свидетельство, убедительно доказывавшее к полному удовлетворению властителей Франции, что бывшего короля уже нет в живых. Однако многие полагали иначе.

В 1402 году монах Ричард Фрисби был предан суду за участие в заговоре с целью вернуть трон Ричарду II, чтобы сделать Генриха «герцогом Ланкастерским, каковым именно ему и надлежит быть». Фрисби и его сообщников задержали до того, как они успели что-либо предпринять. Когда у него спросили, что бы он сделал, узнав, что король Ричард еще жив, Фрисби отвечал, что за короля Ричарда он готов сражаться с кем угодно и, если понадобится, умереть. Монах сказал Генриху IV в лицо:

Я не утверждаю, что он жив, но если он жив, то именно он – истинный король Англии. Вы узурпировали власть. Если он мертв, то вы его убили. А если вы стали причиной его смерти, то утратили все свои притязания и право на королевскую корону.

Этими словами Фрисби подписал себе смертный приговор и был повешен, подвергнут пытке с вырыванием внутренностей и четвертован, облаченный в рясу своего ордена.

В 1407 году, по словам Уолсингема,

во многих лондонских приходах стали распространяться грамоты, в коих утверждалось, будто король Ричард все еще жив и возвратится во славе и великолепии, дабы вернуть себе королевство. Однако вскоре после того лживый шут, совершивший столь безрассудное деяние, был схвачен и наказан. Это сильно умерило радость, возбужденную во многих сердцах его обманом.

В то же самое время по Лондону бродил некто, выдававший себя за Ричарда. Лорд-мэр, сэр Ричард Уиттингтон, приказал арестовать его, и слухи затем ненадолго прекратились. Но хотя теперь распространение лживых слухов о том, что Ричард по-прежнему жив, каралось смертной казнью, ничто, особенно на севере, не могло помешать англичанам гадать, а не спасся ли он и в самом деле. Много лет ходила упорная молва, что Ричард укрылся в Шотландии, и шотландцы подогревали веру в его спасение, подучив безумца, известного под прозвищем Пугало[15], выдать себя за бывшего короля. Хотя Генрих IV этим слухам не поверил, многие поддались на этот обман, а шотландцы, не оставляя своего коварного замысла, приберегали Пугало до 1419 года.

Генриху IV приходилось бороться не только с притворщиками и скоморохами, злонамеренно выдававшими себя за его покойного соперника. Шекспир называет первое десятилетие его царствования временем «смут и раздоров»[16], поскольку на него выпала череда восстаний против короля.

Генрих полагал, что недовольные естественным образом объединят свои усилия вокруг юного Марча, и потому повелел, чтобы с мальчиком обращались милостиво, но содержали его под домашним арестом и под присмотром гувернантки. На эту должность король назначил свою кузину Констанцию Йоркскую, графиню Глостерскую, муж которой был казнен в 1400 году за участие в заговоре с целью его убийства. Как мы увидим, это был весьма неразумный выбор.

В это время куда большая угроза исходила из Уэльса. Оуэн Глендаур был безвестным валлийцем, потомком принцев Поуиса; он изучал право в Лондоне, а потом служил при Болингброке оруженосцем, в каковом качестве он проявил исключительные воинские способности. К 1400 году он обосновался в окруженном рвом деревянном помещичьем доме в валлийском местечке Сихарт с женой и целым выводком детей, но в этом году повздорил из-за прав на небольшое земельное владение в Валлийской марке с одним из советников короля, лордом Греем де Рутином, и их ссора повлекла за собой серьезный разрыв Глендаура с Генрихом IV. Глендаур обратился к валлийцам с призывом поддержать его и стал величать себя принцем Уэльским, вслед за чем король объявил его вне закона. После этого Глендаур вдохновил валлийцев на восстание против английского владычества и попытался изгнать захватчиков из Уэльса. Англичане ненавидели и боялись его, а благодаря стилю своей партизанской войны, предполагавшей использование множества коварных и смертоносных уловок, обманов и хитростей, он прослыл колдуном.

Оуэна отличали недюжинные способности и обаяние, и к 1404 году он достиг в Уэльсе такого могущества, что смог созвать валлийский парламент. В том же году он заключил договор с Францией и заручился ее поддержкой в войне с англичанами.

В 1402 году Глендаур одержал впечатляющую победу над англичанами при Пиллете в графстве Рэдноршир, и ему посчастливилось взять в плен сэра Эдмунда Мортимера, дядю Марча. Мортимер, знатный и богатый барон из Валлийской марки, был «ценным трофеем» и потенциальным козырем, который Глендаур мог использовать на переговорах, и потому победитель обращался с ним весьма милостиво. Вскоре он подпал под обаяние Глендаура и, уже негодуя на то, что его племянника лишили права на престол, нарушил клятву верности Генриху IV, заключил союз с Глендауром и получил в жены его дочь Кэтрин.

Генрих IV отнюдь не торопился платить выкуп за Мортимера, к великой досаде пожилого, но по-прежнему грозного Генри Перси, графа Нортумберлендского, и сына графа, храброго, переменчивого и легкомысленного Перси по прозвищу Хотспер (Сорвиголова), женатого на тете Марча, Элизабет Мортимер. Перси, могущественные лорды, пользовавшиеся на севере безграничной властью, служили для Генриха источником постоянного раздражения, и он опасался, что они объединятся с недовольным Мортимером, а именно это и случилось, когда Глендаур возгласил на весь свет о нежелании Генриха выкупить своего родственника и тем самым раздул пламя ненависти, снедавшей Мортимера.

В декабре 1402 года из своего штаба в Рэдноршире Мортимер дал знать своим арендаторам и сторонникам, что они с Глендауром намерены спасти Ричарда II, вновь возвести его на трон и закрепить за Глендауром права на Уэльс. Если же Ричарда действительно нет в живых, то королем станет Марч, «мой высокочтимый племянник, законный наследник трона». Потом Мортимер обратился за поддержкой к Хотсперу, и тот с готовностью предоставил ему помощь, и уже совсем скоро северяне подняли против Генриха IV восстание.

Это привело к открытой войне между королем и Перси. Хотспер послал формальный вызов на поединок «герцогу Ланкастеру», обвиняя его в нарушении своей клятвы не причинять Ричарду вреда, не вводить высоких налогов и соблюдать законы, а также в принуждении парламента провозгласить его королем в ущерб законному претенденту, Марчу. Генрих усмотрел в этом государственную измену и выступил против Хотспера на поле брани. В битве при Шрусбери 23 июля Хотспер был убит, а заговор сокрушен. Король повелел извлечь из могилы его изувеченное тело, засолить и разрубить на четыре части, а затем выставить их на всеобщее обозрение в различных городах. Нортумберленд бежал от гнева Генриха и попытался объединиться с Глендауром и Мортимером, которые намеревались вторгнуться в Англию.

Втайне от короля графиня Глостерская, гувернантка Марча, разделяла убеждение своего покойного мужа, что корона по праву принадлежит бывшему королю или его законному наследнику, Марчу. Она явно научилась скрывать свою нелюбовь к дому Ланкастеров, ведь Генрих доверил ей попечение не только о Марче, но и о его младшем брате. В конце 1404 года графиня узнала, что Глендаур овладел Гламорганом, и решила, что, если ей удастся как-то доставить туда своих воспитанников, они окажутся в надежных руках и на свободе, среди людей, готовых сражаться за их права на трон. В феврале 1405 года она сумела увезти мальчиков из Виндзора, отправиться на запад и добралась с ними до самого Челтнема, куда они и прибыли неделю спустя. Однако там их догнал король со своими воинами и поместил под арест. После этого юного Марча и его брата стали стеречь куда бдительнее.

После своего ареста графиня отомстила брату, новому герцогу Йоркскому, за то, что тот отрекся от Ричарда II. Она обвинила его в участии в заговоре с целью убить Генриха IV, чтобы возвести на трон Марча, и утверждала, что он якобы намеревался прикончить Генриха в постели. Король повелел арестовать Йорка и держать его под строгим неусыпным надзором в Тауэре, где тот коротал время за сочинением трактата об охоте под названием «Королевский егермейстер», каковой осмотрительно посвятил принцу Уэльскому. Никаких доказательств его вины найдено не было, и спустя девять месяцев его выпустили на свободу. К 1406 году он снова сделался «дражайшим и преданным кузеном» короля.

Вновь обретя монаршую милость, Йорк посвятил свой досуг возведению просторного клироса и другим усовершенствованиям церкви в Фозерингее, одной из главных своих резиденций. Основать в Фозерингее соборную часовню, посвященную Деве Марии и всем душам, задумал еще отец Йорка, однако он умер, не успев воплотить свой замысел. Йорк учредил там коллегию священников в 1411 году и пожаловал ей шесть акров земли между замком и недавно построенным домом настоятеля, а Генрих IV затем даровал коллегии ежегодную субсидию в размере 67 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов (67,33 фунта). В течение XV века дом Йорков будет неустанно украшать и отделывать это величественное церковное сооружение, задуманное как мавзолей герцогской династии. В конце концов там станут служить двенадцать капелланов, восемь клириков и тринадцать певчих, все находившиеся под началом настоятеля соборной церкви, а главная их обязанность будет заключаться в том, чтобы молиться за благополучие в земной жизни и за упокой души короля и королевы, принца Генри, герцога Йоркского и всей королевской семьи.

В Уэльсе Глендаур, Мортимер и Нортумберленд все еще вынашивали планы свержения Генриха IV. Осуществив свое намерение, они собирались поделить королевство между собой: Нортумберленд стал бы править севером, Мортимер – югом, а Глендаур – Уэльсом. Этот выбор был скреплен подписанием в феврале 1405 года в Бангоре документа, известного как Трехсторонний договор. Впрочем, заговорщики упустили из виду воинственного принца Уэльского, который мстительно обрушился на них во главе большого войска, подавил восстание в зародыше и начал постепенно и упорно, шаг за шагом, отвоевывать земли, которые успел захватить Глендаур.

В мае 1405 года, в битве при Шиптон-Мур, победоносный принц захватил в плен одного из главных сторонников восставших, Ричарда Скрупа, архиепископа Йоркского, родственника Перси, который дал церковное благословение мятежникам. Король увидел в этом высшее проявление измены и, несмотря на заступничество архиепископа Арундела, призывавшего его умилосердиться, настоял на казни Скрупа. Скруп принял смерть через отсечение головы на ячменном поле, принадлежавшем монахиням Клементорпской обители, причем привезли его туда, «обрекши на позор и поношение и посадив лицом к хвосту кобылы». Большинство англичан сочло казнь Скрупа поруганием всего святого и оскорблением веры, и довольно было одного этого деяния, чтобы подданные переменились к Генриху, охладели к нему и стали относиться к нему враждебно. Его почти наверняка отлучили бы от церкви за казнь высокого церковного сановника, если бы не раскол, терзавший в эти годы церковь, и не соперничество пап, борющихся за Святой престол. Впрочем, многие утверждали, что на могиле архиепископа происходят чудеса, и поговаривали, будто король убил святого.

После подавления восстания Нортумберленд бежал за границу, а Глендаур и Мортимер, осознав, что власть от них ускользает, затворились в на первый взгляд неприступном замке Харлех. В 1408 году Нортумберленд, вернувшийся воевать против короля, был убит в битве при Брэмем-Мур, а на следующий год, после полугодовой осады, замок Харлех сдался принцу Уэльскому. Пробив брешь в крепостной стене, принц обнаружил, что Мортимер «завершил свои жалкие дни», то есть умер во время осады. Три его дочери младенческого возраста, как и две взрослые дочери Глендаура, все еще находились в замке. Их принц отправил в Тауэр, где они вскоре и умерли.

Глендаур бесследно исчез. Он словно растворился в валлийских холмах, откуда некогда пришел, и переселился в мир легенд. Все источники, которыми мы располагаем, по большей части хранят молчание о том, что он делал и жил ли еще на свете после взятия Харлеха, хотя он, вероятно, умер к 1417 году, когда его сын получил монаршее помилование.

Право Генриха IV на престол было закреплено актом парламента, принятым в 1406 году. В 1407 году король предпринял дальнейшие шаги, дабы обеспечить в будущем безопасность своей династии, а именно исключил из числа законных наследников Бофортов, своих сводных братьев и сестру. Будучи единственным законнорожденным сыном Гонта, Генрих, возможно, втайне негодовал на возвышение Бофортов, и, хотя он и подтвердил узаконивающий их статут Ричарда II, он собственной жалованной грамотой добавил в этот статут поправку, гласящую «excepta dignitate regali»[17] и, по сути, не позволяющую Бофортам и их потомкам претендовать на престол.

Впрочем, эта поправка имела сомнительную законность и вызвала некоторые споры, потому что она никогда не включалась ни в один парламентский акт и в принципе не получала одобрения парламента. Тем не менее она возымела определенное действие и понизила статус Бофортов, и только много позднее, в XV веке, законники и правоведы, исследовавшие эту поправку по их поручению, установят, что жалованные грамоты не могут отменять акт парламента и что, следовательно, Бофортов нельзя было исключать из числа законных престолонаследников. О том, что запрет Генриха IV не очень-то ревностно соблюдался, свидетельствовал тот факт, что в 1485 году сын одной из представительниц семейства Бофорт стал королем Англии.

Все Бофорты обладали знаниями, энергией и честолюбием. Не получив наследства от Гонта, чьи земли и титулы перешли к Генриху IV, они обрели поместья и богатство благодаря верной службе и неутомимому труду на благо королей династии Ланкастеров. И Джон, и Томас Бофорты были добрыми друзьями и советниками Генриха IV, без них не обходились ни принятие важных государственных решений, ни победоносные военные походы. Поместья Джона располагались в первую очередь на западе Англии, а его главными резиденциями были замок Корф в Дорсете и Уокинг в Суррее. Он был назначен управляющим королевского двора и капитаном Кале, а в 1410-м умер в госпитале Святой Екатерины возле Тауэра, что в Лондоне. Он был погребен в Кентерберийском соборе, а титул графа Сомерсета унаследовал его сын, который умер бездетным в 1418 году. Ему, в свою очередь, наследовал его младший брат, еще один Джон Бофорт.

Генри Бофорт оказался проницательным и одаренным юристом, занимавшим значительное число церковных должностей. Еще не достигнув тридцатилетия, он был назначен канцлером Оксфордского университета и архиепископом Линкольнским, а в 1399 году, будучи в Ирландии, отрекся от Ричарда II и поспешил примкнуть к Генри Ланкастеру. Архиепископ Бофорт владел значительным состоянием и вел роскошный образ жизни. Он был во всех смыслах слова князем церкви, а обет целомудрия не помешал ему содержать любовницу.

В 1402 году епископ стал членом королевского совета, а в 1404 году был переведен во влиятельную и самую богатую, приносившую ежегодный доход в четыре тысячи фунтов, английскую епархию, Винчестерскую, где сменил на посту Уильяма Уикема. Несмотря на свою молодость, он теперь играл значительную роль в английской политике, и ему доверялись важные дипломатические поручения. Его состояние неуклонно росло, пополняемое церковными доходами, прибылью от экспорта шерсти и от аренды поместий, и именно в это время он стал выступать как главный финансист дома Ланкастеров, которых он постоянно ссужал крупными денежными суммами и богато одаривал.

Бофорт отличался надменностью, непостоянством и вызывающим поведением и уже настроил против себя архиепископа Арундела, который приложил все усилия, чтобы убедить Генриха IV исключить Бофортов из числа потенциальных престолонаследников. Возможно, его враждебность была вызвана тем, что Бофорт соблазнил его племянницу и она забеременела от него.

Младший из братьев Бофорт, Томас, повзрослев, стал честным и мудрым человеком. Не столь алчный, как Генри, он добросовестно исполнял свои обязанности. В разное время Генрих IV назначал его на такие ответственные посты, как адмирал Северо-Западной Ирландии, Аквитании и Пикардии, командующий гарнизоном Кале и лорд-канцлер Англии. Он проявил себя как искусный стратег и осознал жизненную важность защиты английских владений во Франции. Томас женился на родственнице своего зятя, влиятельного Ральфа Невилла, графа Вестморленда, и так обрел верного друга и сторонника в лице графа и поддержку могущественного клана Невиллов и его свиты.

Генрих IV мог считать, что ему посчастливилось заручиться поддержкой своих сводных братьев Бофортов, потомки которых будут хранить верность дому Ланкастеров на протяжении следующих шестидесяти лет.

К 1409 году мятежники, непрерывно посягавшие на трон Генриха IV в первое десятилетие его царствования, были уничтожены. Теперь несколько улучшились его отношения с французами и шотландцами, да и собственными крупными феодалами, и, соответственно, упрочилась его власть. Однако ему по-прежнему не хватало денег, а в стране наблюдалось все более заметное пренебрежение законом и порядком. Но королю пришлось бороться не только с этими напастями: начиная с 1405 года он стал страдать от тягчайших недугов.

Согласно «Хроникам Брута», тотчас же после казни архиепископа Скрупа Генрих был поражен проказой, тогда «Англо-саксонская хроника» под редакцией Джайлса утверждает, что проказа постигла Генриха в самый час смерти Скрупа. Большинство людей, включая самого короля, видели в этом ужасном недуге кару Господню и свидетельство Его гнева. Первый приступ оказался поистине страшным: Генрих пронзительно кричал от боли, повторяя, что все тело его горит. Хуже того, он не только испытывал невыносимые муки, но был и изуродован болезнью. Джон Кэпгрейв говорит, что начиная с 1405 года «лицо короля утратило прежнюю красоту. Он сделался прокаженным и с каждым днем все более гнил заживо». Лицо его и руки покрыли крупные гнойники, «напоминающие сосцы», а нос расплылся, потеряв очертания. Нарывы и высыпания на коже столь обезобразили его, что лишь немногие находили в себе силы глядеть на короля. Впоследствии под носом у него выросла опухоль, а плоть начала разлагаться. Лекари ничем не могли помочь ему. Слухи о его состоянии ходили самые разные: французы полагали, что у него отгнили пальцы на ногах и на руках, а шотландцы – что он сморщился и усох, сделавшись ростом с ребенка.

Какая же ужасная болезнь поразила короля? Это совершенно точно была не проказа. Современные медики придерживаются мнения, что это мог быть сифилис или туберкулезная гангрена в сочетании с рожистым воспалением, вызывающим сильное жжение. Состояние хорошо сохранившегося лица Генриха, представшего очевидцам при эксгумации его останков в 1831 году, свидетельствует, что описания его обезображенного облика были несколько преувеличены. Однако в 1408 году король также перенес небольшой удар, и с тех пор его здоровье в целом стало ухудшаться. Он часто страдал приступами головокружения и какого-то сердечного недуга и, в сущности, сделался инвалидом, а иногда не в силах был даже ходить.

По мере того как состояние здоровья короля ухудшалось, Бофорты успешно усиливали свое влияние при дворе. Принц Уэльский, которому не терпелось возложить на себя корону, тщился подчинить себе страну и заключил союз со своими дядьями Бофортами, пытаясь захватить власть. Поэтому в отношениях между отцом и сыном воцарилось растущее напряжение, и в конце концов они совсем отдалились друг от друга. Несмотря на свой недуг, король не желал отречься от трона. Он намеревался самостоятельно править Англией до смертного часа, хотя все более и более ослабевал. По временам, когда бремя правления делалось для него невыносимым, он полагался на архиепископа Арундела, своего лорда-канцлера, который безуспешно пытался добиться отстранения от власти принца Уэльского и Бофортов. В 1409 году интриги молодого принца Генри вынудили Арундела оставить пост лорда-канцлера, и принц и его партия обрели при дворе несравненное могущество.

В 1412 году Генрих IV объявил Франции войну, ход которой он не надеялся увидеть, хотя и планировал возглавить вторжение в Аквитанию. Уолсингем писал: «Полагаю, он смог бы захватить Францию, если бы его телесные силы равнялись силам духовным».

20 марта 1413 года король, преодолевая боль, отправился пешком к мощам святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерское аббатство, где преклонил колени для молитвы. Внезапно он упал в приступе невыносимых мук. Слуги отнесли его в близлежащий Иерусалимский покой, названный так потому, что его украшали шпалеры с изображением истории Иерусалима. Когда к нему вернулся дар речи, Генрих вспомнил, что некогда изъявлял желание отправиться в последний крестовый поход и умереть в Иерусалиме.

Его положили на соломенный тюфяк у очага, но, несмотря на исходящее от огня тепло, он пожаловался, что у него мерзнут руки и ноги. Казалось, его томит сознание вины, ибо присутствующие услышали, как он прошептал: «Одному Господу ведомо, по какому праву я завладел короной». Явился королевский исповедник и взмолился, прося Генриха раскаяться в убийстве архиепископа Скрупа и узурпации трона. Генрих ответил, что уже получил отпущение грехов за казнь Скрупа; что же касается узурпации, то его сын никогда не позволит ему отречься от власти.

Он совершенно очевидно умирал. Обычай требовал, чтобы корону положили рядом с ним на подушку из золотой парчи, и ее немедленно принесли. К этому времени все сочли, что король умер, и закрыли его лицо платом. Призвали принца Уэльского; тот вступил в покой и поднял корону, намереваясь возложить ее себе на чело. В этот миг король шевельнулся. Какое-то время он говорил с принцем, и от его свиты не ускользнуло, что он раскаивается в том, что взял на себя правление Англией, ибо это бремя оказалось для него непосильным. Наконец он примирился со своим сыном и скончался, благословляя его.

Генрих IV был погребен за главным алтарем Кентерберийского собора, возле могилы Черного Принца и раки святого Фомы Беккета. Впоследствии в память его там было воздвигнуто пышное надгробие с мраморными изваяниями Генриха и его второй супруги Жанны Наваррской, которая пережила его на двадцать четыре года.

Генрих оставил Англию куда более процветающей и спокойной, чем до него: если он и не добился никакой славы для себя лично, то преуспел, победив врагов и усмирив оппозиционных баронов, и, хотя до сих пор находились те, кто считал его самозванцем с сомнительным правом на престол, его сын взошел на трон, не встречая возражений.

4. Цвет христианского рыцарства

В Страстное воскресенье, 9 апреля 1413 года, Генри Монмут был коронован под именем Генриха V в Вестминстерском аббатстве. Возложив на себя корону, он полностью преобразился: Уолсингем утверждает, что, «едва взойдя на трон, он внезапно превратился в совершенно иного человека, ревнующего о чести, скромности и степенном благолепии, и не было ни единой добродетели, которую бы он не стремился проявить». По словам его биографа Тита Ливия[18], он совершенно изменил свою жизнь, избавившись от всех своих пороков, и сделался отныне поборником нравственности. Возвысившись до королевского достоинства, он отринул развратных друзей своей юности и стал прислушиваться к мнению опытных, искушенных в политике мужей своего совета. Главной его целью в начале царствования было дистанцироваться от образа правления, принятого его отцом, и тем самым заново обрести популярность и обеспечить поддержку Ланкастерам.

В молодости Генрих вел жизнь праздную и разгульную. Свидетельства его беспутства нельзя сбрасывать со счетов, хотя, возможно, впоследствии их несколько преувеличивали. Хронист Томас Элмхем писал, что «переступая границы всякой скромности, он без стыда служил Венере» и «всегда находил досуг, дабы предаться излишествам, как свойственно безудержной, необузданной, неуправляемой юности». Впервые он сражался на поле брани пятнадцати лет от роду и еще отроком снискал вполне заслуженную славу блестящего воина и военного стратега. Кроме того, он страстно любил петь и был талантливым музыкантом.

По словам Томаса Элмхема, «у него было пригожее овальное лицо с высоким открытым челом, прямым носом, румяными ланитами и устами, подбородком с глубокой ямочкой, маленькие, изящной формы уши, густые каштановые волосы, яркие зелено-карие глаза, а ростом он был выше среднего». В юности он гладко брился и коротко стригся, нося прямые волосы на нормандский военный манер. Он был худощав и атлетически сложен, проворен и очень силен. Французские послы однажды описали его как «принца утонченного, благородного облика и величественного роста. Выражение его лица свидетельствовало о некоей тщательно скрываемой надменности». Впрочем, французский священник Жан Фюзори полагал, что он более напоминает монаха, чем воина.

Генрих V не только любил музыку, но и был увлеченным охотником и спортсменом. Он с наслаждением предавался соколиной охоте, рыбной ловле, борьбе, состязаниям в прыжках и беге, в которых «обыкновенно побеждал всех без исключения», ибо отличался большей быстротой и проворством, чем пес или даже выпущенная из лука стрела. Как ни странно, его мало интересовали рыцарские турниры.

Своим величайшим сокровищем он считал книги. Он обладал обширной библиотекой и владел английским, французским, латынью и валлийским. Он увлеченно читал труды по истории, богословию и охоте, а также сочинения Чосера, Хокклива и Лидгейта. Кроме того, он слыл тонким ценителем искусств и зодчества, хотя и уступал в этом Ричарду II.

Английские хронисты единодушны в восхвалении Генриха V и не устают всячески превозносить его. Уолсингем описывает его как «осторожного, дальновидного, великодушного, твердого, упорного, воинственного и благородного». Впрочем, знавшие его лично говорили о нем как о весьма холодном человеке, вызывавшем у окружающих не столько любовь, сколько уважение. Молчаливый и немногословный, умеющий слушать и одаренный суховатым чувством юмора, он развил в себе способность к самодисциплине и требовал того же от других. Он умел внушать благоговейный трепет, обладал величественными и строгими манерами и несколько меланхолическим темпераментом, а в мгновения торжества принимал вид скорее задумчивый. Впрочем, он обыкновенно спокойно воспринимал неудачи.

Генрих был наделен значительным здравым смыслом, проницательностью и хорошо разбирался в людях, но также умел убеждать и быть очень настойчивым, если речь заходила об утверждении его собственных прав. Он отличался сдержанностью, если даже не скрытностью, но считал своим долгом обходиться со всеми чрезвычайно любезно. «Он всегда без обиняков приступал прямо к делу», – писал один французский посланник. По временам он мог показаться лицемерным святошей и педантом, выставляющим напоказ свои добродетели и не скрывающим того факта, что на протяжении семи лет после восшествия на престол сохранял целомудрие. Наихудшим его недостатком окажется беспощадная жестокость, которой он будет давать волю, только когда подвергнут сомнению его власть, право на трон и авторитет. Однажды, во время осады маленького городка, кто-то из жителей пустился в пляс на крепостной стене, издеваясь над королем и выдувая из трубы звуки, напоминающие выпускаемые кишечные газы; взяв городок, Генрих потребовал казнить обидчика.

Генриху V достались по наследству те же трудности, препятствия и угрозы, с которыми сталкивался его отец. Многие считали Ланкастерский дом династией узурпаторов и видели законного короля в Марче; находились даже те, кто верил, что все еще жив Ричард II. Впрочем, за четырнадцать лет правления Ланкастеров англичане в целом привыкли к новой династии, доверие к ней значительно возросло, а новый король сумел еще более его укрепить.

Генриху V посчастливилось обладать всеми качествами, необходимыми успешному средневековому правителю. Он был глубоко религиозен в общепринятом смысле этого слова, по многу часов каждый день проводил за молитвой и совершал паломничества к святым местам. Он мечтал также отвоевать Иерусалим у турок. Он сурово обходился с еретиками и буквально искоренил секту лоллардов.

Кроме того, он был блестящим полководцем, смелым лидером, лично интересовавшимся благополучием своих солдат и повседневной, бытовой стороной войны, однако одновременно выступал как сторонник строгой дисциплины, готовый на месте казнить всякого, кто его ослушался. Современники видели в нем воплощение всех «добродетелей, свойственных рыцарю без страха и упрека», как описывал его Чосер[19], христианского короля-героя, имя которого вскоре будет овеяно легендами. Он воплощал все идеалы рыцарства как таковые, а его великолепная репутация не только производила глубокое впечатление на современников, но и оставила след в английской истории. Не случайно его величали цветом христианского рыцарства.

Он «стремился неукоснительно соблюдать справедливость, отчего бедняки любили его превыше прочих, ибо он неизменно готов был защищать их от насилия и злодеяний, чинимых над ними большинством знати». В глазах бедных он был открытым, простым и великодушным: справедливый и беспристрастный, он судил одним судом друга и врага, аристократа и крестьянина. Он не отличался милосердием, и его враги боялись его мести, а оттого, что слава его, какова бы она ни была, шла впереди него, противники не склонны были упорствовать и скорее сдавались в плен, облегчая его завоевания.

Генрих V был прирожденным лидером, взошедшим на трон удивительно уверенно и исполненным решимости обеспечить Англии «доброе правление». Посвятив себя выполнению этой задачи, он проявил качества незаурядного руководителя и непревзойденного политика и полагал, что процветание королевства всецело зависит от честности и ортодоксальной религиозности его правителя и что любая угроза монархии равносильна посягательству на божественно установленный порядок. Даже враги восхваляли его как мудрого правителя. Он избегал неоправданных трат, предпочитал не брать в долг и много заранее планировал свои расходы, а потому значительно пополнил казну. Генрих бдительно следил за чиновниками, служившими под его началом, и смещал с должности всякого, уличенного в коррупции.

Он постоянно старался заручиться поддержкой и сотрудничеством крупных вельмож-феодалов. Избранный им агрессивный военный курс сплотил их под его знаменами и одновременно привел Англию в авангард европейской политики. Согласие, воцарившееся в итоге между королем и его знатью, обеспечивало ему больший, чем прежде, успех в его начинаниях. Вместо архиепископа Арундела он назначил на пост лорда-канцлера Генри Бофорта, епископа Винчестерского, «своего старшего дядю и ближайшего советника», однако отношения между ними не всегда складывались безоблачно. В 1417 году честолюбивый Бофорт принял от папы римского кардинальский сан и должность папского легата, не потрудившись вначале испросить позволения у короля, как требовал того закон и обычай. Король пришел в ярость и заставил его отказаться и от кардинальской шапки, и от назначения, тем самым положив конец стремлениям Бофорта занять главенствующее положение в европейской церкви.

Впоследствии Шекспир изобразит Генриха V защитником Ланкастерского дома, своими подвигами и славой искупающим вину за узурпацию трона, которой запятнала себя его династия. В самом деле, столь достойно Англией не управлял никто со времен Эдуарда III.

В качестве стратегического курса Генрих выбрал политику примирения. Едва успев взойти на престол, он продемонстрировал твердую уверенность в своей власти, освободив из-под домашнего ареста графа Марча, уже двадцатиоднолетнего юношу, а также возвратив графство Нортумберлендское сыну Хотспера. За день до своей коронации на церемонии в лондонском Тауэре Генрих посвятил Марча и его брата Роджера Мортимера в рыцари Бани. Он явно не только не считал Марча соперником, но и не признавал его высшего права на престол, ибо назначил предполагаемым престолонаследником своего брата Томаса, герцога Кларенса. Марч не обладал никаким политическим весом, едва ли мог рассчитывать на поддержку вельмож и был неизвестен населению в целом, даже если среди сильных мира сего и встречались те, кто полагал, что именно он законный король Англии и что с ним поступили низко. Генрих V предпринял шаги, чтобы исправить эту несправедливость: он сделал Марча своим придворным и принял его в ближайший круг своих советников.

К счастью для Генриха, Марч не отличался честолюбием. Его детский опыт, возможно, лишил его уверенности в себе, и ему недоставало качеств, необходимых королю. Он был симпатичным человеком, любезным и добродушным, но ему были совершенно не свойственны энергия и целеустремленность, которые вели вперед Генриха V. Марч старался никому не доверять и испытывал благоговейный трепет перед своим грозным сюзереном.

Впрочем, Марч был молодым человеком, иногда проявлявшим импульсивность, горячность и упрямство. Вскоре после того, как был выпущен из-под ареста, он вступил в тайный брак с Анной Стаффорд, правнучкой Эдуарда III, не получив предварительно разрешения у короля. Чрезвычайно раздосадованный, Генрих наложил на графа пеню в размере 6666 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов (6666,67 фунта). Высказывались предположения, что, потеряв столь крупную сумму, Марч ожесточился, затаив злобу на своего сюзерена, однако, поскольку нет никаких письменных свидетельств, что он выплатил пеню, вполне возможно, что король, осознавая, сколь важна для него верность Марча, воспользовался своей прерогативой помилования и ограничился тем, что лишь показал кузену, как легко может его погубить.

Марч жил в роскоши в своей лондонской резиденции, замке Бейнардс на берегу Темзы. Сохранились его личные счета, и, судя по ним, Марч был неисправимым азартным игроком. Зимой 1413–1414 годов он проиграл 157 фунтов в карты, в триктрак, в кости и на ставках на петушиных боях. В доме в местечке Поплар, к востоку от Лондона, он содержал любовницу по имени Алиса и тратил на нее крупные суммы денег. Кроме того, он частенько захаживал в таверны и не гнушался водить дружбу с простолюдинами.

К 1415 году Марч снискал некоторую славу, и Жан Фюзори, прибывший в этом году к английскому двору из Франции, замечал, что многие предпочли бы видеть на троне его, а не Генриха. Однако вскоре, и весьма внезапно, их мнению суждено было перемениться.

Не прошло и двух месяцев с восшествия Генриха на престол, как на дверях Вестминстерского аббатства обнаружили прибитое гвоздями подметное письмо, гласившее, что Ричард II жив и скрывается в Шотландии. Монахи Вестминстерского аббатства продолжали оказывать поддержку тем, кто чаял вернуть трон Ричарду и прежде даже вступил во вдохновленный лоллардами заговор против Генриха IV, подавленный с неописуемой жестокостью: семерых преступников, чья вина была доказана, заживо поджарили в цепях на медленном огне, а еще двадцать четыре повесили.

Поэтому в 1413 году Генрих V повелел ночью перенести тело Ричарда II из Лэнгли в Вестминстерское аббатство, устроив для того пышную, торжественную церемонию. Повторное погребение состоялось при свете ста двадцати факелов в присутствии короля и многих скорбящих, на глазах у которых гроб опустили в могилу, где уже покоилось тело Анны Богемской. Генрих повелел перезахоронить Ричарда не для того, чтобы совершить некий акт искупления, а чтобы доказать народу, что он действительно мертв. Тем не менее дважды, в 1417-м и даже в 1419 году, раздавались голоса мятежников, утверждавших, что Ричард спасся. Только после этого они отказались от нелепого вымысла, будто низложенный король все еще живет на свете.

Прочно утвердившись на троне и предприняв шаги, чтобы нейтрализовать потенциальных противников, Генрих V сосредоточил свое внимание на воплощении честолюбивой мечты, которую лелеял с тех пор, как носил еще титул принца Уэльского, а именно на осуществлении своих наследственных притязаний на французский трон и на завоевании этого королевства. Приступая к этому плану, Генрих преисполнился твердой уверенности, что Господь на его стороне, что дело его правое и что он выполняет свой священный долг. Кроме того, он осознавал, что, добившись желаемого, неизмеримо упрочил бы свое положение и тем самым обеспечил бы будущее своей династии. Объединив своих подданных, знатных и простолюдинов, во имя завоевания Франции, он направил бы их энергию и их интересы в общее русло, соблазнив прибыльным предприятием, и так избежал бы всякой угрозы восстания.

Крупные феодалы, да и весь народ в целом, с восторгом приветствовали военную политику, объявленную Генрихом, и это воодушевление разделял парламент, незамедлительно проголосовавший за выделение средств на завоевательную экспедицию. Казалось, настал идеальный момент для нападения: во Франции правил безумный король Карл VI, ее раздирали соперничающие военно-политические партии «бургундцев» и «арманьяков».

Генрих, ослепленный желанием во что бы то ни стало добиться цели, не мог представить себе всю грандиозность своего замысла, к выполнению которого только приступил, и не предполагал, что ресурсов Англии не хватит для осуществления задуманного. Никому не приходило в голову, что успех военной политики Генриха зависит не только от него.

Однажды, летом 1415 года, когда приготовления к войне шли полным ходом, сэр Томас Грей из Хитона был вызван в Йоркшир, в замок Конисберг, к графу Кембриджу. Грей занимал важное положение в королевском совете и служил комендантом замков Бэмберг и Норем в своем родном Нортумберленде. Узами брака он был связан с семействами Невилл и Перси, считался весьма влиятельной фигурой и пользовался уважением на севере, поскольку отличился также и в военных кампаниях. Его сын был помолвлен с Изабеллой, четырехлетней дочерью графа Кембриджа.

Кембридж был кузеном короля, младшим сыном Эдмунда, герцога Йоркского, от Изабеллы Кастильской. Он родился примерно в 1375–1376 году в Конисберге, и эта мощная крепость, возведенная в XII веке и перестроенная его отцом, стала его личной резиденцией. Ричард Кембридж был наречен в честь своего крестного отца, Ричарда II, а в царствование Генриха IV поддержал по крайней мере одного заговорщика, выдававшего себя за покойного короля. После июня 1408 года, получив монаршее помилование, он женился на своей дальней родственнице Анне Мортимер, сестре Марча, которая родилась в 1390 году и провела детство в замке Уигмор на валлийской границе. Вторым ребенком Анны, родившимся 21 сентября 1411 года, был сын, названный Ричардом; впоследствии ему предстояло стать одним из главных участников войн Алой и Белой розы. К несчастью, Анна умерла вскоре после его рождения и была погребена рядом со своим свекром в церкви Кингс-Лэнгли. После ее смерти Ричард вступил в брак с Матильдой, сестрой Джона Клиффорда, зятя Хотспера, но этот союз остался бездетным.

В мае 1414 года в парламенте Генрих V подтвердил права Йорка, старшего брата Ричарда, на его герцогство. В то же время Йорк отказался от принадлежавшего его отцу графства Кембриджского в пользу короля, и тот даровал указанное графство Ричарду, обязанному в случае необходимости предоставить Генриху двоих рыцарей, пятьдесят семь сквайров, или оруженосцев, и сто шестьдесят конных лучников. Новый граф Кембридж был небогат и не имел средств для поддержания своего статуса. Обыкновенно, возводя кого-либо в звание пэра, монарх жаловал облагодетельствованному и некую денежную сумму, но в случае с Кембриджем Генрих V предпочел этого не делать. Титул был призван лишь потешить тщеславие Кембриджа, но не давал ему никаких реальных преимуществ, и он, весьма честолюбивый, втайне вознегодовал на эту обиду.

Делом, которое Кембридж хотел обсудить с Греем в Конисберге, была государственная измена, а именно убийство Генриха V и его братьев и провозглашение законным королем Ричарда II в лице шотландского Пугала. Если Пугало окажется самозванцем, лишь выдающим себя за короля, то на трон они возведут Марча. Кембридж был самым знатным заговорщиком, однако маловероятно, чтобы он задумал, разработал в деталях и привел в действие этот коварный план. Вероятно, эта честь принадлежала Генри, третьему лорду Скрупу из Мэшема, умному, одаренному и привлекательному человеку, которому, как и другим заговорщикам, король, казалось бы, мог безоговорочно доверять. Скрупу исполнилось сорок два года, он был знатен, связан родственными узами со многими влиятельными семействами и богат. Он состоял в родстве с архиепископом Скрупом, однако не принимал участия в возглавляемом им восстании. Он был серьезным и благочестивым человеком, с увлечением читавшим мистические религиозные трактаты и обладавшим библиотекой из восьмидесяти трех рукописей, весьма внушительной для той поры. Его гордостью и радостью была личная часовня, где в ризнице хранилось девяносто парчовых священнических облачений.

Скруп на протяжении нескольких лет был приближенным короля Генриха V, а по временам даже почивал с ним в одной постели; впрочем, этот обычай тогда не вызывал никаких ассоциаций с мужеложством, а рассматривался как знак особого монаршего благоволения. При Генрихе IV Скруп исполнял обязанности придворного казначея; Тит Ливий называл его «украшением рыцарства». Вторая жена Скрупа, Джоан Холланд, была вдовой отца Кембриджа, Йорка. Тем самым заговорщиков связывали прочные семейные узы, оказавшиеся более важными в их глазах, чем верность короне.

Зачем Скруп вступил в заговор с целью убийства короля, остается загадкой. Большинство современников полагали, что его соблазнило финансовое вознаграждение, – по мнению некоторых, целый миллион фунтов, хотя эта сумма, вероятно, сильно преувеличена, – которое предложило ему французское правительство, решившее во что бы то ни стало помешать англичанам вторгнуться во Францию. В пользу такой гипотезы говорит время, выбранное для заговора, а взятки могли передать злодеям французские посланники во время своего недавнего визита ко двору в Винчестер. Впоследствии Скруп отрицал, что подстрекал остальных; не признал себя зачинщиком и Кембридж; оба уверяли, что их вовлекли в заговор другие.

Граф Нортумберлендский тоже вступил в заговор, и, возможно, именно он предложил Кембриджу заручиться поддержкой Грея. В Конисберге граф открылся Грею и посвятил его в подробности заговора. Грей восторженно заявил о своей поддержке заговорщиков, и они с Кембриджем поскакали на юг, навстречу остальным. В случае если бы заговор оказался успешным, наибольшую пользу из него извлек бы для себя Кембридж: его сын Ричард был наследником Марча, который пока оставался бездетным. Граф лелеял мечту, что когда-нибудь его сын возложит на себя корону.

Как только Кембридж и Грей добрались до Саутгемптона, Грей разыскал Скрупа, после чего заговорщики несколько раз собирались, чтобы обсудить детали государственного переворота. На этой стадии в заговор вовлекли Марча. По-видимому, остальные через его капеллана уговорили его предъявить свои права на трон, потому что трон-де принадлежит ему по праву. Кроме того, Марч задолжал Скрупу крупную сумму денег и, возможно, намеревался получить прощение долга благодаря участию в заговоре, однако весь этот замысел не вызывал у него восторженного энтузиазма, он опасался гибельных последствий, если их план не удастся, и не был посвящен во все его детали.

Теперь заговорщики встречались в поместье Марча в Крэнбери, неподалеку от Винчестера, и в некоем доме в деревне Итчен-Ферри, под стенами Саутгемптона. Они выдвигали различные предложения, как именно убить короля, например поджечь его флот, отплывающий для завоевания Франции, но большинство из них были отвергнуты. В конце концов был разработан следующий план: Нортумберленд поднимет восстание на севере, в то время как Марч водрузит свой штандарт в Нью-Форесте и двинется на Уэльс, где заклеймит Генриха V, объявив его узурпатором трона. Шотландцам и валлийцам бросят клич, чтобы они поддержали мятеж, и даже легендарного Глендаура, если удастся его найти, призовут из его таинственного убежища. Печально известный мятежник-лоллард, сэр Джон Олдкасл, скрывавшийся в ту пору в Валлийской марке, поможет поднять восстание в юго-западных графствах, а король будет убит 1 августа, после чего Марч взойдет на трон под именем Эдмунда I. Этот тщательно продуманный план, включавший в себя все тайно или явно роптавшие против Генриха элементы английского общества, стал одним из опаснейших заговоров позднего Средневековья и имел весьма высокие шансы на успех.

Впрочем, вовлекши в заговор лоллардов и тем самым запятнав его ересью, Марч прогневил Скрупа, придерживавшегося весьма традиционных религиозных взглядов. Скруп хорошенько выбранил его за то, что он губит их предприятие, и тут Марчу изменило мужество, и всегда-то не особенно впечатляющее, и он попробовал отговорить Скрупа от его чрезвычайно рискованных планов. Когда Скруп остался глух к его мольбам, Марч решил признаться во всем королю.

Еще до того Генрих повелел построить флот для вторжения во Францию. 1 августа, в тот самый день, на который заговорщики назначили его убийство, он инспектировал войска в замке Порчестер. Ночью в его стан явился граф Марч, настоял на немедленной аудиенции и во всем признался королю. Генрих тотчас же понял, что «эти известья грозят ему бедой, суля погибель». Он был глубоко оскорблен изменой Скрупа, которая большинству людей той эпохи и вправду представлялась чудовищным злодеянием.

Генрих тотчас же стал действовать, призвав к себе вельмож, которые в этот момент находились в его свите. Спешно обсудив происходящее, они порекомендовали королю арестовать изменников и предать суду. Все они были схвачены той же ночью, обвинены в государственной измене и заключены в Саутгемптонский замок, где признались в своих преступлениях.

Грей предстал перед судом 2 августа в общем зале нынешнего трактира «Красный лев» на Лоуэр-Хай-стрит в Саутгемптоне. Он дал письменные показания, признав свою вину, и был приговорен к казни, положенной государственным изменникам. Он самым жалким образом умолял пощадить его, однако мольбы его не были услышаны, хотя король милостиво смягчил приговор, заменив ужасные пытки простым отсечением головы. После этого он был доставлен из импровизированного суда к так называемым Крепким вратам, северному въезду в город через крепостную стену, и обезглавлен возле них. Голову его отправили в Ньюкасл в знак предостережения северянам, которые вздумают бунтовать.

В тот же день Кембридж и Скруп, будучи пэрами королевства, потребовали, чтобы их судили равные им по званию. Заслушать их был назначен комитет из двадцати лордов, включая Марча и брата Кембриджа Йорка. 5 августа они предстали перед судом, были признаны виновными и приговорены к смерти. После этого из Саутгемптонского замка, где он пребывал в заключении, Кембридж написал королю, прося сохранить ему жизнь, но Генрих остался неумолим, и в тот же день графу отсекли голову у Крепких врат. Его голову и тело погребли в часовне странноприимного дома Божьего в Саутгемптоне, а все его звания, титулы и имения, как было в тот же день объявлено, отошли короне.

Приговоры Грею и Кембриджу были смягчены, но такого милосердия не удостоился вероломный Скруп, которого сочли самым коварным злодеем из всех заговорщиков и на которого, следовательно, в полной мере обрушили кару, достойную государственных изменников. В своем завещании он просил похоронить его в Йоркском соборе рядом со своими родственниками, однако король повелел выставить его голову на всеобщее обозрение над городскими вратами, выходившими на главную улицу Йорка – Миклгейт-Бар.

По словам Уолсингема, Генрих оплакивал судьбу Кембриджа и Скрупа, но беспощадная жестокость, проявленная им к заговорщикам, обеспечила ему спокойствие в будущем, ибо до конца его царствования серьезных возмущений против дома Ланкастеров больше не было. Марч был помилован и отныне неизменно сохранял верность королю, служа под его началом во Франции и помогая защищать страну от любых вражеских вторжений с моря. В ноябре парламент подтвердил вынесенные Саутгемптонским судом приговоры, задним числом объявив вне закона тех, кто уже был осужден. Разгром заговора упрочил позиции Генриха, поскольку народ был склонен видеть в его спасении произволение Господне. С королем примирился даже Нортумберленд, а впоследствии, после казни мятежника в 1417 году, и сын Олдкасла.

В 1421 году родственник Марча сэр Джон Мортимер предпринял тщетную попытку возвести графа на трон. Он был арестован и заточен в подземной темнице Тауэра, откуда сумел бежать, но снова был схвачен и стал содержаться отныне под более бдительным надзором. Предприятие Мортимера получило весьма незначительную поддержку; на самом деле лишь очень и очень немногие восприняли его серьезно, и в 1424 году, после второй попытки к бегству, он был признан виновным в государственной измене, повешен, подвергнут пытке через вырывание внутренностей и четвертован.

В конце лета 1415 года Генрих V переправился через пролив Ла-Манш во Францию во главе войска из десяти тысяч человек, осадил город Арфлёр и взял его. Во время осады многие его солдаты умерли, но в большинстве своем не от ран, а от дизентерии. Далее король повел свою поредевшую армию в Кале. Хотя он насаждал строгую дисциплину и запрещал блудниц и вино, марш его солдат по Северной Франции был отмечен преступлениями, убийствами, грабежами, поджогами и изнасилованиями, да и сам Генрих нисколько не щадил мирное население.

В октябре англичане одержали неожиданную и блестящую победу над цветом французского рыцарства в битве при Азенкуре. Войско Генриха значительно уступало по численности французскому, и, если бы не его несравненный полководческий талант, победу точно одержали бы французы. Снова, подобно тому как было это при Креси и при Пуатье в царствование Эдуарда III, исход сражения решило искусство английских лучников. Стрелы, выпущенные англичанами из больших, в человеческий рост, луков, несли смерть, пробивая тяжелые доспехи французских рыцарей, а те, когда их сбрасывали с коня, зачастую не могли подняться на ноги и в любом случае с трудом сражались пешими. Генрих выстроил свои войска таким образом, что поначалу французам пришлось наступать по болотистой земле, и держал свою собственную тяжелую кавалерию в резерве, пока французская тяжеловооруженная конница не обратилась в паническое бегство под градом английских стрел.

По словам Уолсингема, Генрих «сражался не как король, а как рыцарь, стоя во главе своего войска, первым бросаясь на врага, обрушивая на него и получая в ответ жестокие удары». Впрочем, после битвы он настолько забыл обеты рыцарства, что повелел уничтожить всех разоруженных пленников, знатных и простолюдинов, и его пехотинцы, глубоко потрясенные, в ужасе взирали, как две сотни лучников закалывали, забивали палицами и заживо сжигали захваченных в плен.

Вернувшись в Англию, Генрих V был встречен на родине бурей восторга, и подданные на протяжении девяти часов чествовали его живыми картинами и торжественными процессиями, кульминацией которых стал благодарственный молебен в соборе Святого Павла, сопровождавшийся звоном лондонских колоколов. По рассказам очевидцев, во время всех этих празднеств суровый король ни разу не улыбнулся, хотя его подданные были вне себя от радости и непрерывно выкрикивали ему приветствия.

Значение битвы при Азенкуре нельзя преуменьшать. Она не только деморализовала французов, но и окрылила воображение каждого англичанина, превратила Генриха V в народного героя и содействовала росту национализма среди его подданных. Мало кто стал бы теперь подвергать сомнению право Ланкастеров на престол, ибо и сам Генрих, и его народ полагали, что Господь утвердил его в его притязаниях, даровав ему столь впечатляющую победу. Благодарный парламент радостно проголосовал за предоставление королю дальнейших субсидий для продолжения войны, хотя цена кампании достигла заоблачных высот и легла тяжким бременем на и так уже истощенную казну.

Англичане понесли под Азенкуром очень мало потерь. Единственным погибшим аристократом был Эдвард, герцог Йоркский, который командовал во время боя правым флангом войска. Он был крупным и весьма тучным человеком, и потому ходили слухи, будто он либо задохнулся в своих доспехах, либо умер от сердечного приступа в пылу битвы в образовавшейся давке. Тело его опустили в огромный котел с водой и варили всю ночь, так чтобы плоть распалась и кости можно было перевезти назад в Англию, где их затем и похоронили в соборной церкви Фозерингея. Изящный монумент в память Йорка был впоследствии воздвигнут по приказу Елизаветы I, и увидеть его можно до сих пор.

У Йорка не осталось детей, и с его смертью его герцогский титул был временно отменен. Его покойного младшего брата Кембриджа король объявил вне закона, а значит, четырехлетний сын Кембриджа, Ричард, не мог унаследовать этот титул, хотя ему и полагались имения, закрепленные за титулом графа Кембриджского и не отчуждаемые от него, но не сам титул. Впрочем, указы об объявлении вне закона часто отзывались, и некоторые предвидели, что этот маленький мальчик со временем унаследует не только герцогство Йоркское, но и, через свою мать, огромное состояние Мортимеров, ведь он считался также наследником бездетного графа Марча, своего дяди с материнской стороны. Пока же, однако, осиротевший Ричард пребывал под опекой короны и воспитывался в Йоркшире, в замке Понтефракт и в Метли-Холле, под бдительным присмотром королевского слуги Роберта Уотертона.

В 1417 году Генрих V начал хорошо спланированную кампанию с целью завоевать Нормандию, наследственное владение своих предков. В этом году он взял Кан и Лизьё, а в 1418-м – Фалез, Донфрон и Лувье. Столица Нормандии, Руан, сдалась в 1419 году после долгой, ожесточенной осады, к великому ликованию лондонцев. Затем Генрих отправился дальше, намереваясь захватить Париж, столицу французского королевства. В 1419 году герцог Бургундский, союзник Англии, был убит сторонниками дофина Шарля, наследника Карла VI. Это убийство заставило его сына, нового герцога Филиппа Доброго, еще теснее сблизиться с англичанами, от чего король Генрих чрезвычайно выигрывал.

По мере того как война затягивалась, короля все чаще и чаще с полным основанием упрекали в жестокости. При осаде Руана он столь безжалостно поступил с мирным населением: женщинами, детьми и стариками, – что обрек двенадцать тысяч человек на смерть от голода и холода. Один французский монах из аббатства Сен-Дени обвинил Генриха в том, что тот злоупотребляет «правом королей наказывать непокорных». Всякого вооруженного человека, отказывавшегося ему сдаться, казнили, а однажды Генрих повелел заживо похоронить дезертира на глазах у его пришедших в ужас товарищей. Когда пал Кан, две тысячи человек согнали на рыночную площадь и перебили, так что по городским улицам потекли реки крови. Сам Генрих предпочитал не слышать крики убиваемых горожан, пока не наткнулся на обезглавленный труп женщины с мертвым младенцем на груди. Только тут он приказал прекратить резню, хотя по-прежнему дозволял своим солдатам грабить и насиловать. Когда он проезжал мимо на своем боевом скакуне, суровый и беспощадный, толпы охваченных ужасом людей падали на колени, моля о милосердии.

К 1420 году Генрих подчинил себе Нормандию, Бретань, Мэн, Шампань и герцогство Аквитанское (или Гиень). Однако в Англии уже наблюдался рост антивоенных настроений. Король неумолимо требовал от своих подданных все больших усилий, а по мере того как постепенно забывалась победа при Азенкуре, англичане выражали все меньше восторга при мысли, что им придется служить под его началом во Франции. Некоторые его солдаты дезертировали и, вернувшись в Англию, предавались там разбою и разгулу.

Генрих V игнорировал недовольство подданных, ведь его ожидал главный трофей, который, казалось, вот-вот окажется у него в руках. 21 мая 1420 года во французском Труа короли Англии и Франции заключили мирный договор, по условиям которого Генрих V и его потомки объявлялись законными наследниками Карла VI. Нормандия официально передавалась Генриху, и он назначался регентом Франции до тех пор, пока не вступит в свое новое наследство. Договор, заключенный в Труа, по сути, лишал прав на престол и дом Валуа, и дофина Шарля и ознаменовал вершину военных и политических достижений Генриха V во Франции. Впрочем, подписание его никак не влияло на ход войны, и боевые действия продолжались по-прежнему, тогда как дофин, нищий изгнанник, основал соперничающий с королевским «альтернативный» двор в Бурже.

Договор, заключенный в Труа, был скреплен браком Генриха V и Екатерины Валуа, младшей дочери Карла VI; их «великолепное венчание» состоялось 2 июня в соборе города Труа. Брак этот задумывался с целью придать некое династическое правдоподобие его новому статусу наследника французского трона, а обеты он, по словам одного хрониста, произносил с таким видом, «точно ему в этот миг принадлежит весь мир».

Перспективы этого брака обсуждались с 1414 года, и, согласно «Хронике Мартина», Екатерина «страстно жаждала» заключения этого союза; едва только она узрела Генриха, как «принялась неотступно молить мать, чтобы ей позволили выйти за английского короля, пока ее наконец не выдали за него». Она, несомненно, отличалась правильностью черт и изяществом, если и не была признанной красавицей, однако Генрих, вероятно, не стал бы возражать, будь она даже вовсе дурна собою; для него она олицетворяла Францию. Он никогда не притворялся нежным, заботливым супругом, и Екатерина, по-видимому, испытывала перед ним нечто вроде благоговейного трепета. По сути, их брак был династическим союзом, и едва ли любовь играла в нем большую роль.

Екатерина родилась в 1401 году в Париже от отца-безумца и нимфоманки-матери, Изабеллы Баварской. Детство ее выдалось на редкость мрачным: ее и ее сестру Мишель не замечали родители, и никто особо не заботился об их здоровье и благополучии. Они ходили неопрятные и немытые, часто голодали, а их слуги, которым не платили жалованья, часто бросали их одних, предоставляя самим себе. Принцессам приходилось питаться объедками или полагаться на то, что оставшиеся слуги все-таки сжалятся над ними и накормят.

Их редко приводили пред очи отца, внушающего ужас и часто склонного к насилию, но однажды, в один из периодов просветления, он потребовал, чтобы ему объяснили, почему его дочери столь грязные и нечесаные. Их гувернантка сказала ему правду, и он дал ей золотой кубок, чтобы она продала его и на вырученные деньги купила девочкам самое необходимое. Иногда их посещала королева Изабелла, но она была слишком поглощена своими многочисленными любовниками и политическими интригами, чтобы уделять время огромному выводку своих детей, далеко не всех из которых она родила от короля. В конце концов Екатерину поместили для получения образования в монастырь в Пуасси, где она, хотя и мало преуспела в науках, выучила по крайней мере один язык. Видимо, она была не особенно умна и способна, да и не одарена живым, веселым нравом, однако, выйдя из монастыря, могла похвалиться приятной внешностью, высоким положением и преждевременно развившейся чувственностью, а также чрезвычайно любезными манерами. Бургундский хронист Жан де Ваврен называл ее «прекрасной дамой, с изящной фигурой и приятным лицом», а судя по ее надгробному изваянию в Вестминстерском аббатстве, у нее была высокая, изящная шея, элегантное тонкокостное сложение и длинный, как у всех представителей династии Валуа, нос.

Генрих и Екатерина вернулись в Англию в декабре 1420 года, а с корабля на берег их торжественно перенесли на своих плечах бароны Пяти Портов. Екатерина была коронована с подобающим великолепием в феврале 1421 года, а летом того же года король оставил ее беременной, возвращаясь во Францию, дабы начать там военный поход, которому суждено было стать последним в его жизни. По слухам, перед отъездом он запретил ей переезжать в Виндзор для родов, ибо древнее пророчество гласило, что «Генри Виндзорский будет править долго и все утратит».

Екатерина ослушалась его. Осенью она отправилась в Виндзор и там вечером, в четыре часа, в Николин день, 6 декабря, долго промучившись, разрешилась от бремени сыном, который при рождении получил титул герцога Корнуолльского. Весть о появлении на свет сына и наследника достигла Генриха, когда он осаждал город Мо, и он отправил Екатерине послание, наказывая ей окрестить сына Генри и без промедления отслужить мессу во имя Святой Троицы и посвятить младенца Господу. Обряд крещения совершил архиепископ Чичелли, а восприемниками от купели стали следующий по старшинству брат короля, Джон, герцог Бедфорд, епископ Бофорт и Жаклин, герцогиня Геннегау (д’Эно). Вся страна возрадовалась. Принц быстро рос и развивался, здоровый и крепкий, и в январе 1422 года его нянькой была назначена некая Джоан Эстли.

Генрих V так и не увидел своего сына, а когда принцу исполнилось полгода, Екатерина, оставив его в Англии на попечение дяди, Хамфри, герцога Глостера, младшего брата Генриха, отправилась во Францию, решив воссоединиться с мужем.

Генриху V не суждено было сделаться королем Франции. Тяготы войны и бесконечные изнурительные завоевательные походы преждевременно состарили его. В конце жизни он отрастил бороду и отпустил волосы, предпочитая длинную прическу с кудрями. Каменная статуя Генриха в Йоркском соборе, выполненная около 1425 года и, как недавно было установлено, представляющая собой точное портретное изображение, имеет как раз такой облик; так же он выглядит и на аверсе своей большой печати. Он кажется измученным и усталым, и действительно, начиная с 1419 года периодически был терзаем недугами.

В июне 1422 года, когда Генрих пребывал в Санлисе вместе с королем и королевой Франции, герцог Бургундский попросил у него помощи, чтобы вызволить гарнизон одного замка на Луаре, осаждаемого людьми дофина. Хотя король плохо чувствовал себя, ибо «заразился долгой и мучительной болезнью вследствие непрерывных тяжких трудов» во время осады Мо, которая завершилась в мае, он тем не менее отправился в еще одну военную экспедицию, попрощавшись с женой, как оказалось, навсегда. Он мужественно старался не замечать своего недуга, проявлявшегося в форме сильного жара и мучительной дизентерии, но в конце концов столь обессилел, что уже не мог ехать верхом и его пришлось нести на носилках. Даже это причиняло ему ужасную боль, и приближенные вынуждены были перевезти короля, передавшего командование брату, герцогу Бедфорду, в лодке по Сене в Венсенский замок близ Парижа.

Прибыв в Венсенский лес, он настоял, что поедет в замок верхом, но выдержал всего несколько шагов. Его свита перенесла его, полуобморочного, на носилки, где он лежал, обезумев от боли. Недуг настолько лишил его сил, что лекари не осмеливались давать ему никаких снадобий, и всем было очевидно, что он умирает.

31 августа король потребовал, чтобы ему открыли правду о его состоянии. Лейб-медики сказали, что жить ему осталось не более двух часов. Попрощаться с ним прибыл Бедфорд и другие его командиры: Томас Бофорт, герцог Эксетер, и Ричард де Бошан, граф Уорик. Королева Екатерина по-прежнему находилась в Санлисе со своими родителями. 31 августа, ближе к ночи, страдания короля усилились. Его внутренние органы, гениталии и легкие разлагались. Незадолго до двух часов утра 1 сентября 1422 года Генрих прошептал, что всегда жаждал отвоевать Иерусалим у турок. А потом, сжав в руке распятие, тихо проговорил: «In manuas tuas, Domine, ipsum terminum redemisti»[20] – и умер.

Как писал Уолсингем, его «искренне оплакивали повсюду», ибо «после его смерти не осталось ни одного равного ему среди христианских королей или принцев. Вспоминая о его незабываемых деяниях, люди ощущали трепет при мысли о его внезапной и ужасной кончине», которая, как покажет будущее, оказалась трагедией куда более страшной, чем могли предвидеть его современники.

Генрих умер, исхудав, как скелет, так что на костях его почти не осталось плоти, которая могла бы подвергнуться тлению, и потому тело его было убрано для погребения обычным образом, без удаления внутренностей. Дабы от него не исходил дурной запах по пути на родину, в Англию, его забальзамировали, умастили ароматными травами, обернули вощеным льном, накрыли свинцовым листом и шелковой тканью и положили в гроб. Оный гроб установили на окутанном черной пеленой катафалке, на который водрузили изваяние в королевской мантии и в короне, и, в сопровождении целого сонма скорбящих плакальщиков, траурная процессия отправилась через Францию за море, домой, к месту последнего упокоения Генриха. Главной плакальщицей выступала королева, и именно она заказала изящную гробницу из пурбекского мрамора, которая была воздвигнута в память Генриха в новой часовне, сооруженной для чтения заупокойных молитв, рядом с гробницей святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. На ней возложили деревянную фигуру короля, посеребренную и позолоченную, с головой из цельного серебра. В тридцатые годы XVI века, во время Реформации, уполномоченные Генриха VIII конфисковали все серебро, украшавшее гробницу, оставив лишь обезглавленное изваяние. Так оно и простояло более четырех веков, до семидесятых годов XX века, пока голову не восстановили по прижизненным портретам Генриха.

Как монарх Генрих V добился исключительного успеха: он обеспечил мир внутри страны правлением твердым, справедливым и милосердным и объединил свой народ под своими знаменами, дав ему общую возвышенную цель. Его победы придали блеск имени Ланкастеров, и он восстановил престиж и авторитет короны. Более того, современники приравнивали его достижения едва ли не к чудесам, а его первые биографы оставили о нем преувеличенно лестные отзывы, положив начало легенде о короле-герое, наивысшим выражением которой стала пьеса Шекспира и под обаяние которой до сих пор подпадают авторы, пишущие об английской истории. Только теперь, в XX веке, открылись некоторые весьма нелицеприятные факты, касающиеся его царствования.

Его смерть стала для Англии абсолютной катастрофой. Англии предстояло завоевать еще столько французских земель, что даже с таким лидером, как Генрих, ее ожидала тяжелейшая, трудновыполнимая задача: при короле-младенце, сколь бы добросовестны и усердны ни были его регенты, Англия не могла надеяться выиграть эту войну, ибо ее ресурсов явно недоставало для победы. Генрих V добился многого, но невероятной ценой, и даже при его жизни страна втайне роптала. Парламент уже не столь охотно предоставлял королю средства на войну и отказывался вводить новые налоги; в конце царствования, чтобы финансировать свои кампании, Генриху приходилось полагаться на займы. Так корона оказалась на грани банкротства под бременем чудовищных долгов. Генрих не в силах был выплачивать даже жалованье своим слугам; как же можно было в таком случае финансировать английское завоевание Франции?

Генрих V возобновил Столетнюю войну с намерением открыть для Англии новую эру процветания и славы. Вместо этого он обрек ее на десятилетия безумных трат и унижений, которые в конце концов и повлекут за собой падение его династии. Даже двойная монархия, гарантируемая условиями договора, заключенного в Труа, была непрочным, шатким установлением, которое, возможно, не удержал бы от распада и сам Генрих. Французы отвергали его, а значительные части Франции все еще оставались незавоеванными. По сути, нападение Генриха V больше, чем любые другие факторы, способствовало росту во Франции националистических настроений.

После его смерти мнения о том, стоит ли продолжать войну с Францией, неизбежно разделились, а значит, английские вельможи-феодалы объединились в две партии: одна выступала за сохранение военной политики покойного короля и дальнейшее ведение войны, а другая ратовала за мир и окончание кампании. Эти разногласия приведут к тому, что на протяжении более полувека в Англии будут править соперничающие группировки, подрывая закон и порядок, насаждая нестабильность и подвергая угрозе саму корону. Хуже того, трон теперь перешел от сильного, уважаемого правителя к беспомощному младенцу, обрекая Англию на неизвестность, неопределенность и опасности, неминуемо вызываемые правлением малолетнего монарха. Не случайно говорится: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок…»[21]

5. Отрок на троне

Генрих VI наследовал своему отцу в нежном возрасте девяти месяцев 1 сентября 1422 года. 11 октября окончил свое жалкое существование на земле его дед, Карл VI, и Генрих по условиям договора, заключенного в Труа, был также провозглашен королем Франции. Однако большинство французов отказывались признать его своим монархом, полагая, что на трон своего отца должен взойти дофин Шарль. Впрочем, пока верх одерживали англичане, ведь наивысшим могуществом пользовалась во Франции Бургундия, а она была верной подругой и сторонницей Англии.

Генрих V высказывал заветное желание, чтобы сын его когда-нибудь отправился в Константинополь и «схватил турка за бороду», и все англичане искренне надеялись, что с возрастом маленький король во всем уподобится своему отцу и последует его блестящему примеру. Как выразился хронист Уильям Вустерский, от его жизни зависело благополучие Англии.

Более важной проблемой в 1422 году стало учреждение регентства при малолетнем государе. Согласно не дошедшему до нас завещанию Генриха V, Бедфорду предписывалось занять пост наместника Нормандии и регента Франции, а Хамфри, герцогу Глостеру, – лорда-протектора Англии и опекуна маленького короля при поддержке графа Уорика. Впрочем, желания покойного короля не имели законной силы.

28 сентября вельможи присягнули на верность Генриху VI. Затем они приступили к планам по формированию правительства на период несовершеннолетия короля, созвали от имени короля парламент и учредили регентский совет, состоявший из наиболее влиятельных лордов и епископов государства. Глостер был назначен лордом-протектором и защитником королевства и церкви Англии, а также главным советником монарха до тех пор, пока он не достигнет совершеннолетия; эти посты Глостер получил «по воле короля»: фактически это значило, что совет в любой момент мог отменить королевское распоряжение и снять его с этих постов. Лорды совета делали все, чтобы не позволить Глостеру сосредоточить в своих руках неограниченные полномочия и принять любой титул, «который наделял бы его верховной властью». Его обязанности ограничивались поддержанием мира и созывом и роспуском парламента, а когда в Англии пребывал Бедфорд, Глостеру надлежало уступать ему главенствующую роль. Глостер неоднократно утверждал, что Генрих V намеревался передать именно ему бразды правления, но к нему не прислушались: лорды – члены совета упорно стояли на том, что он лишь номинальный глава правительства, выступающий как уполномоченный короля, и что он обязан согласовывать с ними все свои действия. Вину за такое положение вещей Глостер возлагал на своего дядю, епископа Бофорта, влияние которого ни в коем случае нельзя было недооценивать и который и сам желал занять место регента. Глостер решительно и громогласно возражал против перспективы такого назначения и сейчас был убежден, что Бофорт ему отомстил. Пока король не достигнет совершеннолетия, по сути, от имени короля монаршие прерогативы осуществлять будут лорды совета, и, естественно, таким образом вельможные феодалы могли втайне добиться достижения некоторых собственных целей.

Королеве никакой политической роли при регентстве не отводилось, а по требованию Генриха V ответственность за безопасность, воспитание и обучение короля возлагалась на его двоюродных дедов, Томаса Бофорта, герцога Эксетера, и епископа Бофорта.

Лорды подтвердили назначение Бедфорда регентом Франции. Это была неблагодарная задача, ведь ему предстояло удерживать под властью Англии земли Франции, уже занятые Генрихом V, защищать интересы двойной монархии и продолжать завоевания тех частей Франции, которые англичане еще не успели захватить. Он рассчитывал, что, проводя такую политику, может полагаться на союзника Англии, Филиппа Бургундского, который по личным причинам желал гибели дома Валуа.

Джон Ланкастерский родился в 1389 году и удостоился титула герцога Бедфорда в 1414-м. В 1423 году, дабы упрочить свою дружбу с Бургундией, он женился на сестре герцога Анне. Он имел немалый опыт управления государством, и Генрих V, безоговорочно доверяя брату, назначил его регентом Англии на время своих французских походов после смерти герцога Кларенса. Заняв пост наместника Нормандии, Бедфорд взял курс на политику примирения, давая понять, что станет уважать древние традиции герцогства. Он был мудрым, справедливым, просвещенным и уважаемым государственным деятелем и смелым полководцем, почитаемым своими солдатами. Тех, кто притеснял местное население, он немедленно подвергал суровому наказанию, ведь главной целью Бедфорда было сделать английское правление приемлемым для французов, и в этом он добился некоторых успехов. При его жизни английские интересы во Франции были весьма надежно защищены. Тем не менее Глостер, завидовавший своему старшему брату, не уставал критиковать его, а по временам даже делал все, чтобы разрушить жизненно важный союз Англии с Бургундией. Впрочем, Глостер, не умевший реалистически смотреть на вещи, поступал в ущерб прежде всего самому себе.

Родившийся в 1390 году, Хамфри Ланкастерский удостоился титула герцога Глостера в 1414 году и, возможно, даже посещал Бейллиол-колледж Оксфорда. Он был одним из наиболее образованных принцев средневековой Англии, ценителем классического знания, известным во всей Европе покровителем ученых-гуманистов, а также таких писателей, как Тит Ливий Фруловизий, Леонардо Аретино, Джон Лидгейт и Джон Кэпгрейв. Подарив Оксфордскому университету коллекцию из двухсот шестидесяти трех книг, он заложил основы Библиотеки герцога Хамфри в составе Бодлианской библиотеки, хотя в XVI веке это собрание и было разделено.

Глостер отличался необычайным честолюбием, а единственной его целью в жизни было возвыситься любым путем. Хотя на деле он обладал немалой властью, это его не удовлетворяло, и он постоянно завидовал более высокому положению, занимаемому Бедфордом, а также богатству и влиянию епископа Бофорта. Его надменность, безответственность, изменчивый и непостоянный нрав и упрямое желание любой ценой добиться своего, пусть даже это и повредит интересам и благополучию страны, не позволяли ему осуществить свои планы.

Глостер командовал отрядом и был ранен в битве при Азенкуре, а также служил под началом Генриха V в более поздних кампаниях; он был смелым воином и тщился снискать славу на поле брани. Он боготворил Генриха V как героя, хранил верность памяти брата и был полон решимости продолжать его военную политику, в чем видел свой священный долг, завещанный братом. Он был благочестив, хотя и склонен к беспорядочным любовным связям, которыми, по слухам, и подорвал свое здоровье, еще не достигнув тридцати. Кроме того, он был милостив и любезен к представителям всех классов, чем и заслужил популярность среди простолюдинов и прозвище Доброго Герцога Хамфри. Вельможи, которые знали его лучше, вполне могли дать ему совсем другое имя.

Епископ Бофорт, главный соперник Глостера, был хитрым, проницательным политиком, интеллектуально превосходившим герцога: Глостеру редко удавалось взять над ним верх. Епископ был наиболее энергичным и деятельным из сыновей Гонта от Кэтрин Суинфорд и стремился в первую очередь стать церковным сановником европейского уровня. Прежде всего он лелеял мечту сделаться папой, но, хотя в 1426 году он и удостоился кардинальской шапки, желание взойти на папский престол он так и не осуществит.

Хронист Эдвард Холл описывает Бофорта как «человека безмерно богатого». Он получил огромную прибыль от торговли шерстью и использовал свое несметное состояние, дабы достичь власти. Его ссуды короне, в период 1406–1446 годов составлявшие более 213 тысяч фунтов, поддержали истощенную королевскую казну. Глостер пытался обвинить Бофорта в ростовщичестве, которое церковь в ту пору осуждала как смертный грех, но не сумел представить никаких доказательств, что Бофорт действительно требовал проценты со своих займов. Изучение приходно-расходных книг Бофорта лишь недавно подтвердило, что он и в самом деле получал от ссуд немалый доход. Бофорт старался не только обогатиться, но и использовать свое богатство для достижения власти, чтобы оспорить лидерство Глостера в совете и самому добиться политического превосходства.

Бофорт имел огромное влияние на маленького короля, который величал его «нашим дражайшим дядюшкой, необычайно щедрым и великодушным». На протяжении всего несовершеннолетия монарха Бофорты будут составлять сплоченный, могущественный клан. Эксетер был опекуном короля, его племянник Эдмунд Бофорт – членом совета (старший брат Эдмунда Сомерсет томился в ту пору во французском плену), а кардинал всем правил.

Королеве Екатерине, которой, по условиям завещания ее мужа, было отказано во всякой политической роли в период регентства, было хотя бы позволено не расставаться с сыном, пока он еще мал. После похорон Генриха V она увезла младенца в Виндзор и затворилась там с ним на целый год. Затем они подолгу жили либо в замке Хартфорд, либо во дворце епископов Уолтемских, приезжая в Вестминстерский дворец только по торжественным случаям. Роль вдовствующей королевы Екатерина исполняла идеально. Она никогда не вмешивалась в политику и, в свою очередь, удостаивалась всех почестей, полагавшихся ей по ее положению. Ее жизнь ограничивалась домашней и церемониальной сферой.

Глостер и члены совета были весьма озабочены ее будущим, поскольку она была все еще хороша собой, немногим старше двадцати, и трудно было вообразить, чтобы она рано или поздно не захотела вновь выйти замуж. Трудность заключалась в выборе жениха, когда придет время. Прежде вдовствующая королева ни разу не вступала в брак в Англии, и, если бы Екатерина вышла за английского лорда, он почти наверняка преисполнился бы политических амбиций и попытался бы оказывать влияние на короля. Если бы она вышла за одного из чужеземных монархов, то этот выбор тоже повлек бы за собой серьезные политические последствия. К счастью, пока королева занималась только воспитанием сына и не проявляла желания выйти замуж, а потому о проблеме можно было спокойно забыть.

Регентский совет состоял из двадцати лордов и епископов. Одним из его неофициальных приоритетов была защита интересов аристократии, а его членов вознаграждали за участие в делах государства, время от времени выделяя им щедрые пожертвования и голосуя за пожалование им внушительных сумм. Кроме этого безвозвратного выделения денежных средств самим себе, особой коррупции среди членов совета не наблюдалось. Большинство его членов искренне старались достойно править королевством и осуществлять прерогативы короля. Совет, пытаясь объединить аристократию и простой народ, изо всех сил тщился следовать политике Генриха V и достиг в этом определенного успеха. Тем не менее несовершеннолетие юного короля давало и без того могущественной знати идеальную возможность расширить сферу своего влияния и упрочить свою власть, и расхождения между членами самого совета отразились в формировании аристократических группировок, соперничающих за награды, которые обеспечивала высокая должность.

Главную роль в совете играли Глостер и Бофорт, раздорам которых предстояло влиять на английскую политику следующие двадцать пять лет. Соперничество между ними не ослабевало ни на миг и превращалось в смертельную вражду: один пытался хитростью или силой погубить другого, а их ожесточенные распри к 1422 году привели к расколу в совете. Глостер был убежден, что войну с Францией следует продолжать, тогда как Бофорт, видя успехи французского войска, возглавляемого Жанной д’Арк, и недостаток средств на родине, к 1430 году уверился, что единственный выход – это заключение почетного мира. Приезжая в Англию, Бедфорд пытался взять на себя роль посредника между ними, но без особого успеха. Впрочем, большинство советников делали все, чтобы соперничество Глостера и Бофорта не подорвало нормальную работу правительства, и изо всех сил старались показать, что совет выступает единым фронтом. Кроме того, многих заботило соблюдение закона и порядка, все чаще нарушаемого на местном уровне, хотя преступность еще не сделалась тем невыносимым злом, каким она станет несколько позднее. Когда с Глостером повздорил граф Марч, то в интересах сохранения единства его поспешно отправили от греха подальше в Ирландию, где, подобно своему отцу и деду, он стал служить на посту лорда-наместника, получая заоблачное жалованье 5000 марок в год.

Следовательно, как ни странно, несовершеннолетие короля выдалось на удивление мирным периодом. Никто ни разу публично не подверг сомнению право короля на престол, не произошло ни единого восстания. Если учесть всю сложность задач, которые ему пришлось решать, совет правил ответственно и весьма недурно.

В начале 1423 года законным опекуном короля был назначен грозный и всеми почитаемый Ричард де Бошан, граф Уорик. 21 февраля дама Алиса Батлер, леди, которую описывали как «мудрую и многоопытную», назначили королевской гувернанткой, и совет от имени короля дал ей «право время от времени наказывать нас в разумных пределах», ибо «в нашем нежном возрасте нас надлежит наставлять и обучать хорошим манерам, наукам и прочему, что пристало особе королевской крови». Кроме того, запрещалось «досаждать даме Алисе, оскорблять или унижать ее» в будущем за то, что она подвергала своего монарха порке.

Впервые Генрих VI появился на публике при открытии сессии парламента в ноябре того же года, в возрасте примерно двух лет. В субботу, 13 ноября, королева Екатерина привезла его из Виндзора и остановилась на ночь в Стейнсе. Воскресным утром Генриха хотели посадить в паланкин, в котором предстояло перевезти его в Кингстон, но тут он «принялся кричать, плакать, биться и упорно не желал двигаться далее. Что бы ни придумывала королева, дабы успокоить его, он никак не хотел уняться». Он так кричал, что в конце концов она подумала, уж не занемог ли он. Наконец «его снова унесли на постоялый двор, и там он пребывал целый день. В понедельник его отнесли в карету [паланкин] его матери, причем к тому времени он повеселел и укрепился духом, и они отправились в Кингстон».

В среду, 16 ноября, «он прибыл в Лондон, в настроении радостном и бодром, на коленях у матери в карете проехал по всему городу до Вестминстера, а утром был привезен в парламент», опять-таки на коленях у матери, на переносном троне, который влекли белые лошади. «Странное это было зрелище, и впервые предстало оно взорам англичан: они увидели, как младенец на коленях у матери, еще не умеющий даже говорить на родном своем языке, по праву самодержавного монарха открывает парламент. Однако так все и было, и королева озарила блеском публичное собрание сословий, явив ему своего царственного младенца».

В этом свидетельстве, заимствованном из одной лондонской хроники примерно 1430 года, впоследствии видели подтверждение проявившейся еще в детстве склонности Генриха VI к благочестию, ибо в ту пору полагали, что отказ его отправиться в путешествие в воскресенье доказывал его зарождающуюся набожность. Современные родители скорее описали бы его поведение как приступ истерики, характерный для двухлетнего ребенка, но англичане XV века более расположены были видеть в этих детских вспышках божественные знамения.

В январе 1425 года в замке Трим в Ирландии умер от чумы в возрасте тридцати трех лет граф Марч. Его тело было доставлено в Англию и похоронено в соборной церкви в местечке Стоук-бай-Клэр в графстве Саффолк, рядом с гробницами его предков. Он был последним в мужской линии рода Мортимеров и не оставил законных наследников, а значит, его право на трон, его богатства и его имения, титулы графа Марча и графа Ольстерского по праву должны были перейти к сыну его сестры Анны, Ричарду Кембриджскому, которому теперь исполнилось четырнадцать. Тем не менее совет 22 мая 1425 года решил передать земли Марча под опеку епископа Бофорта, а надзор над замком Бейнардс поручить королеве Екатерине. Поскольку отец Ричарда в свое время был объявлен вне закона, Ричард никак не мог повлиять на это решение, и наследство Мортимеров еще несколько лет находилось во власти короны. Другой, и куда более опасный, дар, который Ричарду полагалось унаследовать от дяди, то есть право Мортимера на трон как «наследника по закону» Ричарда II, не был никем признан и не будет признан еще много лет.

Впрочем, со 2 февраля 1425 года Ричарду было позволено именоваться герцогом Йоркским и официально считаться наследником того его дяди, который погиб в битве при Азенкуре. К этому времени молодой герцог уже был женат. До 18 октября 1424 года (точная дата неизвестна) он вступил в брак с Сесили Невилл, младшей дочерью Ральфа Невилла, графа Вестморленда, от Джоан Бофорт. Сесили родилась в 1415 году в замке Рейби в графстве Дарем и за свою красоту получила прозвище Роза Рейби. Она была двадцать вторым ребенком своего отца, и многие ее братья и сестры сделали блестящие партии; таким образом, вступив в брак, Ричард оказался связан узами свойства со многими крупными магнатами Англии, а это в будущем поможет ему создать многочисленную мощную свиту из своих сторонников.

Отцу Сесили пришлось выкупить за три тысячи марок право Ричарда на брак у короны, воспитанником которой он считался. В декабре 1423 года Ричард переселился в замок Рейби, где жил отныне в окружении младших детей Вестморленда, а это позволило ему близко познакомиться с невестой. Его тесть выделял по двести марок в год на его содержание и, вероятно, полагал, что разумно потратил эти деньги, поскольку выдать дочерей за Ричарда мечтали очень и очень многие по причине его высокого происхождения и ожидаемого им наследства. Несомненно, совет считал, что графу, как никому иному, пристало доверить воспитание Йорка, так как Вестморленд с 1399 года был верным сторонником дома Ланкастеров и сделает все, дабы его подопечный был взращен так, чтобы у него не закралось и мысли о собственном династическом статусе.

В апреле 1425 года королева снова привезла короля в Лондон. Когда процессия остановилась у собора Святого Павла, Глостер вынул Генриха из паланкина, а потом вместе с Эксетером подвел трехлетнего короля к главному алтарю собора, где тот послушно прочитал молитвы с видом серьезным и торжественным. Потом его вынесли на паперть, к восторгу народа, посадили на коня, и король во главе торжественной процессии отправился в город. Спустя два дня он вместе с матерью явился открывать заседание парламента. При этом выглядел он столь умилительно, что толпа стала кричать ему благословения, повторяя, что он как две капли воды похож на своего знаменитого отца, и выражая надежды, что он, выросши, проявит ту же воинственность и боевой пыл.

Примерно тогда же совет решил, что королю надобно расти среди сверстников, и объявил, что все знатные мальчики, пребывающие под опекой короны, будут воспитываться вместе с Генрихом при дворе. 19 мая 1426 года король был посвящен в рыцари Бедфордом, а затем, в свою очередь, возвел в рыцарское достоинство нескольких своих юных товарищей и Ричарда Кембриджского, которому в тот же день официально было возвращено герцогство Йоркское. В том же году скончался герцог Эксетер, на которого была возложена ответственность за воспитание короля.

В 1427 году Генриху был назначен первый «наставник». Это был Джон Сомерсет, монах, состоявший на службе у Глостера, однако он умер, когда Генриху исполнилось девять, научив его английскому и французскому и пробудив в сердце его любовь к христианской вере, так что Генрих теперь мог повторить наизусть всю церковную службу. Мальчику было куплено много книг, в том числе богословские трактаты, «Церковная история английского народа» Беды Достопочтенного и труд под названием «О правлении государей», посвященный тому, как надлежит вести себя монарху и как должно ему служить моральным примером своим подданным. Генрих был не единственным мальчиком, извлекавшим пользу из подобных наставлений, ведь каждому из «подопечных» короны, воспитывавшемуся при его дворе, был назначен личный учитель и, таким образом, создана аристократическая привилегированная школа.

В 1427 году, когда он приближался к своему шестому дню рождения, король был изъят из-под опеки женщин. Теперь он попеременно проживал в таких своих резиденциях, как замки Виндзор, Беркхемстед, Уоллингфорд и Хартфорд, и лишь изредка виделся с матерью, хотя они по-прежнему были очень привязаны друг к другу. Он ни разу не забыл выбрать для нее милые подарки к Новому году – например, в 1428 году одарил ее рубиновым перстнем, полученным им от Бедфорда.

1 июня 1428 года опекун короля граф Уорик был также назначен его гувернером и наставником; на него возлагалась единоличная ответственность по приказу совета от имени короля обучить его хорошим манерам и этикету, грамоте и языкам. Как и Алисе Батлер до него, Уорику предоставлялось право «время от времени подвергать нас разумному, взвешенному, умеренному наказанию». Уорик не берег розгу, однако Генриху VI посчастливилось: его обучал один из выдающихся умов своего времени.

Уорик был сыном одного из лордов-апеллянтов, взбунтовавшихся против Ричарда II в 1388 году. Принадлежащий к плеяде блестящих полководцев, сражавшихся под началом Генриха V в Нормандии, он покрыл себя славой, а после смерти своего сюзерена остался во Франции и столь же верно и столь же блестяще служил Бедфорду. На императора Сигизмунда, встречавшегося с Бедфордом в Англии, его рыцарственный облик и манеры произвели впечатление столь глубокое, что он прозвал Уорика «воплощением благородства и учтивости». Действительно, именно эти качества он прививал юному Генриху VI наряду с великодушием и благочестием, каковое последнее отличало и самого графа, совершившего полное опасностей паломничество в Иерусалим.

В так называемом Свитке Роуза, составленном антикварием Джоном Роузом в восьмидесятые годы XV века, дабы увековечить деяния графов Уориков, содержится рисунок пером, изображающий гувернера Генриха VI в полном вооружении, который держит маленького короля на руках. Уорик и в самом деле внушал к себе уважение, а от своего подопечного требовал дисциплины и твердости характера. Воспитание Генрих получал строгое, но справедливое и уже вскоре, испытывая благоговейный трепет перед своим наставником, «стал чаще воздерживаться от поступков неблаговидных и чаще склонялся к добродетели и учености». Уорик обучил его грамоте и языкам, а также рыцарским искусствам: верховой езде, фехтованию, участию в поединках, самообороне и военной стратегии, – всеми этими знаниями и умениями Уорик владел столь блестяще, что трудно было найти для Генриха лучшего учителя. Впоследствии Генрих не стремился снискать рыцарскую славу, но заповедей, привитых ему Уориком, он будет придерживаться всю свою жизнь и так обретет силу и стойкость, какие бы несчастья и унижения на него ни обрушивались.

В период между 1425 и 1429 годом королева Екатерина влюбилась в валлийца Оуэна ап Маредиза ап Тьюдура (Тюдора). Роман их окружен тайной. О личной жизни Екатерины известно мало, хотя она и ее свита жили при дворе короля по крайней мере до 1430 года, а за это время она, по-видимому, родила Тюдору одного ребенка. Впрочем, скрыть беременность в ту эпоху, возможно, было не так уж трудно, поскольку женские платья шились тогда с высокой талией и с пышными, ниспадающими складками спереди.

Многие хронисты более позднего времени утверждали, что Екатерина и в самом деле тайно сочеталась с Тюдором браком; действительно, законность их союза стали подвергать сомнению лишь в XVII веке, да и то на ложных основаниях. Весьма вероятно, что венчание пришлось держать в тайне потому, что, выходя за человека столь ниже ее по положению, королева, как писал хронист эпохи Тюдоров Эдвард Холл, «руководствовалась скорее своими чувственными желаниями, чем соображениями чести и приличий». Первое упоминание об их браке встречается в так называемой «Хронике Грегори» за 1438 год, где говорится, что простой народ ничего о нем не знал. Совету и королю почти наверняка было известно о заключении этого союза, однако они предпочли не тревожить неравную чету, чтобы избежать скандала и не запятнать пересудами королевский дом.

Тьюдуры, или Тюдоры, как впоследствии стали их называть, были процветающими представителями мелкопоместного дворянства с острова Англси, что в Северном Уэльсе. В свое время они примкнули к восстанию Глендаура и в наказание были лишены всех своих земель. Старшая ветвь этого семейства в конце концов добилась, чтобы ей возвратили имение в Пенминизе, и, приняв фамилию Теодор, жила там в безвестности до XVII века, не замечаемая своими знаменитыми родственниками.

Оуэн Тюдор служил во Франции в свите сэра Уолтера Хангерфорда, впоследствии управляющего двором Генриха VI. Возможно, именно при его посредничестве Тюдор затем получил должность Хранителя королевского гардероба королевы Екатерины. Холл описывает его как «красивого джентльмена, благообразного и пригожего, щедро одаренного природой», тогда как «Хроника Грегори» величает его «человеком незнатным и не имеющим состояния». Он никогда не был посвящен в рыцари, а его доход никогда не превышал сорока фунтов в год. Он принял английское подданство, однако англизировал свое имя, изменив его на «Тюдор», только в 1459 году.

Много фантастических, ничем не подтвержденных слухов окружают роман Екатерины Валуа и Оуэна Тюдора. Среди них есть романтические, есть сенсационные, и почти все, вероятно, вымышленные, однако из них напрашивается следующий вывод: Екатерина, якобы побуждаемая чувственной страстью, взяла инициативу в свои руки, пренебрегая всеми предупреждениями своих придворных дам, что Тюдор для нее неподходящая партия. Сейчас невозможно как-то подтвердить или опровергнуть более поздние слухи о том, что он-де упал ей на колени во время танцев или что она увидела, как он купается обнаженным; их истинные отношения скрывает пелена легенд.

Однако Екатерина совершенно точно родила Тюдору детей, и те из них, кто дожил до зрелого возраста, стали верными сторонниками дома Ланкастеров. Старшим их сыном был Эдмунд, родившийся около 1430 года во дворце Мач-Хэдем в Хартфордшире, кирпичном особняке XII века, на протяжении восьмисот лет принадлежавшем епископам Лондонским и сохранившемся до наших дней. Вторым сыном был Джаспер, который появился на свет примерно в 1431 году в особняке епископов Илийских в хартфордширском Хэтфилде. В 1432 году Екатерина, беременная третьим ребенком и будучи на сносях, решила навестить короля в Вестминстере, как вдруг у нее преждевременно начались схватки и ей пришлось прибегнуть к помощи монахов Вестминстерского аббатства, где она и родила сына Оуэна. Дитя забрали у нее тотчас после рождения и воспитали среди братии; Полидор Вергилий говорит, что этот сын Екатерины и Тюдора впоследствии принял постриг в этом бенедиктинском аббатстве, где, видимо, получил имя Эдварда Бриджуотера. Там он и умер и был похоронен в 1502 году. Полидор Вергилий упоминает также о дочери Екатерины и Тюдора, постригшейся в монахини, но о ней не сообщает более ни один источник.

На протяжении двадцатых годов XV века война с Францией продолжалась под началом Бедфорда. В 1423 году англичане одержали победу в битве при Краване, а затем в 1424 году при Вернёе. К концу 1425 года они контролировали Мэн и Анжу.

В 1428 году граф Солсбери, игнорируя предупреждение Бедфорда, двинулся в наступление на войска дофина и осадил Орлеан. Бедфорд встревожился, так как осознавал, что, несмотря на правительственную пропаганду, предназначенную воодушевить и поднять народ на войну, все меньше англичан хотело сражаться с французами, а парламент отказывал короне в финансовой поддержке, потому что казна опустела.

До сих пор под контролем дофина находилась часть Франции, расположенная к югу от Луары и за пределами занятого англичанами герцогства Аквитанского. К 1428 году удача совсем изменила ему, и его люди были совершенно деморализованы. В этот момент к его двору прибыла крестьянская девица Жанна д’Арк, которая утверждала, будто слышала ангельские голоса, призывавшие ее освободить Францию от английского владычества. Наконец она убедила дофина позволить ей возглавить защиту Орлеана. Последовала блестящая победа французов, ознаменовавшая поворотный пункт в войне: судьба отныне благоприятствовала французам, и, напротив, после битвы при Орлеане фортуна отвернулась от англичан, которые с появлением Жанны д’Арк стали вести счет своим неудачам. Их разгром при Орлеане в 1429 году стал первым крупным поражением, которое они понесли после смерти Генриха V. Но впереди их ждали худшие катастрофы.

После еще одной победы под Пате в 1429 году Жанна повела дофина в Реймс. Там, в стенах собора, видевшего венчание на царство его предков, он был коронован под именем Карла VII и помазан священным елеем 18 июня в ее присутствии. Даже сейчас англичане, возможно, могли спасти положение. Они не сделали этого по той простой причине, что их усилиям препятствовали ожесточенные раздоры знати в совете.

5 ноября в Англии тоже состоялась коронация: Генрих VI был венчан на царство в Вестминстерском аббатстве. Коронация оказалась серьезным, долгим испытанием для мальчика, которому не исполнилось и восьми лет, но Генрих выдержал его с достоинством, степенно и торжественно, несмотря на то что корона была слишком тяжела и носить ее было неудобно. Это событие не сопровождалось многочисленными празднествами и увеселениями; в Лондоне, вопреки обычаю, водоводы не били бесплатным вином, ибо совет опасался, что король увидит пьяных на улицах. Вместо этого вино наливалось каждому в кубок. Несмотря на предосторожности, на улицах собрались такие огромные толпы, что несколько человек задохнулись в давке. Для кое-кого из карманников этот день завершился в темнице, а в Смитфилде желающих ожидало альтернативное развлечение – сожжение на костре еретика.

Ритуал коронации должен был ознаменовать восшествие Генриха на трон и начало его самостоятельного правления, однако он явно был еще слишком юн, чтобы властвовать самодержавно. Совет по-прежнему будет править от его имени несколько лет под началом Глостера и Бофорта, все еще смертельно враждовавших друг с другом. Коронация, кажется, вскружила юному Генриху голову, ибо вскоре после нее Уорик стал жаловаться совету, что король слишком преисполнился сознания своего монаршего статуса и «по оной причине весьма вознегодовал на телесные наказания его королевской особы». Совет вызвал Генриха пред свои очи и предупредил, что он, пусть отныне и король, обязан слушаться гувернера. Но Уорик не всегда прибегал только к строгой дисциплине и, по-видимому, искренне привязался к своему воспитаннику. В 1430 году он изготовил для королевской лошадки маленькую упряжь, отделанную золотом, и разыскал для Генриха несколько игрушечных мечей, «дабы король учился играть с ними в нежном своем возрасте».

В 1439 году, к великой радости англичан, герцог Бургундский взял в плен Жанну д’Арк и продал ее своему союзнику, Бедфорду. В мае 1431 года, признанная виновной в колдовстве, она была передана церковью светским властям и сожжена на костре в Руане в присутствии кардинала Бофорта. Впрочем, ее смерть вовсе не предвещала, что удача вновь начнет улыбаться англичанам во Франции.

Генрих VI во время суда над Жанной находился в Руане, но не присутствовал при ее казни. Вскоре после этого он с кардиналом отправился в Париж. Бедфорд отчаянно пытался вернуть власть над Францией, пока не станет слишком поздно, и решил, что надобно возложить на Генриха французскую корону, дабы тем самым уменьшить эффект от коронации Карла VII, состоявшейся годом ранее. Соответственно, Генрих был коронован в соборе Нотр-Дам 16 декабря 1431 года.

Французы возроптали против английского короля. Воодушевленные прежде невиданным, небывало энергичным подъемом национализма, они вознамерились изгнать захватчиков и возвести на трон Карла VII. В те самые часы, когда проходила коронация Генриха в Париже, на улицах бесчинствовала толпа, а некоторые аристократы спешили на помощь Карлу. Коронация оказалась одной из немногих неудач Бедфорда, и он осознавал это. Решив, что французами владеют настроения весьма опасные, он почти тотчас же отослал Генриха домой в Англию, завершив тем самым его первый и единственный визит на континент.

Встретив восторженный прием у своих подданных, Генрих вновь приступил к учению. Он делал немалые успехи, прочитал много хроник английской истории и в особенности заинтересовался Альфредом Великим, которого впоследствии тщетно попытается канонизировать. В 1432 году, в возрасте одиннадцати лет, Генрих все еще проявлял упрямство, а по временам так бунтовал против воспитательных мер, что его измученный гувернер снова пожаловался совету на своеволие и капризы мальчика. Лорды уверили его в своей поддержке. По-видимому, Генрих весьма негодовал на телесные наказания, которым подвергают его за провинности, и часто угрожал обрушить на Уорика страшное возмездие, когда достигнет совершеннолетия. Однако лорды совета дали понять королю, что Уорик прибегает к наказаниям с их полного одобрения. Кроме того, совет позволил Уорику отсылать любых товарищей – сверстников короля, которые отвлекали его от занятий и оказывали на него дурное влияние.

Ричард, герцог Йоркский, достиг совершеннолетия в 1432 году, когда ему исполнился двадцать один год. За два года до этого он был назначен на высокий пост лорда – верховного констебля Англии, то есть отвечал отныне за оборонительные сооружения страны, а в 1431 году сопровождал Генриха VI во время его визита во Францию. Сейчас, 12 мая, Йорк был официально признан графом Марчем, Ольстерским и Кембриджским по наследственному праву, хотя прежде его отец был объявлен вне закона, лишен титулов и земель. Впрочем, ему позволили вернуть себе имения только после того, как он согласился заплатить королю в течение пяти лет 1646 фунтов 0 шиллингов и 6 пенсов (1646,025 фунта) за оказанную ему честь. В 1433 году его посвятили в рыцари ордена Подвязки.

Несмотря на его огромное состояние и близкое родство с королем, а может быть, именно поэтому Йорку не предложили место в королевском совете и не пригласили участвовать в управлении государством. В окружении короля нашлись те, кто опасался, что Йорк, если предоставить ему слишком много власти, попытается захватить трон, и потому было решено назначать его исключительно на военные посты.

Теперь Йорку принадлежали обширные земельные угодья в Уэльсе, Ирландии и в тринадцати английских графствах. Основная часть его земель располагалась к северу от Валлийской марки. От своего дяди Марча он унаследовал сказочное состояние Мортимеров, сделавшись богатейшим вельможей и крупнейшим помещиком Англии. Кроме того, он владел величественными замками Ладлоу и Фозерингей, а также замком Бейнардс в Лондоне. В 1436 году его доход составлял по крайней мере 3231 фунт, возможно, и в два раза больше, а к 1443–1444 годам его прибыль от одних только пограничных валлийских поместий выросла до 3430 фунтов чистого дохода. Хотя он сохранял верность королю, богатство и множество могущественных родственников и свойственников превращало его в потенциально опасного соперника в борьбе за власть, с которым приходилось считаться.

В 1433 году в истории Ланкастеров наметились две гибельные тенденции. Первая заключалась в том, что Бургундия стала охладевать к Англии, а их дружественные узы – ослабевать. После того как в 1432 году умерла от родов жена Бедфорда Анна Бургундская, Бедфорд вступил в брак с Жакеттой Люксембургской, прекрасной дочерью графа де Сен-Поля. Герцог Бургундский возражал против этого союза по различным политическим причинам, и с тех пор Англия и ее крупнейший союзник постепенно стали отдаляться друг от друга.

Сейчас стало очевидно, что у Англии нет средств для продолжения войны. Бедфорд тяжело заболел, и его главным желанием было заключить с французами почетный мир, пока Англия не потерпела позорное поражение. Глостер предсказуемо препятствовал любым его попыткам убедить совет, что именно это – самый разумный образ действий, зная, что, если война завершится, Бедфорд вернется в Англию и лишит его власти, сместив со всех постов. К 1434 году герцог Бургундский уже вел собственные мирные переговоры с Карлом VII и в этом же году отправил Генриху VI письмо, в котором извещал об официальном разрыве их союза. Увидев, что герцог Бургундский в своем послании обращается к нему не как к королю Франции, юный Генрих расплакался, а когда весть об охлаждении герцога Бургундского к Англии достигла Лондона, в городе вспыхнули мятежи и проживающих в стране фламандцев, подданных Бургундии, стали линчевать на улицах. Впрочем, было ясно, что без поддержки Бургундии англичанам Францию не одолеть.

Кардинал Бофорт и многие другие члены совета согласились с Бедфордом, что единственным выходом остается заключение мира, но Глостер упорно стоял на своем: политику Генриха V надобно продолжать до победного конца. Совет зашел в тупик.

Вторая опасная тенденция заключалась в том чрезмерном влиянии, которое приобрел на королевский двор Уильям де ля Поль, граф Саффолк. В 1433 году Саффолк был назначен управляющим двора благодаря своей дружбе с юным королем и умению притворяться эдаким благодушным, снисходительным дядюшкой. Однако в сущности он был алчным, честолюбивым, эгоистичным человеком, преследующим только собственные цели, а в своем назначении видел идеальную возможность обогатиться сверх всякой меры.

Де ля Поли происходили от купца-уроженца Халла (Гуля), который снискал королевское расположение, ссужая деньги Эдуарду III. Дед Саффолка, Майкл де ля Поль, был фаворитом Ричарда II, который и удостоил его графского титула. Его сын, второй граф, в 1399 году поддержал Болингброка и был вознагражден обширными поместьями в Восточной Англии. Он погиб в Арфлёре в 1415 году, а его сын, третий граф, пал под Азенкуром.

Уильям де ля Поль приходился третьему графу дядей. Семнадцать лет он верно служил дому Ланкастеров во Франции, где подружился с графом Солсбери. Солсбери поддерживал кардинала Бофорта, а в 1430 году, после смерти Солсбери, Саффолк женился на его вдове, Алисе Чосер, внучке поэта Джеффри Чосера, и примкнул к группировке Бофорта. К 1434 году он стал энергично выступать за заключение мира с Францией.

Наделенный приятной внешностью и любезными манерами, он был опытным и сведущим воином, разделяющим высокие идеалы рыцарства. Подобно многим крупным феодалам, он часто ставил свои интересы выше интересов королевства, хотя действительно искренне верил в необходимость заключения мира, единственный политический курс, который он когда-либо последовательно поддерживал. Приверженность его любым другим политическим линиям и стратегиям зависела от того, насколько популярны они были среди его сторонников и населения, ибо он никогда не предпринял бы ничего, что могло ослабить его позиции.

Саффолк обладал не очень большими земельными владениями, поэтому стремился обрести богатство и с этой целью начал оказывать значительное влияние на короля. Мальчик был совершенно очарован им и, в свою очередь, непрестанно осыпал Саффолка дарами, будь то земли или доходные посты и назначения.

Благодаря основательному, серьезному обучению у Уорика Генрих, к немалой тревоге совета, стал проявлять преждевременный интерес к политике. Лорды не готовы были позволить двенадцатилетнему мальчику вмешиваться в управление государством, даже если этот мальчик был их монархом. Более того, стало очевидно, что Генрих легко подвергается чужому воздействию, и совет, осознав это, в 1434 году предупредил его, чтобы он избегал придворных интриг и противился влиянию посторонних лиц, жаждущих добиться от него чего-либо. Время от времени он посещал заседания совета, а однажды выступил посредником между Глостером и Бофортом. Как и все остальные, он опасался вражды между своими дядьями, а как-то раз повелительным тоном приказал им перестать ссориться из-за пределов власти, данной и одному, и другому.

К осени 1435 года, когда стало понятно, что французы нарушают условия договора, заключенного в Труа, в Англии последовали жаркие дебаты, какую же политику избрать в ответ на это коварство, причем Глостер хотел навязать французам соблюдение договора силой, а Бофорт, занимавший более реалистичную позицию, настаивал на заключении мира. Европейские державы провели мирную конференцию в Аррасе, на севере Франции, и англичане отправили туда свое посольство. Впрочем, их посланники стали предъявлять французам чрезмерные требования и проявили неуместное упрямство, когда речь зашла об отказе Генриха VI от притязаний на французский трон. Глубоко возмущенные, они покинули совещание, невольно дав герцогу Бургундскому карт-бланш на ведение мирных переговоров с Францией на своих условиях, и подорвали доверие к «партии мира» в Англии, временно передав бразды правления Глостеру.

Пока Бургундия и Франция обсуждали свой союз, Бедфорд умер в Руане в ночь на 15 сентября 1435 года. Шесть дней спустя Филипп и Карл подписали Аррасский договор, возвестивший завершение ланкастерского владычества во Франции. Услышав эту весть, Генрих VI разрыдался.

Смерть Бедфорда, последовавшая тотчас же после побед Жанны д’Арк и предательства Бургундии, сокрушила англичан во Франции и ознаменовала падение империи Плантагенетов. А еще она предвещала Англии трагедию, ведь никто, кроме Бедфорда, не в силах был сдерживать соперничество и амбиции Глостера и Бофорта. После его смерти их постоянная борьба за власть сделалась более напряженной, особенно с тех пор, как Глостер сменил своего брата в качестве предполагаемого престолонаследника и почувствовал, что этот статус должен отныне обеспечить ему надлежащее превосходство.

Кроме того, совет озаботился вопросом, кто же теперь, во время кризиса, займет место Бедфорда во Франции. В Англии трудно было найти человека подобного масштаба, и такое решение нельзя было принимать в неуместной спешке. Тем временем точка зрения Глостера возобладала, и оставшиеся во Франции английские войска обрушились на оккупированные территории с яростью, призванной устрашить мятежное население и усмирить его раз и навсегда. Эта политика выжженной земли недорого обошлась англичанам, если говорить о финансовой стороне кампании, но стоила куда больше в долгосрочной перспективе, ибо французы теперь вдвойне преисполнились решимости изгнать их.

События осени 1435 года побудили юного короля, теперь приближавшегося к своему четырнадцатому дню рождения, во всеуслышание заявить о своих политических взглядах и глубже заинтересоваться политикой. Бофорт и Саффолк сумели убедить его, что политику его отца нельзя продолжать и что мир остается единственным реалистичным выбором.

В начале 1436 года совет решил, что на посту наместника Нормандии и регента Франции Бедфорда должен сменить Йорк. Еще молодой летами, он тем не менее был первым вельможей королевства, а его высокое положение требовало назначения на высокую должность. Совет надеялся, что это назначение удовлетворит его амбиции и удержит его от вмешательства в политику в Англии. Однако Йорку не хватало военного опыта, и он получал недостаточную поддержку в совете и в парламенте, а последний раз за разом отказывался дать ему требуемые средства на ведение войны. Вместо этого от него ожидали, что он будет выплачивать денежное довольствие солдатам, финансировать свои кампании и тратить деньги на административные нужды из собственного кармана. Он не добился особых успехов, воюя с французами, которые в апреле 1436 года вернули себе Париж, изгнав англичан, чья власть теперь ограничивалась Нормандией, Гасконью, Аквитанией и Английским Кале (Пейл-Кале). Единственным, что удалось обрести Йорку, был военный опыт, который весьма пригодится ему в будущем.

Как будто судьба уготовила Генриху недостаточно несчастий, в 1436 году он осознал, что его мать умирает, возможно, от рака. В этом году, беременная своим последним ребенком, королева Екатерина удалилась в аббатство Бермондси, обитель, любимую представительницами королевской семьи и знати, дабы там за ней ухаживали монахини. Опека над ее детьми от Тюдора была поручена Саффолку, а королю постоянно сообщали о ее самочувствии. Нет никаких свидетельств, которые подтверждали бы более поздние слухи о том, что совет якобы только тогда узнал о тайном браке королевы и в наказание заточил ее в аббатстве.

Впрочем, сколь бы сдержанно ни повела себя Екатерина, удаляясь в Бермондси, королевская семья не вовсе сумела избежать скандала. Молодая вдова Бедфорда, Жакетта, в 1436 году произвела фурор, выйдя замуж за нортгемптонширского сквайра Ричарда Вудвилла, значительно уступавшего ей знатностью рода и не имевшего никаких достоинств, кроме привлекательной внешности. Но в конце концов пересуды об этом союзе утихли, и молодая чета поселилась в Графтоне, где у них родилось шестнадцать детей. Впрочем, засим Вудвиллы отнюдь не исчезли с исторической сцены.

В Бермондси состояние здоровья Екатерины быстро ухудшилось. 1 января 1437 года, зная, как она выразилась в завещании, что приближается к «безмолвному финалу этого долгого и мучительного недуга», она отдала последние письменные распоряжения. В них она не упоминала ни Оуэна Тюдора, ни их детей. Вместо этого она назначала Генриха VI своим душеприказчиком и просила его «непременно с нежностью и заботой исполнить мое желание»: она не уточняла, какое именно, но король, вероятно, знал об этом. Он почти наверняка навещал ее во время болезни, и почти наверняка ее просьба касалась ее детей и, возможно, мужа.

Королева родила дочь, вскоре умершую, и затем, 3 января, после тяжких страданий, скончалась. Король председательствовал в парламенте, когда ему принесли горестную весть. Екатерина была погребена с королевскими почестями в приделе Богоматери Вестминстерского аббатства, но величественная гробница, воздвигнутая в память ее Генрихом, была разрушена, когда часовню снесли, чтобы освободить место для часовни Генриха VII в 1509 году, и с тех пор тело ее оставалось непогребенным и как некая жутковатая диковина было выставлено в открытом гробу на всеобщее обозрение. В 1669 году мемуарист Сэмюэль Пипс созерцал его, дерзко заключил в объятия и поцеловал, «предаваясь размышлениям, что я и вправду облобызал королеву». В XVIII веке кости Екатерины все еще не распались, обтянутые истончившейся плотью, напоминающей дубленую кожу, и лишь в 1878 году они пристойно упокоились под древней алтарной плитой в часовне, воздвигнутой на «заупокойный вклад» Генриха V.

После смерти Екатерины Оуэн Тюдор попытался вернуться в Уэльс, но был перехвачен людьми Глостера и заточен в тюрьме Ньюгейт. В чем именно заключалось его преступление, нигде не зафиксировано письменно, и, по сути, все это дело держалось в строжайшем секрете. Нельзя исключать, что совет, не желая предпринимать что-либо против Тюдора, пока была жива мать короля, сейчас возжаждал покарать его за то, что он ее скомпрометировал. Именно такую причину приводит Полидор Вергилий, писавший в царствование внука Тюдора, Генриха VII. Однако совет тщетно пытался сохранить эту историю в тайне, поскольку, пока Тюдор пребывал в Ньюгейтской тюрьме, в обществе быстро распространилась весть как о его аресте, так и о его браке с покойной королевой.

После этого детей Екатерины от Тюдора отдали под опеку Екатерины де ля Поль, сестры Саффолка, настоятельницы аббатства Баркинг. Эдмунда и Джаспера, а возможно, и их сестру, впоследствии принявшую постриг, поселили в аббатстве Баркинг в Эссексе, а настоятельнице выдавали по пятьдесят фунтов в год на их содержание. Она обязалась предоставить им стол, кров и одежду, и обоим разрешили иметь при себе слуг, которые ходили за ними, как полагалось им по положению, ведь они были сводными братьями короля.

К концу 1437 года совет, раздираемый враждующими группировками, перестал действенно функционировать, а коррупция и неэффективность, уже царившие в местных органах управления во многих областях, начали поражать и центральное правительство. Влияние Саффолка, прежде ограничивавшееся королевским двором, подчинило себе и совет, где он сплотил вокруг себя группу знатных лордов, во что бы то ни стало желавших заключить мир с Францией, а возглавлял ее Бофорт, который давно выступал за подобный политический курс. Война опустошила казну, и корона давно уже находилась на грани банкротства, а доходы ее упали более чем на треть. Король задолжал своим заимодавцам 164 тысячи 815 фунтов и не мог заплатить долги, поскольку его ежегодный доход тогда составлял всего 75 тысяч 100 фунтов. Совет не в силах был решить и эти проблемы.

Не лучше обстояли дела и во Франции, где предсказывали, что совсем скоро англичан изгонят и с тех земель, которые они еще удерживали. Йорк, с помощью великого военного стратега Джона Толбота, графа Шрусбери, сумел вытеснить французские войска из Нормандии, и совет, зная, что срок его службы завершится в апреле 1437 года, попросил его остаться. Йорка не соблазнило предлагаемое финансовое вознаграждение и весьма разгневало нежелание правительства выплатить ему те суммы, что оно ему задолжало, а потому он отказался и вернулся в Англию. Совет снова столкнулся с проблемой, кто же будет командовать английской армией во Франции.

Сейчас Генриху VI, шестнадцати лет от роду, предстояло не только решать эти многотрудные задачи, но и утвердить свою власть над лордами совета, которые столь долго держали в своих руках бразды правления. 12 ноября 1437 года он объявил себя совершеннолетним и взял на себя управление страной. С окончанием несовершеннолетия монарха совет вернулся к своей традиционной роли совещательного органа при короле, хотя он неизмеримо укрепился за пятнадцать лет независимого правления. Прочно утвердившись на троне, Генрих VI заново назначил всех членов совета на те должности, которые они занимали прежде, при условии что они пообещают не разбирать никаких важных государственных дел, не посоветовавшись первоначально с королем. Достигнув совершеннолетия, король освободил Уорика от обязанностей гувернера и назначил его своим наместником во Франции, где он занял пост, оставленный Йорком, и с честью служил королю до самой своей смерти в 1439 году.

Хотя молодой король неизменно поддерживал мирную политику Бофорта, он не готов был отказаться ни от французских земель, все еще удерживаемых англичанами, ни от титула французского короля. Ему недоставало силы и опыта открыто противостоять Глостеру, особенно когда герцог с жаром заводил речь на свою любимую тему, о том, что священный долг Генриха – исполнить желания его могущественного отца. Чтобы упрочить свое положение, Генрих пытался заручиться поддержкой приближенных, награждая их необычайно щедрыми дарами, жалуя обширные земли и крупные денежные суммы тем, в чьей дружбе был заинтересован. Совет, обеспокоенный столь неумеренной расточительностью, вскоре уже предостерегал его от граничащей с мотовством щедрости и напоминал о необходимости копить деньги.

Если бы в Англии в это время появился сильный и решительный правитель, это могло бы спасти положение, ведь могущество знати он направил бы тогда в другое русло, твердой рукой насаждал бы закон и порядок и успешно продолжил бы войну с Францией или заключил бы с ней почетный мир. Генрих VI не был сильным королем, и ему не суждено было стать таковым; к тому же его нисколько не привлекала воинская слава. В этом-то и заключалась трагедия дома Ланкастеров.

6. Простой и честный человек

В 1910 году скелет Генриха VI был эксгумирован в Виндзоре. Исследование показало, что он был человеком атлетического сложения, ростом 5 футов 9 дюймов (несколько более 175 см), с каштановыми волосами и маленькой головой. На портрете, хранящемся в Королевской коллекции в Виндзоре и созданном в 1518–1523 годах, вероятно, по оригиналу, в свою очередь написанному с натуры, он предстает пухлощеким, гладко выбритым юнцом в черной мантии, подбитой горностаем, с пурпурными рукавами, с широкой, массивной золотой цепью на шее и в маленькой черной шапочке. Один современник описывал короля как человека с детским лицом, и этот портрет подтверждает подобное суждение.

На портрете из Национальной портретной галереи Генрих изображен уже в более старшем возрасте, с куда более худощавым и измученным лицом. У него глаза с тяжелыми веками и полная нижняя губа, он склонен сутулиться и низко пригибать голову.

В юности он любил облачаться в модные одеяния и однажды появился на публике в фиолетовом шапероне, большом круглом головном уборе, складки которого были спущены с плеч, как плащ, а колпачок-типпит ниспадал на спину, в светло-голубом кафтане, известном как упелянд, столь длинном, что волочился по полу, и имеющем узкие рукава, с высоким алым воротом, подкладными плечами и пурпурным поясом, застегнутым золотой пряжкой. Впрочем, с возрастом Генрих уверился, что богатое, пышное платье есть свидетельство мирской тщеты, и стал одеваться скромно, предпочитая широконосые башмаки, напоминающие те, что носят простые поселяне, длинный кафтан с круглым капюшоном вроде повседневной одежды горожанина и длинную рубаху, – все темно-серого цвета. Его придворные сетовали, что он «походит на простолюдина», а его незнатные подданные, ожидавшие, что их повелитель будет выглядеть и одеваться, как пристало монарху, отличаться царственной осанкой, торжественностью движений и величавостью, точно так же критиковали его за невзрачность облика. Генриха столь мало занимал собственный гардероб, что в 1459 году он пожаловал свой лучший кафтан аббату Сент-Олбанса. Впоследствии его смущенный казначей обнаружил, что у короля нет ни другого кафтана, подходящего для торжественных случаев, ни денег, чтобы приобрести новый, и потому вынужден был выкупить кафтан за пятьдесят марок. Генрих остался недоволен.

Джон Уитхэмстед, аббат Сент-Олбанса, описывал Генриха как простого и честного человека. Коммин называет как «весьма невежественным и едва ли не простоватым»; даже Джон Блэкмен, автор «жития» Генриха, сочиненного по приказу Генриха VII, описывает его, используя эпитет «простоватый», а Уитхэмстед в 1461 году обвинял Генриха в «безмерной наивности, которой были отмечены все его деяния». Во всех этих случаях латинское слово «simplex» следует понимать как «простодушный» или «бесхитростный»; английское слово «simple» стало употребляться для обозначения слабоумного или идиота лишь в XVII веке. Тем не менее простодушие и бесхитростность едва ли можно счесть качествами, подходящими королю: по словам Ваврена, все несчастья и беды, постигшие Англию во время правления Генриха VI, происходили от его простоватости и наивности.

Хотя Генрих получил всестороннее образование, был начитан и отличался любовью к учености, он не выказывал особенного ума. Джон Хардинг описывает его как «недалекого». Он был лишен проницательности и однажды помиловал четверых аристократов, осужденных за государственную измену, вместе с еще троими, которые замышляли убить его.

Он в сильной степени обладал чувством справедливости и, желая, чтобы она в равной мере распространялась на всех, старался не отдаляться от своих подданных и быть для них доступным. «Никому никогда не причинил он сознательно никакой несправедливости», – писал Блэкмен. Однажды, проезжая верхом по Лондону, Генрих заметил какой-то почерневший предмет, насаженный на шипы над городскими воротами Крипплгейт, и спросил, что это. Узнав, что это фрагмент тела четвертованного предателя, изменившего ему, Генрих повелел снять его со словами: «Я не позволю, чтобы хоть с одним христианином обошлись столь жестоко ради меня». Впрочем, он не проявил такой щепетильности в 1450 году, когда добровольно присутствовал при массовом повешении тридцати четырех мятежников.

Однако в целом Генрих отличался добродушием, мягкостью и щедростью, честностью и благонамеренностью и был слишком смиренным и добродетельным, чтобы успешно править страной, медленно, но уверенно обрушивающейся в бездну политической анархии. Он никогда не позволял себе вспышек гнева, заботился о своих слугах и не интересовался приумножением богатств, предпочитая в первую очередь делать все для спасения своей души. Когда некий аристократ преподнес ему в дар ценное украшение из золотой филиграни, он едва поглядел на это подношение, к великой досаде дарителя. Безусловно, Генрих обладал многими положительными качествами, но далеко не теми, что требовались от сильного, решительного монарха.

В юности Генрих не проявлял никаких симптомов психической неуравновешенности, однако в молодости время от времени страдал мучительной меланхолией и депрессией, которая не давала ему жить нормальной жизнью. В сороковые годы XV века его описывали как «не столь твердого разумом, как другие короли прошлого», а еще до 1453 года, когда у него случился первый приступ душевной болезни, сделавший его беспомощным и зависимым от окружающих, нескольких его подданных привлекли к суду, обвинили в том, что они называли короля умалишенным или даже впавшим в детство, и покарали за это. Если вспомнить, в каком состоянии пребывала в это время Англия, можно было простить их за то, что они поверили подобным слухам. Генрих VI не был безумцем, однако мы должны сделать вывод, что его психическое здоровье было далеко не крепким.

Благочестие Генриха было овеяно легендами, однако необходимо задать вопрос: был ли он столь набожен, как пытались показать более поздние авторы, поддерживавшие попытку Генриха VII канонизировать его как ланкастерского святого? Судя по всему, ответ будет отрицательным.

Несомненно, Генрих VI был глубоко религиозным человеком, а его личное благочестие – совершенно искренним. По словам Блэкмена, в главные церковные праздники года, «но особенно в те, когда обычай требовал, чтобы он носил корону», он облачался также во власяницу, надевая ее на нагое тело. Он был «искренен в своей вере и усерден в отправлении религиозных обрядов, более предан благочестивым молитвам, чем мирской суете, и не привержен пустым забавам и развлечениям. Таковые он презирал как глупые безделицы». Он был человек богобоязненный и избегал зла. Он никогда не занимался делами в воскресенье или по церковным праздникам, а также не позволял придворным разговаривать во время службы, приносить в церковь ловчих соколов и являться в дом Божий с мечами или кинжалами, а во все продолжение службы стоял коленопреклоненный, в совершенном молчании, опустив голову. Какие бы обязанности ни исполнял он в повседневной жизни, он неизменно был погружен в благочестивые размышления и молитвы и пребывал более в своем собственном мире, куда он удалялся, спасаясь от жестокости и грубости тогдашней политики.

Нельзя отрицать, что его набожность превосходила общепринятую, но то же можно сказать и о многих его современниках. Он был королем, и именно поэтому его благочестие привлекало внимание. К двадцати пяти годам он прославился по всей Европе, а папа Евгений IV, на которого произвели глубокое впечатление благотворительность короля и его попечение о бедных, пожаловал ему высочайшую папскую награду, Золотую розу. Впрочем, так он отличил Генриха и по более циничной причине: Евгений хотел получить денег от церкви Англии и надеялся, что Генрих будет способствовать ему в этом.

Благочестие монарха встречало у большинства его подданных живой и теплый отклик, хотя находились и те, кто втайне придерживался мнения, что лучше бы ему было сделаться монахом, чем королем. Он непрестанно побуждал своих вельмож молиться, и они, зная, что это в их интересах, послушно соглашались, так как Генрих мог щедро вознаграждать и жаловать тех, кто ему угодил.

Подобно своему столь же набожному отцу, Генрих VI был беспощаден к лоллардам и другим еретикам и за время своего царствования сжег многих из них на костре. В отличие от Генриха V, он основал не так много монастырей и часовен для заупокойных молебнов. К концу его царствования прочитываемые перед ним проповеди заранее подвергал цензуре совет, дабы король не испытал неловкость, услышав какую-либо критику в свой адрес.

Справедливым будет сказать, что Генрих полагал себя блюстителем общественной нравственности. Он никогда не поминал имя Божие всуе, никогда не бранился, не терпел брани в своем присутствии и мягко упрекал или строго отчитывал аристократов, которые ослушивались его приказа: «Всякий, кто употреблял непристойные ругательства, был ему отвратителен». Если же ему случалось браниться, то он никогда не произносил выражений более грубых, чем «Святой Иоанн!» или «Видит Бог!».

Он не выносил капризов моды и полагал, что тогдашние откровенные наряды склоняют слабых к плотскому греху, и это мнение разделяли многие современные ему моралисты. По словам Блэкмена, «он принимал великие меры предосторожности, дабы сохранить целомудрие не только свое собственное, но и своих слуг», и был столь озабочен тем, как бы при дворе его не воцарилась безнравственность, что не стеснялся даже «зорко следить из потайных окон своего покоя» за женщинами, входящими во дворец, «дабы глупая дерзость их не соблазнила никого из его придворных».

Он был необычайно скромен и стыдлив и весьма оскорблялся видом наготы, часто ссылаясь на Петрарку и говоря, что нагота, свойственная тварям, отвратительна и людям не пристала, в отличие от скромности, о коей заботятся пристойные одеяния. Посетив римские бани в Бате, он узрел «людей совершенно обнаженных, отбросивших всякие покровы, чем был весьма раздосадован» и удалился оттуда в смущении, «оскорбленный зрелищем подобной наготы». Однажды, во время рождественских празднеств, некий лорд, возможно желая сыграть с ним злую шутку, «привел пред очи его, дабы они исполнили танец или показали живые картины, молодых леди с обнаженной грудью, которым надлежало в таком виде увеселять короля, но тот гневно отвратил взор свой, отвернулся от них и покинул зал, повторяя: „Стыд и срам, стыд и срам!“»

Незадолго до того, как Генрих в возрасте двадцати трех лет сочетался браком, папский нунций при английском дворе сообщал, что он ведет образ жизни скорее монашеский, нежели монарший, и «избегает общества женщин». Блэкмен говорит, что в юности он «был горячим приверженцем целомудрия». Он «был чист и непорочен с самого детства и, будучи юн, избегал всякого беспутства и не грешил ни словом, ни делом». Он любил читать трактаты на темы морали и другие душеспасительные сочинения, способствующие упрочению нравственности, и твердо верил, что распространение подобных книг научит его подданных более добродетельному поведению. Его камергер, сэр Ричард Танстолл, вспоминал даже, что король посвящал немалую часть своего досуга чтению книг и хроник, а по церковным праздникам – Священного Писания.

Подобно своему отцу, Генрих очень любил музыку, покровительствовал музыкантам и композиторам и стал первым королем, назначившим учителя детскому хору певчих придворной часовни, а Кембриджский университет под его патронажем присудил первые ученые степени музыкантам. Генрих и сам был незаурядным композитором, а рукопись его «Санктуса» (Серафимской песни) до сих пор хранится в Кингз-колледже (Королевском колледже) Кембриджского университета.

Образование было одной из главных страстей Генриха, и он особенно радел о распространении грамотности среди своих подданных: в сущности, его куда более заботило образование, чем управление страной и восстановление в этой стране попранной справедливости. Он щедро одаривал ученых и неустанно покровительствовал Оксфордскому и Кембриджскому университетам. В его царствование было основано много грамматических школ, предназначенных для мальчиков из преуспевавших в последнее время средних классов, и для бедных мальчиков, которые иначе, пожалуй, не получили бы достойного образования и могли извлечь для себя пользу из благотворительных стипендий.

В первую очередь Генрих заботился о двух академических институтах, Итон-колледже и Кингз-колледже Кембриджского университета. Он не только основал эти образовательные учреждения, но и тщательно следил за их строительством, не жалея на него денег. Блэкмен утверждает, что Генрих «почтил своим монаршим присутствием закладку первого камня в их основание и, преисполнившись великой набожности, посвятил сии учреждения Всемогущему Господу».

С тех пор как ему исполнилось семнадцать, Генрих желал основать посвященный молитве и благотворительности колледж, где перед сыновьями бедных семейств открывались бы новые возможности через бесплатное образование. Королевский колледж Богоматери Итонской рядом с Виндзором был основан в 1440 году и предусматривал вакансии ректора, учителя, десяти священников, четырех писцов, шести певчих, а также места для двадцати пяти бедных и неимущих учеников и двадцати пяти бедных и неимущих дряхлых старцев. В 1443 году король увеличил число учебных мест для бедных мальчиков до семидесяти и сократил число мест для неимущих дряхлых старцев до тринадцати. В это время была учреждена начальная Итонская школа, существующая до сих пор, а дормиторий и часовня возведены несколькими годами позднее. Генрих опасался, как бы оттого, что колледж располагается столь близко к виндзорскому двору, «невинные агнцы не прельстились порочными деяниями и распутным поведением придворных и не стали им подражать». Если он обнаруживал мальчиков – учеников колледжа на территории Виндзорского замка, то немедля посылал их обратно, поясняя, что при дворе юным не место. Он ничего так не любил, как посещать Итон, раздавать ученикам деньги и наказывать им вести себя примерно, «быть добрыми и послушными, истинными слугами Господними».

Кингз-колледж (Королевский колледж) Кембриджа был основан в 1441 году, чтобы мальчики, окончившие Итон, могли продолжить там свое обучение. Здания колледжа и его часовню до сих пор причисляют к главным красотам Кембриджского университета. Учреждая подобные учебные заведения, Генрих отчасти помышлял о своем загробном существовании и «собирал сокровища на небе»[22], поскольку, осыпая их деньгами и столь тщательно о них заботясь, он сознательно пытался затмить такие образовательные институты, как школы и колледжи, основанные Уильямом Уикемом в XIV веке.

Генрих тратил крупные суммы на свои образовательные проекты, свои дворцы и – прежде всего – на своих фаворитов, не очень-то задумываясь об опустошенной казне. Им легко манипулировали, его без труда эксплуатировали беспринципные придворные, норовившие воспользоваться его чрезмерной щедростью; он же, в свою очередь, не будучи проницательным, не мог здраво судить о том, достойны ли они его наград. Он был человеком не от мира сего, в сущности, застенчивым и наивным и не умел общаться с людьми. Он был слишком простодушен, чтобы взять на себя какую-либо политическую роль, слишком открыт и честен и лишен хитроумия и способности к притворству. Он с болезненной чувствительностью воспринимал не только сомнения некоторых подданных в праве Ланкастеров на престол, но и попытки ограничить его королевскую власть, и, если вспомнить о его долгом несовершеннолетии и тех трудностях, с которыми он столкнулся, утверждая и упрочивая свой монарший авторитет, эту его обидчивость, пожалуй, можно понять. Как человек он был высоконравственен и добр; как монарх он был катастрофой.

Главная слабость Генриха VI заключалась в том, что он безропотно подчинялся политическим группировкам, которые часто манипулировали им, заставляя принимать неразумные решения, и более всего были заинтересованы в продвижении собственных интересов. Генрих обладал исключительным «умением» окружать себя наиболее алчными, эгоистичными и непопулярными вельможами и, следуя их советам, проявил явную неспособность к здравым политическим суждениям. К тому же он не пытался противиться тем, с кем бывал несогласен. Тот, кто подчинял себе короля, подчинял себе страну; поэтому в царствование Генриха Англией правила в соответствии со своими желаниями политическая группировка, которой посчастливилось в тот или иной момент повлиять на короля.

Мало найдется королей, которые унаследовали бы столько проблем от своих предшественников: королевство, находящееся на грани банкротства, совет, раздираемый соперничающими группировками, систему законов, подрываемую произволом коррумпированных местных вельмож-феодалов и их вооруженных приспешников, аристократию, неуклонно увеличивающую свое влияние и запятнавшую себя бесчестием, и войну, обреченную на неизбежное поражение, но выкачивающую из страны все ресурсы. Ни одна из этих проблем не возникла собственно по вине Генриха, но из-за своей неспособности решить их он полностью несет ответственность за то, что они столь обострились.

Ваврен писал: «Король не обладал ни достаточной мудростью, ни достаточным опытом, чтобы править такой страной, как Англия». Хотя камергер Генриха Танстолл и говорит, что он проводил много времени, «усердно обсуждая дела королевства со своим советом», управление государством он в значительной мере предоставлял той группировке, которая оказывалась в данный момент у власти, а когда действительно брал на себя контроль над происходящим, то в результате лишь совершал серьезные ошибки. Лорд – главный судья Фортескью, сохранивший верность Генриху даже во дни бед, когда удача от короля отвернулась, тем не менее вполне реалистично оценивал ограниченные способности своего монарха, а в своем трактате «Об управлении Англией» подчеркивал необходимость в сильном, консолидированном совете, который бы защищал короля от его собственных безрассудных прихотей, капризов и мотовства, особенно когда речь шла о расточительном раздаривании или отчуждении коронных земель.

Генриха VI неизбежно сравнивали с его отцом, обыкновенно не в его пользу, однако его редко критиковали вслух. Чтя его высокую нравственность и прирожденную доброту, даже самые непокорные его вельможи уважали его, а всеобщее благоговение перед помазанным на царство монархом служило сдерживающим фактором для тех, кто, может быть, и хотел бы против него восстать. Те же, кто и в самом деле против него восставал, дабы установить в стране достойное правление, избирали мишенью своих жалоб аристократов, подчинивших себе короля, а не его самого. Естественно, что его фавориты делали все, чтобы подобные жалобы не достигли его слуха, а сам Генрих чрезвычайно болезненно воспринимал любую, даже неявную, критику в свой адрес и сомнение в своих способностях править страной. Те же, кто осмеливался открыто осуждать его за недостатки: Глостер в начале его царствования, Йорк несколько позднее, – вызывали у него глубокое подозрение, так как он полагал их побудительные мотивы бесчестными. По отношению к таким людям он мог быть и на деле был мстителен и опасен.

Наиболее важной функцией короля считалась защита подданных и оборона от врагов, и, следовательно, королю надлежало быть смелым, энергичным и искусным воином и полководцем, умеющим планировать военные кампании и выигрывать битвы. Генрих VI был совершенным антиподом этого образа и категорически отказывался сражаться против своих единоверцев-христиан. Он не разделял энтузиазма своих вельмож по поводу дерзаний на поле брани, а они, в свою очередь, были потрясены и поражены тем, что сын Генриха V обнаруживает столь подчеркнутое безразличие к военной славе. Хотя во время войн Алой и Белой розы Генрих предводительствовал своими войсками и скакал во главе солдат, на всем протяжении битв он никогда не покидал места возле королевского штандарта и ожидал исхода сражений, предоставляя планировать стратегию своим военачальникам. Он ни разу не вел кампаний во Франции и потому заслужил сомнительную славу первого английского короля со времен завоевания Англии нормандцами в 1066 году, который никогда не возглавлял армию в битве против чужеземного врага.

И напротив, хотя он и желал заключить мир с Францией на своих условиях, он не особенно старался понравиться своим французским подданным и ни разу не ступал на французскую землю после 1431 года. Такая политика оказывалась фатальной в эпоху, когда все полагали, что монархическое правление должно осуществляться лично.

В отличие от Ричарда II, который стремился заключить мир с Францией, поскольку опасался, что война истощит финансы короны, Генрих VI жаждал мира, вдохновляемый своим благочестием, отвращением к резне и опустошению, неизбежно приносимому войной, а также взглядами своего дяди кардинала Бофорта. Проводить политику мира в тогдашнем политическом климате означало идти смелым курсом, однако, вполне предсказуемо, курс этот совершенно не пользовался в Англии популярностью. Окрыленные победами Генриха V и завоеванием целой империи во Франции, почти все его английские подданные мечтали о еще более внушительных захватах земель и о еще более громкой славе и были убеждены, что, если избрать верную стратегию, нынешний позорный для англичан ход войны удастся переломить. Они думали, что единственным, кто выигрывал от политики мира, был Карл VII. Из-за мирной политики уже начались раздоры при дворе, поскольку английские вельможи теперь предпочитали сражаться друг с другом в зале совета, вместо того чтобы грудью встретить врага на поле брани во Франции.

По сравнению с более поздними дворами Йорков и Тюдоров двор Генриха VI казался местом весьма скучным. Как и все средневековые королевские дворы, он непрестанно пребывал в странствиях, переезжая в течение года из одного дворца в другой, чтобы недавно освобожденные королевские жилища можно было убрать, а их кладовые – вновь заполнить припасами.

Главной королевской резиденцией и административным центром правительства был Вестминстер. В пределах дворца располагались казначейство, Суд общего права и Суд королевской скамьи, но, кроме того, он служил королю роскошным домом. Посетители с восторгом любовались чудесной часовней Святого Стефана, украшенной в 1350–1361 годах фресками с изображением семейства Эдуарда III, и Расписным покоем Генриха III, на стенах которого были запечатлены сцены из Библии. Вызывала восхищение и Звездная палата, возведенная Эдуардом III и названная так из-за своего потолка, покрашенного синей, как ночное небо, краской и усеянного золотыми звездами. Поистине роскошны были и личные покои королевской семьи с их постелями под пологами из золотой парчи и атласа, с пышными пуховыми перинами, подушками, расшитыми английскими гербами, и покрывалами, подбитыми горностаевым мехом. Парадные апартаменты поражали воображение великолепной яркостью красок и торжественным благолепием и, несомненно, были созданы с таким расчетом, чтобы производить глубокое впечатление на чужеземцев и убеждать их в богатстве и могуществе островного королевства.

На самом деле Вестминстер представлял собой комплекс из трех дворцов: Большого дворца, официального местопребывания правительства, Личного дворца, где размещались королевские апартаменты, и дворца Принца, в котором обыкновенно жила королевская семья. Все это были каменные здания высотой, вероятно, в два этажа. Придворные и слуги, по-видимому, располагались в соседних деревянных домах. Перед дворцом были воздвигнуты тринадцать каменных статуй английских королей, от Эдуарда Исповедника до Ричарда II, причем последний и повелел их установить. Ричард также возвел во дворце новые парадные ворота с мраморными колоннами и колокольню.

Во дворце находились два огромных зала: Уайт-Холл, место заседаний Суда лорда-канцлера, и Вестминстер-Холл – единственное, что, вместе с воздвигнутой в XIV веке Башней Драгоценностей, Джуэл-Тауэр, осталось от средневекового дворца, большая часть которого сгорела в царствование Генриха VIII. Изначально во дворце был и Грейт-Холл, сооруженный Вильгельмом Рыжим в романском стиле и расписанный фресками. Ричард II перестроил его, превратив в Вестминстер-Холл и пригласив для ведения работ великих зодчих Генри Йевела и Хью Хёрленда, задумавших и исполнивших великолепную готическую кровлю из так называемых молотковых балок, которую можно увидеть и сегодня, так же как и высокие окна. Этот новый зал, один из крупнейших в Европе, украшенный эмблемой Ричарда II с изображением белой лани, представлял собой церемониальный центр дворца.

Ричард II перестраивал свои королевские резиденции с огромным размахом, повелевая украшать их фресками и позолотой, переоборудовать и совершенствовать. Стены его королевских апартаментов в Вестминстере, Виндзоре и лондонском Тауэре были расписаны геральдическими и аллегорическими картинами, выполненными яркими красками. К сожалению, лишь несколько подобных фресок дошли до наших дней, да и от тех сохранились только фрагменты. Ричард также модернизировал в графстве Кент дворец Элтем, который с начала XIV века был любимой резиденцией английских королев. Там он построил баню, расписной покой и танцевальный зал и приказал установить окна из витражного стекла, а дворцовые сады выложить дерном. Ричард также возвел ряд гостевых апартаментов для прибывающих ко двору вельмож, вместе с новыми домашними службами, включая кладовые для хранения пряностей и соусов и нижний двор за пределами крепостного рва.

Генрих VI любил Элтем и выстроил там библиотеку с кабинетом для ученых занятий, где хранил книги, которыми очень дорожил. В этом покое было семь больших окон, украшенных витражами общей площадью сорок два квадратных фута, с изображением птиц и сказочных чудовищ. Однако в 1450 году ранним февральским вечером в здание дворца ударила молния, разрушив значительную его часть, включая холл, кладовую, поварню и другие помещения. Но кабинет Генриха, видимо, сохранился.

В королевских апартаментах Тауэра Ричард II повелел установить витражи площадью сто пять квадратных футов, с изображением французских геральдических королевских лилий и английских королевских гербов, а также выложить пол плиткой, расписанной геральдическими леопардами и белыми ланями, и украсить стены фресками, представляющими попугаев и королевские лилии, выполненные золотом и киноварью.

К концу XIV века на стенах королевских резиденций и домов вельможной знати стали развешивать шпалеры, иногда для того, чтобы защититься от сквозняков, но обыкновенно для того, чтобы как-то оживить скучную каменную кладку или штукатурку. Чаще всего потенциальные покупатели заказывали шпалеры с изображением таких сюжетов, как битвы, героические деяния, аллегорические и мифологические персонажи, придворные развлечения, а также библейских сцен.

Генрих V владел шпалерами, представляющими Эдуарда Исповедника, сцены из легенд о короле Артуре, императора Карла Великого, римского императора Октавиана, легендарного короля Франции Фарамонда, рыцарский турнир, аллегорические сюжеты, такие как «История Амура и Психеи» или «Древо вечной юности», даму в шатре, Благовещение, Пять радостей Богоматери и трех волхвов. Эти шпалеры почти наверняка все еще украшали дворцы Генриха VI.

На каждый год приходилось несколько христианских праздников, которые король отмечал с великой пышностью, и по такому случаю сотни аристократов, мелкопоместных дворян-джентри, рыцарей и сквайров стекались со всей страны, дабы узреть своего монарха в короне, на пиру, окруженного подданными. Всем полагался стол и кров за счет королевской казны. Те, кто хотел получить аудиенцию у короля, иногда ждали неделями, поскольку пробиться к монарху можно было лишь через сложную сеть корыстных покровительственных отношений, выстроенных вокруг него алчной знатью, и со всех сторон его осаждали жаждущие прибыльных постов и должностей, восстановления попранных прав или иных отличий. Придворные Генриха склонны были объединяться во враждующие клики, создававшие атмосферу подозрительности, зависти и интриг.

По обычаю именно двор устанавливал тенденции в моде, будь то фасоны платья, манеры или художественный вкус, и монарх естественным образом выступал в роли арбитра этих новых веяний, но Генрих VI считал себя выше подобной мирской суеты, предпочитая поощрять общественную нравственность и личное благочестие. Он действительно выступал покровителем литературы, музыки, искусства и зодчества, однако его двор нельзя описать как центр культуры и учености, каковыми сделались дворы английских монархов позднее.

Двор Генриха VI был обширен, неповоротлив и коррумпирован. Придворные служащие злоупотребляли его покровительством и расточали средства короны с катастрофическими последствиями для экономики и вызывали сильную неприязнь у вельмож, большинство из которых были исключены из этого привилегированного круга. В 1433 году, в период несовершеннолетия монарха, содержание двора обходилось в 13 тысяч фунтов в год; к 1449 году оно составляло уже 24 тысячи в год. Даже в 1433 году за королевским двором числился долг в 11 тысяч фунтов, и эта сумма неуклонно росла с каждым годом. Представители палаты общин жаловались в парламенте на дурное влияние, которое оказывают на короля придворные, на чрезмерную щедрость, с которой король одаривает приближенных, и на губительность королевского фавора, который обращается в конечном счете против самого монарха, ведь ему надлежит быть справедливым и беспристрастным ко всем в равной мере. Впрочем, Генрих не обращал внимания на эти жалобы. Коль скоро у него хватало средств на учреждение благотворительных и образовательных институтов, он был всем доволен. Время от времени он оказывал давление на казначейство, требуя списать растущие долги его двора, но не имел никаких стимулов делать еще что-либо, так как располагал личным доходом, получаемым главным образом от герцогства Ланкастерского. Впрочем, у парламента эта ситуация вызывала озабоченность, и в 1440 году, откликаясь на ходатайство королевских слуг, которым давно не платили жалованье, парламент объявил, что в течение следующих пяти лет казна будет получать по десять тысяч фунтов в год от введения новых налогов и направит эти деньги на погашение долгов двора. Подданные короля, которым пришлось платить по счету, были весьма раздосадованы.

Однажды ночью в январе 1438 года Оуэн Тюдор, прибегнув к помощи некоего священника, бежал из темницы в Ньюкасле, «коварно ранив тюремщика» при побеге. В марте его вновь поймали и препроводили в темницу. Впрочем, в июне его перевели под надзор коменданта Виндзорского замка. Там он пробыл два года, а затем, в июле 1439 года, был выпущен под огромный залог в две тысячи фунтов, при условии что не попытается и близко подойти к Уэльсу. 10 ноября король, «побуждаемый особыми причинами», даровал ему совокупное помилование за все преступления, совершенные до октября прошлого года; в чем именно заключаются его преступления, опять-таки не уточнялось.

Отныне Оуэн Тюдор не возвращался к прошлому. Король «в знак особой милости» пожаловал ему пособие в размере 40 фунтов в год из своих личных средств, и следующие двадцать лет Тюдор провел, не привлекая к себе внимания, тихо, но безбедно. Живший при королевском дворе примерно до 1455 года, он пользовался любовью и уважением своего пасынка-короля, который неоднократно дарил ему земельные угодья, а в 1459 году увеличил его ежегодное пособие до 100 фунтов. В феврале 1460 года он был назначен смотрителем королевских парков в графстве Денби, и мы можем предположить, что к этому времени ему вновь позволили поселиться в его родном Уэльсе.

В 1459 году валлийка, имя которой история не сохранила, в замке Пембрук родила Тюдору внебрачного сына, Дэвида Оуэна. Когда внук Оуэна Тюдора, Генри Тюдор, в 1485 году вторгся в Уэльс, Дэвид поддержал его и был посвящен в рыцари; после того как Генри несколько дней спустя сделался королем Генрихом VII, сэр Дэвид Оуэн преуспел, женился на богатой наследнице и, вероятно, поселился в Сассексе, где он и похоронен в монастырской церкви Исборна, возле Мидхёрста.

Генрих VI не только материально поддерживал своего отчима, но и заботился о своих сводных братьях, Эдмунде и Джаспере Тюдорах. В какой-то момент, не ранее марта 1442 года, он распорядился привезти их из аббатства Баркинг и поселить при дворе. Здесь, по словам Блэкмена, Генрих изо всех сил старался сделать все для «лордов Эдмунда и Джаспера, малых детей, а потом и отроков, поместив их под опеку самых строгих и надежных наставников, добродетельных и достойных священников, дабы те неустанно и неусыпно заботились о них, не позволяя предаваться непокорности и буйству, свойственным юности, подобно тому как не дают бурно разрастись молодому деревцу, подрезая его ветви». Резвым, живым мальчикам такой воспитательный режим наверняка казался очень скучным, а в источниках даже не зафиксирован тот факт, что их обучали каким-то рыцарским искусствам, хотя, вероятно, какие-то рыцарские умения и навыки им все-таки привили, ведь оба они впоследствии были назначены на ответственные военные посты. Эдмунд и Джаспер не могли не оценить очевидную заботу и участие короля, и это укрепило братские узы, которые будут связывать их всю жизнь.

С тех пор как Генрих VI взял на себя контроль над правительством в 1437 году, кардинал Бофорт и его семейство процветали. Никогда прежде ни один король не был столь щедр к своим родственникам. К 1441 году одиннадцать представителей семейства Бофорт были назначены на должность шерифа и тем самым распространили свое влияние на одиннадцать английских графств-широв. Союзник кардинала Саффолк, которого тот воспитывал как своего политического наследника, также извлек для себя пользу из подобных даров, невероятно приумножив за эти годы свое богатство и упрочив власть.

Глостер, на протяжении тридцатых годов XV века неутомимо выступавший за продолжение Столетней войны, теперь обнаружил, что он и его сторонники составляют меньшинство в совете. Благодаря восторженной поддержке короля точка зрения Бофорта возобладала, и Глостер остался буквально в политической изоляции, а его влияние на племянника стало день ото дня уменьшаться. Теперь большинство членов совета ясно осознавало, что политический курс Глостера нереалистичен и потому обречен на неудачу и что со времен заключения Аррасского договора шансы Англии завоевать Францию равны нулю.

Первое посольство, которое Бофорт отправил на мирные переговоры с Карлом VII, потерпело фиаско. Кардинал заключил, что Англия должна предложить лучшие условия и согласиться на большие уступки и что мирный договор следует скрепить королевским брачным союзом. В этом году в качестве временного заместителя Уорика наместником Франции был назначен племянник кардинала Джон Бофорт, граф Сомерсет, получавший заоблачное жалованье в размере 7200 фунтов в год.

В 1440 году Шарль Валуа, герцог Орлеанский, томившийся в английском плену с 1415 года, то есть со времен битвы при Азенкуре, был отпущен на свободу в надежде, что его освобождение склонит французов еще раз обсудить условия мира. Глостер разгадал эту уловку и задал совету вопрос: стал бы Генрих V освобождать герцога, не потребовав сначала гигантского выкупа?

Йорк поддержал Глостера, поскольку его уже разочаровала борьба враждующих кланов и группировок в Англии и разгневала бездеятельность и безучастность правительства, допустившего дальнейшее ухудшение дел во Франции. При поддержке герцога Глостер обвинил кардинала и его партию в том, что они настраивают короля против него и Йорка, но его протесты не были услышаны. Теперь в совете главенствовал Бофорт и его приспешники: Саффолк, Джон Кемп, архиепископ Йоркский, Адам Молинс, епископ Чичестерский, а также графы Нортумберленд, Стаффорд и Хантингдон, – тогда как король с трудом выносил устаревшую политику своего дяди Глостера.

От Йорка в крайнем случае можно было избавиться. 2 июля 1440 года совет вновь назначил его наместником Франции сроком на пять лет, с возмещением расходов из казны в размере 20 тысяч фунтов в год. Вероятно, Йорк оказался единственным, кто был способен по своим талантам и положению занять место Уорика. Он уже приобрел некий опыт управления Францией во время своего предыдущего пребывания в должности, а кроме того, осознавал, сколь великие трудности его ожидают. Какого бы мнения он лично ни придерживался о политике кардинала, ему вменялось в обязанность прийти к соглашению с Карлом VII и сделать все для заключения желанного мирного договора. Одновременно ему предстояло спасать быстро ухудшающуюся ситуацию на оккупированных Англией французских территориях, и это только при минимальной поддержке из дома. Возмещения расходов из казны он так и не увидел.

Впрочем, Сомерсет не хотел уступать свой прибыльный пост Йорку и после назначения своего преемника еще какое-то время продолжал получать жалованье. Поскольку Йорк вступил в должность только 23 июня 1441 года, никаких официальных возражений против этого не последовало, а к тому времени, как Йорк высадился в Нормандии с пятьюстами солдатами, Сомерсет уже оставил свой пост и отбыл в Англию, не дожидаясь своего преемника, чтобы формально передать ему дела.

Во время своего пребывания в должности Йорк великолепно управлял английскими территориями и, по словам Ваврена, «одержал много почетных и блистательных побед над французами. Все, что совершил он на своем посту, было в высшей степени похвально и способствовало вящей славе и процветанию английской короны и возвеличению его повелителя короля, коему служил он с должным благоговением и верностью». Чтобы упрочить свое положение во Франции, Йорк сплотил вокруг себя свиту, состоящую из влиятельных сторонников, таких как сэр Уильям Олдхолл, которые служили еще под началом Бедфорда и были готовы присягнуть на верность его преемнику, но прежде всего осуждали подход к ведению войны, избранный правительством в Лондоне, и были убеждены, что еще не все потеряно безвозвратно.

Дома их союзник Глостер, к немалому смущению совета, громогласно возражал против политики мира и затруднял тем самым ведение переговоров, а если бы об этом узнали те, для чьих ушей его протесты не предназначались, то заключение мира и вовсе могло бы сорваться. Партия мира осознавала, что нужно каким-то образом заставить его замолчать или по крайней мере вызвать к нему недоверие.

Заговор с целью дискредитировать герцога почти наверняка задумал и в мельчайших деталях разработал его старинный враг кардинал Бофорт, которого поддержала почти вся его партия, включая кардинала архиепископа Кемпа и прежде всего короля. Результат заговора свидетельствовал о том, сколь мстительным мог быть Генрих VI, если чувствовал, что его исключительные права подвергают сомнению.

Глостер неоднократно вступал в брак, в том числе и при довольно двусмысленных обстоятельствах. Так, совершив грех, он женился на уже состоявшей в законном браке Жаклин, герцогине Геннегау, но она не родила ему детей, и когда она ему наскучила, он добился расторжения брака и женился на своей любовнице Элинор Кобем, которая была и всего-то дочерью рыцаря и уже успела подарить ему двоих бастардов. Бофорт планировал нанести Глостеру удар, используя в качестве непосредственной мишени его герцогиню, пользовавшуюся репутацией столь скандальной, что народ с легкостью поверил бы самым гнусным слухам о ее поведении. По-видимому, Элинор сама сыграла кардиналу на руку. Не удовлетворившись тем, что сделалась герцогиней Глостерской, она вполне осознавала, что, если король умрет, на трон взойдет ее муж и она станет королевой Англии. Подвергая себя опасности, она баловалась колдовством и, в частности, велела составить свой гороскоп, дабы узнать, что готовит ей будущее, то есть прибегла к обычаю, весьма осуждавшемуся церковью, и, еще того хуже, слепила из воска и растопила на огне фигурку короля.

В июне 1441 года Элинор во время обеда в Лондоне, куда она была приглашена, арестовали по обвинению в колдовстве. Ее судили церковным судом вместе с несколькими сообщниками, и всех признали виновными. Секретаря Элинор, Роджера Болингброка, повесили, подвергли вырыванию внутренностей и четвертовали, а Марджери Джордмейн, известную как ведьма из поместья Ай, сожгли на костре. Сама Элинор отделалась относительно легко и была приговорена всего к трем публичным покаяниям. Впрочем, когда Элинор совершила их, суд, теперь уже светский, приговорил ее к пожизненному заключению за государственную измену. Она была заключена сначала в замке Честер, затем в замке Кенилворт, роскошной королевской резиденции, а потом на острове Мэн. Она умерла либо в 1446, либо в 1457 году, по-прежнему пребывая в заключении.

Глостер, зная, в насколько опасном положении находится он сам, и догадываясь, что, если он открыто поддержит жену, его враги обрушатся на него как на сообщника, хранил молчание на всем протяжении суда и приговора, хотя, вероятно, понимал, кто стоит за судебным процессом против его жены.

Несмотря на отсутствие любых свидетельств, что Глостер был каким-то образом причастен к преступлениям жены, доверие к нему как к политику и его могущество оказалось сильно подорвано после ее осуждения. Он навсегда утратил прежнее влияние в совете и отныне лишь изредка посещал его заседания. Он был не настолько сломлен, чтобы не критиковать более королевскую мирную политику, однако основательно дискредитировал себя. Спустя двадцать лет Бофорт наконец победил соперника.

7. «Королева, за которой не дают и десяти марок…»

Теперь, когда Глостер был унижен и присмирел, кардинал Бофорт мог сосредоточить все свои усилия на достижении желанного мира с Францией, ради которого он неустанно трудился весь 1442 год. Однако к весне 1443-го перспектива заключения мира, казалось, вновь отдалилась, поскольку переговоры зашли в тупик и исчезли надежды возобновить их. Столь печальное положение вещей сложилось главным образом из-за упрямства и негибкости англичан, настаивавших, чтобы французы признали законным королем Генриха VI, хотя было совершенно очевидно, что французы одерживают победу на поле брани. Конечной целью короля Карла было отвоевать захваченные англичанами территории, но пока он утверждал, что владеет ими как сюзерен, и Генрих VI не мог с этим согласиться.

В этот момент Карл и его сын, дофин Людовик, вторглись в провинцию Гасконь, составлявшую часть герцогства Аквитанского. Англичане ожидали нападения французов на Нормандию и столь увлеклись подготовкой оборонительных сооружений, что, когда осознали, в чем дело, сдерживать натиск французов с юга было уже поздно. В апреле 1443 года совет назначил Сомерсета наместником Аквитании и главнокомандующим тамошними английскими силами, не посоветовавшись предварительно с Йорком, который пришел в ярость от такого оскорбления, ведь его военная власть распространялась на всю Францию. Кроме того, положение ухудшало и отсутствие у Сомерсета хоть сколько-нибудь значимой военной карьеры. В 1421 году он попал в плен в битве при Боже и семнадцать лет провел в плену во Франции. Соответственно, он не приобрел существенного военного или политического опыта и оказался несведущим командиром, эдаким дилетантом в военном деле.

В августе 1443 году Сомерсету был пожалован титул герцога Сомерсета и графа Кендала; кроме того, опять-таки без согласования с Йорком, его назначили командующим экспедиционным корпусом, который ему предстояло вести в Гасконь. Сомерсет попытался смягчить герцога, отправив ему послание, что он-де послужит щитом «между ним и его лютым врагом», и уверяя, что не в его намерениях «совершить что-либо в ущерб той власти, которой мой кузен Йорк располагает над этой страной Францией и Нормандией по произволению короля». Тем не менее Йорка, вероятно, оскорбили абсолютно сознательно, а в довершение ко всему, если Йорк получал лишь скудную финансовую помощь из Лондона, на экспедицию Сомерсета денег не пожалели.

Далее все пошло только хуже. Йорк ожидал очень нужных подкреплений в Нормандии, но вскоре узнал, что их перебросили в Гасконь, где возглавляемая Сомерсетом кампания завершилась сокрушительным поражением, перед каковым поражением он еще успел разгневать союзника Англии герцога Бретонского. Сомерсет был вынужден вернуться в Англию со стыдом и позором, ничего не добившись.

В Руане Йорк кипел от негодования. Сейчас он переживал серьезные финансовые трудности из-за того, что правительство не сумело выделить ему обещанное ежегодное жалованье в размере 20 тысяч фунтов, предназначенное не только покрыть его личные расходы, но и денежное довольствие его солдат и чиновников. Поэтому ему пришлось платить им из собственного кармана или столкнуться с перспективой дезертирства и мятежей. Совет пребывал в блаженном убеждении, что Йорку вполне хватает средств, получаемых от уплачиваемых в Нормандии налогов, но на деле до герцога почти не доходили деньги из этого источника, так как их направляли на другие первоочередные нужды.

Правительство подлило масла в огонь, согласившись выплачивать горе-главнокомандующему Сомерсету ежегодное жалованье в размере 25 тысяч фунтов. Узнав об этом, Йорк пришел в такую ярость, что написал королю, прося немедленно выплатить ему ежегодное жалованье, как предусматривали условия его службы в то время, когда он заступил на свой пост. Генрих имел дерзость ответить, что, поскольку огромные суммы были потрачены на снаряжение и снабжение продовольствием войска Сомерсета, он надеялся, что Йорк «потерпит и не станет пока более его беспокоить». Но Йорк не унимался. Тщетно снова и снова ходатайствовал он не только о возмещении ему финансового ущерба, то есть личных средств, потраченных им на войну, но и денег, которые задолжала ему корона. На протяжении двух сроков пребывания в должности он субсидировал правительство Нормандии и военные кампании и теперь понес такой финансовый ущерб, что вынужден был заложить едва ли не самое дорогое и высоко ценимое свое достояние, тяжелое золотое ожерелье, украшенное драгоценными камнями и эмалевыми белыми розами – эмблемой Йорков, с подвеской, выполненной из огромного, удлиненной формы бриллианта. Если не считать драгоценностей короны, это ожерелье считалось самым роскошным и высоко ценимым украшением в Англии. Йорк был богатейшим из вельмож Генриха, однако он разорился на службе у своего повелителя и согласился расстаться с этим ожерельем лишь в минуту крайней нужды.

Прошения Йорка игнорировались. Впрочем, когда правительство действительно выделяло деньги – что случалось нечасто, – первыми удовлетворялись притязания Сомерсета, желавшего заплатить свои личные долги. Йорк ясно осознал, что, пока бездарный Сомерсет пользуется расположением короля, он, Йорк, будет пребывать в политической безвестности, а материальный ущерб ему никто не возместит. Именно в этот момент его гнев и разочарование достигли предела, переродившись в смертельную ненависть к Сомерсету, которого он справедливо считал главным своим политическим противником. Вот где берет свое начало многолетняя вражда Йорков и Бофортов, вражда, которая могла завершиться только гибелью кого-то из них.

К 1441 году Генрих VI возымел «серьезное желание связать себя священными узами брака». Как и любой молодой человек, он стремился найти невесту красивую и привлекательную и с этой целью настаивал, чтобы ему присылали портреты каждой подходящей претендентки. Увы, ни один из этих портретов до нас не дошел.

Кроме того, Генрих был убежден, что ему следует заключить брачный союз, который упрочил бы долгожданный мир с Францией, и с 1441 по 1443 год подумывал о женитьбе на дочери графа д’Арманьяка, соперника Бургундии. Затем, осенью 1443 года, кардинал Бофорт предложил кандидатуру Маргариты Анжуйской, приходившейся племянницей по жене Карлу VII, и подобный замысел с воодушевлением поддержал Саффолк, который без особого труда убедил совет согласиться на этот брак. Филипп Бургундский предлагал выдать Маргариту за Генриха еще в 1436 году, но Карл VII тогда решительно воспротивился. Теперь же, судя по всему, на этом браке настаивал герцог Орлеанский. Естественно, Глостер стал возражать, хотя бы потому, что этот союз весьма одобрял Бофорт, но Глостер не имел влияния на короля, которого перспектива брака с Маргаритой приводила в восторг.

Если официально двор обратился к королю Карлу через целое посольство епископов, возглавляемое самим кардиналом, то молодой король прибег к собственным способам, чтобы получить сведения о предполагаемой невесте. В Лондоне жил отпущенный на свободу под честное слово французский рыцарь из Анжу по фамилии Шаншевриер, в свое время взятый в плен сэром Джоном Фастольфом. Генрих был знаком с этим рыцарем, и, зная, что тот видел Маргариту, Бофорт и Саффолк поручили ему всячески восхвалять ее перед будущим женихом. Шаншевриер столь красноречиво описал Генриху красоту, прелесть и редкие дарования принцессы, коими наделила ее природа, что вскоре Генрих был совершенно очарован и склонен забыть тот факт, что нареченная его – бесприданница.

Генрих желал получить миниатюрный портрет прекрасной леди, но тут возникли трудности, ведь английские посланники пока не успели начать официальные переговоры, да к тому же никто еще не был уверен, что их предложение будет принято благосклонно. Вся ситуация требовала осторожных дипломатических маневров, но Генрих отправил Шаншевриера ко двору герцога Лотарингского, где пребывали Маргарита и ее родители, чтобы тот тайно добыл ее портрет.

Тем временем сэр Джон Фастольф узнал, что его пленник как будто нарушил данное слово и бежал во Францию, не дождавшись, когда за него заплатят выкуп, а такой поступок покрывал любого рыцаря несмываемым позором. Поскольку уплата выкупа была необходимым условием освобождения, Фастольф имел право ходатайствовать перед Карлом VII, чтобы его пленника ему вернули; это предусматривалось законами рыцарства. Именно так Фастольф и сделал, и Шаншевриер, уже раздобывший протрет, был арестован французскими солдатами на обратном пути в Англию. Потребовав аудиенции у короля Карла, он при личной встрече признался, зачем прибыл во Францию. Узнав об этом, Карл втайне обрадовался, ибо также видел преимущества союза между Англией и Францией. Шаншевриера отпустили из-под стражи и позволили незамедлительно вернуться в Англию, так как Карл повелел ему убеждать Генриха VI в том, сколь выгоден для него брак с Маргаритой Анжуйской.

Как и было задумано, Генрих получил миниатюрный портрет, выполненный знаменитым, но оставшимся неизвестным художником, которому заплатил Саффолк, и тотчас же в этот портрет влюбился. Уже в октябре 1443 года он в послании к Саффолку описывал запечатленную на нем леди как «превосходящую всех красотою, великолепную и всех затмевающую собой Маргариту».

Маргарита Анжуйская родилась в марте 1429 года в Лотарингии, в Понт-а-Муссоне. Она была дочерью Рене, герцога Анжуйского и номинального короля Неаполя, Сицилии и Иерусалима, от Изабеллы, дочери герцога Лотарингского Карла Отважного. Крещенная в Туле, в младенчестве она росла под присмотром старой няни своего отца Теофании Волшебницы и провела раннее детство между замком Тараскон на Роне и старинным королевским дворцом в неаполитанской Капуе. Ее мать, сама весьма одаренная, заботилась о том, чтобы она получила хорошее образование, обучала ее самостоятельно и, возможно, распорядилась, чтобы она брала уроки у ученого Антуана де ла Саля, который преподавал ее братьям. В детстве Маргарита носила прозвище la petite créature, Малютка.

Рене Анжуйского описывали как монарха со множеством корон, но без земель. Родившийся в 1408 году, он поначалу делал политическую карьеру с переменным успехом. Он унаследовал герцогство Анжуйское в 1434 году, но затем его земли оккупировали англичане. В 1435 году он предъявил права на Королевство Неаполитанское, но вынужден был уступить свой титул Альфонсо Арагонскому. Тем не менее Рене по-прежнему величал себя королем Неаполя и Сицилии, хотя его притязания на этот трон были столь же необоснованны, как и на королевства Иерусалимское и Венгерское.

В 1441 году Рене вернулся во Францию и там благодаря браку своей сестры Марии с Карлом VII создал сферу влияния при французском дворе. Дружба Рене и Карла брала начало еще в их детстве, когда они вместе росли при дворе отца Рене в Анжере. Теперь он сделался членом королевского совета и почетным придворным, неизменно сопровождавшим Карла на турнирах, придворных церемониях и пирах. Он также сражался за французского короля в Нормандии и Лотарингии. К 1444 году Рене, несмотря на свой безземельный статус, сосредоточил в своих руках немалую власть при французском дворе, а миланский посланник замечал, что «именно он правит всем королевством».

Образ жизни Рене вел весьма роскошный и любил окружать себя драгоценными редкостями вроде шелков и фарфора, привозимых из самого Китая. Он был утонченным, высокообразованным и талантливым человеком, одаренным поэтом и художником, а выполненные им иллюминированные рукописи можно отнести к числу лучших образцов его эпохи. Кроме того, он слыл недурным музыкантом. Его небольшой, но блистательный двор привлекал разного рода талантливых людей, ищущих покровительства. В первую очередь он прославился своими турнирами, которые Рене превратил в некую разновидность изящного искусства, а также созданием затейливого жанра пасторальной идиллии, вдохновленного новым гуманизмом, который триумфально распространялся по всей Европе из Италии.

У Рене было пятеро детей, включая наследника, Иоанна Калабрийского, Иоланду, вышедшую замуж за бургундского аристократа, и Маргариту, которую бургундский хронист Ангерран де Монстреле называет одной из младших его дочерей. Она была еще девочкой, а отец уже подыскивал ей жениха, рассматривая нескольких возможных кандидатов на ее руку, в том числе императора Фридриха III. В 1443 году он отправил ее ко французскому двору, где ей предстояло жить под покровительством тети, королевы Марии, а в начале 1444 года подумывал выдать ее за сына герцога Бургундского Шарля, графа де Шароле. Однако наследственные земли Рене, Мэн и Анжу, все еще находились в руках англичан, и потому, узнав об интересе Генриха VI к его дочери, он увидел шанс вернуть себе утраченные владения.

Маргарита провела год при французском дворе, где все превозносили ее красоту и добрый нрав. Бургундский хронист Барант писал: «Не было во всем христианском мире принцессы, равной по своим дарованиям госпоже Маргарите Анжуйской. Она уже прославилась во Франции своей красотой, острым умом и величием духа, свидетельствовавшим о смелости». Как требовали того куртуазные обычаи, она уже привлекла к себе поклонника – Пьера де Брезе, сенешаля Анжу, который проникся к ней совершенно пристойной и рыцарственной любовью, сражался на турнирах, повязав шарф в ее цветах, и величал себя «ее верным рыцарем и преданным слугой».

В январе 1444 года казалось, что Англии вот-вот удастся заключить мир с Францией, ибо в этом месяце между Генрихом VI, Карлом VII и Филиппом Бургундским было достигнуто соглашение о том, что их уполномоченные вскоре встретятся в Туре, чтобы обсудить условия мира и перспективы брачного союза Англии и Франции. Присутствовать на переговорах обещал и Рене Анжуйский, отец потенциальной невесты.

В феврале ко французскому двору в Тур отправилось английское посольство, возглавляемое Саффолком. По-видимому, Саффолк воспринял свою миссию без особого восторга, запоздало осознав, что мир с Францией англичане встретят неодобрительно, и, как следствие, не желал, чтобы его имя слишком тесно связывали с непопулярным политическим курсом. Он тщетно молил короля послать кого-нибудь другого, но Генрих раз в кои-то веки заупрямился. Он был вполне уверен, что Саффолк успешно решит порученную задачу, и потому Саффолку оставалось только покориться. Даже Глостер понял теперь, что продолжать войну безнадежно, хотя он всячески побуждал короля заключить выгодный мир, пока он еще в силах диктовать условия. Он пришел бы в ужас, если бы узнал, что Генрих к тому времени убедился, что мира можно было достичь, лишь пойдя на уступки французам, даже тайно.

В марте 1444 года Саффолк и его свита высадились в Арфлёре, снаряженные самым великолепным образом за счет казначейства, которому подготовка его миссии обошлась недешево. В апреле его весьма учтиво, со всеми церемониями, приличествующими при государственном визите, приняли Рене и Карл. Потом начались мирные переговоры. Саффолк официально попросил руки Маргариты Анжуйской, и Рене с готовностью согласился, но предупредил герцога, что у него нет ни гроша и что он не может обеспечить дочери положенное приданое. Затем Рене, преисполнившись безрассудства, потребовал, чтобы по условиям брачного договора Англия вернула ему графства Мэн и Анжу, и король Карл поддержал это требование. Саффолк послал это дело на рассмотрение королевского совета, вполне отдавая себе отчет в том, что передача Рене Мэна и Анжу в обмен на королеву, которая не приносила решительно никакой финансовой выгоды, вызовет у англичан сильнейшее раздражение. Увы, незадолго до того Генрих VI узнал, что к Маргарите намерен посвататься граф де Невер, и понял, что должен действовать быстро.

Впоследствии Саффолк уверял, будто это епископ Молинс вынудил Генриха принять требования французов, но епископ на смертном одре объявил, что короля убедил согласиться сам Саффолк. Степень вовлеченности Саффолка в эти интриги, вероятно, никогда уже не удастся установить, но в конечном счете ответственность, конечно, лежала на Генрихе. Несомненно, и он, и его совет осознавали, какой ужас охватит его подданных, когда они узнают, что их король снова беспечно уступил завоеванные с таким трудом графства Мэн и Анжу французам. И, именно осознавая последствия такого шага, Генрих и его советники, передавая, что согласны принять условия французов, настояли на том, чтобы соглашение держалось в тайне, пока свадьба не будет «fait accompli»[23], а это должно было произойти еще не скоро. Генрих и его советники надеялись, что к тому времени англичане увидят преимущества союза с Францией. Но прежде всего это соглашение надо было утаить от Глостера.

Таким образом, Саффолку дали полномочия согласиться на передачу французам Мэна и Анжу при условии, что англичане оставят себе Аквитанию, Нормандию и все остальные территории, завоеванные Генрихом V. Одновременно Генрих VI давал согласие отказаться от приданого и обещал оплатить свадьбу из своих личных средств. Предвкушая успешный исход переговоров, он уже изо всех сил пытался найти на это деньги. Тем временем Саффолк в Туре обсуждал двухлетнее перемирие; требования короля Карла были таковы, что заключить мирный договор на этой стадии не представлялось возможным. Впрочем, брак Генриха и Маргариты мог стать средством для достижения этой цели; по крайней мере, Генрих и его советники на это надеялись.

На протяжении всех переговоров Маргарита пребывала в Анжерском замке вместе со своей матерью. В начале мая обе дамы отправились в Тур, где поселились вместе с королем Рене в аббатстве Бомон-ле-Тур. Здесь 4 мая Саффолк нанес им визит, дабы засвидетельствовать почтение своей будущей королеве, и, судя по всему, ее красота и манера держаться произвели на него глубокое впечатление. 22 мая был подписан Турский договор, который предусматривал заключение брака между Генрихом и Маргаритой и содержал секретное условие, обязывавшее англичан передать французам Мэн и Анжу. Рене в последнюю минуту обратился к анжуйскому духовенству, и оно уступило полторы десятины своих доходов, чтобы оплатить одежду, посуду, драгоценности, даваемые невесте в приданое, а также свадебные празднества.

Спустя два дня Маргарита и Генрих были официально обручены в Туре. По этому случаю при дворе были устроены великолепные торжества, причем король Карл и король Рене возглавили процессию французской аристократии, прошествовавшей по всему городу. Папский легат Пьеро да Монте, епископ Брешии, совершил брачную церемонию, во время которой короля Генриха по доверенности заменял Саффолк. Затем последовал пир, на котором Маргарите оказывались все почести, подобающие королеве Англии.

А дома, в Англии, 27-го числа Джон Бофорт, герцог Сомерсет, неожиданно скончался в дорсетском Уимборне и был погребен в местном соборе. Ходили слухи, что, не в силах вынести унизительного поражения, которое он потерпел во Франции, герцог покончил с собой. У него не осталось сыновей, а только маленькая дочь, Маргарет Бофорт, родившаяся 31 мая 1443 года, через которую монархи династии Тюдоров в конечном счете и будут обосновывать свои притязания на английский трон. Маргарет перешла под опеку Саффолка, и тот впоследствии привез ее ко двору, намереваясь обвенчать со своим сыном Джоном де ля Полем.

Графский титул Сомерсета унаследовал его брат, Эдмунд Бофорт, хотя герцогский титул умершего ему и не достался. Эдмунду, которому теперь исполнилось тридцать семь, в 1442 году был пожалован титул графа Дорсета, а в 1443-м – маркиза Дорсета. Своим стремительным взлетом к вершинам власти он в немалой степени был обязан усилиям своего дяди, кардинала Бофорта, который решил сделать все, чтобы его политика и честолюбивые стремления возвеличить собственную семью не исчезли с его смертью. Как и его брат, Эдмунд пользовался почетом и уважением, подобающими принцу крови, и, как принц крови, быстро возымел большое влияние при дворе, где к нему весьма благоволил король. В будущем новый граф Сомерсет сыграет главную роль в английской политике, и его карьера станет отражением династической и политической значимости Бофортов в XV веке.

Смерть Сомерсета также выдвинула на передний план его союзника Саффолка. Саффолк пользовался доверием Генриха VI более десяти лет и за эти годы приобрел богатство и могущество, позволившие ему создать широкую сеть присных при королевском дворе и по стране в целом, добиваясь, чтобы именно его приближенных назначали на важные посты и в местных, и в центральных органах управления. Его влияние на королевский двор было столь велико, что в 1445 году он сумел обеспечить чин епископа Чичестерского своему стороннику, Адаму Молинсу. Молинс был не единственным епископом, обязанным своей митрой Саффолку.

Но более всех выигрывал от его влияния на короля и совет он сам. К 1444 году он сделался главным советником короля. Он искренне поддерживал мирный курс, однако это, вкупе с его своекорыстием и политической непоследовательностью, снискало ему ненависть простого народа, прозвавшего его Выскочкой. Бургундский хронист Жан Шатлен описывает Саффолка как второго короля. Он совершенно точно присвоил прерогативу короля оказывать покровительство. Он не любил делиться властью, с подозрением относился к своим собратьям-вельможам и был склонен обвинять своих политических противников во всевозможных грехах, не заручившись предварительно доказательством их вины. Возможно, он в союзе с Бофортом настроил короля против Глостера, убедив его, что политические амбиции Глостера таят в себе опасность.

Саффолк был не единственным политиком, чья звезда взошла в это время. К середине сороковых годов XV века такие аристократические семейства, как Невиллы и их конкуренты Перси, расширили свое влияние и обрели огромную власть подобно кланам, связанным узами родства с королем, то есть Бофортам, Стаффордам и Холландам. Генрих VI, непосредственная семья которого состояла из его дядьев Глостера и кардинала, а также его сводных братьев Тюдоров, полагался на своих многочисленных, более отдаленных родственников Ланкастеров, ожидая от них поддержки своего трона, и раздавал членам этого семейства главные посты при дворе и в своем окружении.

В сороковые годы XV века Генрих изъявил свою благосклонность родственникам, возведя их в герцогское достоинство: Бофорты стали герцогами Сомерсетскими, Стаффорды – герцогами Бэкингемскими, а Холланды – герцогами Эксетерскими. До сих пор, за ничтожным исключением, герцогские титулы присваивались лишь непосредственным членам королевского дома, но постепенно множились тревожные свидетельства, что новые герцоги теперь возомнили себя принцами крови.

27 июня 1444 года Саффолк вернулся в Лондон, где его ожидал восторженный прием. Парламенту для ратификации были представлены Турский договор и перемирие; партия Глостера открыто негодующе возражала против них, но сам герцог Хамфри предпочел не протестовать вслух и даже выступил перед парламентом с речью, в которой благодарил Саффолка за их заключение, полагая, что и брака Генриха с Маргаритой, и перемирия он добился на выгодных для Англии условиях, не сделав никаких существенных уступок. Генрих VI вознаградил Саффолка, даровав ему титул маркиза.

Через некоторое время начались приготовления, чтобы с почетом доставить Маргариту в Англию. Английский и французский монархи обменялись сердечными письмами, и Карл VII выдал Маргарите охранную грамоту, обеспечивавшую безопасный проезд в Англию. 7 ноября Саффолк вновь пересек Ла-Манш во главе столь же великолепного и пышного, сколь и прежде, посольства, в сопровождении графов Шрусбери и Солсбери, а также собственной супруги Алисы Чосер, которой предстояло исполнить при королеве роль главной придворной дамы по пути домой. Приплыв во Францию, Саффолк отправился в Нанси и прибыл туда в январе.

Месяцы, прошедшие между ее обручением и венчанием, Маргарита, вероятно, провела при французском дворе, а в феврале двор переехал в Нанси, чтобы присутствовать на заключении ее брака по доверенности. В марте туда прибыли Карл VII и король Рене, только что успешно подавившие восстание подстрекаемых Бургундией жителей Меца, и вскоре после этого состоялась брачная церемония. Саффолк вновь заменял своего сюзерена, а совершал обряд Луи де Эранкур, епископ Туля. Невеста была облачена в белое атласное платье, расшитое серебряными и золотыми маргаритками, ее эмблемой, и такие же цветы украшали все ее одеяния, драпировки, балдахины и знамена.

После венчания был устроен торжественный пир, на котором присутствовали король и королева Франции, дофин, король Рене и множество представителей французской знати. Празднования продолжались целую неделю и сопровождались постановками мираклей и восьмидневным рыцарским турниром, главным распорядителем которого выступал Рене, а главное место среди дам занимала фаворитка Карла VII Агнесса Сорель, провозглашенная «королевой красоты». Все участники турнира носили венки из маргариток или эмблемы с их изображением в честь Маргариты, а ее отважный рыцарь Пьер де Брезе сразился на поединке с Саффолком.

Празднества завершились, и для Маргариты настала пора отправиться в Англию. В двух милях от Нанси Карл VII официально попрощался с нею, выразив опасения, что ничего не сделал для нее, возведя на один из высочайших престолов Европы, ибо этот трон едва ли ее достоин. Затем он препоручил ее Господу, и дядя и племянница горько заплакали, расставаясь. В Бар-ле-Дюке Маргарита попрощалась с родителями; расставание выдалось весьма волнующим, а король Рене так расчувствовался, что не мог говорить.

15 марта Маргарита прибыла в Париж, где на следующий день была встречена с государственными почестями в соборе Парижской Богоматери. В тот же день, позднее, ее брат Иоанн Калабрийский официально передал ее под охрану Саффолка. Герцог Йоркский, явившийся во главе отряда из шестисот лучников, торжественно приветствовал ее от имени Генриха и преподнес ей в дар присланную ее супругом верховую лошадь, обученную ходить под дамским седлом, покрытую чепраком из малинового и золотого бархата, расшитого золотыми розами. Когда кавалькада королевы проезжала по улицам Парижа, палили пушки и звонили колокола.

17 марта герцог Орлеанский отправился вместе с англичанами в Пуасси, расположенный на границе с Нормандией, откуда Йорк по реке проводил их в Руан, английскую столицу во Франции. На следующий день Маргарита прибыла в Понтуаз и дважды присутствовала на парадных обедах, устроенных Йорком; между тридцатитрехлетним герцогом и пятнадцатилетней королевой явно сложились теплые отношения, и ничто не предвещало смертельной вражды, которая впоследствии будет разделять их.

Парламент проголосовал за выделение 5 тысяч 129 фунтов 2 шиллингов и 5 пенсов (5129,12 фунта), чтобы привезти молодую королеву домой в Англию, а совет отправил за нею флот из пятидесяти шести кораблей. Неудивительно, что эти расходы превзошли имеющиеся средства примерно на пятьсот фунтов. 3 апреля королева со своей свитой прибыла в Арфлёр, откуда вдоль побережья отправились в Шербур, где их ждал английский флот.

Перед их отплытием Саффолк изо всех сил пытался подготовить Маргариту к ее будущей роли и объяснить ей, в чем именно она будет заключаться. Впрочем, его весьма заботило, что у Маргариты не было ни гроша за душой. Генрих VI, может быть, и соглашался взять в жены бесприданницу, но в Англии уже раздавались жалобы на то, что Рене, несмотря на все свои громкие титулы, «слишком беден, чтобы с почетом отправить свою дочь к ее супругу, королю». Глостер открыто посетовал на отсутствие у Маргариты приданого и обвинил парламент в том, что он избрал «королеву, за которой не дают и десяти марок».

Рене обеспечил дочь неким подобием той доли приданого, которую, по обычаю, составляли платье, посуда и личные вещи. Один меховщик предоставил ему сто двадцать белых шкурок для отделки одеяний, а один купец из Анжера снабдил одиннадцатью локтями лиловой и малиновой златотканой парчи по тридцать крон за локоть, да еще добавил тысячу маленьких кусочков меха. Но этим ее приданое, в общем-то, и исчерпывалось. Перед отплытием из Франции Маргарите пришлось заложить герцогине Сомерсет несколько предметов серебряной посуды, чтобы заплатить корабельщикам, которые доставят ее в Англию; потом она была вынуждена купить в Руане дешевую подержанную посуду взамен отданной в залог. Однако она, по крайней мере, везла с собой многочисленную свиту, ведь ее двор и почетный эскорт включали в себя пять баронов и баронесс, которым платили по 4 шиллинга 6 пенсов (0,225 фунта) в день, семнадцать рыцарей, каждый из которых получал по 2 шиллинга 6 пенсов (0,125 фунта) в день, шестьдесят пять оруженосцев с ежедневным жалованьем по 18 пенсов (0,075 фунта) каждому и сто семьдесят четыре лакея, которым причиталось по 6 пенсов (0,025 фунта) в день, а также еще не менее тысячи двухсот человек, включая стражей-телохранителей и носильщиков.

Плавание выдалось ужасным: на море бушевал шторм, и Маргарита в течение всего переезда в Англию непрерывно страдала от качки. 9 сентября ее корабль, «Удалец Джон», пристал к берегу в Портчестере, в графстве Гемпшир, однако королеву никто не встретил, ибо ее появление стало неожиданностью для жителей города. Извещенные о ее прибытии мэр и другие столпы общества поспешили разостлать на берегу ковры, а огромные толпы тем временем стекались к гавани, чтобы поприветствовать ее, но Маргарита была столь измучена, что не могла сойти с корабля, и Саффолку пришлось на руках отнести ее на берег. Одеяния ее, по словам собравшихся местных сановников, обратились в лохмотья. Герцог перенес ее в близлежащий дом какого-то бедняка, где она потеряла сознание, и позднее ее доставили в местный монастырь, дабы привести в чувство. Впрочем, на следующий день она пришла в себя настолько, что смогла продолжить торжественное плавание на гребном судне в Саутгемптон, где с палубы двух галер ее приветствовал духовой музыкой оркестр из семерых генуэзских трубачей. К этому времени Саффолка столь взволновало отсутствие у Маргариты приличного гардероба, что он тотчас же призвал лондонскую портниху Маргарет Чемберлен, дабы та сшила королеве приличествующие ее статусу одеяния.

Генрих не мог дождаться невесты. Миланский посланник замечает, что он облачился в платье оруженосца

и доставил ей письмо, присланное, как он сообщил ей, королем Англии. Пока королева читала письмо, король внимательно ее разглядывал, утверждая, что за этим занятием любую женщину можно хорошенько рассмотреть, а королева так и не догадалась, кто перед нею, ибо была поглощена чтением и даже не подняла глаз на короля в платье оруженосца, который все это время стоял на коленях. После того как он ушел, Саффолк спросил у нее: «Ваше величество, каков показался вам оруженосец, что доставил сие послание?» – на что королева ответствовала: «Я его не заметила». Саффолк же произнес: «Ваше величество, человек в платье оруженосца был не кто иной, как его величество король Англии». И королева пришла в великую досаду оттого, что не узнала монарха, да еще и заставила его стоять на коленях. После этого король написал ей, и они возрадовались своему предстоящему союзу.

Впрочем, их встречу еще раз пришлось отложить, потому что вскоре после прибытия в Саутгемптон Маргарита опять занемогла и была доставлена для лечения в еще одну обитель. Генрих писал лорду-канцлеру: «Наша дражайшая и возлюбленнейшая супруга королева пока мучима недугом из-за выпавших ей на долю тягот морского путешествия, вследствие коих она была поражена лихорадкой, и оттого мы не можем собственной персоной отметить праздник святого Георгия в нашем Виндзорском замке». К счастью, через несколько дней Маргарита пришла в себя и, выздоравливая, обсуждала приданое с портнихой. Тем временем король пожаловал пожизненную ренту в размере двадцати одной марки капитану корабля «Удалец Джон» за то, что тот «благополучно доставил нашу дорогую супругу в Англию».

8. Маргаритка, нежный цветок

Несмотря на все свои усилия, Генриху не удалось найти достаточно денег, чтобы оплатить свою свадьбу. Он заложил драгоценности короны, но затем понял, что они нужны ему для венчания, и вынужден был вместо этого заложить часть своих личных драгоценностей и серебряной посуды, чтобы их выкупить.

23 апреля 1445 года Генрих VI сочетался браком с «благороднейшей леди Маргаритой» на скромной церемонии в аббатстве премонстрантов в гэмпширском Тичфилде. «Его преподобие Уильям Эскью, епископ Солсбери и исповедник короля» совершил обряд и благословил молодую чету. Генрих надел на палец Маргариты перстень с огромным рубином, некогда подаренный ему по случаю коронации епископом Бофортом. Кроме того, Маргарита получила от неизвестного поклонника оригинальный свадебный подарок – льва, который был доставлен к ней в аббатство, а затем без промедления перевезен за немалые деньги в королевский зверинец в лондонском Тауэре.

После венчания король и королева провели несколько дней в аббатстве Тичфилд, а в архивах Придворной канцелярии отмечается, что аббат и монастырь получили за гостеприимство внушительное вознаграждение. Хронист Джон Кэпгрейв, не устававший восхвалять добродетели Генриха, предсказывал, что «брак этот будет богоугоден и ниспошлет благо королевству, ибо чрез оный на нас снизошли мир и обильные урожаи». Сам же брачный союз, пожалуй, не обещал принести скорые плоды. Генриху было двадцать три года, Маргарите – шестнадцать; их первая брачная ночь едва ли ознаменовалась бурной страстью, так как исповедник короля епископ Эскью предостерегал его от потворства собственным желаниям и «забав» с супругой, наказывая ему «не приближаться к ней» чаще, чем требуется для зачатия наследников. Поскольку Маргарита не родила никаких наследников в течение восьми лет, мы можем заключить, что Генрих принял совет своего исповедника близко к сердцу.

Другие оказались куда более уязвимы для чар его супруги, ведь все источники того времени соглашаются, что Маргарита была очень хороша собой. Шатлен называл ее воплощением «всего, что только есть величественного в представительницах прекрасного пола» и одной из самых красивых женщин в мире. «Воистину, она была очень хороша, так что созерцать ее было наслаждением, и обладала горделивой осанкой». Кроме того, добавлял он, Маргариту отличали утонченные манеры. Один миланский посланник описывал Маргариту как «необычайно прекрасную женщину, хотя и несколько темную». Не вполне ясно, имел ли он в виду ее волосы, очень и очень длинные, или цвет ее лица, однако на сохранившихся иллюстрациях к рукописным книгам она предстает либо белокурой, либо с рыжевато-каштановыми волосами; впрочем, посланник видел ее лично, а художники-иллюстраторы, возможно, нет.

Лучший дошедший до нас портрет Маргариты Анжуйской изображает ее в профиль, по плечи, на медали, отчеканенной в 1463 году Пьетро ди Милано и хранящейся ныне в Музее Виктории и Альберта. Копия его находится в Национальной библиотеке Парижа. На обоих портретах Маргарита предстает с высоко зачесанными волосами и в короне. Запечатленная на этих медалях женщина обнаруживает разительное сходство с благородной дамой, показанной Рене Анжуйским в сцене рыцарского турнира в его иллюминированном манускрипте «Le Livre de Tournois»[24], хранящемся сегодня в Национальной библиотеке Парижа. Эта дама явно занимает весьма высокое положение, поскольку ее окружает целая стайка хорошо одетых барышень-прислужниц, и стоит справа на странице, изучая шлемы участников рыцарского состязания. Может быть, Рене изобразил здесь собственную дочь? Соблазнительно предположить, что так и было.

Маргарита появляется на нескольких иллюстрациях к манускриптам, подлинность которых точно установлена. Самая знаменитая из них – та, на которой Джон Толбот преподносит Маргарите и Генриху VI экземпляр иллюминированной книги поэм и романов; это изображение относится к 1450–1453 годам и хранится в Британской библиотеке, в составе Коллекции рукописей, принадлежавших королю Георгу III. Существует также весьма затейливая и не вполне достоверная миниатюра, на которой запечатлено венчание Маргариты и Генриха; она также находится в Британской библиотеке, в составе Старой королевской коллекции рукописей; кроме того, Маргарита и Генрих показаны коленопреклоненными перед алтарем в часовне Итонского колледжа на чудесном рисунке из рукописи «Полихроникона» Ранульфа Хигдена, хранящейся сейчас в библиотеке Итонского колледжа. А еще Маргарита, уже не столь юная, в черном капюшоне, за молитвой, предстает на иллюстрации к манускрипту, принадлежавшему Почтенной компании меховщиков лондонского Сити: ее гильдии, носившей в ту пору название «Братства Успения Богородицы», Маргарита покровительствовала, а ее изделия постоянно приобретала.

В Ламбетском дворце можно увидеть резные фигуры Генриха и Маргариты, выполненные в XV веке. Скульптурная голова, якобы изображающая Маргариту, размещена на консоли при входе в приходскую церковь городка Хенли-ин-Арден; рельефные головы Маргариты и Генриха украшают отлитый пятьсот лет тому назад колокол, который некогда был установлен в аббатстве Валле-Круцис в Северном Уэльсе, а впоследствии перенесен в церковь местечка Грейт-Несс в Шропшире. В церкви соседней деревни Роквордайн сохранилось резное кресло, декорированное сценой из жизни королевы Маргариты, а именно тем знаменитым эпизодом войн Алой и Белой розы, когда Маргарита не устрашилась нападения разбойника. И наконец, в церкви ордена францисканцев-миноритов во французском Анже есть витраж, на котором Маргарита показана коленопреклоненной за молитвой, но это лишь выполненная в XVIII веке копия оригинала XV века.

Мать и бабушка Маргариты были сильными, одаренными женщинами, и Маргарита во многих отношениях их напоминала. Она была умна, смела и обладала немалой силой характера, которую проявляла еще в юности. Шарль, герцог Орлеанский, придерживался мнения, что «эта женщина превосходила всех прочих как своей красотой, так и острым умом и была наделена храбростью и стойкостью, которые пристали бы не только женщине, но и мужчине». Она была талантлива и отважна, однако также унаследовала гордыню и высокомерие своих предков и могла быть чрезмерно властной, безжалостной, деспотичной, вспыльчивой и импульсивной. Она отличалась раздражительностью, а ее перемены настроения часто сердили ее современников-мужчин, которые жаловались, что она то и дело меняет свое мнение, что она ненадежна и непостоянна, «как флюгер». Она могла проявлять мстительность, готовность немедля отплатить за малейшее пренебрежение или обиду, и потому с нею лучше было не шутить.

Родным языком Маргариты был французский, однако она быстро заговорила по-английски, с обычной своей энергией взявшись за эту задачу и вскоре изучив язык своей второй родины. Она была литературно образована и особенно любила сочинения Боккаччо, которые своим легкомыслием являли разительный контраст благочестивым богословским трактатам, составлявшим обычное чтение ее мужа.

Маргарита быстро сделалась доминирующим началом в их браке. Она обладала энергией, напором и решительностью, которых хватило бы на двоих, и Генрих принял ее опеку без всяких возражений; в конце концов, он с младенчества привык подчиняться людям с сильным характером, а Маргарита принадлежала к числу именно таких. Блэкмен говорит, что Генрих «соблюдал свои брачные обеты свято и нерушимо, даже в разлуке со своей леди», каковые разлуки «выдавались иногда очень долгими» по воле обстоятельств. А «когда они пребывали вместе, он неизменно обращался со своей леди благопристойно, с достоинством и степенною важностью, и никак иначе». Он был щедрым супругом и изо всех сил стремился сделать все, чтобы Маргарита ни в чем не нуждалась. Видимо, она прониклась к нему теплыми, искренними чувствами, а в письмах величала его «мой лорд, внушающий благоговейный трепет».

Во многих отношениях они не подходили друг другу: Маргарита почти во всем являла полную противоположность Генриху и, вероятно, считала, его готовность прощать врагов и противников слабостью. Инстинктивно она начала брать на себя его обязанности и бремя его ответственности, и он не противился, вполне удовлетворяясь тем, что кто-то избавляет его от необходимости проявлять инициативу. Тем не менее с самого начала они были искренне преданы друг другу и проводили вместе столько времени, сколько могли.

Физическая сторона брака не очень-то интересовала, по крайней мере Генриха, и в этом он опять-таки не исполнял свой королевский долг, ибо от монарха ожидали, что он обеспечит престолонаследие. Это его нежелание обзавестись наследником со временем рикошетом ударило по Маргарите, ведь в ту эпоху бесплодие в браке рассматривалось как неисполнение своего долга именно женой. Бесплодие королевы же равнялось национальной катастрофе, ибо рождение наследника играло решающую роль для обеспечения благополучия и стабильности в королевстве.

Заключение монаршего брака являло триумф Бофорта и Саффолка, однако англичане в целом не желали мира с Францией: англичане жаждали славных побед, новых завоеваний и посрамления своего старого врага. Юная Маргарита воплощала мир, который они считали позорным, и они невзлюбили ее за это. Впоследствии, когда этот мир обернется для Англии разгромом на поле брани и унижением, на нее будут возлагать ответственность за названные бедствия, сколь бы несправедливо ни звучали упреки в ее адрес. К тому же ее приверженность политике мира укрепила решимость Генриха проводить такой курс, невзирая даже на всеобщее недовольство.

А недовольство это росло. Позднее будут говорить, что со времени заключения брака король Генрих ни в чем не знал удачи. Глостер использовал любую возможность, чтобы выразить свое неодобрение, и, хотя поначалу он не испытывал враждебности к Маргарите лично, делал все, чтобы посеять недоверие к ней в умах людей. В результате его происков и прирожденной франкофобии англичан этот брак так и не обрел популярность. Глостер и многие другие чувствовали, что перемирие представляет для Англии угрозу, поскольку дает французам шанс перевооружиться и спланировать масштабное нападение на оставшиеся английские территории во Франции. Да и сделать это было не так уж трудно, ведь за годы перемирия английские войска во Франции в известном смысле привыкли к беспорядку, они не имели постоянно пребывающих с ними, энергичных и деятельных полководцев, а их боевой дух был подорван беззаконием и отсутствием дисциплины.

Кроме того, монарший брак еще более разобщил соперничающие придворные группировки. С самого начала Маргарита решительно стала на сторону партии Бофорта, полагая, что тем самым помогает мужу. Однако, желая поддержать конкретную группировку, она лишь усугубила раздоры при дворе и в непосредственном окружении монарха. Автоматически противопоставив себя Глостеру и Йорку, она таким образом, возможно в юношеском неведении, обрела врагов в лице их обоих.

По мнению герцога Орлеанского, «Англия никогда не видела королевы, более достойной трона, чем Маргарита Анжуйская. Казалось, само небо создало ее, дабы возместить ее супругу-монарху те качества, коих ему недоставало, чтобы стать великим королем». Миланский посланник с благоговейным трепетом писал о «величии королевы Английской». С самого начала Маргарита выказывала себя королевой до мозга костей, ибо обладала властностью и горделивой манерой. При дворе ее неукоснительно соблюдался строгий этикет. Герцогини и даже принцы крови обязаны были приближаться к королеве не иначе как на коленях, а мэр Ковентри однажды обнаружил, что, когда он состоял в почетном эскорте королевы, покидающей его город, ему вменили в обязанность носить церемониальный жезл, что до сих пор он делал только для короля.

Девизом Маргариты было «Смиренная и преданная», однако она также отличалась честолюбием и любила власть ради власти. Она использовала свой ранг и положение, чтобы обеспечить продвижение своих фаворитов, тем самым добиваясь постоянного господства придворной партии. Упрямая и неопытная, она не в силах была оценить тот ущерб, который причиняла собственной репутации. Во Франции и Италии, где она провела свои юные годы и сформировалась как личность, правление группировок считалось неизбежным злом, а в Англии оно вызывало безмерное негодование. К сожалению, Маргарита так и не научилась понимать предрассудки и страхи подданных своего супруга, а даже если бы и осознала их, то вряд ли придала бы им большое значение, полагая, что простонародью не пристало сомневаться в правильности решений, принимаемых власть имущими.

Ни одна английская королева со времен Изабеллы, Французской Волчицы, супруги Эдуарда II, то есть с начала XIV века, не осмеливалась хотя бы в малой степени вмешиваться в политику. Маргарита же с самого начала дала понять, что не будет довольствоваться пассивной ролью королевы-супруги и вечно пребывать в тени мужа. Она обладала острым умом и намеревалась дать ему обильную пищу, хотя правление считалось в ту пору прерогативой мужчин. Энергично выйдя на первый план и взяв на себя инициативу от лица короля, Маргарита подтвердила опасения тех, кто подозревал, что она предпочла бы, чтобы слабый и нерешительный Генрих всецело сосредоточился на своих молитвах и своих колледжах и школах, а она тем временем без помех занялась бы серьезными вещами, то есть стала бы править Англией от его имени.

Желание королевы участвовать в политической жизни вызвало сильное неодобрение во всех классах общества. Разумеется, эта перемена не произошла мгновенно, но совершалась исподволь. Чем глубже она осознавала, насколько неспособен Генрих управлять страной, тем более испытывала искушение занять его место. У нее совершенно точно достало бы самоуверенности это сделать. Однако до 1453 года, когда вся политическая ситуация радикально изменилась и предстала в новом свете, противники Маргариты, хотя и критиковали ее, не слишком беспокоились из-за ее растущего влияния, потому что она оставалась бездетной и не получила бы в случае смерти короля решительно никакой власти. По-видимому, она отдавала себе в этом отчет и до тех пор предпочитала действовать очень осторожно, осознавая всю ненадежность своего положения.

Маргарита энергично использовала финансовые преимущества своего положения. Несмотря на печальное состояние казны, она была окружена материальным комфортом, хотя и тратила на свои нужды сравнительно немного денег. Не теряя времени, она получила лицензию на экспорт шерсти и олова в любое время, когда ей заблагорассудится, обходя тем самым таможенные пошлины и строгие правила, установленные Складской торговой компанией Кале. Как свидетельствуют письма Пастонов, «она не жалеет сил, чтобы добиться своего и упрочить собственную власть». Впрочем, она попыталась не без некоторого успеха поддержать английскую торговлю шерстью, пригласив искусных ремесленников из Фландрии и из Лиона, а также попробовала завести в Англии шелкоткачество, для чего привозила иностранных ткачей, поощряла женщин, желавших заняться этим ремеслом, и сделалась покровительницей Сестринской общины шелкопрядильщиц, гильдии, обосновавшейся в лондонском районе Спиталфилдс[25]. Маргарита также оплачивала снаряжение торговых кораблей, отправлявшихся в порты Средиземноморья.

Сохранилась «Опись гардероба королевы» за 1452–1453 годы. Судя по ней, Маргарита не тратила огромных сумм на пышные наряды. Единственной статьей расходов за указанное время оказались несколько штук шелка и золотой парчи, привезенные из Венеции, стоимостью 72 фунта 12 шиллингов 6 пенсов (72,625 фунта), а также драгоценности и изделия златокузнецов стоимостью 125 фунтов 10 шиллингов 0 пенсов (125,5 фунта). Разумеется, это были предметы роскоши, однако от королевы ожидали, что она будет облачаться в одеяния, соответствующие ее высокому статусу, ибо в ту эпоху большое значение придавалось внешнему облику.

Маргарита каждый день слушала мессу и всякий раз жертвовала по четыре пенса, кроме церковных праздников и тех дней, на которые выпадали годовщины важных событий в королевской семье: тогда лепта ее бывала больше. Она покровительствовала многим благотворительным учреждениям и не скупилась на них, а также оказывала финансовую помощь своим челядинцам, которые занемогли или собирались вступать в брак, и тем, у кого произошло какое-либо несчастье, например двоим жителям Ньюмаркета, хозяевам конюшни, сгоревшей во время королевского визита; им она выплатила 13 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов (13,33 фунта).

Маргарите часто приписывают основание Кембриджского Квинз-колледжа (Колледжа королевы), но это не совсем верно. Колледж был учрежден в 1446 году в честь святого Бернарда Эндрю Докетом, настоятелем церкви Святого Ботольфа в Кембридже, который на следующий год убедил Маргариту сделаться его покровительницей. Маргарита ходатайствовала перед королем, прося его даровать колледжу новый устав и переименовать его в Колледж королевы. В 1448 году Генрих удовлетворил ее просьбу, пожаловав новому учебному заведению 200 фунтов, однако львиную долю расходов на его создание взял на себя именно Докет. Нет никаких свидетельств, что королева когда-либо жертвовала на колледж деньги, хотя она явно интересовалась его судьбой и в 1448 году послала своего камергера, сэра Джона Уэнлока, заложить камень в основание тамошней часовни.

Уэнлок упомянут в «Описи гардероба королевы» как глава ее придворного хозяйства с жалованьем сорок фунтов в год. Королева содержала большой двор, однако с трудом находила на это средства, потому что неизменно проявляла щедрость к своим служителям и усердно способствовала их возвышению. Те ее придворные, что были рукоположены в священнический сан, если угодили королеве, вполне могли надеяться на получение места настоятеля крупной церкви или пребенды; двое братьев, Уильям и Лоренс Бут, один за другим занимали должность архиепископа Йоркского благодаря расположению королевы.

Придворным хозяйством королевы управляли и другие должностные лица: смотритель личных покоев, личный секретарь, хранитель личной печати и хранитель драгоценностей, а двое стольников получали жалованье по сорок марок в год каждый. При Маргарите состояли пять служительниц: одной из них была дама Элизабет Грей, дочь сэра Ричарда Вудвилла и жена сэра Джона Грея; никто не мог бы и вообразить, что однажды Элизабет станет королевой Англии. Среди придворных дам королевы числилась также Элизабет, жена могущественного Джеймса Батлера, графа Уилтшира, одного из главных представителей придворной партии и большого поклонника королевы.

Низшее звено ее челяди составляли десять «барышень-фрейлин», две камеристки, камердинеры, хранители королевской гардеробной, постельничие, смотрители королевской пекарни, поварята и посудомойки, кухонные служащие, занятые в маслобойне и в кладовой, королевский садовник, которому платили 100 шиллингов (5 фунтов) в год, двадцать семь эсквайров с жалованьем по 143 фунта 4 шиллинга 4 пенса (143,22 фунта) в год каждый и двадцать семь лакеев, получавших по 93 фунта 15 шиллингов 6 пенсов (93,775 фунта) в год. Королева выдавала по 7 фунтов в день казначею королевского двора на ведение ее придворного хозяйства, но часто, к немалой своей тревоге, обнаруживала, что определенные денежные суммы, полагающиеся ей как часть ее «вдовьей доли», назначенной королем с одобрения парламента, запаздывают. Поэтому ей приходилось растягивать имеющиеся средства как можно дольше.

Влияние Маргариты вновь превратило двор в центр светского общества. В год их свадьбы Генрих VI приказал перестроить в апартаментах королевы во дворце Элтем главный парадный зал, судомойню и череду покоев, в которых королева могла пребывать до своей коронации. В других королевских дворцах апартаменты его супруги пришлось отремонтировать, поскольку в них никто не жил более десяти лет. В этих заново обустроенных покоях Маргарита проводила королевские приемы, стараясь создать при дворе более живую и веселую атмосферу. Она часто выезжала на охоту, повелев, чтобы дичь в ее угодьях сохраняли для нее одной и чтобы специально для нее натаскивали бладхаундов.

После свадьбы главным наставником Маргариты сделался Саффолк, хотя вскоре распространились слухи, что они-де любовники, а Глостер впоследствии упрекал кардинала Бофорта в том, что он закрывал глаза на их связь и даже поощрял подобное греховное поведение. Впрочем, ни один хронист того времени, сколь бы враждебно он ни был настроен к Маргарите, не намекал даже на тень непристойности в их отношениях.

Когда Саффолк познакомился с Маргаритой, ему было сорок восемь лет, а ей пятнадцать. Он был учтивым и обходительным, обладающим большим жизненным опытом светским человеком, культурным и образованным, наделенным немалым обаянием, которым умело пользовался, тогда как Маргарита была юной, не знающей жизни девицей, которой предстояло вот-вот покинуть семью и родину и отправиться в чужую страну к незнакомому мужу. Саффолк был добр, по-отечески снисходителен и не скрывал своего восхищения ею; она была польщена и не устояла перед его сердечностью. Его партия устроила ее брак с Генрихом, и потому она стала ее поддерживать.

Саффолк даже посвящал Маргарите романтические стихи:

Как тезки ваши вешнею порой,

Нежны, белы и розовы, луга

Собой усыпав, восхищают душу, —

Так я, смиренный, верный ваш слуга,

Пленяюсь вашей дивною красой

И клятву рыцарскую не нарушу:

Иного не иметь, не чтить кумира,

Чем вы, цвет прелести, отрада мира.

Это стихотворение – типичный образец придворных виршей, весьма модных в ту пору, поскольку позволяли рыцарям и лордам в пристойной форме, соблюдая все социальные условности, обращаться к даме, высокий статус которой исключал более близкие отношения. Тем не менее враги Маргариты и Саффолка воспользовались их дружбой в своих политических целях и принялись распространять о ней гнусные слухи.

Саффолк извлекал из доверия и преданности Маргариты выгоду для себя лично и для своей партии и, в свою очередь, оберегал королеву от критики, держа ее в неведении об общественном мнении и нелицеприятных суждениях в ее адрес, раздающихся в совете и в парламенте. Вместе они составляли грозный и могущественный политический союз, ведь придворная партия, возглавляемая Бофортом и Саффолком, подчиняла себе и короля, и правительство; Саффолк даже манипулировал своими сторонниками таким образом, чтобы принимать важные решения в обход совета.

В пятницу, 28 мая 1445 года, королева выехала верхом из дворца Элтем в Блэкхит, где ее официально приветствовали лорд-мэр Лондона со своими олдерменами и шерифами, облаченные все без исключения в алые одеяния и сопровождаемые главами гильдий в синих кафтанах с расшитыми рукавами и красных головных уборах. После этого Глостер во главе свиты из четырехсот человек в составе пышной процессии отвез ее во дворец Плацентия в Гринвиче.

На следующий день состоялось торжественное прибытие Маргариты в Лондон, куда она приплыла по реке на барке, высадившись в Саутварке и войдя в город по Лондонскому мосту, на котором были живые картины, представляли мир и изобилие. Далее она двинулась по улицам столицы, украшенным в ее честь множеством маргариток, под триумфальными арками, вдоль фонтанов, бьющих элем и вином. В нескольких местах кавалькада останавливалась, чтобы королева могла посмотреть миракли и живые картины, участники которых произносили стихи, сочиненные Лидгейтом. Хотя королева выглядела прелестно в платье из белого дамаста, с золотой короной на голове, отделанной жемчугом и драгоценными камнями, восседающая на колеснице, запряженной двумя белоснежными конями под чепраками из белого дамаста, находились и те, кто не испытывал при виде своей новой монархини особого восторга, поскольку сторонники Глостера уже успели посеять в народе недовольство отсутствием у Маргариты приданого. Другие же, напротив, радостно ее приветствовали, а к шляпам и капюшонам прикололи маргаритки.

В воскресенье, 30 мая, Маргарита была коронована в Вестминстерском аббатстве архиепископом Стаффордом. За церемонией последовал великолепный пир, устроенный в Вестминстер-Холле, и рыцарский турнир, длившийся три дня.

Теперь парламент выделил королеве «вдовью долю» – земельные владения, приносившие прибыль 2 тысячи фунтов в год, и ежегодную ренту в размере 4666 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов (4666,67 фунта), то есть ровно такую же, что получила в свое время Екатерина Валуа. Эти деньги должны были поступать из доходов герцогства Ланкастерского и герцогства Корнуолльского, таможенных пошлин и казначейства.

2 июня Саффолк объявил парламенту, что вскоре прибудет французское посольство, дабы обсудить постоянный мир, который должен прийти на смену перемирию, завершающемуся в апреле 1446 года. Разумеется, у предстоящих переговоров существовала и тайная повестка, о которой парламент ничего не знал, и когда посольство прибыло 13 июля, то предсказуемо потребовало, чтобы Генрих VI незамедлительно передал королю Рене Мэн и Анжу, как полагалось по условиям Турского договора. Теперь, когда Генрих вступил в брак с Маргаритой, французы ожидали, что он выполнит свою часть сделки. Генрих уклонялся от прямого ответа и медлил, даже когда посланники предъявили адресованные ему и королеве письма короля Карла, в которых тот убеждал его выполнить свое обещание и настаивал, что это был бы лучший способ достичь вечного мира. Генрих старался выиграть время, и единственной пользой, которую он извлек из этой встречи, было продление перемирия на три месяца, до июля 1446 года.

Тем временем Глостер, не скрываясь, высказывал свои антифранцузские взгляды, к немалому смущению короля, и, снова встретившись с послами 15 июля, Генрих отозвался о своем дяде презрительно, а Саффолк сообщил им, что король более не испытывает к Глостеру почтения. Таким образом Генрих публично отрекся от политики Глостера.

В конце лета 1445 года Генрих отозвал Йорка из Нормандии, поскольку пятилетний срок его пребывания в должности подходил к концу и король явно не собирался оставлять его в этом качестве на следующие пять лет. Враги Йорка не теряли времени даром: Ваврен говорит, что, несмотря на очевидные достоинства Йорка,

английских принцев и баронов охватила зависть, и не к кому-нибудь, а к герцогу, который в ту пору преуспевал, как никогда, снискивая звания и почести. Более того, процветание его невыносимо было видеть тем, кто не хранил, как полагается, верность королю и стране и не усердствовал должным образом ради их блага. Но особенно преисполнился зависти Сомерсет, который ненавидел герцога Йоркского и нашел средство причинить ему вред. Сомерсет пользовался расположением королевы. По совету Сомерсета и других лордов и баронов его свиты она убедила короля отозвать герцога Йоркского в Англию. Там его лишили всех полномочий и отстранили от правления Нормандией, что делал он весьма похвально и в течение долгого времени, и несмотря даже на то, что он достойно показал себя на протяжении всего английского завоевания Франции.

Какой именно оборот принимают события, Йорк понял еще раньше, когда на пост канцлера Нормандии был назначен сэр Томас Ху, состоявший в свите Саффолка и настроенный по отношению к Йорку враждебно.

Йорк вернулся в Англию осенью. Корона все еще не выплатила ему долг в 38 тысяч 677 фунтов; он был богат, но такие финансовые потери оказались разорительными даже для него, и задолженности лишь ожесточили его. Хуже того, теперь он узнал, что во Франции его сменит на посту Сомерсет, а подобное назначение равнялось пощечине для того, кто не только исполнял свои обязанности ответственно, деятельно и успешно, но и хотел бы остаться в должности на второй срок. Кроме того, это назначение грозило катастрофой с военной точки зрения, так как Сомерсет, в отличие от Йорка, не обладал нужным опытом командования.

Йорк полагал, что добился бы большего в Нормандии, если бы получил должную поддержку от английского правительства, хотя его военные победы во Франции пошли бы вразрез с интересами партии мира. По словам Ваврена, Сомерсет и Маргарита указали Генриху VI, что «Нормандия обходится ему слишком дорого из-за денежного довольствия, которое он выплачивает размещенным там солдатам», и даже посоветовали ему «вернуть это герцогство французам, дабы избежать таких трат». Генрих был еще не готов уступить столь много, но, разумеется, не хотел, чтобы Йорк обрел популярность.

Будучи незаслуженно обиженным, Йорк тем не менее почти не встретил сочувствия или поддержки в Англии. Большинство придворных открыто одобряли королевскую мирную политику и предпочитали не солидаризироваться с человеком, который, вслед за Глостером, выступил за более агрессивный курс во внешней политике. Снова оставшись в одиночестве, Йорк прибегнул к помощи узкого круга верных друзей, из тех, кто достойно служил под его началом в Нормандии и кто сейчас негодовал на то, что с ним столь пренебрежительно обходятся король и совет, которым надлежало бы его благодарить.

Но худшее ожидало его впереди. В парламенте епископ Молинс обвинил Йорка в дурном правлении и преступном расходовании денег, якобы совершенном им в Нормандии. Придворная партия стремилась удалить его от двора, исключить из совета и отстранить от всякой политической деятельности и сейчас обрела такую уверенность в своем могуществе, что осмелилась обвинять в подобных преступлениях человека, бывшего формально наследником правящего монарха. Сам Йорк полагал, что заговор с целью опозорить его задумал Саффолк; сопоставив все, он наверняка догадался, кто желает ему зла, и с тех пор в отношениях Йорка и Саффолка, во Франции складывавшихся вполне дружелюбно, воцарился ледяной холод.

Йорк умело защищался от обвинений Молинса, вызвав из Нормандии чиновников, которые подтвердили, что епископ предлагал взятки солдатам Йорка, чтобы те пожаловались, будто он не выплачивает им довольствие. Против ожидания, Йорк был полностью оправдан. Тем не менее отныне он осознавал, что, пока придворная партия подчиняет себе короля, ему не стоит ждать ни постов, ни званий, ни славы.

В октябре 1445 года Рене Анжуйский написал Генриху VI, настаивая, чтобы тот отказался от Мэна и Анжу. В том же месяце, откликаясь на просьбу Генриха продлить перемирие, в Лондон прибыло второе французское посольство.

Уступая отцу и дяде, Маргарита принялась оказывать давление на Генриха, убеждая его выполнить их требование и соблюсти условия договора. Сначала она умоляла и улещивала, потом рвала и метала, устраивала сцены, и все же Генрих уходил от прямого ответа. 17 декабря Маргарита написала королю Карлу, уверяя, что сделает все возможное, чтобы склонить Генриха к обещанному выполнению условий. Неизвестно, на какие ухищрения и уловки она пускалась, однако они возымели действие, поскольку 22 декабря король лично дал Карлу торжественное письменное обязательство отказаться в пользу Рене от Мэна и Анжу к 30 апреля 1446 года, «дабы угодить королю Франции по просьбе моей супруги».

В весьма характерной для него манере Генрих не потрудился известить своих гражданских чиновников и офицеров, размещенных в Мэне и Анжу, об их участи и не стал ждать одобрения совета. Но все же слухи о его тайной договоренности просочились за стены дворца, вызвав бурю протеста. Его подданные, от герцога Хамфри до последнего бедняка, решили, что их обманули. Однако наибольший позор навлек на себя Саффолк, ибо именно он сделал все для заключения договора в Туре.

Генрих предпочел не заметить недовольство подданных и ничего не предпринимал до последней минуты. Затем, 30 апреля, отдавая себе отчет в том, что откладывать более нельзя, он послал наместнику Мэна и Анжу приказ оставить эти провинции, а затем уступить их французам. Подтверждение этих слухов вызвало новую волну протестов, а когда наместник этих владений открыто бросил вызов королю, отказавшись повиноваться, всю страну охватило ликование. В Англии воцарились такие настроения, что Генрих не осмелился настаивать на своем.

Однако Маргарита не проявила подобной робости. В мае она напомнила королю об обещании, данном им Карлу VII, моля его сдержать слово. Генрих не хотел ничего слушать, ибо очень опасался недовольства своих подданных. Маргарита подвергалась непрерывному, упорному давлению со стороны французского короля, но никак не могла подвигнуть своего супруга на какие-то шаги, и переговоры с Францией по поводу Мэна и Анжу затянулись до конца года, не достигнув результата, который удовлетворил бы того или другого участника. Король Карл все более терял терпение, глядя на то, как Генрих намеренно медлит и затягивает дело, и зимой попробовал принудить его отдать обсуждаемые территории, завлекая перспективой продлить перемирие до января 1448 года. И все-таки Генрих колебался.

Тем временем Маргарита, надеясь скрепить перемирие между Англией и Францией, предложила сочетать браком четырехлетнего наследника Йорка, Эдварда, графа Марча, с дочерью Карла VII Мадлен, но, хотя Саффолк поддержал этот замысел, свадьба не состоялась. Тем не менее сам по себе этот план свидетельствовал о негласном признании династической значимости Йорка и, возможно, был задуман как средство отвлечь герцога от продолжения войны и заинтересовать французской политикой.

В декабре 1446 года произошел случай, заставивший придворную партию задуматься, не составил ли Йорк втайне заговор, намереваясь захватить престол. У оружейника Йорка, Джона Дэвиса, был подмастерье, крепостной Уильям Кейтер, который заявил, будто слышал, как Дэвис говорил, что корона по праву принадлежит Йорку. Саффолк приказал арестовать его, чтобы он повторил свои обвинения перед советом, а Йорк, осознав, что другие могут поверить или попытаются голословно утверждать, будто изменнические разглагольствования Дэвиса бросают тень и на него, потребовал, чтобы оружейника предали суду и подвергли наказанию. Дэвис отрицал, что произносил подобные речи, но его судьи объявили, что они с Кейтером должны сразиться на поединке чести, вооруженные каждый одной только палкой. Судебный поединок состоялся в Смитфилде, в присутствии короля, королевы и всего двора. Победу одержал Кейтер, и потому было решено, что правосудие свершил Господь. Дэвиса повесили, а тело его сожгли. Отныне королева и ее партия стали подозревать Йорка в желании захватить власть.

Когда Глостер узнал, что Саффолк, по-видимому не поставив в известность ни совет, ни парламент, тайно пообещал передать Мэн и Анжу французам, его негодованию не было пределов, а яростное, ожесточенное и открыто декларируемое неприятие политики придворной партии снискало ему большую популярность у разочарованных англичан, видевших в нем защитника своих интересов. Поэтому те, кто знал, что гнев Глостера должен быть направлен не против Саффолка, а против короля, постарались положить конец публичным речам «доброго герцога Хамфри», чтобы он не вызвал скандала, способного скомпрометировать сам трон.

Глостер, совершенно пренебрегая предупреждениями как-то умерить свою яростную критику, стал громить придворную партию еще более откровенно, и к декабрю 1446 года король и его сторонники поняли, что придется так или иначе заставить его замолчать, чтобы он не обнаружил и не открыл всем правду. Кроме того, он навлек на себя враждебность королевы, воспринимавшей его упреки как оскорбления в свой адрес, которые нельзя прощать или забывать, и поссорился с большинством членов совета. По-видимому, Глостер не осознавал, какая опасность ему угрожает. Джон Уитхэмстед, аббат Сент-Олбанса, утверждает, что «приспешники сатаны» оклеветали в глазах Генриха его дядю, «столь любимого народом и столь преданного королю».

Герцог вызывал столько раздоров и разногласий, что Генрих в приступе мстительности решил заставить его замолчать раз и навсегда. В этом намерении его поддерживали королева Маргарита, Саффолк, стареющий кардинал Бофорт и Сомерсет, которые убедили своего коронованного повелителя, что Глостер и вправду замышляет государственный переворот, желая захватить престол и заточить Генриха и Маргариту в стенах монастырей. Маргарита столь уверилась в его коварных намерениях, что умоляла Генриха арестовать Глостера. Впрочем, король решил, что его дядя должен предстать перед парламентом и так ответить на ряд обвинений.

В феврале 1447 года парламент собрался в Бери-Сэнт-Эдмундс в графстве Саффолк, где семейство де ля Поль обладало огромным влиянием, а Глостер не имел почти никакого. 10 февраля, в сильный мороз, король и королева прибыли туда во главе большого войска, и король официально открыл заседание парламента в трапезной аббатства Святого Эдмунда. Следующий день был посвящен обсуждению «вдовьей доли» королевы.

Глостер, как обычно, получил вызов посетить заседание парламента, но совершенно не подозревал о плетущихся против него нитях заговора и потому, приехав 11-го в Бери-Сэнт-Эдмундс, был весьма удивлен, когда ему передали приказ немедленно явиться к королю. Представ пред очи короля, он, кроме своего мрачного, нахмурившегося сюзерена, встретился с королевой, своим старым врагом кардиналом, Саффолком и Сомерсетом. Саффолк, не теряя времени, обвинил Глостера в государственной измене и в заговоре против монарха и королевства, а также в распространении слухов, порочащих честь королевы и называющих Саффолка ее любовником. Глостер решительно отрицал все, но Маргарита холодно проронила: «Королю ведомо, на что вы способны, милорд».

Глостеру позволили удалиться к себе, пока король решает, как поступить с ним, но, когда он прибыл в те помещения, что снимал на время сессии парламента, его настигла и арестовала делегация лордов, в том числе герцог Бэкингемский и управляющий двором королевы виконт Бомонт, который занимал также пост лорда – верховного констебля Англии. От имени короля Бомонт обвинил его в государственной измене и сообщил, что он помещен под домашний арест.

Под домашним арестом Глостер провел двенадцать дней. В заключении он и умер 23 февраля. Причины его смерти так и не были установлены должным образом. Современники утверждали, что его либо удавили, либо задушили пуховой периной, либо «убили, введя во внутренности раскаленный железный прут». Никто не показывал пальцем на короля и королеву, никто не подозревал их в устранении Глостера: вину за убийство врага молва возлагала на Саффолка, хотя если он и вправду посягнул на жизнь Глостера, то едва ли осмелился бы действовать без санкции короля, поскольку Глостер был принцем крови и предполагаемым престолонаследником. Королева Маргарита и кардинал Бофорт тоже никогда не отдали бы приказ убить Глостера, не поставив в известность Генриха и не получив его одобрения.

Впрочем, нет никаких свидетельств, что Глостер был убит. Его большой друг аббат Уитхэмстед полагал, что он умер от естественных причин, и современные историки склонны с ним согласиться. Герцогу было пятьдесят семь лет, и он успел подорвать свое здоровье различными излишествами и многолетним развратом. Несомненно, арест стал для него глубоким потрясением и вполне мог ускорить его кончину, возможно последовавшую от удара, поскольку три дня до смерти он пролежал в беспамятстве. Тем не менее его кончина оказалась очень и очень своевременной, и многие высокие лица хотели от него избавиться, видя в нем некую постыдную обузу и помеху для проведения желанного политического курса. Жена Глостера попыталась возвести его на трон колдовством, и хотя его имя не всплыло на том судебном процессе, было ясно, что Генрих VI утратил к нему всякое доверие и был готов преклонить свой слух к любой лжи, распространяемой о нем клеветниками.

Согласно воле герцога, Глостер был погребен в аббатстве Сент-Олбанс, где его могила сохранилась до наших дней. Законных наследников у него не осталось. После смерти «добрый герцог Хамфри» превратился в легенду. Люди помнили его благодеяния, его щедрость и его патриотизм, забывая о его своекорыстном честолюбии и устаревших политических взглядах. А в тех, кого молва обвиняла в его убийстве, видели врагов государства.

9. Убийство в море

После смерти Глостера предполагаемым престолонаследником сделался Йорк, по крайней мере до тех пор, пока королева не родит сына или Генрих не назначит своим наследником Сомерсета.

Йорк во всех отношениях являл собой идеального предполагаемого престолонаследника: он был богат, уважаем, имел военный и административный опыт, уже был отцом растущего семейства и имел сильных, здоровых сыновей. Его притязания на престол были куда более обоснованными, чем у самого Генриха VI, хотя лишь немногие осмеливались вслух высказывать это мнение, но герцог, подчеркнуто демонстрируя верность королю, уже дал понять, что не мечтает о короне. Тем не менее он располагал и средствами, и способностями преследовать такую цель, если бы возжаждал трона, в чем вполне отдавала себе отчет придворная партия, и по этой причине Йорк не был признан наследником Генриха. Вместо этого был поднят вопрос о включении в число наследников Бофортов, и хотя в конце концов решение его отложили на неопределенный срок, правами Йорка вновь пренебрегли.

Смерть Глостера привела Йорка в смятение, потому что теперь он оставался единственным, кто мог бы возглавить оппозицию придворной партии, которая, по его мнению, причиняла несказанный вред королевству. Будучи политическим наследником Глостера, он чувствовал себя особенно уязвимым, ведь разве не убедил только что Саффолк короля обвинить его покойного дядю в государственной измене? Как же необычайно могущественный Саффолк мог поступить с ним, Йорком? Дело Молинса показало, какое коварство и злобу могла проявить придворная партия. Поэтому Йорку не очень-то хотелось занимать воинственную позицию, сторонником которой выступал Глостер. Отныне Йорк вел себя осторожно, остерегаясь придворной партии и бдительно следя за ее движениями, однако постоянно стремясь реформировать нынешний режим и получить голос в совете.

Внешне Йорк был не очень привлекателен: небольшого роста, плотный, с квадратным лицом и темными волосами; его младший сын, Ричард III, по слухам, весьма напоминал его. Портретов Йорка не сохранилось, до нас дошли лишь два его изображения, которые могут хоть сколько-то претендовать на достоверность. Одно из них украшает витраж, подаренный Сайренсестерской церкви до 1443 года двумя оруженосцами, служившими Йорку. На этом витраже герцог представлен по плечи, в короне и знаменитом золотом ожерелье с эмалевыми розами. Он гладко выбрит и подстрижен на военный манер, в стиле, любимом Генрихом V. У него глаза с тяжелыми веками, крупный нос и маленький рот. В Камберленде, в замке Пенрит, хранится гравюра, на которой герцог предстает с длинными волосами, с раздвоенной бородой; это копия утраченного оригинала, и ее подлинность подвергается сомнению.

Йорк был человеком весьма неглупым и одаренным, он говорил и читал по-латыни. В политическом плане он был консерватором, надменным, серьезным, даже суровым, сдержанным, отстраненным и закрытым, к которому трудно было проникнуться симпатией. Его не особенно любили другие вельможи, и он не видел причин искать их дружбы. Его мать умерла при его рождении, а казнь его отца, когда ему было четыре года, возможно, способствовала тому, что в нем развилась некая холодность и тяготение к одиночеству. По временам он поступал под влиянием настроения, ни с кем не советуясь, иногда с катастрофическими последствиями. Периодически он проявлял и нерешительность, еще один свой недостаток, от которого страдал, как и от импульсивности. Он отличался мужеством на поле брани и умело командовал солдатами, но и здесь его послужной список иногда пятнали упрямство и безрассудство. Его гордыня постоянно мешала ему добиться успеха в любой сфере.

Подобно Глостеру, Йорк желал, чтобы правительство сформулировало агрессивную военную политику против Франции, в духе Генриха V. Кроме того, он был искренне обеспокоен дурным правлением, насаждаемым придворной партией, и преисполнен решимости искоренить повальную коррупцию и беспринципное покровительство фаворитам, которое она практиковала. Разумеется, в его позиции присутствовал и элемент своекорыстия: от публичной дискредитации придворной партии Йорк мог лишь выиграть. Более того, он осознавал, что заручиться поддержкой вельмож для достижения этой цели будет нелегко: большинство либо боялись правящей клики, либо надеялись получить какую-то награду, если станут на ее сторону, тогда как другие полагали, что нежелание примкнуть к группировке, которой столь открыто благоволил король, будет воспринято как вопиющее предательство.

Впрочем, Йорк предпочитал различать верность королю и верность группировке, которая на деле королю только вредила. С точки зрения Йорка, хранить верность королю означало потребовать проведения реформы правительства и смещения с постов коррумпированных советников и приспособленцев, которые пятнали репутацию короны вместе со своей собственной. Если король не в силах был понять, сколь страдает королевство от дурного правления, то Йорк и его немногие сторонники вполне это осознавали и намеревались как-то изменить это несчастное положение, заодно преследуя собственные цели.

Отныне Йорк начал продвигаться к высотам власти, используя образ поборника доброго правления и реформ, и именно так его вскоре стали воспринимать, и именно поэтому он быстро обрел популярность среди простого народа. Впрочем, находились и те, кто подвергал сомнению искреннюю приверженность Йорка реформам. Его враги уверяли, будто он столь же виновен в угнетении своих арендаторов и извращении правосудия, сколь и другие лорды, и в качестве примера приводили его управляющего на острове Уайт, который якобы «жил в роскоши и пил самые изысканные вина, какие только можно вообразить», и все это благодаря вымогательству и продажности. На самом деле у нас нет особых свидетельств, что подобные злоупотребления были широко распространены в его поместьях. Разумеется, поддерживая реформы, он руководствовался отчасти эгоистическими соображениями, однако его последующий «послужной список» доказывает, что его искренне беспокоило дурное правление.

По-видимому, любимой резиденцией Йорка был его замок Фозерингей в графстве Нортгемптоншир, расположенный на высоком, величественном берегу реки Нен и окруженный процветающим торговым городом. Сегодня от этого великолепного замка и близлежащих зданий, прилегающих к соборной церкви, остались лишь руины. Земляные холмы к югу от церкви указывают на место бывшего четырехугольного двора коллегии и библиотеки. Впрочем, сохранилась церковь, памятник дому Йорков; ее украшает личная эмблема Йорка, сокол и лошадиные путы; здесь были погребены члены его семьи, и здесь предстояло упокоиться ему самому.

Самой прочной и внушительной крепостью Йорка был замок Ладлоу, древняя твердыня Мортимеров, воздвигнутая на стратегической господствующей высоте в Валлийской марке; ей суждено было стать главным штабом дома Йорков во время войн Алой и Белой розы. Замок был возведен во времена нормандского завоевания; его массивные развалины можно увидеть и сегодня. Во внутреннем дворе замка находится необычное круглое здание часовни, сооруженное в XII веке, а также роскошно обставленные жилые помещения, построенные Мортимерами в XIV столетии.

Лондонской резиденцией Йорка стал замок Бейнардс на берегу Темзы. Он располагался на Аппер-Теймс-стрит между нынешним районом Блэкфрайерс, то есть монастырем доминиканцев-черноризцев, и пристанью Святого Павла, неподалеку от места впадения в Темзу реки Флит. Воздвигнутый в XI веке одним из соратников Вильгельма Завоевателя, рыцарем по имени Бейнард, он перешел во владение могущественного семейства де Клэр и был перестроен в XII веке, обзаведясь каменными стенами и крепостными валами. Впоследствии его приобрел Глостер и после разрушительного пожара 1428 года возвел его заново, с зубчатыми стенами и бойницами, с мощными оборонительными укреплениями, придав ему сходство с замком Уорик. После смерти герцога он вернулся в собственность короны, и Генрих VI в конце концов пожаловал его Йорку, который, судя по архивным данным, впервые поселился там в 1457 году[26].

В этих резиденциях Йорк жил в роскоши со своей герцогиней Сесили Невилл, гордой аристократкой крепкого здоровья, которая родила ему тринадцать детей. Ей суждено было дожить до восьмидесяти лет, весьма преклонного возраста в те дни, и стать свидетельницей смерти четверых герцогов Йоркских и пожалования этого титула шестому герцогу, будущему королю Генриху VIII. По-видимому, Йорка и его супругу связывали вполне дружеские отношения, и они были даже счастливы в браке. Она неизменно сопровождала его, когда он подолгу отправлялся служить в заморских владениях Англии, и некоторые из ее детей родились за границей. Сесили славилась своим благочестием, и с возрастом все большее место в ее жизни стали занимать молитвы и отправление религиозных обрядов. Она вставала в семь часов, посещала восемь церковных служб и каждый вечер ложилась спать в восемь. Впрочем, иногда она соглашалась «испить вина» или «предаться честному веселью». Впоследствии политическая пропаганда обвинит ее в том, что она якобы изменила мужу с французским лучником по имени Блейборн и выдала двоих рожденных от него сыновей за детей герцога, однако ее прославленная набожность посрамляла подобные клеветнические слухи, да она и лично с немалой энергией и успехом защищала свою честь от несправедливых наветов.

Дети Йорков рождались на протяжении семнадцати лет, с 1438 по 1455 год. Всего у них было восемь мальчиков и пять девочек. Четверо мальчиков: Генри, Уильям, Джон и Томас – умерли в детстве, как и две девочки, Джоан и Урсула, младший ребенок в семье. Выжили Анна, родившаяся в 1439 году в замке Фозерингей и до 1447 года выданная замуж за Генри Холланда, герцога Эксетерского, Эдвард, который появился на свет в 1442 году в Руане и при жизни отца носил титул графа Марча, Эдмунд, родившийся в 1443 году в Руане и удостоенный 1446 году титула графа Рэтленда, Элизабет, которая появилась на свет в Руане в 1444 году, Маргарет, родившаяся в 1446 году в замке Фозерингей, Джордж, который родился в 1449 году в Дублинском замке, и Ричард, родившийся в 1452 году в замке Фозерингей, слабый, хилый мальчик, который, ко всеобщему удивлению, пережил младенчество. В завещании Сесили, составленном в 1495 году, таинственным образом упомянуты «мои дети, Кэтрин и Хамфри», однако такие имена не появляются ни в одном прижизненном списке детей Йорка, и, возможно, под ними следует понимать его внуков, Кэтрин и Хамфри де ля Полей. Все дети Ричарда и Сесили происходили от Эдуарда III по трем линиям: через Лайонела Антверпенского, Джона Гонта и Эдмунда Лэнгли.

После смерти Глостера на его наследство накинулись стервятники. Королеве достался его особняк Плацентия в Гринвиче, величественный дом, окруженный чудесными «приветными садами». Маргарита тотчас же распорядилась начать там масштабные строительные работы: были установлены новые решетчатые окна, а часть старых заново остеклена, пол вымощен терракотовой плиткой с монограммой королевы, а снаружи воздвигли новые колонны, покрытые резьбой из маргариток. Был возведен большой покой для личного пребывания королевы и также гостиная и галерея, выходящая в сад, где построили увитую зеленью беседку. Наконец, стены украсили новыми шпалерами. В заново обставленном доме, который теперь превратился в настоящий дворец, стали устраивать маскарады и живые картины для увеселения короля и придворных.

Величайший противник Глостера недолго наслаждался своим триумфом. Кардиналу Бофорту было уже далеко за семьдесят, и дни его приближались к закату. К 1447 году он буквально отошел от политической жизни, хотя его партия по-прежнему сохраняла лидирующее положение при дворе под предводительством двоих его протеже, Саффолка и Сомерсета. 15 марта 1447 года Бофорт скончался во дворце Вулфси в Винчестере и был погребен в близлежащем соборе, где его могилу украшает изящное изваяние, запечатлевшее его в кардинальской шапке.

С его смертью правительство лишилось едва ли не главной своей финансовой опоры. Последним даром, который Бофорт завещал Генриху, были две тысячи фунтов, однако король отказался принять их, так как полагал, что дядя достаточно одарил его при жизни. «Господь вознаградит его», – произнес Генрих. Озадаченные душеприказчики кардинала принялись настаивать, умоляя монарха потратить эти деньги на его образовательные учреждения; к их облегчению, Генрих согласился.

Теперь главой могущественного семейства Бофорт сделался Сомерсет, по совместительству ближайший происходивший из рода Ланкастеров родственник короля. Снова распространились слухи, что он будет назван предполагаемым наследником, несмотря даже на существование жалованных грамот, лишавших Бофортов права на престол. Унаследовавший состояние дяди, Сомерсет теперь необычайно разбогател и удостоился первенства, которое пристало полнородному принцу крови. Король во всем полагался на его советы и осыпал его дарами и почестями, вызывая неудовольствие других вельмож, особенно Йорка, который справедливо видел в нем угрозу своему положению.

Теперь придворную партию, пользуясь абсолютным доверием короля и королевы, сообща возглавили Саффолк и Сомерсет. Саффолк пребывал в зените своего могущества: примерно в это время его повысили, назначив на важнейшие должности лорда-камергера Англии, капитана Кале, смотрителя Пяти Портов, главного управляющего герцогством Ланкастерским к северу от Трента, главного судьи Честера, Флинта и Северного Уэльса, а также управляющего и надзирателя над всеми рудниками Англии.

После смерти Глостера не осталось никого, кто мог бы возглавить протест против сдачи Мэна и Анжу, и весной 1447 года в Англию для завершения переговоров прибыло французское посольство. Это вызвало еще одну бурю негодования, но объектом патриотической ярости подданных опять-таки сделался не король, а Саффолк, ставший вместо Генриха и его советников козлом отпущения и в глазах англичан игравший роль эдакого главного злодея в театральной пьесе. Если раньше он не пользовался популярностью, то теперь был всеми ненавидим. Его обвиняли в постепенно множащихся неудачах во Франции, грозивших обернуться катастрофой, и в том, что отказался от завоеваний Генриха V в обмен на королеву-бесприданницу.

В мае Саффолк выступил перед парламентом, вполне удовлетворительно объяснив свои действия, однако это никак не смягчило простой народ, который теперь возлагал на него вину за все беды, обрушившиеся на королевство, особенно за борьбу группировок в совете, – что было в какой-то мере справедливо, – а также за невыплату правительством денежного довольствия солдатам во Франции, за эмбарго, наложенное на импорт английского сукна враждебно настроенным герцогом Бургундским, и за перспективу близкого банкротства, угрожавшую всему королевству.

К 27 июля переговоры с Францией завершились. Генрих VI согласился отдать Мэн к 1 ноября, при условии что его гарнизону в этом графстве выплатят компенсацию. На следующий день он назначил уполномоченных, которым предстояло перевести Мэн и Анжу под юрисдикцию Карла VII.

Королева также в полной мере разделила непопулярность придворной партии. В июне комендант Глостерского замка арестовал человека по доносу, что он-де сетовал, зачем такая королева явилась в Англию, и это чувство, вероятно, испытывали многие королевские подданные. В их глазах Маргарита была неразрывно связана с Саффолком и потерей Мэна и Анжу, и ни королева, ни граф ничуть не улучшили свою репутацию, попытавшись уклониться от уплаты таможенных сборов за экспорт шерсти и настроив против себя английских купцов, которые до сих пор неизменно поддерживали корону.

Со смертью Глостера и Бофорта влияние королевы возросло. Любое послание, подписанное королем, теперь подтверждалось таким же, подписанным королевой, которая требовала, чтобы ей сообщали обо всех политических проблемах, особенно о переговорах с Францией и любых изменениях в военной и финансовой сферах. Государственные документы, подметные письма и доносы на подстрекающих к мятежу представлялись ей на рассмотрение, и ни Саффолк, ни Сомерсет, ни их сторонники кардинал Кемп, епископ Чичестерский и лорд Сэй не предпринимали ничего без одобрения Маргариты. Поэтому не без основания можно говорить, что восемнадцатилетняя девица, в сущности, правила Англией.

К концу 1447 года стало очевидно, что появление королевы на политической сцене породило соперничество новых группировок, которое сменило противостояние Глостера и Бофорта. Возглавлявшаяся Бофортом партия мира превратилась в придворную партию под предводительством королевы, Саффолка и Сомерсета и подчинила себе короля и правительство. Оппозиционная партия объединяла лордов, в силу разных причин исключенных из этого «магического круга», главным образом потому, что разделяли идеалы, за которые на протяжении почти всей своей политической карьеры сражался Глостер, или потому, что критиковали правящую партию. Теперь эта группировка ожидала, что ее возглавит Йорк.

Придворная партия опасалась Йорка, последовательно препятствовала его попыткам участвовать в деятельности правительства и искала способов нейтрализовать его влияние. Сторонники придворной партии хотели устранить его, подобно тому как избавились от Глостера. 9 декабря 1447 года Йорка назначили лордом-наместником Ирландии сроком на десять лет. Это непродуманное назначение пришло в голову Саффолку, и Йорк вполне осознавал, что фактически его приговаривают к изгнанию. Поэтому он сумел отложить свой отъезд на два года.

Йорк верно служил короне и, не жалея, тратил собственные деньги на финансирование монарших планов. Он ни разу не заявлял о своем преимущественном праве на английский трон и не пытался захватить его. Однако Генрих и его советники теперь обращались с ним как с врагом и незаслуженными оскорблениями действительно превратили его, принца крови и главного вельможу королевства, в своего непримиримого противника.

Прошел ноябрь, настал декабрь, а Генрих VI так и не передал Франции Мэн и Анжу. В феврале 1448 года Карл VII, не в силах более терпеть его уклончивость, вторгся со своими войсками в Мэн и осадил город Ле-Ман. Когда гарнизон объявил, что не выдержит осады, Генрих наконец согласился официально уступить спорные территории Карлу, каковая сдача территорий и состоялась 16 марта при условии, что перемирие продлится до апреля 1450 года. В Англии отказ от Мэна и Анжу был встречен с горечью и негодованием. Встревоженная королева уговорила Генриха пообещать разорившимся английским землевладельцам, возвращающимся из Мэна, возмещение убытков, что он и сделал, однако денег они так и не получили, отчего неприязнь к нему только возросла. Росту недовольства способствовал и тот еще более повредивший репутации королевы факт, что отец ее сражался в Мэне на стороне Карла, хотя на самом деле это чрезвычайно ее расстроило. Естественно, именно на нее и на Саффолка и обрушилась в первую очередь волна всеобщей ненависти.

Весной 1448 года король продемонстрировал свое доверие лидерам придворной партии, присвоив Эдмунду Бофорту титул герцога Сомерсета, что автоматически превращало его двенадцатилетнего сына Генри в графа Дорсета, а Уильяму де ля Полю даровав титул герцога Саффолка. Впервые кто-то удостоился герцогского звания, не будучи членом или близким родственником королевской семьи, и эти почести отражают огромное влияние и авторитет, которым пользовался Саффолк. Возможно, Генрих хотел приравнять двоих своих сторонников по положению к Йорку и, возможно, именно в ответ на присвоение им титулов Йорк стал величать себя Плантагенетом, хотя никто не использовал это имя с XII века, когда его взял себе граф Жоффруа Анжуйский, отец Генриха II[27]. Йорк стал именовать себя так, чтобы подчеркнуть свое королевское происхождение и близость к трону, возможно намекая, что это он должен выступать советником короля, а не выскочка вроде Саффолка или вельможа, запятнанный незаконнорожденностью, вроде Сомерсета. Впрочем, нет никаких свидетельств, что у Йорка в это время были какие-то поползновения на трон, и пройдет более десяти лет, прежде чем он осмелится оспорить монаршие права Генриха.

В 1448 году Йорк более всего опасался, что король отвергнет жалованные грамоты Генриха IV и объявит своим наследником Сомерсета. Он вполне оправданно осознавал, что возвеличение Сомерсета было намеренной попыткой положить конец его политическим и династическим амбициям, и отдавал себе отчет в том, что ответственность за его политическое изгнание несет не король, а Саффолк и Сомерсет. Тем самым соперничество Йорка с этими вельможами переросло в смертельную политическую вражду, последствия которой будут ощущаться на протяжении еще двух десятилетий. Сложилась ситуация, при которой никто не мог поддержать одну сторону, не сделавшись немедленно врагом другой.

Сомерсет и королева стали втайне распространять о Йорке порочащие слухи, утверждая, будто, величая себя Плантагенетом, он замышляет заговор и государственную измену, намереваясь совершить переворот и захватить трон. Теперь, когда его репутация пострадала от подозрений, ему, тяжело сближающемуся с людьми из-за собственной замкнутости и высокомерия, стало все труднее заручаться поддержкой других вельмож. В конце концов, как пишет Ваврен, в 1449 году Йорк «был удален от двора и отправлен в изгнание в Ирландию», а случилось это «по причине происков герцога Саффолка и других членов его партии», в том числе Сомерсета, который «нес ответственность за гонения на герцога» и «безмерно обрадовался» его ссылке. Должность Йорка отнюдь не была синекурой, поскольку Ирландию в то время раздирали клановые войны и междоусобицы. Его достижения на новом посту можно оценить как скромные, однако он действительно добился симпатии и расположения англо-ирландских поселенцев и даже ряда коренных ирландцев, тем самым надолго создав прочные связи между Ирландией и домом Йорков.

В том же году Сомерсет, которого назначили наместником Нормандии и главнокомандующим английскими войсками во Франции, положив сказочное жалованье в размере 20 тысяч фунтов в год, обосновался в Руане, столице герцогства. Своим назначением на эту должность он, по словам Ваврена, «был обязан настоятельным просьбам и увещеваниям королевы и некоторых баронов, находившихся тогда в силе». Перемирие с Францией все еще соблюдалось, однако герцога заверили, что жалованье ему будут выплачивать, даже если начнется война. Впрочем, нет никаких свидетельств, что Сомерсет его когда-либо получал.

В качестве главнокомандующего Сомерсет решительно ни на что не годился, поскольку он не обладал ни соответствующими способностями, ни возможностями успешно вести войну против французов. По словам Ваврена, он исполнял свои обязанности «столь небрежно, что затем, из-за его нерадения, вся страна вернулась под власть короля Франции», и, по сути, его пребывание в должности ознаменовало начало конца английского господства во Франции. В марте 1449 года Генрих VI сам, подстрекаемый Саффолком, нарушил перемирие и вновь начал боевые действия, санкционировав нападение на небольшой бретонский город Фужер, который англичане быстро заняли. Эта атака лишала всякого смысла стремление к миру, которое Генрих не уставал декларировать при каждом удобном случае, и, в сущности, равнялась новому объявлению войны. Она дала французам желанный повод возобновить бои, и в июне они предприняли полномасштабное наступление на Нормандию, решив во что бы то ни стало отвоевать ее. В июле Карл VII официально объявил Англии войну.

В Англии стали высказываться опасения, что французское наступление приведет к «позорной утрате» Нормандии, центру английского владычества во Франции, «от чего Боже сохрани», и к 15 августа, по словам хрониста Джона Бенета, «примерно тридцать небольших укрепленных городов в Нормандии были захвачены врагом». Карл VII сейчас обретал все больший авторитет среди европейских монархов, а его победы придали ему и его подданным новую уверенность в своих силах и горячее желание успешно завершить начатое.

В конце лета 1449 года его войска вторглись в Нормандию и начали наступление на Руан, который к тому времени уже тридцать лет находился в руках англичан. Сомерсет согласился обсудить условия сдачи Руана, если французы оставят англичанам те города, которые они удерживают вдоль побережья Нормандии. Карл не стал возражать, и в октябре герцог сдал Руан торжествующим французам, одновременно передав в качестве заложника ветерана англо-французских войн Джона Толбота, графа Шрусбери, и еще некоторых командиров. Ликующие горожане, видевшие в короле Карле своего освободителя, распахнули ворота и с бурным восторгом приветствовали его и его войска. Сомерсет, по словам Бенета, «бежал в Кан». Теперь французы преисполнились решимости вернуть себе все земли и вскоре нарушили данное герцогу обещание. В декабре порты Арфлёра, столь дорогой ценой доставшиеся Генриху V, и Онфлёр перешли в руки Карла VII.

К этому времени катастрофические последствия мирной политики стали очевидны каждому, и англичанами овладело отвращение к правящему дому. Стали распространяться слухи, будто Маргарита не дочь Рене, а дитя неизвестного отца, и потому ей не пристало занимать трон Англии. К тому же негодование в обществе подогревалось высокими ценами на продовольствие и безудержным отторжением коронных земель. В июле парламент, набравшись смелости, предложил принять «Акт о возвращении», который отменил бы все пожалования земель и ежегодной ренты, совершенные королем со времени его восшествия на престол, но Генрих, под влиянием тех, кто выигрывал от подобных пожалований, отказался санкционировать этот акт; вместо этого он распустил парламент.

Однако истинным объектом всеобщей ненависти стал Саффолк. До нас дошло лишь несколько протоколов заседаний совета за указанный период, а это заставляет предположить, что герцог часто действовал в обход совета и в значительной мере брал на себя важную задачу управления государством. Тем самым он оказывал дурную услугу дому Ланкастеров, ибо их процветание зависело от совета, которому в глазах общества надлежало быть единым и беспристрастным. Вместо этого, в немалой степени из-за честолюбия Саффолка, совет был раздираем кланами и партиями, отстранен от принятия решений, касающихся наиболее важных государственных дел, а его репутация пала сейчас столь низко, что многие люди утратили к нему всякое доверие и видели в нем лишь средство, позволяющее земельной аристократии достичь своих зачастую неблаговидных целей.

Яростная критика в адрес Саффолка встревожила королеву, и она убедила Генриха силой положить конец недовольству подданных. Король, вынужденный также совещаться с парламентом по поводу критической ситуации во Франции, созвал его, назначив заседание на 6 ноября. Нашлось немало тех, кто подозревал, что Саффолк едва ли переживет эту последнюю бурю, сохранив власть в полной мере; его приверженцы, догадываясь, что ему грозит гибель, поспешили отречься от него, а некоторые даже оставили свои придворные должности. Враги Саффолка замерли, готовясь нанести ему смертельный удар.

Палата лордов и палата общин объединили усилия, чтобы сокрушить Саффолка. Процесс этот начался, когда заклятый враг герцога, лорд Кромвель, поднялся со своего места в парламенте и публично объявил, что сэр Уильям Тейлбойс, оруженосец Саффолка, замышляет убить его. Саффолк отрицал свое участие в заговоре, говоря, что ему о том ничего не известно, однако Тейлбойсу это не помогло: народ счел его виновным, и на него был наложен штраф в размере трех тысяч фунтов.

В Ирландии Йорк непрерывно получал вести о происходящем в Англии и готовился поддержать кампанию против Саффолка, предвидя, что падение фаворита даст ему возможность проложить себе путь в совет. Его информаторы уже уведомили его о том, что у него есть единомышленники, которые желают реформы управления и стали бы приветствовать уход Саффолка с политической сцены.

9 сентября Адам Молинс, епископ Чичестерский, покинул пост лорда – хранителя малой печати. Молинс, скорее политический, чем церковный, деятель, был членом придворной партии и прежде поддерживал Саффолка, но теперь уверился, что герцог злоупотребил властью и этой власти должен быть лишен. 9 января в Портсмуте он попытался как-то объяснить, почему Саффолк совершал те или иные злодеяния, разбушевавшейся, разъяренной толпе матросов, которым предстояло отплывать в Нормандию. Кроме того, он привез им денежное довольствие, давным-давно запоздавшее, но, когда он раздал деньги, матросы обнаружили, что получили куда меньше, чем им полагается. Они принялись оскорблять епископа, обвиняя его в измене Англии, а когда он высокомерно напомнил, что со служителем Господа подобает говорить вежливо, его надменность столь взмутила их, что они набросились на него и избили, нанеся смертельные ранения. Впоследствии ходили слухи, будто на смертном одре он возложил на Саффолка ответственность за утрату Мэна и Анжу. После его убийства парламент, который ушел на рождественские каникулы, отказался собраться вновь. Так начался отмеченный жестокостью и насилием, переломный 1450 год.

Саффолк отчаянно пытался укрепить свои позиции. В начале 1450 года с помощью королевы он обеспечил своему сыну Джону блестящее будущее, заключив помолвку между ним и своей воспитанницей, семилетней леди Маргарет Бофорт, очень и очень богатой юной девицей, которая по прямой линии происходила от Джона Гонта и имела более обоснованные притязания на престол, чем ее дядя, герцог Сомерсет, которого, по мнению многих, король мог назначить своим предполагаемым наследником. До сих пор право Маргарет на английский трон большинство политических игроков игнорировали, потому что она была женщиной, да к тому же еще несовершеннолетней, однако честолюбивый супруг, обладающий средствами и решимостью возвести ее на престол, вполне мог добиться успеха.

Значение этой помолвки не ускользнуло от современников Саффолка, и некоторые из них сделали невероятный вывод, что на самом деле он замышляет свергнуть Генриха VI, чтобы возложить корону на своего сына и тем самым основать королевскую династию де ля Поль. Другие полагали, возможно справедливо, что герцог надеется убедить короля признать Маргарет Бофорт своей наследницей. В любом случае атмосфера неопределенности, окружавшая будущее престолонаследие, доказывает, что в то время англичане лишь смутно представляли себе, кто имеет наиболее обоснованные притязания на престол и сменит на троне бездетного Генриха VI.

Когда парламент наконец вновь собрался 22 января, Саффолк счел уместным как-то оправдать в его глазах свое правление. Он напомнил собравшимся, как преданно его семья служила короне и в Англии, и на войне с французами, и объявил, что в последнее время пал жертвой «злоречивой клеветы и коварных наветов» и что намерения его зачастую понимались превратно. Он поклялся, что никогда не предавал короля или отечество. Неужели он мог совершить измену, «соблазненный обещаниями французского монарха»?

Речь его не произвела впечатления на палату общин. Дни Саффолка были сочтены: необходимо было найти козла отпущения, чтобы возложить на него ответственность за недавние катастрофы и унижения во Франции и за дурное правление дома. 26 января разгневанный парламент ходатайствовал перед королем об аресте Саффолка и привлечении к суду, в то время как палата общин подготовила билль о предъявлении обвинения. Палата лордов предпочла занять выжидательную позицию и ничего не предпринимать, пока в адрес Саффолка не огласят конкретные обвинения. В то время как герцог содержался в Тауэре, короля и столицу в целом непрерывно охраняло большое число вооруженных ратников лондонской городской стражи, а «люди не знали, чего ожидать, и пребывали в страхе, видя, как лорды являются в Вестминстер и в парламент во главе многочисленных своих отрядов». Под влиянием Йорка совет послал уполномоченных в Норфолк, дабы они положили конец тирании, чинимой там на местах доверенными лицами Саффолка, Томасом Тадденхемом и Генри Хейдоном.

7 февраля палата общин передала королю официальную петицию о предъявлении Саффолку обвинения. Она включала в себя целый перечень серьезных проступков, самым тяжким из которых было совершение государственной измены: в июле 1447 года Саффолк якобы предательски замышлял вместе с французским посланником вторжение в Англию французских войск, а также передал французам секретную информацию. Он якобы пообещал уступить Мэн и Анжу Карлу VII, «не заручившись согласием других ваших посланников, не обсудив с ними никаких деталей этого договора и не поставив их о сем в известность», что непосредственно привело к утрате Руана и других нормандских городов. Кроме того, он-де плел нити заговора с целью свергнуть короля Генриха и возвести на трон своего собственного сына, коего обручил он с Маргарет Бофорт, «предерзко и лживо объявив ее престолонаследницей». Имя королевы не упоминалось ни разу.

12 февраля король, пользуясь своей прерогативой, повелел, чтобы обвинения в адрес Саффолка представили на его рассмотрение, хотя палата общин желала, чтобы герцога судила палата лордов. Потом целый месяц Генрих колебался, медлил и уклонялся от решений. Тем временем, 9 марта, его раздраженная палата общин присовокупила к петиции другие пункты, обвинив герцога в «ненасытной» алчности, которая привела к растрате государственных средств и налогов и обнищанию монархии, а также в назначении по его собственной воле шерифов, «которые исполняли все его желания, тщась угодить ему». Он совершал «позорные, возмутительные вымогательства и убийства; душегубы, мятежники и не стесняющиеся своих преступлений и своей низости злодеи, видя, каким могуществом и какой властью обладает он во всех частях Вашего королевства, стекались к нему, шли служить ему и получали от него жалованье, под его началом и с его одобрения творя всяческие бесчинства, от чего страдали верные Ваши подданные». Многие из этих обвинений, разумеется, были справедливы, но не существует никаких свидетельств, что Саффолк намеревался возвести на трон своего сына или что он замышлял заговор вместе с французами. К тому же он был далеко не единственным владетельным феодалом, запятнавшим себя взяточничеством и коррупцией в особо крупных размерах.

Генрих VI не позволил парламенту официально рассмотреть ни одно из обвинений. Вместо этого он 17 марта призвал Саффолка на них ответить. Герцог отрицал их все, говоря, что «они слишком ужасны, чтобы облечь их в слова, совершенно ложны и безосновательны и сделаны в вопиюще грубой манере». Затем председатель канцлерского суда сообщил ему, что король не считает его виновным в преступлениях, упомянутых в первом билле, и не объявляет его изменником. Однако, видя, что палата общин громогласно требует крови Саффолка, король отчасти признал правоту второй череды обвинений. Королева, стремившаяся спасти человека, который сделал все для заключения ее брака, в какой-то степени заменил ей отца и неизменно с самого начала поддерживал ее, убедила Генриха, что палата общин вполне удовлетворится, если герцога приговорят к изгнанию. Король согласился и приговорил Саффолка к изгнанию сроком на пять лет начиная с мая.

Палата общин и народ пришли в ярость. С их точки зрения, парламентское правосудие обманули и обошли те, кому по долгу службы надлежало блюсти его. Своим вмешательством король спас жизнь Саффолку: парламент охватило такое негодование, что если бы герцог предстал перед судом, то, несомненно, был бы приговорен к смертной казни, полагавшейся за государственную измену. Палата лордов разгневалась, поскольку король, избрав судьбу Саффолку, не посоветовался с нею. Лондонцев в особенности возмутил приговор: 18 марта, когда герцог был освобожден из Тауэра и отправился к себе домой, в лондонский район Сент-Джайлс, разъяренная толпа попыталась ворваться к нему в особняк, намереваясь подвергнуть его суду Линча, и ему пришлось бежать через заднюю дверь. Раздосадованные тем, что жертва от них ускользнула, лондонцы вместо этого захватили его коня и напали на его слуг. Герцог укрылся в своем поместье Уингфилд в Саффолке, где и пробыл полтора месяца, до самой ссылки. Сохранилось трогательное прощальное письмо, которое он написал сыну; в нем он наказывал мальчику верно служить Господу и сюзерену.

В четверг, 30 апреля, Саффолк отплыл в изгнание, выйдя из Ипсвича в Кале с небольшим отрядом на двух кораблях и маленькой шлюпке, которую, как явствует из письма, отправленного 5 мая из Лондона Уильямом Ломнером в Норфолк Джону Пастону, он заранее послал вперед, с депешами, «предназначенными его доверенным людям в Кале, чтобы выяснить, как его там примут». В тот же день, к вечеру, в проливе Па-де-Кале корабль герцога был перехвачен флотилией, состоявшей из небольших судов, которые уже подстерегали его, и в том числе «поджидал герцога корабль под названием „Николас из Тауэра“». «Николас» не был пиратским судном, как утверждали впоследствии некоторые историки; Бенет описывал его как «большой корабль», и действительно, он входил в состав королевского флота, а капитаном его был Роберт Уэннингтон, судовладелец из Дартмута.

Согласно позднейшей легенде, увидев приближающийся корабль, Саффлок спросил, какое название он носит, и, услышав: «Николас из Тауэра», вспомнил, что старуха-прорицательница некогда предсказала ему, что если он избежит опасности попасть в Тауэр, то спасется. Теперь же он «пал духом». Капитан «Николаса» «знал о том, что к нему подплывает герцог, ибо допросил герцогских людей, что были в посланной заранее шлюпке», и теперь отправил двоих своих матросов в маленькой лодке к Саффолку с известием, что «хочет поговорить с их господином. И потому Саффолк с двоими-троими своими приближенными спустился к ним в лодку и приплыл на „Николас“, а когда достиг его, капитан встретил его словами: „Добро пожаловать, изменник!“» Саффолк пробыл на борту «Николаса» до следующей субботы и, по слухам, предстал перед неким подобием суда, который рассмотрел по всем пунктам прежде предъявленные ему обвинения и признал его виновным. И на глазах у всех его людей, – вероятно, маленький флот Саффолка плыл за ними следом, – «его вытащили из большого корабля и столкнули в маленькую лодку, где уже были приготовлены топор и плаха и где гнуснейший мерзавец из команды „Николаса“ приказал ему положить на плаху голову». Палач присовокупил, что если он будет повиноваться, то «с ним поступят честно и он умрет от меча». С этими словами матрос «вытащил ржавый меч и отрубил ему голову полудюжиной ударов, а затем снял с него кафтан из красновато-коричневой домотканой материи и бархатный колет, подбитый кольчугой, а тело бросил на берегу в Дувре. Говорят также, будто голову его насадили на шест и оставили рядом с телом». Голова и тело целый месяц пролежали на песке, разлагаясь, пока король не повелел доставить их в Уингфилдскую церковь для погребения.

Саффолк умер, всеми ненавидимый, и многие возликовали, узнав о его гибели. Имя его поносили во всевозможных куплетах на политические темы и злорадно пересказывали историю его падения. Личности его убийц так и не были установлены; вероятно, они действовали по приказу тех, кто полагал, что герцог должен стать козлом отпущения, или тех, кто хотел бы, чтобы он понес за свои преступления справедливое наказание, которое не назначил ему закон.

Вдова Саффолка, несокрушимая Алиса Чосер, принесла скорбную весть королеве, и та была столь убита горем, что три дня не ела и все это время непрерывно плакала. После этого ее охватил гнев и желание отомстить. Пусть Саффолк погиб, у нее еще оставался Сомерсет и другие могущественные сторонники, которые помогут ей обрушить возмездие на его убийц. Однако дни, когда придворная партия могла править единовластно, не опасаясь угроз своему первенству, теперь были сочтены, а смертельная вражда между Йорком и Сомерсетом норовила разрушить хрупкий мир между соперничающими группировками.

10. Джон-мщу-за-всех

К 1450 году ланкастерское правительство не только в значительной мере утратило доверие, но и оказалось на пороге банкротства, накопив огромные долги, которые достигали 372 тысяч фунтов и с каждым годом возрастали на 20 тысяч. Оно до сих пор не выплатило Йорку 38 тысяч фунтов. Содержание королевского двора обходилось в заоблачную сумму, 24 тысячи фунтов в год, и вдвое превышало то, каким будет двадцать лет спустя, а основные королевские статьи дохода равнялись всего-навсего 5 тысячам в год. Другие источники дохода увеличивали ежегодный бюджет Генриха до 33 тысяч фунтов, а этого явно недоставало на то, чтобы одновременно и жить, и платить долги. Поэтому долги все росли и росли, а платежеспособность короны все уменьшалась и уменьшалась. До сих пор правительство полагалось на ссуды, даваемые итальянскими купцами и банкирами, но даже они теперь, видя печальное состояние национальных финансов, опасались ссужать английскому двору деньги и за десятилетие между 1450 и 1460 годом в общей сложности дали взаймы короне всего тысячу фунтов. К тому же парламент отказывался проголосовать за повышение налогов, которое позволило бы заплатить долги короны или профинансировать войну во Франции, по-прежнему остававшуюся главной бездонной пропастью в экономике. Даже королевская челядь подолгу не получала жалованья и вынуждена была ходатайствовать перед парламентом о его выплате.

Под влиянием придворной партии Генрих VI раздавал королевские земли и поместья в беспрецедентных масштабах и тем самым утратил доходы в виде ренты и налоговых сборов, которые мог бы получать от этих земельных угодий. Кроме того, он осыпал деньгами Итон и Кингз-колледж, и парламент критиковал его за такую расточительность. Придворная партия, представители которой главным образом и выигрывали от щедрости Генриха, разоряли страну, вытягивая из нее все до последнего пенса, и решительно сопротивлялись всем попыткам парламента принять акты о возвращении, которые лишили бы их неправедно нажитого имущества. Поэтому было крайне маловероятно, что корона сможет решить свои финансовые проблемы в обозримом будущем.

Жители Англии в целом были едины в своем желании политической стабильности, твердого правления и восстановления закона и порядка. Они отдавали себе отчет в том, что придворная партия манипулирует исполнением законов в пользу отдельных своих членов и их свит и что она настолько подчинила себе короля и совет, что надежды на появление какой-то энергичной и деятельной оппозиции почти не осталось. Анонимный автор «Английской хроники» писал: «В ту пору, да и задолго до сего, Англией правили вероломные, коварные советники, по каковой причине население чрезвычайно обеднело и обнищало, а простой народ, страдающий под бременем непомерных налогов и всевозможных притеснений, не мог жить трудами рук своих, будь то ремесло или землепашество, и потому затаил злобу на тех, кто стоял у кормила власти».

Богатые и влиятельные лондонские купцы громче всех возмущались воцарившимся по всей стране хаосом и особенно жаждали возвращения твердой, стабильной власти, которая позволила бы восстановить экономику. Естественно, они сочувствовали тем, кто находился в оппозиции к придворной партии, а впоследствии стали поддерживать Йорка в его борьбе с этой группировкой.

Кроме того, люди с ужасом смотрели на происходящее во Франции. В начале 1450 года из Нормандии начали прибывать английские войска, бежавшие перед наступлением победоносной армии Карла VII. Маленькими группами, «несчастные и оборванные», брели они по дорогам, что вели из расположенных вдоль Ла-Манша портов, по пути прося милостыню и воруя. Сколь бы жалкими они ни казались, сколь бы ни страдали от голода, некоторые из них умудрились навести ужас на поселян; нескольких арестовали и повесили. Другие своим обликом поразили народ, и без того униженный поражением и разъяренный, и это лишь усугубило его ненависть к правительству.

Тем временем в отдельных частях Уэльса стали множиться беспорядки, превратившиеся в еще одну проблему для властей предержащих. Валлийцы в этих местностях страдали либо от нерадивого правления лордов, живущих вне своих имений, либо от эксплуатации лордами алчными и хищными вроде Уильяма Герберта из Реглана. Герберт был управляющим Йорка в поместье Аск в Юго-Восточном Уэльсе и отличался честолюбием, тягой к стяжательству и абсолютной беспринципностью. Хронисты того времени отзывались о нем сплошь отрицательно: летописец Глостерского аббатства называл его «жестоким извергом, готовым на всякое преступление», тогда как автор «Краткой латинской хроники» описывал его как «великого угнетателя и разорителя священников и многих других лиц, творившего подобные бесчинства на протяжении долгих лет». Герберт был отнюдь не единственным притеснителем валлийцев: местный уроженец Гриффит ап Николас нарушал законы и извращал самый принцип королевской власти с катастрофическими последствиями.

Проблема заключалась в том, что применить эту власть Генрих VI был не в силах. Он пытался сохранить расположение подданных, часто отправляясь во главе своей свиты в путешествие по стране, однако это не давало им забыть о дурном правлении и коррупции, практикуемой придворной партией. К тому же было совершенно очевидно, что Генрих не умеет подчинить себе владетельных вельмож, и это, вкупе с утратой Англией завоеванных земель во Франции, породило всеобщее неверие в способность Генриха достойно править страной. Поэтому верность англичан дому Ланкастеров испытывалась на прочность, хотя лишь немногие осмеливались открыто критиковать короля. В июле 1450 года двоих саффолкских фермеров арестовали за «лживые утверждения, будто король слаб разумом от природы и надобно возвести на трон другого короля, ибо нынешний не в силах управлять страной». Именно так и было, но такая честность безжалостно каралась. Тот факт, что подобные возмущенные, негодующие голоса раздавались лишь изредка, свидетельствует о благоговении народа перед Генрихом VI. Вся тяжесть публичной критики обрушивалась не на монарха, а на придворную партию.

При нерешительном короле, при совете, авторитет которого был основательно подорван, и расколотом парламенте, центральное правительство отличалось слабостью, неэффективностью и неспособностью контролировать аристократию, главным назначением которой было вести войну. Нельзя сказать, чтобы парламент и совет вовсе перестали выполнять свои функции, однако то правление, которое они могли обеспечить, решительно не в силах было совладать с захлестывающей страну волной беспорядков и несправедливости. К пятидесятым годам XV века стали поговаривать, что

королевство английское погрязло в беззаконии и бесправии из-за дурного оным управления, ибо король простоват и бесхитростен и во всем подчиняется воле своего алчного совета, да и долгов накопилось у него более, чем все его совокупное состояние. Задолженности его росли с каждым днем, и он не платил их. Деньги же, получаемые от уплаты народом налогов, тратились на пустые безделицы, ибо король не содержал двор и не вел войны.

Убийство Саффолка привело в ярость многих сторонников короля, в том числе Уильяма Кромера, шерифа Кента, и лорда Сэя, жестокого и корыстолюбивого лорда – верховного казначея Англии. Оба они были убеждены, что в убийстве Саффолка замешаны жители Кента, и теперь по Кенту распространились слухи, будто эти лорды поклялись вырезать в графстве всех от мала до велика, превратив его в оленьи угодья. Кент относился к числу местностей, где легче всего было поднять мятеж, поскольку его прибрежные территории неоднократно подвергались нападениям французских пиратов, а упадок торговли отрицательно сказался на его портах. Эти самые порты и ведущие из них дороги также стали свидетелями возвращения из Франции нескончаемой череды оборванных, ожесточенных солдат, воплощения английского позора.

24 мая 1450 года, спустя три недели после смерти Саффолка, по всей стране отмечали Троицу и Духов день, и в Кенте, как обычно, люди собрались на празднество. Однако это собрание весьма и весьма отличалось от прежних, ибо оно служило сигналом для политического протеста и в конечном счете восстания, подготовленного умными и проницательными людьми, которые чутко уловили охватившую всю страну ненависть к коррумпированным придворным чиновникам и вельможам придворной партии, злоупотреблявшим властью. Многие небольшие городки и деревни в кентской части английской области Уилд вооружили и снарядили всех способных сражаться мужчин, и в этот день констебли графства вызвали сотни людей в Эшфорд, где они образовали вооруженный отряд и двинулись на Лондон. Один из их предводителей, Джек Кейд, стал подстрекать своих земляков к мятежу, публично объявив, что королева намерена отомстить за своего любовника Саффолка, сровняв с землей дома кентских крестьян и фермеров.

Так начался мятеж, впоследствии названный восстанием Джека Кейда, хорошо спланированный и организованный, представлявший серьезную угрозу для правительства. Когда весть о нем достигла Лондона, король и двор пребывали в Лестере, где проходило заседание парламента. Тем самым Генриху посчастливилось иметь при себе своих лордов с их свитами, и он без труда собрал большое войско, тотчас же двинувшееся на столицу. Он даже, раз в кои-то веки, облачился в доспехи, и при виде того, как он едет по улицам Лондона во главе своих отрядов, горожане приободрялись и обретали присутствие духа.

Джек Кейд был преуспевающим джентльменом, которого Бенет описывает как «человека очень храброго, хитроумного и коварного»: жители Кента избрали его своим предводителем, поскольку он имел высокий статус и пользовался большим авторитетом среди своих земляков. В выданном впоследствии ордере на арест Кейда говорится, что он родился в Ирландии и служил в свите некоего сассекского рыцаря. Затем Кейд, как значится в ордере, якобы жестоко убил беременную женщину, но подобное ничем не подтвержденное обвинение, возможно, было выдвинуто для того, чтобы представить Кейда злодеем и преступником, тем самым опорочив его в глазах сочувствующих. Судя по тому, что он обнаружил военный талант и сделался лидером восставших, он явно участвовал в каких-то боевых действиях во Франции, а самое главное, был строгим командиром, контролировавшим своих людей, запрещавшим мародерство и казнившим через повешение тех, кто ослушался его приказов.

Кейд взывал к воображению простых людей, придумывая себе броские прозвища, не лишенные, впрочем, некоей политической значимости. Для начала он избрал себе псевдоним доктор Эйлмер, представляясь словно бы духовным лицом, а затем принялся величать себя «Джон-мщу-за-всех». После того он, демонстрируя поведение куда более вызывающее, стал называть себя Джоном Мортимером, чтобы подчеркнуть свою симпатию к герцогу Йорку и другим оппонентам правительства. Используя имя Мортимер в качестве боевого клича, сзывающего под его знамена сторонников, Кейд напоминал народу, что существует альтернатива нынешнему режиму и что дом Ланкастеров в свое время узурпировал трон, отстранив от власти истинных наследников Ричарда II. Кроме того, его псевдоним указывал на символическое родство с Йорком, хотя многие современники Кейда считали его родственником Йорка в буквальном смысле.

Кейд огласил манифест, в котором перечислялись жалобы на правительство, вполне разделяемые большинством членов парламента и несколькими вельможами, а также народом Англии в целом. Среди них упоминались отторжение коронных земель, введение непосильных налогов, финансовое состояние королевства, разгул взяточничества и коррупции при назначении правительственных чиновников местного уровня, извращение правосудия королевскими фаворитами, фальсификация парламентских выборов, утрата Англией земель во Франции, продажность придворной партии, оскорбления, нанесенные Йорку, и неспособность правительства победить пиратство в прибрежных графствах Англии. Кроме того, в манифесте содержались и жалобы на таких конкретных лиц, как бывшие сторонники Саффолка Томас Дэниел и Джон Тревельян, секретарь королевы Уильям Бут, шериф Кромер и лорд Сэй.

Кейд потребовал, чтобы король для искоренения всех этих зол вернул короне все земли, что раздал фаворитам, и изгнал из совета приверженцев Саффолка, а также провел радикальные реформы судебной системы и отменил ограничения на размер оплаты труда. Предполагалось снизить траты правительства и провести расследование, не явились ли поражения Англии во Франции результатом измены. И наконец, следовало предать суду убийц Глостера: многие еще полагали, что герцог умер не своей смертью. Едва ли можно было счесть эти требования революционными, более того, они выглядели вполне разумными и умеренными, а мишенью недовольства был избран в первую очередь не король, а коррумпированные чиновники.

К тому же нельзя сказать, что Кейда поддерживала одна только чернь вроде крестьян. Это было не второе крестьянское восстание вроде того, что возглавил Уот Тайлер, а возмущение довольно образованных, практичных людей, которые хорошо представляли себе, чего могут достичь, а чего нет. Они верили, что дело их правое, и считали себя не столько мятежниками, сколько протестующими и борцами за справедливость, прибегающими к мирным средствам. Некоторые из них поддерживали Йорка. Лишь немногие испытали особую материальную нужду: сельское хозяйство в Кенте не приходило в упадок, а кентским сельскохозяйственным рабочим в последнее время повысили оплату. Список помилований, дарованных после восстания, свидетельствует, что войско Кейда, численность которого Бенет оценивает в 5 тысяч человек, включало в себя представителей всех классов общества, например одного рыцаря, сражавшегося некогда при Азенкуре, семьдесят четыре джентльмена, троих шерифов, двоих членов парламента, восемнадцать сквайров и множество местных чиновников, моряков, священников, торговцев и йоменов-фермеров. В большинстве они происходили из юго-восточных графств, однако их устремления и интересы разделяли жители всех областей королевства.

Генрих VI пришел к выводу, что восстание Кейда задумал и вдохновил Йорк и что он подстрекал жителей Кента к мятежу с безопасного расстояния, находясь в Дублине. Соответственно, он уверился, что главной целью восставших было возвести Йорка на трон. Поскольку критика Йорка в адрес нынешнего режима ни для кого не была секретом, неудивительно, что Генрих связал его с мятежом, однако не существует никаких тогдашних свидетельств, что Йорк или кто-либо из его свиты как-то был замешан в восстании Кейда. Впрочем, Йорк, несомненно, хотел, чтобы его друзья в Англии постоянно информировали его о ходе восстания; в конце концов, Кейд требовал, чтобы Йорка вернули из ссылки и позволили ему занять его законное место в совете и при дворе.

В начале июня облаченный в алые одежды Кейд повел свою дисциплинированную армию на Блэкхит, где и стал лагерем, как если бы готовился к войне. Король, на ту пору остановившийся в монастыре Святого Иоанна в Кларкенуэлле, прислал своих представителей на переговоры с Кейдом, который, в свою очередь, вручил им копию манифеста. Генрих затем передал манифест совету, члены которого не раздумывая отклонили все перечисленные там требования. Тем временем лондонцы готовились к обороне, устанавливали пушки по берегам Темзы и перегораживали реку баржами. Королевское войско, насчитывавшее 20 тысяч человек, разбило лагерь в Кларкенуэлл-Филдс, за городскими стенами.

Король повелел мятежникам разойтись по домам. Полагая, что король бросит на них войска, и зная, что им не выстоять в бою, Кейд приказал отступить в кентский Севеноукс. Там он принялся ждать подкреплений из Сассекса. Придворная партия отдавала себе отчет в том, что король имеет преимущество перед восставшими, но Генрих не хотел нападать на собственных подданных. Тем не менее его советники убедили его поступить именно так: одного присутствия монарха во главе войска и вида королевского штандарта, развевающегося на ветру, будет-де довольно, чтобы рассеять силы противников и усмирить даже самых закоренелых мятежников.

Пока Генрих готовился возглавить свое войско и преследовать врага, кто-то – возможно, королева, столь опасавшаяся за жизнь супруга, что отказывалась от него отойти, – убедил Генриха поделить свою армию на две части: одна половина осталась с ним в Блэкхите, а вторая, под командованием сэра Хамфри Стаффорда и его брата Уильяма, двинулась на Севеноукс, где произошла кровавая стычка, длившаяся два часа. Восставшие понесли тяжелые потери, но сумели разбить королевское войско. Братья Стаффорд были убиты, а те их соратники, кого не постигла их судьба, в панике бежали.

Когда весть о разгроме достигла Блэкхита, королевские солдаты взбунтовались, объявив себя сторонниками Кейда, и принялись творить бесчинства по всему Лондону, жечь и грабить дома тех, кто поддерживал придворную партию, и выкрикивать, что жаждут разделаться со злодеями – коварными советниками короля. Этого король уже не мог выдержать и, уступая мольбам Маргариты, бежал в Гринвич. Королева хотела, чтобы их сопровождал лорд Сэй, но тот отказался, зная, что мятежники вполне могут броситься за ним в погоню, подвергнув опасности монаршую чету.

Утром деморализованные приближенные Генриха попытались собрать остатки его войска на пустоши в Блэкхите, но пришли в ужас, когда один солдат закричал: «Уничтожим изменников, окруживших короля!» Раздались другие голоса, требующие казни лорда Сэя, Томаса Дэниела и других членов придворной партии. Король повелел арестовать лорда Сэя и шерифа Кромера и заточить их, соответственно, в Тауэр и в тюрьму Флит, скорее ради их собственной безопасности, чем ради угождения мятежникам. Тем временем архиепископ Кентерберийский и большая часть совета благоразумно укрылись в Тауэре, находившемся в руках назначенного королем коменданта лорда Скейлса.

Король издал прокламацию, провозглашавшую, что все изменники будут арестованы, и назначил комиссию, членам которой вменялось в обязанность предать суду вымогателей, коррумпированных советников и чиновников, обвинявшихся во всевозможных злодеяниях Джеком Кейдом и его товарищами из Кента. Однако, по словам Бенета, «Кейд и его товарищи из Кента не были удовлетворены». 25 июня король покинул Лондон и направился в Кенилворт, предоставив разрешить этот кризис испуганному и бессильному совету, возглавляемому архиепископами Кемпом и Уэйнфлитом. Его уход снова открыл Кейду дорогу на Лондон.

К этому времени вся Юго-Восточная Англия была охвачена волнениями. Люди прибывали в столицу толпами, стекаясь под знамена Кейда из Эссекса, Сассекса и Суррея. Вдохновленные его полководческим и лидерским талантом, они были уверены, что он приведет их к победе. Почти все они сохраняли верность королю, полагая, что всему виной его некомпетентные и лживые советники, с которыми мятежники теперь вознамерились расквитаться. Королевское правительство в буквальном смысле слова оказалось парализовано; совет был беспомощен и не способен дать отпор Кейду. Одновременно вспыхнули восстания в Уилтшире и на острове Уайт, где ярость толпы обрушилась на чиновников ланкастерской администрации.

29 июня, прежде чем лондонцы догадались, что происходит, мятежное войско вернулось в приподнятом расположении духа, значительно возросшее за счет дезертиров из королевской армии, и быстро заняло Блэкхит. Кейд теперь напоминал лорда, облаченный в бригандину, подобие латного жилета, укрепленного металлическими пластинами и усыпанного золочеными гвоздями, и красивый шлем. На сапогах его блестели шпоры, снятые с убитого сэра Хамфри Стаффорда.

В тот же день в алтаре Эдингтонской церкви, что в Уилтшире, епископ Уильям Эскью собирался отслужить мессу. Эскью, близкий друг Саффолка, в свое время совершил обряд венчания короля и королевы, однако молва возлагала на него вину за отсутствие у королевской четы наследника, поскольку было хорошо известно, что, будучи монаршим исповедником, он наказывал Генриху как можно дольше воздерживаться от исполнения супружеского долга. Однако в иных отношениях Эскью показал себя весьма светским епископом: он старался проводить минимум времени в своей епархии и максимум при дворе, где скорее можно было ожидать наград и почестей и где он был одним из главных членов придворной партии. Он заслужил дурную славу своим стяжательством и потому был «нелюбим» простым народом.

На самом деле оказалось, что Эскью был нелюбим настолько, что, когда он отвернулся к алтарю, его паства в ярости набросилась на него и выволокла из церкви на близлежащий холм. Там, охваченные безумной жаждой насилия, прихожане зарубили епископа. Затем убийцы донага раздели его труп и разорвали в клочья его окровавленную рубаху. Впоследствии они принялись «похваляться своим злодеянием» и расхитили все имущество епископа, какое только смогли унести.

Это убийство почти наверняка стало результатом клеветнической кампании по очернению, которую провели агенты мятежников, присланные раздуть пламя недовольства среди жителей юго-восточных графств. Судья Гаскойн придерживался мнения, что Эскью убили оттого, что, «будучи исповедником Генриха VI, он не пытался наставить на путь истинный королевское окружение, искоренив его пороки, и не удалился от короля, поняв, что не сможет этого сделать». Его убийство сделалось зловещим свидетельством настроения, в котором пребывал народ, а с епископами Личфилда и Нориджа в это время также угрожала расправиться разъяренная толпа.

1 июля войско мятежников достигло суррейского берега Темзы, и Кейд, по-прежнему величавший себя Джоном Мортимером, поселился в трактире «Белая лань» в Саутварке, сделав его своим главным штабом. Одновременно восставшие из Эссекса собирались в отряды за пределами старинных оборонительных стен Олдгейта. Многие лондонцы, не только бедняки, но и ряд олдерменов, несколько богатых купцов, в том числе и те, что финансировали Кейда, поддержали требования мятежников и склонялись к мысли, что надобно открыть перед ними ворота. Лорд-мэр поспешно обсудил со своими олдерменами, нужно ли так поступить, и только один, Роберт Хорн, стал возражать, вызвав такое негодование, что лорд-мэр приказал заточить его в темницу ради его же безопасности.

Ближе к вечеру, 2 июля, была опущена противоположная, подъемная, часть Лондонского моста, и Джек Кейд с отрядом своих приверженцев прошел по ней, на мгновение остановившись для того, чтобы мечом перерубить поддерживающие ее веревки. Он явился как завоеватель, в кафтане из синего бархата под бригандиной, щеголяя в шлеме и шпорах рыцаря, надеть которые не имел права. В руках он держал щит, усыпанный золочеными гвоздями, и обнаженный меч, а сопровождавший его оруженосец нес меч, подобный тому, что служит церемониальной королевской регалией.

Когда Кейд вступил в пределы Лондона, ему преподнесли ключи от города, и многие из толпы зевак с восторгом кинулись к нему, желая влиться в его войско. Потом он повел свой отряд по Кэннон-стрит на Кэндлуик-стрит к Лондонскому камню[28]. Слегка притронувшись к нему мечом, он воскликнул: «Отныне Мортимер – повелитель этого города!» Потом он отобедал с чиновниками городской администрации, причем ему, словно лорду, прислуживал за столом и нарезал мясо джентльмен. Ночью он вернулся в Саутварк, но некоторые из его людей остались в Лондоне и принялись терроризировать местное население, всячески ему угрожая.

На следующее утро, в одиннадцать часов, Кейд, по словам Бенета, «снова прибыл в Лондон и проскакал по его улицам, размахивая обнаженным мечом». Он был облачен в тот же синий бархатный кафтан, соболью накидку и соломенную шляпу. На сей раз его сопровождало куда более многочисленное войско, и его люди настроены были бесчинствовать и зверствовать. Они решили во что бы то ни стало отомстить обидчикам, видя таковых в лорде Сэе и шерифе Кромере; до них мятежники и жаждали добраться. Кейд направился в тюрьму Флит, а отряд, состоящий из его сторонников, двинулся на Тауэр, где лорд Скейлс уступил их требованиям и выдал им лорда Сэя, которого без всяких церемоний поволокли в Гилдхолл. Там он и еще двадцать человек, задержанных Кейдом и его людьми в ходе облавы, предстали перед судьями по обвинению в измене и вымогательстве. Лорд Сэй надменно потребовал, чтобы его судили равные ему по положению, на что-де он имеет право в силу своей знатности, однако, как пишет Бенет, «простые люди, услышав это, пожелали казнить его тут же, на месте, перед судьями». Спешно призвали священника, дали ему «исповедаться, и после того младшие чиновники и жители Кента отвели его к Чипсайдскому общественному колодцу, где тотчас же и обезглавили». Тем временем Кромера через Олдгейтские ворота вывели за пределы Лондона в Майл-Энд, где он принял такую же смерть.

Кейд повелел воздеть их головы на копья и приказал раздеть донага тело Сэя; затем, связав вместе лодыжки, тело его привязали к лошади и повлекли, окровавленное, с раскинутыми руками, по улицам города, а мятежники шли следом, неся с собою свои страшные трофеи. У Олдгейта их восторженно приветствовали пришедшие из Эссекса, и те, кто держал отрубленные головы, под взрывы грубого хохота заставили их «поцеловаться». Затем Кейд приказал выставить головы на Лондонском мосту, как обыкновенно делалось с казненными изменниками, а тело Сэя отвезти в госпиталь Святого Фомы в Саутварке и там похоронить.

Многие из людей Кейда к этому времени отказались ему подчиняться и творили всевозможные бесчинства в городе. Сам он, непомерно возгордившись своей победой, уже не пытался призвать их к порядку; более того, он разрешил своим землякам из Кента разгромить и разграбить дом богатого олдермена Филипа Мэлпаса, хотя тот был предупрежден и сумел спастись и унести все самое ценное в безопасное место. Сам Кейд, присоединившись к мародерам, захватил некоторые драгоценности, оставленные в залог Мэлпасу Йорком; впоследствии он бросил их; их нашли и вернули олдермену.

Многие сторонники Кейда – честные, уважаемые люди, не принимавшие участия ни в убийствах, ни в грабежах, – пришли в ужас, увидев, как их предводитель унизился до воровства. В этот миг он в значительной мере утратил свое доброе имя: он более не мог выступать как защитник справедливости. По словам Бенета, «увидев, что Кейд нарушает обещания, данные им в его прокламации, лондонцы восстали против него».

Теперь Кейд отчаянно нуждался в средствах, ведь ему нечем было платить денежное довольствие своим людям. Он просил у живущих в Лондоне иноземных купцов оружия и денег, но те ему отказали. Теперь, нарушив собственный кодекс чести, он не мог удержать своих сторонников от грабежа и воровства. В отчаянии он вынудил мастера Кёртиса, городского купца, в доме которого в тот день обедал, дать ему некоторую сумму, но было уже слишком поздно. Как только его войско возвратилось в свой лагерь в Саутварке, лорд-мэр и олдермены встретились с лордом Скейлсом, чтобы обсудить, как не позволить Кейду и его сброду вернуться в город.

На следующий день, около десяти часов вечера, солдаты Тауэрского гарнизона под предводительством капитана Мэтью Гафа тайно пробрались к Лондонскому мосту. Попытавшись войти в город, люди Кейда столкнулись с серьезным сопротивлением. Началась яростная битва, продлившаяся до восьми утра.

Лондонский мост был возведен не для того, чтобы служить полем боя. По обеим его сторонам теснились дома, лавки и даже часовня, а проезд между ними составлял в ширину всего восемь футов. Здесь напор и давка, создаваемая сражающимися, имели поистине ужасающие последствия. Горожане кричали в страхе, дома сотрясались до основания, а матери, прижимающие к груди младенцев, в панике бросались в реку. Гаф был убит, но, даже несмотря на это, Кейд осознал, что мятежников оттесняют, и отдал приказ поджечь подъемный мост. Это отрезало гарнизон Тауэра от его людей, и Кейд наконец отступил на суррейский берег. Были убиты сорок два лондонца и двести кентцев, причем некоторых столкнули с моста, и они утонули в Темзе.

Скейлс, приказав закрыть ворота Лондона, все же опасался следующих шагов Кейда и потому, следуя совету королевы и некоторых епископов, послал кардинала Кемпа на переговоры с ним. От имени правительства Кемп был уполномочен пообещать Кейду и его людям «грамоты о помиловании», если они сложат оружие и разойдутся по домам. Кейд согласился, при условии что будут выполнены его требования, перечисленные в манифесте. Кемп заверил его, что правительство так и поступит, и пообещал, что королевская комиссия рассмотрит все жалобы.

Правительственные писцы взялись за дело, поспешно составляя обещанные помилования; Кейду оно было выдано на имя Джона Мортимера. После этого большинство мятежников рассеялись и разбрелись по домам, но Кейд сказал оставшимся с ним людям, что они не одержат победу до тех пор, пока парламент не согласится с их требованиями. 8 июля он с небольшим отрядом отступил в Рочестер, проплыв по Темзе на целой флотилии барок, нагруженных ворованным добром. На следующий день он предпринял неудачную попытку осадить замок Квинборо на острове Шеппи. Теперь его выслеживали шериф Эссекса и многие другие, а 10 июля он был публично объявлен изменником и за его поимку была обещана тысяча марок. Помилование, дарованное ему в Саутварке, было отозвано под тем предлогом, что оно-де пожаловано Джону Мортимеру, а не Джеку Кейду.

Многие сторонники Кейда покинули его, а власти преследовали его по пятам. Он бежал в Сассекс, южнее Льюиса, и там скрылся в окрестных лесах, а оттуда в Хитфилд, где спрятался в каком-то саду. Однако здесь его окружили вооруженные люди, возглавляемые Александром Айденом, шерифом Кента. Он храбро защищался, но вскоре был побежден и смертельно ранен самим шерифом. Сломленного и окровавленного, его повлекли с места схватки в Лондон, однако он умер по дороге, обманув палача. Его тело раздели донага и отвезли в Лондон на телеге, но совет явно усомнился, а точно ли арестовали и убили нужного человека, и согласился с тем, что этой действительно Кейд, только когда его тело опознала жена трактирщика – владельца «Белой лани» из Саутварка. После этого голову его отрубили и сварили в кипятке, а череп воздели на кол над подъемной частью Лондонского моста, обратив его в сторону Кента, дабы он служил предостережением всем будущим мятежникам. Тело четвертовали, и фрагменты его выставили на всеобщее обозрение в нелояльных королю местностях. Шериф Айден получил в награду значительную пожизненную ренту и был назначен комендантом Рочестерского замка. Бенет говорит, что Кейд был осужден «не по закону, а по желанию короля».

Действительно, Генрих жаждал мести. 10 июля король и королева вернулись в Лондон, но лишь после того, как совет восстановил в столице порядок. Генрих лично председательствовал на судах над другими мятежниками, захваченными властями в Кенте, и лично выносил каждому смертный приговор. Восемь восставших были казнены в Кентербери, двадцать шесть – в Рочестере, причем король присутствовал всякий раз, когда палач снимал, по выражению современников, «урожай голов».

Восстание не добилось своих целей. Королевская комиссия была распущена, и никакие изменения не предприняты; всем по-прежнему распоряжалась придворная партия. Впрочем, возмущение Кейда совершенно отчетливо показало неспособность короля и совета успешно справляться с подобными кризисными ситуациями. Королю полагалось вести в бой войска, защищать народ и добиваться соблюдения законов, однако этот король бежал, а правительство королевства в его отсутствие едва ли не пало. К тому же восстание Кейда с пугающей очевидностью продемонстрировало, как легко мятежники заняли столицу.

Восстание Кейда не послужило сигналом для начала войн Алой и Белой розы и не явилось их частью, но недовольство, вызванное его поражением, несомненно, так или иначе приблизило их. Те же жалобы и требования, что сформулировал Джек Кейд, совсем скоро огласит Ричард, герцог Йоркский. Поэтому восстание можно расценивать как прелюдию к войнам; оно, безусловно, стало самым серьезным кризисом, с которым пока пришлось столкнуться Генриху.

11. «Большие расхождения между Йорками и Ланкастерами»

В о Франции складывалась тяжелая ситуация. В июле 1450 года Сомерсет официально передал город Кан французам вместе со всей артиллерией. Большинство англичан сочли это ненужным и позорным поступком, однако Сомерсет осознавал безнадежность дальнейшей борьбы и отдавал себе отчет в том, что пушки во Франции ему больше не пригодятся. 1 августа он приехал в Лондон в сопровождении «толп несчастных солдат».

Йорк, узнав о том, что Сомерсет сдался, заключил, как и многие другие, что это некомпетентность герцога как главнокомандующего привела к утрате столь большой части Нормандии, и потребовал, чтобы его соперника арестовали по обвинению в государственной измене. Генрих неохотно принял сторону своего «дорогого кузена» и созвал парламент, но Сомерсет, осведомленный о том, что против него готовится, взмолился о заступничестве перед королевой, и та, проявив сочувствие, пообещала, что не позволит предъявить ему никаких обвинений. Генрих исполнил желание супруги и зашел даже столь далеко, что вознаградил Сомерсета за службу во Франции: вместо того чтобы оказаться в Тауэре, герцог был назначен лордом – верховным констеблем Англии и возвращен в совет. Враги Маргариты, не теряя времени, принялись распускать слухи, будто она изменяет королю с Сомерсетом.

Положение не улучшили вести из Франции. 15 августа небольшое английское войско, возглавляемое сэром Томасом Кириеллом, потерпело сокрушительное поражение от французов при Форминьи; вскоре всей Нормандии предстояло перейти под власть Карла VII. К концу августа последние английские гарнизоны сдались завоевателю, и французы вернули себе герцогство. Из всех французских владений у Англии теперь оставались только Кале, захваченный Эдуардом III в 1347 году, и герцогство Аквитанское, присоединенное к землям английской короны в XII веке, когда Генрих II сочетался браком с Элеонорой Аквитанской. Аквитания имела для Англии первостепенную экономическую важность, поскольку Бордо был центром виноторговли, на которой разбогатели многие лондонские купцы на протяжении столетий.

«Шербур потерян, – сетовал один из корреспондентов Пастонов, – а в Нормандии у нас не осталось и фута земли». Утрата Нормандии ознаменовала конец английского господства во Франции и двойной монархии, хотя английские правители будут величать себя королями и королевами Франции вплоть до царствования Георга III. Утрата заморских земель рассматривалась как позорное, унизительное поражение, совершенно недопустимое и навеки запятнавшее честь Англии; более того, она роковым образом подорвала доверие к правительству, политика которого привела к этому разгрому.

Вести о приеме, оказанном Сомерсету в Англии, чрезвычайно разгневали Йорка, а узнав о всеобщем недовольстве и ропоте англичан, он быстро принял решение вернуться из Дублина на родину, чтобы упрочить свое положение и наконец добиться той власти и влияния, в которых ему так долго отказывали. Он получал тревожные новости о том, что придворная партия намеревается предъявить ему обвинения в государственной измене, и, не испросив у короля разрешения покинуть свой пост, приплыл на корабле в Уэльс, а оттуда поскакал в Ладлоу. Там, после того как к нему присоединились лорд Дадли и епископ Глостерский, он, не теряя времени, собрал войско численностью в четыре тысячи человек и двинулся на Лондон. Его возвращение вызвало сенсацию. Многие приветствовали Йорка, его ряды быстро пополнялись все новыми и новыми сторонниками, и Бенет говорит даже, что к тому времени, как он достиг Лондона, его войско увеличилось до пятидесяти тысяч: цифра эта наверняка преувеличена, но дает некоторое представление о силе общественного чувства.

Одним из тех, кто получил от Йорка приглашение к нему присоединиться, был сэр Томас Трэшем, спикер парламента последнего созыва. Трэшем тотчас же выехал из своего нортгемптонширского имения Сайвелл, но по пути попал в засаду и был убит бандой головорезов. На следствии по делу об убийстве, проводимом коронером, присяжных стали запугивать те же головорезы и даже угрожали убить их, пока они не вынесли вердикт «самоубийство». Эта банда внушила всем такой страх, что никто не осмелился арестовать ее.

Именно от таких вопиющих нарушений закона, как это, Йорк должен был избавить Англию, по мнению простого народа. Несмотря на главенствующую политическую роль Сомерсета, Йорк обладал властью над более обширными землями, а потому наверняка располагал достаточными средствами, чтобы победить врагов. Все, кто пострадал от алчности и продажности придворной партии, приветствовали герцога как спасителя, явившегося избавить Англию от политической анархии, а придворная группировка и королева видели в возвращении Йорка бо`льшую угрозу, чем утрата Нормандии.

Узнав, что Йорк движется на Лондон, совет послал вооруженный отряд задержать его, но Йорк успешно избежал ареста. 29 сентября 1450 года он прибыл в Вестминстер и явился во дворец, требуя аудиенции у короля. Генрих затворился у себя, но Йорк принялся колотить в дверь святая святых, его внутренних покоев, пока оцепеневший от ужаса Генрих не согласился впустить его и «милостиво» не принял. Йорк заверил его в своей безусловной преданности, но затем перешел в нападение, убеждая короля провести ряд реформ и жалуясь на повсеместное нарушение законов. Кроме того, он стал настаивать, чтобы Генрих распустил коррумпированных советников и созвал парламент для расследования злоупотреблений, чинимых правительством, а также соглашался принимать его самого для обсуждения государственных дел. Генрих отвечал, что назначит особую комиссию для рассмотрения его предложений, но ничего подобного делать не собирался.

Беседа Йорка с королем проходила в такой манере, что, согласно письмам Пастонов, «весь королевский двор до сих пор не опомнился от ужаса, а милорд высказал множество желаний из тех, что лелеет и простой народ, и настаивал на исправлении законов, а также требовал поместить всех, против кого выдвинуты обвинения, под арест или пока оставить на свободе под поручительство или под залог, а потом предать суду».

Йорка, что вполне входило в его намерения, приветствовали как поборника доброго правления и государственного деятеля, который восстановит честь Англии и избавит короля от продажных, бессовестных советников. Он уже пользовался значительной поддержкой простого народа, а теперь обнаружил, что к нему присоединяется оппозиция, то есть знать и дворяне, пострадавшие или попавшие в опалу при нынешнем режиме; одним из таких представителей оппозиции был герцог Норфолкский, его верный друг и сторонник. Некоторые приходили к Йорку с жалобами на запугивание, устрашение и угрозы, исходившие от бывших приближенных Саффолка, Тадденхема и Хейдона в Восточной Англии, и «обличали их, и называли вымогателями и кровопийцами, и умоляли милорда строго покарать их».

Знаменательно, что в это время Йорк нисколько не настаивал на своем праве на престол. Вместо этого он выступил с намерением возглавить оппозиционную партию и тем самым реформировать правительство и обрести совещательную власть, хотя королева и многие вельможи подозревали его в куда более низменных побуждениях и отвечали ему враждебностью. Однако наивысшей целью, которой в то время стремился достичь Йорк, было признание предполагаемым престолонаследником, ибо его, несомненно, беспокоило, что Сомерсета могут избрать наследником вместо него.

30 сентября Йорк передал королю два ходатайства. В одном перечислялись его личные жалобы, и задумано оно было явно как попытка предупредить объявление вне закона. В этом ходатайстве Йорк выдвигал требование назначить его предполагаемым наследником, просил выплатить ему 30 тысяч фунтов, до сих пор не возвращенных ему казной (8 тысяч, часть изначального долга в размере 38 тысяч, ему уже вернули) и сетовал на то, что он не включен в состав королевского совета. В другом ходатайстве содержался перечень жалоб, отражавший озабоченность англичан в целом. Повторив список злоупотреблений, точно сформулированных в манифесте Кейда, и отождествив себя со страданиями, понесенными подданными короля, Йорк открыто совершал успешную попытку добиться всеобщей поддержки и публичной симпатии. Бросив вызов королю, он удалился в свое имение Фозерингей и стал дожидаться там ответа Генриха.

Выдвинутые Йорком требования личного признания и реформ, вкупе с унижением от утраты Нормандии, наконец пробудили Генриха, заставив осознать, что ему придется умиротворить кузена, дабы сохранить его верность; соответственно, он наконец включил Йорка в состав заново сформированного «представительного и внушающего почтение» совета. Однако одновременно Генрих прибегнул к уловке: он объяснил герцогу, что не может действовать, руководствуясь мнениями и указаниями только одного человека, – несмотря на то что он всецело подчинялся прежде Саффолку, а ныне – Сомерсету, – и что это совет будет обсуждать выдвинутые Йорком проекты реформ и претворять их в жизнь так, как сочтет нужным. Иными словами, Йорк наконец получал право голоса и мог высказываться по политическим вопросам, но никто не гарантировал, что его мнение будет учитываться.

К тому же ситуация осложнялась тем, что теперь на английской земле находились оба заклятых врага, и Йорк, и Сомерсет, а это в любой момент грозило катастрофой. Йорк вскоре обнаружил, что отныне он пользуется большой поддержкой палаты общин парламента и простого народа в целом, но весьма малой – других членов совета и палаты лордов, поскольку все они негодуют на его горделивость и высокомерие.

6 ноября Генрих VI открыл сессию парламента в Вестминстере. Йорк употребил свое влияние, чтобы избрать людей из собственной свиты, и в результате они составили большинство. Присутствовавшие там вельможи привели с собой многочисленные вооруженные отряды; в Лондоне яблоку некуда было упасть, свободных мест на постоялых дворах и в гостиницах не осталось, и каждый день ожидали вооруженного конфликта между сторонниками Йорка и Сомерсета. Йорка поддержал его могущественный свояк, Норфолк, прибывший с большой свитой и «оркестром из шестерых трубачей, которые шествовали перед ним, оглашая улицы Лондона духовой музыкой». Впервые было замечено, что между Йорками и Ланкастерами существуют «большие расхождения», которые вылились в стихийные беспорядки на улицах Лондона. Прибыв в столицу в конце ноября из своего замка Фозерингей, Йорк также привел свиту из трех тысяч вооруженных ратников.

Парламент пытался проявить нейтралитет, не хотел обсуждать сравнительные достоинства королевских советников и с куда большей готовностью сосредоточился на предоставлении постоянного дохода королевскому двору. Однако палата общин, поддерживавшая Йорка, продемонстрировала свои политические симпатии, избрав спикером приближенного Йорка, сэра Уильяма Олдхолла. Олдхолл был богатым норфолкским помещиком, он знал герцога много лет и служил сначала его советником в Нормандии, а в последнее время его управляющим: он обладал немалым влиянием и могущественными друзьями и родственниками.

При содействии Олдхолла палата общин потребовала принять «Акт о возвращении», предусматривавший возврат всех коронных земель, отторгнутых за последние двадцать лет, а также учредить комитет, дабы осуществлять надзор за всеми королевскими пожалованиями в будущем; палата общин сумела настоять на своем. Кроме того, она добилась от короля обещания сделать что-то для восстановления закона и порядка в «королевских» графствах-ширах.

Пока длилась сессия парламента, эмблема Йорка с соколом и лошадиными путами таинственным образом каждую ночь появлялась в разных местах столицы, и каждое утро ее срывали, заменяя королевским гербом, а его, в свою очередь, опять снимали каждую ночь. Лорд-мэр, тщась поддержать порядок, каждый день облачался в доспехи и объезжал город во главе отряда, «вооруженного, словно бы изготовившегося к бою». Кроме того, он повелел огласить указ, запрещающий народу «обсуждать решения, принимаемые парламентом, а также предерзко вмешиваться в оную процедуру».

Явившись в парламент, Йорк публично подверг критике политику правительства, которое игнорировало требования народа и облагало его непосильными налогами, одновременно осыпая наградами королевских фаворитов и позволяя им, и без того богатым, приумножить свое состояние. Однако если Йорк надеялся устранить своих врагов «конституционными средствами», то его ожидало предсказуемое разочарование.

Многих разозлило, что жалобы Йорка правительство предпочло не услышать. По словам Бенета, 30 ноября толпа лондонцев и

вооруженные отряды, сопровождавшие своих знатных господ, узнали, что ни король, ни его вельможи ни словом не упомянули о наказании изменников, деяния коих навлекли позор и срам на всю Англию, а в особенности герцога Сомерсета, чье нерадение привело к утрате Нормандии. Посему они явились в Вестминстер-Холл и трижды воскликнули, обращаясь ко всем лордам: «Мы просим, свершите справедливость! Покарайте изменников!»

После смерти Саффолка королева обратилась к «нашему дорогому кузену Эдмунду, герцогу Сомерсету», прося его занять место среди ее советников и стать лидером ее партии. Свое благоволение она простирала не только на герцога, но и на его жену, Элинор Бошан, одну из ближайших своих наперсниц. В течение двух лет королева пожалует Сомерсету ежегодную ренту в размере 66 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов (66,67 фунта) «за достойные и похвальные советы при обсуждении дел важных и неотложных». Предпочтение, оказываемое Сомерсету, могло лишь оттолкнуть Йорка, но королева и так уже считала его врагом, а когда он вернулся из Ирландии, недвусмысленно дала понять, что Сомерсет, и только Сомерсет, будет пользоваться расположением ее собственным и короля и займет первенствующее положение в правительстве.

Впрочем, влияние Йорка на какое-то время возобладало, ему удалось потеснить королеву, и 1 декабря он сумел настоять на своем, добившись от парламента предъявления обвинений Сомерсету: герцога приговорили к заточению в лондонском Тауэре и в тот же день доставили туда. Поймав, как ему казалось, самую крупную рыбу, Йорк принялся замышлять, как бы уловить и остальных членов придворной партии, однако король и королева отказались принять мнение парламента, а Маргарита повелела освободить Сомерсета всего через несколько часов после того, как его поместили под стражу.

Приверженцы Йорка пришли в ярость. В тот же день, после того как Сомерсет вернулся в Блэкфрайерс, примерно тысяча йоркистов двинулась на его дом вместе с толпой разгневанных горожан, намереваясь, по словам Бенета, убить его. Они потащили его в заранее приготовленную барку, но «граф Девон, по просьбе герцога Йорка, успокоил их и весьма осмотрительно арестовал их вожака, которого тайно отвезли в Тауэр, дабы он не возмущал более чернь». Вернувшись, Сомерсет обнаружил, что дом его разграблен, все ценное унесено и что мародеры разорили дома его друзей и сторонников.

3 декабря король, разгневанный тем, как обошлись с его фаворитом, облачился в доспехи и проскакал по улицам города во главе целой процессии лордов, рыцарей и тысячи солдат. Эта демонстрация силы усмирила смутьянов, но отнюдь не заставила население в целом забыть о своих обидах. Тем не менее Сомерсет нисколько не утратил благосклонность короля и вскоре был назначен управляющим королевского двора.

Парламент снова собрался в январе 1451 года, после рождественских каникул. Теперь рассерженная палата общин подала королю петицию, требуя удаления от двора двадцати девяти человек, «которые вели себя недостойно возле вашей монаршей особы и в иных местах и из-за неподобающего вмешательства которых ваши средства расточались, законы не исполнялись, а мир в королевстве нарушался». Возглавляло этот список имя Сомерсета, а далее шли имена вдовы Саффолка Алисы Чосер, Уильяма Бута, епископа Честера, Томаса Дэниела, Джона Тревельяна, Томаса Тадденхема и Генри Хейдона. Многие из названных фигурировали в качестве обвиняемых еще в манифесте Кейда, и палата общин предлагала не только изгнать их от двора, но и лишить земель и имущества.

Генрих VI раздраженно объявил, что «не имеет достаточно оснований изгонять своих любимых советников столь возмутительным образом», но, уступая уговорам, согласился удалить всех, кроме перечисленных вельмож и нескольких личных слуг. Остальных он обещал изгнать от двора сроком на год. Благодаря влиянию Йорка снискавшие печальную известность Тадденхем и Хейдон, а также еще несколько бывших сторонников Саффолка предстали перед судебной комиссией в Восточной Англии по обвинению в вымогательстве и других преступлениях. Йорк также попытался предать суду убийц сэра Томаса Трэшема, но на сей раз безуспешно, а вместо того чтобы изгнать Уильяма Бута, совет «повысил его в должности», пожаловав ему архиепископство Йоркское. Генрих также не сдержал свое обещание удалить от двора своих советников, запятнавших себя алчностью и продажностью.

Палата лордов парламента, большинство которой составляли члены придворной партии, очень хорошо отдавала себе отчет в том, что, если Йорк возьмет под свой контроль правительство, многих из них сменят такие их противники, как Моубреи, герцоги Норфолкские, де Виры, герцоги Оксфордские, и Говарды, сплошь вельможи-приверженцы Йорка. Это означало бы огромное изменение в балансе сил и на национальном, и на местном уровне, оно поставило бы на карту личные интересы членов палаты лордов, и те не могли рисковать.

Не имея поддержки большинства аристократов, Йорк осознал, что постепенно утрачивает свое с трудом завоеванное влияние, тогда как придворная партия исподволь возвращает себе контроль над королем и королевской администрацией. Видя, что могущество Йорка с каждым днем уменьшается, Генрих VI дерзко отказался удалить Сомерсета, и тот быстро обрел прежнее высокое положение при дворе, а в начале 1451 года Генрих назначил его на важный и влиятельный пост капитана Кале. Хотя он только что руководил позорной сдачей Нормандии, Сомерсету предстояло стать во главе самого крупного гарнизона, имевшегося в распоряжении английской монархии. К маю 1451 года придворная партия, возглавляемая герцогом и лордом-канцлером кардиналом Кемпом, вернула себе прежние позиции, несмотря на ухудшившееся положение во Франции, где французские войска совершали набеги на Гасконь и Аквитанию.

О господствовавших в обществе настроениях отчетливо свидетельствует случай одного из сторонников Йорка, Томаса Янга. Член герцогского совета и одновременно член парламента от Бристоля, Янг убедил палату общин подать королю петицию, прося, чтобы «король, не имея отпрысков, ради безопасности королевства публично объявил, кто будет прямым и непосредственным его наследником», и сам назвал герцога Йоркского. Янг наивно надеялся разубедить короля, если тот действительно помышлял назначить своим наследником Сомерсета, однако его предложение вызвало ужасную бурю гнева среди лордов и ни с чем не сравнимое негодование короля, отчего злополучный Янг оказался заточен в Тауэр. Он был членом парламента, и потому это стало нарушением его права высказывать свое мнение беспристрастно, невзирая на лица, и, в свою очередь, разгневало палату общин, которая подала петицию с просьбой его освободить. Король передал это прошение своему совету, и тот его проигнорировал, а Генрих внезапно распустил парламент в том же месяце.

Случай Янга показывает, как клановые междоусобные раздоры мешали деятельности парламента, а кроме того, подтверждает, что политические позиции теперь поляризировались и мнения участников конфликта стали склоняться либо в пользу Ланкастеров, либо в пользу Йорков. Что касается самого Йорка, то, после того как Генрих распустил парламент, он остался в изоляции, вызывая растущее недоверие короля и большинства вельмож.

30 июня 1451 года французы захватили Бордо, столицу Аквитании. Жители города смотрели на «освободителей» недружелюбно, ибо считали себя англичанами, а город на протяжении трехсот лет славился как жемчужина короны Плантагенетов. Несколько недель спустя последовало падение Байонны, еще одного аквитанского города, а 23 августа само герцогство Аквитанское сдалось Карлу VII. Весть об этом отозвалась в Англии потрясением и страхом, особенно в купеческой среде, весьма озабоченной будущим прибыльной виноторговли.

Англия пребывала в состоянии крайнего напряжения, прерываемого время от времени беспорядками, особенно в юго-западных графствах. К осени 1451 года стало понятно, что Генрих VI не намерен проводить в жизнь никаких правительственных реформ; он не преклонял слух свой к жалобам подданных и довольствовался тем, что со свойственной ему тупостью оставлял все как есть. Пусть судьба английских владений во Франции висела на волоске, пусть его правительство в Англии запятнало себя коррупцией и прогнило до основания, пусть местное управление и суды творили беззакония, пусть по всей стране бушевали волнения и господствовала анархия, Генрих, по-видимому, искренне не осознавал серьезности ситуации, а его доверенные лица и члены света были слишком увлечены своекорыстием и наживой, чтобы обращать на это внимание. Не был решен и важный, первоочередной вопрос престолонаследия.

Король по-прежнему не мог расплатиться с огромными долгами. Насколько они были велики, свидетельствует драматический эпизод: в прошлое Рождество, в праздник Богоявления, когда король и королева, как обычно, явились председательствовать на пиру, их встретил расстроенный сенешаль, ведавший придворным хозяйством, и объявил им, что яств-де не будет, ибо купцы, снабжавшие дворец провизией, не хотят более поставлять ничего в кредит.

Теперь Йорк, к своей немалой досаде, осознал, что заставить Генриха сделать хоть что-то можно только силой; он неохотно примирился с мыслью, что у такого решения нет альтернативы. Этой осенью Йорк начал готовиться к столкновению с королем или, скорее, с придворной партией, а призрак гражданской войны тем временем все надвигался и надвигался.

Слухи о неизбежном вооруженном конфликте между соперничающими группировками и так уже раздавались повсюду, и герцог решил извлечь для себя пользу из страхов народа. Осенью он спровоцировал первую из пропагандистских кампаний, развязанных Йорками, и для начала написал в сентябре своим влиятельным сторонникам в Норфолке, графстве, весьма пострадавшем от беспорядков и несправедливости, с целью заручиться поддержкой правительственных реформ, которых он намеревался добиться мирными или иными средствами. В ноябре он отправил сэра Уильяма Олдхолла в Восточную Англию, дабы тот воодушевил местных жителей на борьбу с правительственными злоупотреблениями. А потом он предупредил о готовящихся восстаниях.

Королева ненавидела и боялась Йорка, и к началу 1452 года она с Сомерсетом сумела убедить короля, что герцог замышляет государственный переворот с целью захватить престол. На самом деле агенты Йорка распускали слухи, что «королю место не на троне, а скорее в монастыре и что в каком-то смысле он уже сам низложил себя, передав управление государством в руки женщины, которая, прикрываясь для приличия его именем, узурпировала власть, а ведь по английским законам королева-супруга имеет власть лишь номинальную». Такая пропаганда только распаляла гнев Маргариты. Однако подобные обвинения были не лишены оснований, если внимательно изучить «Опись гардероба королевы» за 1452–1453 годы, в которой о масштабах ее влияния на правительство свидетельствует число пожалований, совершенных «по указанию личного совета королевы».

Зная, что Йорк планирует какое-то столкновение, Маргарита решила действовать. Этой зимой, когда ко двору прибыл шотландский граф Дуглас, она принялась энергично искать его дружбы, отдавая себе отчет в том, что он может созвать под свои знамена войска трети Шотландии. Дуглас принял близко к сердцу озабоченность королевы и пообещал прийти на помощь Генриху со своей армией, если тот не сможет победить Йорка.

Заручившись поддержкой Дугласа, Маргарита продемонстрировала, что совершенно не представляет себе предрассудки англичан. Упрямая и целеустремленная, она не в силах была понять, что, хотя шотландцы казались ей желанными союзниками, подданные ее супруга видели в них заклятых врагов и появления шотландцев, да еще вооруженных, на английской земле веками боялись, оказывая им сопротивление. Может быть, ей посчастливилось, что Дуглас был убит вскоре после своего возвращения в Шотландию, и она тем самым лишилась серьезной поддержки шотландцев.

Йоркистская пропаганда начала оказывать воздействие на умы. Король отправил герцогу, находившемуся в ту пору в замке Ладлоу, послание, в котором выражал чрезвычайное неудовольствие по поводу распространяемой Йорком клеветы в адрес его советников, пользующихся его наибольшим доверием. Получив письмо, Йорк встретился с Джоном Толботом, графом Шрусбери, и Реджинальдом Баулерсом, епископом Херефордским, и торжественно объявил им, что он-де верный вассал короля, прося их передать Генриху VI, что он готов принести клятву верности на Священном Писании в присутствии двоих или троих лордов, если король соблаговолит прислать их в Ладлоу. Вместо этого 1 февраля 1452 года Генрих направил к Йорку из Вестминстера состоящего при совете секретаря, веля вызвать его на заседание совета в Ковентри, город, славившийся своими ланкастерскими симпатиями. Йорк, предвидя западню, отказался повиноваться.

Королева Маргарита, которой собственные шпионы уже сообщили, что Йорк набирает войско, теперь принялась уговаривать Генриха поступить так же. Он не последовал ее совету, и она в отчаянии прибегла к эмоциональному шантажу, вопрошая, что же станется с ней, если его убьют. Тогда он неохотно согласился объявить призыв на военную службу в королевском войске, веля всем явиться в полной боевой готовности.

3 февраля Йорк обнародовал манифест, обращенный к членам городских корпораций и простым жителям Шрусбери, в котором значилось: «Сим извещаю вас, что по воле Всемогущего Господа, Девы Марии и всех святых и уповая на помощь их, я, после долгих раздумий и тягостных сомнений, хотя и единственно чая угодить моему лорду и сюзерену, видя, что герцог [Сомерсет] сосредоточил в руках своих непомерную и не полагающуюся ему по праву власть и подчинил себе монарха и что оттого всей стране грозит верная гибель, преисполнился решимости без промедления выступить против него, поддерживаемый своими родственниками и друзьями». Далее он возложил на Сомерсета вину за позорные поражения, понесенные Англией во Франции, и за нежелание короля как-то откликнуться на жалобы, которые Йорк изложил ему за год до описываемых событий. Йорк сетовал, что Сомерсет постоянно чернит его перед королем и замышляет его погубить. И наконец, он просил город Шрусбери послать ему «крепких телом и подходящих для ратного труда мужчин, сколько сыщется». Подобные же письма герцог послал и в другие города, на поддержку которых рассчитывал.

После этого Йорк в сопровождении лорда Кобема выехал из Ладлоу и во главе своего отряда двинулся на Лондон. Целью его было захватить столицу, и он выслал вперед герольдов, требуя, чтобы граждане пропустили его войско с миром. В ответ лондонцы принялись набирать ополчение и укреплять оборону. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что поддержку Йорка правительство воспримет как государственную измену, и, не имея сильного лидера, не торопились примкнуть к восставшим. 12 февраля секретарь совета возвратился в Вестминстер и передал дерзкий отказ Йорка прибыть к королю, предупредив Генриха о планах герцога. Одновременно совет получил весть о том, что граф Девон созывает под свои знамена войско в юго-западных графствах и готовится присоединиться к Йорку. Спустя два дня король официально назначил герцога Бэкингема и лорда Бонвилла своими уполномоченными, которым вменялось в обязанность подавить возмущение на западе.

Королевское войско наконец собралось, и 16 февраля король, королева и весь двор двинулись во главе его из Лондона в сторону Ковентри, надеясь перехватить Йорка. На следующий день совет узнал, что Йорк поднял восстание в семи небольших городах, включая Кентербери, Мейдстоун и Сэндвич, где еще живы были печальные воспоминания о мятеже Кейда, и король отправил лорду Кобему негодующее послание, в котором обрушивался на него с суровой критикой за то, что тот ослушался монаршего призыва к оружию, и повелевал тотчас же явиться пред очи монарха.

Между 19 и 23 февраля в Восточной Англии прошли публичные демонстрации в поддержку Йорка, однако его сторонников отделяла от него королевская армия, и никто из них не поскакал к нему присоединиться. Тем не менее герцог сумел избежать встречи с королевским войском и продолжить свой путь на Лондон. Король узнал об этом, остановившись на отдых в Нортгемптоне, и последовал совету своих лордов, умоливших его повернуть назад, в сторону Данстейбла и Лондона. К этому времени к Генриху примкнуло впечатляющее число вельмож: герцоги Эксетер, Бэкингем и Норфолк (не осмелившийся поддержать поднятое Йорком восстание, которое можно было интерпретировать как государственную измену), графы Солсбери, Шрусбери, Вустер и Уилтшир, лорды Бомонт, де Лайл, Клиффорд, Эгремонт, Молинс, Стёртон, Кэмойс и Бошан, – и все они теперь убеждали его написать Йорку и запретить ему любые шаги, которые можно было истолковать как мятеж. Генрих так и поступил, отправив Йорку послание с епископом Винчестерским, виконтом Буршье и лордом Стёртоном. На следующий день Генрих вызвал к себе лорд-мэра Лондона, строго-настрого наказав ему не пускать Йорка в город.

Обнаружив, что столица закрыла перед ним ворота, герцог резко развернул свое войско на юг и три дня выжидал в Кингстоне, пытаясь оценить численность королевского войска и, может быть, надеясь получить подкрепления. Затем он перешел Темзу у Кингстон-Бридж и направился на юг в сторону Дартфорда. Королевская армия бросилась за ним в погоню, 27 февраля проскакала по Лондону и стала лагерем в Саутварке. Генрих последовал за нею сутки спустя, остановившись на ночлег во дворце епископа Винчестерского у монастыря Сент-Мэри Овери, Святой Марии Заречной, в Саутварке.

29 февраля Йорк достиг Дартфорда, а к 1 марта его люди разбили лагерь в близлежащем Грейфорде. Здесь Йорк выстроил свою армию в боевой порядок, поделив ее на три соединения, или «полка», как они тогда назывались. Сам он стал во главе центрального, или «среднего», соединения, Девон взял под свое командование южный фланг, а Кобем – северный, расположенный ближе всего к южному берегу Темзы. Перед строем они установили множество пушек, предназначавшихся для того, чтобы дать отпор королевской армии, которая должна была наступать на них по Уотлинг-стрит. Уитхэмстед говорит, что Йорк также защитил свой лагерь вырытыми по периметру ямами и другими оборонительными укреплениями.

1 марта король и его войско направились в Блэкхит, а оттуда перешли Шутерс-Хилл и таким образом оказались в кентском Уэллинге, где и остановились лагерем на ночь. На следующий день королевская армия снова двинулась в поход и закончила свой марш примерно в трех милях от укреплений Йорка.

Йорк выстроил свое хорошо вооруженное и снаряженное войско на мощном оборонительном рубеже. Бенет полагал, что численность его армии составляла двадцать тысяч по сравнению с двадцатью четырьмя, имевшимися в распоряжении короля. Анонимный автор «Английской хроники», несомненно полагаясь на недостоверные источники, говорит, что армия Йорка «значительно уступала королевской», но вариант «Английской хроники», входящий в коллекцию манускриптов Арундела говорит, что войска были равны по силе и что Йорк располагал «большим запасом оружия, артиллерии, амуниции и всего, потребного для ведения войны»; поблизости на Темзе у него стояли на якоре семь кораблей, нагруженных все необходимым и, если бы пришлось бежать, готовых увезти его с места боя. Однако Йорк не имел поддержки аристократов, в которой не знал недостатка король, а ожидаемые подкрепления из Кента так и не явились.

Ни та ни другая сторона не рвалась в бой. Йорк был убежден, что его демонстрация силы может быть истолкована как акт государственный измены непосредственно королю, и испытал облегчение, когда утром 2 марта королева прислала к нему на мирные переговоры епископов Илийского и Винчестерского, а также графов Солсбери и Уорика. Они повелели Йорку от имени короля вновь присягнуть ему на верность. Йорк заявил, что с готовностью сделает это, если Сомерсета накажут за его преступления против государства; он утверждал, что «либо покарает Сомерсета, либо погибнет ради этой цели», а также потребовал, чтобы король признал его своим наследником. Делегация согласилась передать его требования королю.

Вернувшись в королевский лагерь, епископы попросили кардинала Кемпа отвлечь и чем-нибудь занять королеву, пока они будут говорить с королем. В ее отсутствие они принялись убеждать Генриха принять требования Йорка. Наконец он сдался на их уговоры и повелел выдать ордер на арест Сомерсета. Происходящее всем надлежало скрывать от королевы. Затем епископы вернулись к Йорку и передали, что король согласился на его условия, если он немедленно распустит свое войско. Полагая, что одержал победу, Йорк приказал своим солдатам разойтись, и его люди начали собирать вещи и поспешно расходиться по домам. В этот вечер королевская армия отошла в Блэкхит.

На следующее утро Сомерсета арестовали, но королева увидела, как его уводят, и пожелала узнать, что происходит. Когда герцог сказал ей, Маргариту охватила ярость и она приказала страже отпустить его. Потом она направилась в шатер Генриха, ведя за собой Сомерсета. Спустя несколько минут, около полудня, Йорк, прибывший в сопровождении Девона, Кобема и сорока верховых солдат, вошел в тот же шатер, намереваясь примириться с Генрихом. С удивлением и тревогой он увидел там королеву и Сомерсета, но сдержался, преклонил колени перед королем и передал ему список обвинений в адрес Сомерсета. Впрочем, внезапно он осознал, что явился в разгар бурной ссоры между королем и королевой, ссора эта тотчас возобновилась, и он сам оказался в нее вовлечен. Даже Сомерсет «ринулся в бой». Тут, к своему ужасу, Йорк понял, что он совершенно беспомощен и находится в руках своих врагов. Королева громогласно требовала его арестовать, но хотя король отказался выдать ордер на его арест, он согласился оставить Сомерсета на свободе.

Затем Йорк принужден был отправиться вместе с двором в Лондон, причем по велению короля скакал впереди кавалькады как пленник, а затем – публично принести торжественную клятву в соборе Святого Павла, что «никогда не поднимал восстание против короля и никогда не восстанет против него в будущем». После этого ему позволили удалиться в Ладлоу: если его не бросили в темницу и не казнили, то лишь потому, что придворная партия не осмелилась преследовать судебным порядком человека, которого простой народ считал героем, а также потому, что доверчивый совет только что получил весть о том, что наследник Йорка, граф Марч, собрал войско из 11 тысяч человек и ведет его на столицу. Если бы они вспомнили, что Марчу нет и десяти лет, то, может быть, не пали бы столь легко жертвой пропаганды, явно распространяемой йоркистами.

Неудавшуюся кампанию 1452 года можно считать первым военным конфликтом в той серии вооруженных столкновений, что впоследствии будет названа войнами Алой и Белой розы. В кампании 1452 года участвовало больше солдат, чем в первом фактическом сражении, а также обозначился некий порядок ведения битв: главная их особенность заключалась в том, что за демонстрацией силы и бряцанием оружием следовали переговоры, а обе стороны пытались избежать боя. По такой схеме будут проходить все битвы на раннем этапе войн Алой и Белой розы.

Неудача Йорка стала результатом его неспособности объединить изолированные очаги политических волнений, которые он сам же и разжигал, и придать им характер цельного, последовательного движения, в то время как поддержка Толбота, графа Шрусбери, знаменитого героя французских войн, несомненно, способствовала победе Генриха.

7 апреля король даровал помилование абсолютно всем, кто поднялся против него, в том числе и Йорку, а 12 августа этого года, преисполнившись того же духа примирения, Генрих посетил Йорка в замке Ладлоу во время своего ежегодного путешествия по стране. Однако придворная партия не собиралась протягивать Йорку руку дружбы: вместо этого она с успехом изгнала его из совета. Униженный и опозоренный, герцог вновь остался в политической изоляции, и на протяжении всего следующего года придворная партия, возглавляемая Сомерсетом при поддержке кардинала Кемпа, который в 1453 году стал архиепископом Кентерберийским, снова властвовала безраздельно.

Начиная с 1452 года королева пыталась добиться популярности у народа, полагая, что лучший способ сникать ее – это отвоевать Аквитанию и восстановить мир на охваченных волнениями землях Генриха. В марте 1452 года король получил письмо от граждан оккупированного французами Бордо, в котором те умоляли избавить их от завоевателей. Однако средств для финансирования вооруженной экспедиции у Генриха не нашлось, и хотя достойных солдат, готовых отстаивать честь Англии, сыскалось бы немало, заплатить им было нечем. Маргарита написала об этой незадаче своему родственнику Филиппу Бургундскому, тот с готовностью откликнулся и прислал ей крупную сумму денег, чтобы профинансировать войско и флотилию кораблей. Поэтому король смог направить во Францию Толбота с небольшим, но хорошо подготовленным и снаряженным войском из трех тысяч человек. 17 октября Толбот двинулся на Бордо, жители которого воспрянули духом и изгнали французский гарнизон, и город вернулся под власть англичан. Эти неожиданные добрые вести, вкупе с новостями о том, что отношения между Карлом VII и герцогом Бургундским стали ухудшаться, вселили в англичан некоторую надежду. После того как Бордо сдался Толботу, другие города в Западной Гаскони, не теряя времени, изгнали французов и, ликуя, приветствовали войско графа. Казалось, в войне наметился перелом.

Военные действия прекратились на зиму, и король задумался о своих сводных братьях, Эдмунде и Джаспере Тюдорах, которым сейчас было немногим более двадцати и которых он очень любил. Весной 1452 года оба они сопровождали королеву в путешествии по Мидлендсу, центральным графствам Англии, во время которого она посетила Пастонов в Норфолке и Алису Чосер в Уоллингфорде. Затем братья вошли в непосредственное окружение короля. 23 ноября Генрих возвел их в достоинство пэров, причем пожаловал Эдмунду титул графа Ричмонда с имениями в Йоркшире, а Джасперу – титул графа Пембрука. Это были королевские титулы, которые прежде носили дядья короля, Бедфорд и Глостер, и теперь братья Тюдоры милостью короля заняли более высокое положение, чем все остальные англичане рангом ниже герцога.

Проведя Рождество в Гринвиче, король и королева вернулись в Лондон, где 5 января 1453 года на великолепной церемонии, состоявшейся в лондонском Тауэре, Генрих торжественно даровал своим сводным братьям атрибуты их графского достоинства, пожаловав роскошные мантии из бархата и золотой парчи, меха, седла и изящные конские чепраки. 20-го новоиспеченных графов впервые пригласили в парламент. Отныне им будет предоставлено право голоса в правительстве, их примут в состав королевского совета.

Генрих был очень щедр к своим сводным братьям и неоднократно жаловал им земельные угодья и крупные денежные суммы; годовой доход каждого составлял около 925 фунтов. Эдмунду он пожаловал поместья, полагающиеся ему как графу Ричмонду, дабы он мог жить в соответствии со своим новым статусом, а Джасперу пришлось подождать, ведь земли, «прилагавшиеся» к титулу графа Пембрука, пока принадлежали кому-то другому. Приезжая в Лондон, Эдмунд имел право останавливаться в замке Бейнардс, впоследствии городской резиденции Йорка, тогда как Джаспер владел домом на Брук-стрит в Степни. Эдмунд процветал в своем графстве Ричмондском, поскольку экспортировал шерсть из линкольнширского Бостона. Имения, которые позднее были дарованы Джасперу, располагались по большей части в Южном Уэльсе, а своим богатством он, следовательно, был обязан добыче угля и торговле, сосредоточенной в порту Милфорд-Хейвен.

В благодарность за все эти милости Тюдоры будут до конца дней своих нерушимо хранить верность Генриху VI, защищая его интересы в своих ленных владениях и преданно служа ему в совете. Они также будут поддерживать его в борьбе с Йорком. Джаспер пользовался особой популярностью в Уэльсе по причине валлийского происхождения своего отца, и земли, которыми он правил, превратились в верный оплот Ланкастеров. Поскольку Йорка тоже интересовали определенные территории в Уэльсе, эта часть коронных владений сыграет важную роль в войнах Алой и Белой розы.

В начале 1453 года героический Толбот вихрем пронесся по землям, расположенным вокруг Бордо, отвоевывая у французов один город за другим. Эти успехи, первые, которыми англичане могли похвастаться за тридцать лет, дали повод для осторожного оптимизма дома. Но весной, когда Толбот написал королеве, прося прислать подкрепления, парламент заколебался и принялся искать отговорки, а Толбот кипел от злости и попусту терял время, негодуя на ненужные промедления, уклончивость и уход от прямого ответа.

Тем не менее победы, одержанные Толботом в регионах вблизи Бордо, на какое-то время гарантировали, что парламент будет хранить верность правительству, а не Йорку. Собравшийся на заседание в Рединге 6 марта, парламент совершенно избавился от сторонников герцога и состоял главным образом из приверженцев Ланкастеров. Братья Тюдор присутствовали на сессии, заняв места в парламенте в качестве первых графов королевства, а палата общин ходатайствовала перед королем, прося признать их его законными единоутробными братьями, рожденными той же матерью, что и он, и предлагая гарантировать нерушимость их прав: закон не должен был посягать на них, исходя из того, что отец их – валлиец. Король милостиво согласился исполнить эти просьбы и даровал поместья графства Пембрукского отныне титулованному графу Джасперу.

Этот парламент оказался куда послушнее и сговорчивее своего предшественника. Он действительно принял «Акт о возвращении», однако акт этот касался только пожалований, сделанных в пользу Йорка и его сторонников. Затем парламент проголосовал за предоставление королю и его непосредственным подчиненным значительного дохода от таможенных пошлин, а также лучших имений из тех, что предстояло вернуть в собственность короны. Упрочилось и материальное положение королевы, которой были пожалованы новые земли, ставшие частью ее «вдовьей доли».

Затем, откликаясь на ходатайство, поданное палатой общин, парламент составил «Акт об объявлении вне закона» и лишении всех прав сэра Уильяма Олдхолла, управляющего Йорка и спикера парламента предыдущего созыва. Преступление его заключалось в том, что он якобы поддержал в 1450 году Джека Кейда, а кроме того, в его доме якобы было найдено имущество, похищенное у Сомерсета, но в действительности вина его состояла в том, что он примкнул к Йорку, хотя имя Йорка в акте и не упоминалось.

Олдхолл укрылся в убежище, избрав для этого церковь при монастыре Святого Мартина Великого, Сент-Мартин-ле-Гран, возле ворот Ньюгейт в Лондоне, но если он полагал, что будет пребывать там в безопасности, то его ожидало разочарование, так как однажды ночью группа аристократов, принадлежавших к придворной партии, пренебрегая всеми писаными и неписаными законами, вторглась в убежище и вытащила его оттуда, «прибегнув к насилию». Настоятель церкви пришел в ярость от столь вопиющего нарушения священного права на убежище и, безмерно возмущенный, пожаловался королю, и тот, несмотря на протесты своих лордов, повелел, чтобы Олдхоллу разрешили вернуться в церковь. Впрочем, когда направленный против него парламентский акт обрел силу закона, его имущество было конфисковано и разделено между его врагами, а Сомерсет получил его поместье в Хансдоне.

Парламент совершенно очевидно полагал, что Йорк снова поднимет восстание, потому что разрешил королю набрать на средства графств-широв и городов, имеющих представительство в парламенте, 20 тысяч лучников сроком на полгода, с тем чтобы призвать их на защиту королевства в любой момент, когда это понадобится и если это понадобится. Наконец, 24 марта, после того как была расторгнута ее помолвка с Джоном де ля Полем, Маргарет Бофорт была отдана под опеку Эдмунду и Джасперу Тюдорам и стала их воспитанницей. Возможно, Генрих уже принял решение обвенчать ее с Эдмундом и тем самым передать ему ее богатое приданое.

В 1453 году королева погрузилась в скорбь, узнав о смерти своей матери, Изабеллы Лотарингской, после долгой, мучительной болезни, и облачилась в темно-синий траур. Впрочем, в апреле она возвеселилась духом, почувствовав, что наконец родит своему супругу дитя, возможно наследника мужского пола. Любопытно, что радостную весть королева сообщила Генриху не сама, а через его камергера, Ричарда Танстолла: ему надлежало передать монарху «первое утешительное известие о том, что наша возлюбленная супруга королева enceinte[29], к несказанной радости нашей и умилению и к ликованию всех верных подданных наших», как потом писал король. Генрих был столь восхищен радостным известием, что вознаградил Танстолла ежегодной рентой в размере сорока марок. Затем он заказал своему ювелиру, Джону Уинну из Лондона, драгоценный пояс, именуемый по-французски «demi-ceint», и повелел доставить украшение «нашей дражайшей, возлюбленной супруге королеве». Пояс обошелся в 200 фунтов, немалую сумму для того времени.

Генрих же тихо, без лишнего шума, возвращал на прежние посты всех своих придворных чиновников, смещенных по настоянию Йорка. Действия этих людей в свое время стали предметом жалоб Йорка, Кейда и других, но Генрих не умел учиться на собственных ошибках, и к июлю 1453 года все его присные вернули себе прежнее влияние.

Начало лета выдалось тревожным и мрачным, несмотря на благополучно протекающую беременность королевы. На севере напряженные отношения сложились между Перси и Невиллами, издавна разделенными междоусобной враждой. В Гаскони Толбота со всех сторон осаждали французы, а по всему королевству вспыхивали волнения и беспорядки.

Парламент до сих пор не проголосовал за подкрепления, столь нужные Толботу, и весной 1453 года Карл VII воспользовался этим, вторгшись в Аквитанию во главе трех войск, которые стали наступать на Бордо с различных направлений. К середине июня французы продвинулись до Кастильона, жителям которого тайно удалось отправить Толботу отчаянное послание с мольбой о помощи. Интуиция подсказывала графу, что лучше проявить осторожность, такого же мнения придерживались его командиры, однако рыцарская честь не позволяла ему бросить на произвол судьбы попавших в беду, и в июле он занял Кастильон. Вскоре после этого он получил весть о том, что французы отходят со своих позиций, но это было не так. 17 июля Толбот вывел своих солдат за городские стены и бросился в погоню за «отступающим» французским войском, которое внезапно повернуло назад и обрушилось на него. Французы применили против Толбота артиллерию, причинив ему огромной урон и оттеснив англичан назад, на берега реки Дордони, где Толбота разрубили на куски боевой секирой. Узнав о его гибели, английские солдаты быстро сдались.

Смерть Толбота лишила англичан лучшего командира, единственного, кто мог бы остановить натиск французов, наступающих на Бордо. Весть о сокрушительном поражении и о гибели одного из величайших воинов и героев Англии потрясла Маргариту, заставив ее в лихорадочной, безумной спешке созвать парламент. Теперь парламент начал действовать, но было слишком поздно. По требованию короля он проголосовал за финансирование войска из 20 тысяч лучников, которых предполагалось безотлагательно отправить в Гасконь в надежде спасти Бордо. Однако этому плану не дали осуществиться коррумпированная бюрократия и неэффективное правление на местах, и в результате ни один солдат не поступил на военную службу. 19 октября 1453 года Карл VII с триумфом вступил в Бордо, милостиво позволив английскому гарнизону беспрепятственно отплыть домой. Так завершилось трехсотлетнее правление англичан в Аквитании, а вместе с ним и Столетняя война, которая с перерывами продолжалась с 1340 года и выиграть которую у англичан не было ни шанса.

Из бывших французских владений у Англии остался только Кале, да и тот был спасен от французов лишь потому, что те согласились не пересекать территории, принадлежащие герцогу Бургундскому, а его земли окружали Кале с юга. Даже экономическая значимость Кале постепенно снижалась по мере того, как приходила в упадок торговля шерстью. Впрочем, он сохранял свою стратегическую важность, оставался крупной военной базой и будет пребывать в этом качестве на протяжении войн Алой и Белой розы, когда враждующие стороны станут использовать его как плацдарм для вторжения уже не во Францию, а в саму Англию.

Нельзя было закрывать глаза на тот факт, что вина за поражение лежит на короле. Его подданные чувствовали, что, прояви он хотя бы в некоторой степени воинственный дух своего отца, Англия не утратила бы все свои владения во Франции. Вместо этого Англию ожидали унижение и позор. Никто не испытывал большей ярости и негодования, чем Йорк, приложивший столько усилий и потративший столько денег, чтобы сохранить завоевания Генриха V. А еще парламент не проголосовал за денежные компенсации тем верным подданным короля, которые потеряли все свое имущество на бывших английских территориях, и не выплатил денежное довольствие возвращающимся в Англию солдатам, потрясенным сокрушительным поражением.

Нет ничего удивительного в том, что финал Столетней войны совпадает с началом войн Алой и Белой розы, ведь она явилась одной из главных их причин.

12. «Внезапный и необъяснимый ужас»

В первые дни августа 1453 года стало понятно, что Генрих VI занемог. Все последние месяцы он пребывал в состоянии жесточайшего стресса, и напряжение начало сказываться на его психике. 15 августа, находясь в охотничьем домике в Кларендоне, неподалеку от Солсбери, в Уилтшире, он пожаловался на одолевшую его за ужином необычайную сонливость. На следующее утро он, по-видимому, полностью лишился чувств: голова его бессильно повисла, и он утратил способность двигаться и общаться с окружающими. Как гласят письма Пастонов, его «объял внезапный и необъяснимый ужас», совершенно озадачивший его современников. Возможно, непосредственной причиной нервного срыва явилась потрясшая короля весть о поражении при Кастильоне.

Королева и совет были чрезвычайно встревожены таким поворотом событий, особенно когда прошли дни, потом недели, а состояние Генриха все не улучшалось. Маргарита перевезла его в Вестминстер и приложила все усилия, чтобы как можно дольше скрывать его недееспособность от подданных. Она опасалась, что Йорк, услышав о недуге короля, почти наверняка попытается захватить власть.

Будучи теперь на седьмом месяце беременности, Маргарита неожиданно поневоле приняла на себя ответственность за управление страной. Поначалу она надеялась остаться с мужем в Вестминстере, но вскоре стало понятно, что болезнь его можно утаить, только доставив его в Виндзор.

В 1453 году Генрих VI пережил глубочайшее психическое расстройство, и в этом нет ничего удивительного, если вспомнить о его характере и о тяжелейших стрессах, вызванных катастрофами, конфликтами и волнениями, которые выпали на его царствование. По словам Уитхэмстеда, «короля поразил такой недуг и такая немощь, что он на время лишился ума и утратил память и перестал владеть своим телом едва ли не полностью, не в силах подчинить себе расслабленные члены, отчего не мог ни ходить, ни держать голову, ни с легкостью подняться с места». Впоследствии Генрих говорил, что совершенно не отдавал себе отчета в том, что происходит вокруг, и что все его чувства словно бы погрузились в долгий сон. Он напоминал «безмолвное теля» и проводил дни свои в кресле, под присмотром служителей. Некоторые историки медицины, опираясь на имеющиеся свидетельства, ставили ему диагноз «кататоническая шизофрения», то есть разрыв связей с внешним миром. Другие современные эксперты описывают его болезнь как депрессивный ступор. Современники Генриха обозначали его состояние одним-единственным словом: безумие.

Генетическая составляющая, повлиявшая на предрасположенность Генриха VI к психической неуравновешенности, почти наверняка была унаследована им от матери, Екатерины Валуа. Ее отец, Карл VI Французский, почти всю свою жизнь, исключая детство, страдал безумием, а в биографии Генриха VI и его деда можно увидеть отчетливые параллели. Оба они унаследовали трон, будучи детьми, оба испытывали на себе влияние могущественных дядьев, оба выросли слабыми и нерешительными. Карл внезапно утратил рассудок в 1392 году, когда в приступе буйного помешательства принялся бросаться на окружающих с копьем и убил четверых, прежде чем его успели разоружить слуги. Его безумие приняло форму, отличную от той, что поразила Генриха, поскольку Карл был подвержен постоянным приступам буйства и галлюцинациям, во время которых был склонен к насилию: иногда ему казалось, что он сделан из стекла и разобьется, если кто-нибудь до него дотронется, а иногда объявлял, что его зовут Жоржем, и, по-видимому, не узнавал ни жены, ни детей.

Болезнь Карла проявлялась через нерегулярные промежутки времени, и у него бывали периоды просветления. Однако, охваченный безумием, он бился с пеной у рта, отказывался мыться и быстро покрывался коркой грязи, вшами и гноящимися язвами. Словно пес, он поглощал еду с пола, разрывая ее руками и зубами. Уолсингем говорит, что он «так никогда и не исцелился совершенно, ибо страдал приступами безумиями, возвращавшимися каждый год в одно и то же время». Его недуг стал непосредственной причиной гражданской войны между придворными партиями, и у англичан возникли недвусмысленные опасения, что такая судьба ожидает и их королевство по причине безумия Генриха VI.

Испуганный совет, не теряя времени, созвал целый консилиум докторов. Главный лейб-медик Генриха, Джон Арундел, специализировался на душевных заболеваниях, будучи смотрителем госпиталя Святой Марии Вифлеемской в Бишопсгейте (впоследствии получившего известность как Бедлам), больницы, где более половины пациентов «страдали умопомешательством» и где к описываемому периоду основным направлением стало лечение душевных болезней. Средневековые лекари плохо понимали природу психических заболеваний, однако различали пять разновидностей подобных недугов: френит (острое воспаление мозга), делирий (ненормальное поведение, сопровождающееся лихорадкой), манию (буйное поведение), меланхолию (депрессию и утрату интереса к жизни) и аменцию (утрату умственных способностей). В ту пору полагали, что безумие есть результат избытка черной желчи, одного из четырех «соков»-гуморов, которые, по мнению тогдашних лекарей, управляли всем в человеческом теле и дисбаланс которых приводил к болезни. Диагноз ставился по наблюдениям внешних симптомов. Впрочем, определив, что произошло с пациентом, доктора зачастую пребывали в растерянности, не зная, как же его лечить. Безумцев, не склонных к насилию, обыкновенно оставляли на свободе там, где они и жили, причем зачастую они превращались в мишень грубых насмешек или жестоких издевательств; буйных пациентов заточали в четырех стенах. С точки зрения закона все безумцы находились под покровительством короля. Но сейчас он явно сделался одним из них.

Лейб-медики перепробовали все, что было в их силах, впрочем весьма ограниченных: они пускали королю кровь, назначали рвотное, прописывали мази и притирания, давали королю густые крепкие напитки, сильно подслащенные, как сироп, назначали свечи-суппозитории, удаляли геморроидальные узлы, прописывали полоскания, слабительные, ванны, особые целебные воды, лекарственные кашицы-электуарии из травяных сборов на основе меда или сиропа и даже прижигания. Ни одна из этих зачастую болезненных процедур не возымела действия. Лекари описывали состояние Генриха как «non compos mentis», «невменяемость», то есть с помощью термина, обозначавшего душевный недуг, признаки которого обнаруживались вскоре после рождения. Однако они заверили королеву и совет, что есть твердая надежда на его временное или совершенное исцеление. Возможно, предположили они, что король одержим бесами. Соответственно, для изгнания любых злых духов, которые могли овладеть монаршим рассудком, были призваны священники, но все оказалось тщетно. Когда ни одно средство не помогло, совет дал медикам разрешение пускать королю кровь столь часто, сколь они сочтут нужным, дабы изгнать из его тела все вредные гуморы, и прикладывать всевозможные припарки к голове монарха, а также применять любое лекарство, какое они только найдут подходящим.

Болезни Генриха VI предстояло во многих отношениях стать бедствием для Англии. Она положила конец всем надеждам на достижение единства между соперничающими партиями в правительстве. Она вознесла на вершину власти королеву, плохо представлявшую себе английскую политику, английские предрассудки и английские обычаи. Она лишила страну главы государства, сколь бы слабым, нерешительным и недальновидным он ни был. Она на время устранила последнее препятствие на пути алчной придворной партии и враждующих вельмож в других частях страны. Наконец, она спровоцировала в Англии национальный кризис в ту пору, когда политическая ситуация складывалась как нельзя более печально.

В октябре, удрученная страхами за короля, королева Маргарита удалилась в свои апартаменты в Вестминстерском дворце в ожидании родов. В часовне королевы была установлена ширма, загораживавшая вход в ее опочивальню. Ширму нельзя было убирать до тех пор, пока над королевой после разрешения от бремени не совершат очистительный обряд с чтением молитв. К тому же за эту ширму не дозволялось пройти ни одному мужчине; пока длилось ее вынужденное уединение, должности ее придворных слуг временно взяли на себя аристократки. Судя по «Описи гардероба королевы», в ее опочивальне нарочно хранились деньги, с тем чтобы она могла делать пожертвования во время церковных служб, совершаемых ее капелланом в часовне за ширмой.

13 октября 1453 года в десять часов утра королева произвела на свет долгожданного наследника Ланкастерской династии, здорового мальчика, которого нарекли Эдвардом. Королева выбрала ему имя в честь любимого святого Генриха VI, Эдуарда Исповедника, в день памяти которого и родился ребенок, а также в честь Эдуарда III и Черного Принца, воплощавших героические идеалы рыцарства. С рождения младенец получил титул герцога Корнуолльского.

Тотчас же после его появления на свет во все концы королевства полетели письма с радостным известием. Одно из таких посланий 14 октября было показано в нефе Кентерберийского собора, где, как и во всех церквях страны, прихожане стоя пропели «Te Deum», «Тебя, Бога, славим». Знаменуя это счастливое событие, звонили церковные колокола, в Англии воцарилось всеобщее ликование. Однако в Виндзоре отец принца по-прежнему пребывал в безмолвном оцепенении и даже не знал, что у него родился сын.

Рождение у королевы здорового мальчика решило давнюю проблему престолонаследия и вместе с тем положило конец всем надеждам Йорка на то, что его объявят предполагаемым наследником или что он даже унаследует корону. Статус его внезапно понизился, как и положение его соперника Сомерсета, также лелеявшего надежды сделаться престолонаследником.

В том же месяце во время великолепной церемонии в Вестминстерском аббатстве принц был крещен архиепископом Винчестерским Уэйнфлитом. В качестве восприемников от купели королева выбрала герцога Сомерсета, архиепископа Кентерберийского и Анну, герцогиню Бэкингем. Младенец, облаченный в расшитую крестильную сорочку, был принесен в церковь целой процессией, возглавляемой монахами, которые несли зажженные тонкие восковые свечи, к купели, задрапированной двадцатью ярдами красновато-коричневой золотой парчи. За парчу и крестильную сорочку королева заплатила 554 фунта 16 шиллингов 8 пенсов (554,83 фунта). После церемонии принц был посвящен в рыцари ордена Подвязки. Король, разумеется, не смог присутствовать на крещении; по обычаю, не посетила крещение и королева, ибо ей не полагалось появляться на публике, пока над нею не произведут очистительный обряд.

Выбор Сомерсета в качестве восприемника привел Йорка в ярость, и вскоре некоторые его сторонники принялись мстительно распространять слух о том, что на самом деле отец ребенка – Эдмунд Бофорт. Нет никаких свидетельств, что такую клевету измыслил сам Йорк или что в ней была хоть капля правды, однако Йорк не сделал ничего, чтобы опровергнуть эти слухи.

К этому времени стало ясно, что скорого исцеления короля ожидать нельзя, а королева и ее советники поняли, что бесконечно скрывать его недуг не удастся. Маргарита задумалась о том, чтобы Генрих отрекся от престола в пользу сына; вероятно, она предвидела, что даже если он придет в себя, то тяготы правления окажутся ему не по силам. Но существовали и другие соображения: если на трон взойдет принц-младенец, Маргарита могла рассчитывать, что пятнадцать лет пробудет у власти в качестве регентши. Впрочем, когда Маргарита посвятила лордов совета в свои замыслы, те не проявили особого энтузиазма; большинство из них ожидали, что Генрих поправится.

Однако оставалась нерешенной неотложная проблема: как управлять страной во время недееспособности короля? Было очевидно, что вскоре придется принять меры для установления какого-то регентства. При рождении у монарха сына и наследника необходимо было созвать великий совет вельмож, чтобы они официально признали принца престолонаследником. 24 октября Сомерсет от имени королевы созвал такой совет. Тот факт, что имя Йорка отсутствовало в списке приглашенных, вызвало возмущенные протесты, особенно в Норфолке, и Сомерсет был вынужден в конце концов пригласить ко двору и его, «дабы между лордами королевства установился мир и благоволение». Однако, явившись ко двору, Йорк тотчас же стал объединять вокруг себя противников Сомерсета и придворной партии. Он наконец обрел могущественных сторонников среди вельмож.

Тем временем на севере Англии с новой силой вспыхнула давняя и ожесточенная вражда между Перси и Невиллами. В июле 1453 года совет столь встревожили вести о том, что два эти семейства, вместе взятые, собрали пять тысяч человек, готовясь к вооруженному конфликту, что он направил всем заинтересованным сторонам повеление соблюдать королевский мир. Однако к августу напряженность на севере возросла до предела, всколыхнулась волна насилия. 24-го члены семьи Невилл ехали на свадьбу к своим родственникам в замок Шерифф-Хаттон, неподалеку от Йорка, когда по пути их подстерег, устроив засаду, лорд Эгремонт, брат Генри Перси, графа Нортумберленда, с целой бандой своих служителей и головорезов, бандитов и грабителей из Йорка. Невиллы мужественно защищались и отразили нападение, причем ни одна из сторон не понесла потерь, однако эту стычку, которую современники впоследствии стали описывать как «битву при Хиворт-Мур», задним числом сочли «началом всех бедствий» и первыми военными действиями войн Алой и Белой розы: и все это потому, что после «битвы при Хиворт-Мур» Невиллы обратились за помощью и покровительством к могущественному Йорку.

Это был вполне естественный шаг. С начала 1453 года Ричард Невилл, граф Уорик, оказался вовлечен в ожесточенный конфликт с Сомерсетом из-за собственности на обширные земли в Уэльсе, прежде принадлежавшие семейству Бошан, и в особенности на имение Гламорган. Уорик владел Гламорганом с 1450 года и управлял этими землями достойно, однако в начале 1453 года король, продемонстрировав свою обычную политическую недальновидность и неумение оценивать ситуацию, даровал их Сомерсету. Разъяренный Уорик приготовился защищать свои владения любой ценой, даже если придется с оружием в руках противостоять королю. Вскоре Уорик осознал, с чем долгие годы был вынужден бороться Йорк, и ощутил к нему некое сочувствие. Доныне Невиллы в силу семейных связей поддерживали Ланкастеров, но Йорк был женат на тете Уорика, да к тому же считался самым влиятельным и могущественным вельможей Англии, и хотя до сих пор Уорик в конфликте между придворной партией и Йорком сохранял нейтралитет, то презрение, которое выказал ему король в споре из-за Гламоргана, навсегда оттолкнуло его от дома Ланкастеров и заставило занять определенную позицию. А куда бы ни повел Уорик, за ним неизбежно следовали многие члены могущественного клана Невиллов.

Поэтому с 1453 года Йорку предстояло пользоваться поддержкой влиятельного Уорика, одного из богатейших и могущественнейших аристократов Англии, и его отца, Ричарда Невилла, графа Солсбери, на сестре которого Сесили он был женат. Этот грозный, потенциально опасный для трона союз, которому суждено будет оказывать воздействие на историю Англии на протяжении следующих двадцати лет, представлял собой самую большую опасность для дома Ланкастеров и превращал Йорка в политического игрока, с которым приходится считаться. Французский историк Коммин, вспоминая об этой роковой для Ланкастеров дружбе, писал, что для королевы было бы лучше, если бы она, «пытаясь разрешить спор» между Невиллами и Сомерсетом, «повела себя осмотрительно, а не заявила бы надменно: „Я принадлежу к партии Сомерсета. Я никогда не изменю ей“». Кроме того, союз с Йорком стал причиной раскола в самом семействе Невилл, и некоторые из младших его ветвей сохранили безусловную верность Ланкастерам. А еще ситуацию осложнял тот факт, что такие влиятельные сторонники Ланкастеров, как герцог Бэкингем, граф Нортумберленд и лорд Дейкер, состояли с йоркистами Невиллами в свойстве, хотя раскол в благородных семействах, представители которых присягали на верность соперничающим домам, в период войн Алой и Белой розы встречался повсеместно.

Невиллы происходили от Джеффри Фицроберта, унаследовавшего Бранспет и Шерифф-Хаттон в XIII веке от своей матери, наследницы Джеффри де Невилла, и принявшего ее фамилию. Внук Джеффри женился на другой богатой наследнице и добавил к своим фамильным владениям обширные земельные угодья в Йоркшире, а также поместье Мидлем в долине Уэнслидейл. В XIV веке Невиллы возвысились благодаря военным победам, одержанным ими на шотландской границе, к тому же они извлекли немалую пользу из бесчестья и опалы, выпавших на долю Перси после битвы при Шрусбери в 1403 году и позволивших Невиллам утвердить свое господство на севере, где их влияние простиралось от Йоркшира до шотландской границы.

Политического могущества Невиллы достигли благодаря бракам Ральфа Невилла, которому Ричард II даровал титул графа Вестморленда, к немалой досаде семейства Перси. Ральф женился первым браком на Кэтрин Стаффорд, а затем на Джоан Бофорт, дочери Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд. От двух этих браков у него было двадцать четыре ребенка. Некоторые его сыновья женились на богатых наследницах; старший сын Джоан, Ричард Невилл, родившийся около 1400 года, в 1421 году обвенчался с Алисой, наследницей Монтегю, графов Солсбери, получил титул графа Солсбери по праву жены, стал отцом десятерых детей и сделал впечатляющую военную карьеру во Франции. Его младшие братья, Уильям, Джордж и Эдвард, получили, соответственно, титулы баронов Фоконберга, Летимера и Бергевенни и прилагающиеся к ним земельные владения, и все это через вступление в брак. Некоторые из дочерей Вестморленда вышли за таких могущественных вельмож, как герцоги Йоркский и Норфолкский, а также графы Стаффорд и даже Нортумберленд. Благодаря этим и другим родственным связям влияние Невиллов расширилось и упрочилось, и они превратились в одно из наиболее могущественных семейств Англии. Проницательные и прагматичные, они не стеснялись понемногу заниматься коммерческими предприятиями и оттого стали тем более процветать.

Ральф Невилл, осознав, что его дети от Джоан Бофорт с династической точки зрения важнее отпрысков от первого брака, завещал старшему сыну только графство Вестморлендское вместе с сопутствующим титулом, а основную часть своих земель передал сыну Джоан, Солсбери. Сюда вошли мэноры, поместья и замки Мидлем и Шерифф-Хаттон в Йоркшире, причем граф Ральф расширил и модернизировал и тот и другой, а также замок Рейби в графстве Дарем и имения в Вестморленде и Эссексе.

Но самый блестящий брак заключил сын Солсбери, другой Ричард Невилл, родившийся 22 ноября 1428 года. В 1439 году скончался Ричард де Бошан, граф Уорик, и его титул унаследовал его сын Генри. Генри рано умер в 1446 году, а его маленькая дочь и наследница, Анна, графиня Уорик, скончалась вскоре после него, в 1449 году. Ее наследницей стала ее тетя, еще одна Анна де Бошан, единственная дочь графа Ричарда, которая родилась в 1429 году и стала женой Ричарда Невилла. Со смертью маленькой графини в июле 1449 года огромное наследство Бошанов и титул графа Уорика перешли Ричарду Невиллу, который внезапно сделался одним из величайших вельмож-землевладельцев в стране.

Уорика можно считать хрестоматийным воплощением английского вельможи-феодала, главной жизненной целью которого было обогащение и возвышение свое собственное и своей семьи. Как и большинство представителей его класса, он отличался неутолимой жаждой власти, алчностью и высокомерием. Тем не менее он обладал недюжинными способностями, будучи человеком весьма и весьма храбрым, бесстрашным воином и знаменитым капитаном военного корабля. Он привык властвовать и ожидать повиновения с рождения и потому мог проявлять жестокость и беспринципность и с легкостью прибегал к насилию, даже к убийству, если считал это подходящим средством для достижения задуманного. Он слыл ловким, хитроумным пропагандистом, сильным, волевым и умеющим убеждать и манипулировать, энергичным и упорным. Он мало интересовался эстетически значимыми вещами, искусством, литературой и зодчеством и проявлял не более благочестия, чем было принято в его кругу. Он использовал свое богатство, чтобы заручиться поддержкой и дружбой влиятельных людей, и таким образом многократно усилил свое политическое и военное могущество.

Как личность Уорик был намного более харизматичен, чем Йорк. Если Йорку могли сочувствовать, помня о претерпленных им оскорблениях и обидах, то поражал воображение Уорик, который стал оказывать куда большее влияние на все классы общества, поскольку умел находить общий язык со всеми, а еще отличался щедростью, радушием и гостеприимством и славился остроумием и находчивостью.

Не сохранилось ни одного портрета и ни одной скульптуры, которые дали бы нам представление о том, как выглядел Уорик, и ни в одном источнике того времени не содержится описание его облика. В Свитке Роуза он предстает закованным с ног до головы в доспехи, но совершенно неотличимым от всех остальных вооруженных мужчин, изображенных в этой рукописи: Роуз не пытался передать портретное сходство, хотя знал Уорика и восхищался им.

К 1453 году «никто в Англии не имел и половины его богатств». Уорик владел землями в восемнадцати графствах и более чем десятью замками, а главной его резиденцией был замок Уорик, огромная крепость, перестроенная Бошанами с заново воздвигнутой великолепной башней. Кроме того, графу принадлежали сотни феодальных поместий, а в сфере его влияния находились территории, простиравшиеся от Корнуолла до обширных владений в Йоркшире, центром которых был мощный замок Барнард, а основные его владения сосредоточивались в западной части так называемого Мидлендса – центральных графств Англии – и в Южном Уэльсе. От этих имений Уорик получал огромные доходы, а также мог в случае необходимости призвать оттуда внушительное число ратников, находившихся в запасе. Сверх того, его состояние было столь велико, что он считался более влиятельным политическим игроком, чем его собственный отец, Солсбери, и более богатым вельможей, чем даже Йорк. Он уже прославился великолепием и непомерной роскошью своего двора, а огромная армия его слуг щеголяла в ливреях – алых сюрко, – украшенных его личной эмблемой с изображением белого медведя в наморднике и суковатого посоха, которую он унаследовал от графов Уорик.

Таков был человек, ставший теперь главным союзником Йорка.

Собрался большой совет, и Йорк, сторонники которого уже выражали сомнения по поводу отцовства принца, теперь стали утверждать, что дитя королевы нельзя признать наследником английского трона, пока его, согласно старинному обычаю, вначале не назовет своим сыном, а затем не предъявит знати король. Поэтому делегация из двенадцати лордов, духовных и светских, взяв принца, отправилась вместе с ним к его отцу, надеясь, что вид дитяти пробудит Генриха от безмолвного оцепенения. Но хотя они несколько раз умоляли его признать и благословить сына, он остался безучастным к их просьбам, мольбам и уговорам и «казалось, не замечал и не осознавал происходящего».

Теперь совету предстояло решить сложную задачу. Пока король не признал своего сына, парламент не мог принять никаких законов, подтверждающих право младенца на трон, а также выделить ему содержание, полагающееся наследнику престола. Эта неопределенность лишь подогрела и без того быстро распространившиеся в обществе слухи, что принц – бастард, что он не сын короля и, возможно, даже не сын королевы. Поговаривали, будто он либо ребенок неизвестных родителей, тайно пронесенный в опочивальню королевы после того, как ее собственный младенец умер, либо плод ее связи с Сомерсетом. Поверить этим сплетням было тем легче, что все знали о возвышенных взглядах короля на супружеские отношения, как и о том, что королева ни разу не понесла за первые семь лет брака. Слухам придавало правдоподобие еще и то обстоятельство, что народ не знал о состоянии короля и по-своему интерпретировал тот факт, что он не желает признать ребенка своим.

Уорик зашел даже столь далеко, что перед целым собранием вельмож у проповеднического креста возле собора Святого Павла в Лондоне публично назвал принца плодом прелюбодеяния или обмана. Он заявил, что король не признал и никогда не признает его своим сыном. Маргарита так и не простила Уорику это оскорбление, оказавшееся впоследствии столь губительным для ее репутации. Йорк осмотрительно промолчал, но, разумеется, он только выигрывал от этих слухов и очернения королевы.

18 ноября над Маргаритой был совершен очистительный обряд в Вестминстере, куда она явилась в накидке, отделанный шкурками пятисот сорока соболей, в сопровождении герцогинь Йоркской, Бедфордской, Норфолкской, Сомерсетской, Эксетерской и Саффолкской, восьми графинь, включая графиню Уорик, и семи баронесс. А потом весьма энергично и решительно вернулась на политическую сцену.

Рождение сына упрочило власть королевы и ее статус в стране. Несмотря на слухи, она не сомневалась, что король в конце концов признает сына, и как мать непосредственного наследника престола намеревалась играть ведущую роль в правительстве и царствовать, опираясь на придворную партию. Рождение ребенка преобразило ее, превратив в любящую, заботливую мать, готовую любой ценой защищать права сына, соблюдение которых она решилась обеспечить всеми средствами, какие только были в ее власти, и именно из этого столкновения она вышла заклятой противницей Йорка и движущей силой, способствовавшей возвеличению Сомерсета. Ее главной, страстно лелеемой целью было сокрушить дом Йорков, в котором она видела основную угрозу трону своего мужа и праву на престол своего сына. Соответственно, отныне конфликт Ланкастеров и Йорков развивался уже не столько как борьба за власть между Генрихом VI и Йорком, сколько как соперничество за политическое господство между Йорком и Маргаритой Анжуйской, которой предстояло стать основной опорой стана Ланкастеров в грядущей войне.

Йорк, в свою очередь, пребывал в напряженном ожидании, готовясь вернуться на главную политическую сцену, и привлекал к себе сторонников, намереваясь добиться назначения регентом на время болезни короля. Сводные братья короля, Ричмонд и Пембрук, обеспокоенные масштабом влияния на короля придворной партии, поддержали кандидатуру Йорка, в то время как придворная партия пользовалась любой возможностью продвигать притязания на регентство королевы, хотя здесь пол Маргариты играл против нее, ведь большинству вельмож перспектива женского правления представлялась отвратительной и непристойной.

Поскольку к январю 1454 года Йорк сумел заручиться поддержкой нескольких влиятельных вельмож, придворная партия совершила последнюю попытку привести короля в чувство. 19 января принца снова принесли в Виндзор, и когда его доставили туда, согласно письмам Пастонов, «герцог Бэкингем взял его на руки и поднес королю с отменным изяществом и вежеством, умоляя короля благословить его; однако король никак не откликнулся на это. Тем не менее герцог не отступил и какое-то время еще пребывал с принцем у короля, по-прежнему не получая никакого отклика, и тогда в покой вошла королева и взяла принца на руки и поднесла королю так же, как прежде герцог, желая, чтобы король благословил его, однако все их усилия оказались тщетны, ибо они удалились, не удостоившись ни ответа, ни одобрения, повторяя лишь, что король один только раз взглянул на принца и снова опустил глаза и этим все и завершилось».

В том же месяце королева, будучи «женщиной решительной, привыкшей властвовать, а не подчиняться чьей-то власти», сделала смелую попытку добиться регентства. Как гласят письма Пастонов, она «составила билль из семи статей, желая, чтобы все они были исполнены: первая заключалась в том, что она желает править всей этой страной; вторая – что она желает назначать лорда-канцлера, лорда – верховного казначея, лорда – хранителя королевской печати и всех прочих высоких сановников; третья – что она желает по своему усмотрению распоряжаться епархиями и всеми прочими бенефициями, даровать которые во власти короля; четвертая – что она желает получить достаточно средств на содержание короля, принца и ее собственной сиятельной особы. Что же касается пятой статьи», то корреспондент не знал, в чем именно она состоит.

Маргарита ясно осознавала, что многие вельможи колеблются, медлят и не спешат примкнуть к Йорку, чтобы не предстать изменниками, восставшими против короля, и она попыталась использовать это в своих целях, всячески поддерживая врагов Йорка. Впрочем, ее надменное и властное стремление добиться едва ли не абсолютной власти и осуществлять королевские прерогативы оскорбило и оттолкнуло многих из них; простой народ тоже не хотел, чтобы им правила высокомерная, непопулярная королева-француженка, и не скрывал этого. Именно на этой стадии конфликта многие лорды, которые, возможно, иначе и не решились бы присоединиться к Йорку, стали поддерживать его притязания на регентство.

В столице воцарилась напряженная политическая атмосфера, словно бы чреватая неким крупным конфликтом: архиепископ Кентерберийский в качестве меры предосторожности выдал оружие всем мужчинам-приближенным в Ламбетском дворце и наказал им изготовиться защищать его особу. Союзник Сомерсета граф Уилтшир намеревался посетить сессию парламента во главе большого отряда вооруженных слуг, и так же повели себя многие лорды, включая самого Сомерсета: его квартирмейстер наперед арендовал для его вооруженных сторонников все сдаваемые внаем жилища на Теймз-стрит и неподалеку от Тауэра. Уорик заранее послал в Лондон тысячу вооруженных людей из своей свиты, дабы обеспечить свою безопасность, а затем, во главе другой личной армии, сопроводил в город Йорка. Герцог явился вместе со своими приближенными и большой свитой, а также со своим сыном, Марчем, и графами Ричмондом и Пембруком, причем последних сопровождали собственные военные отряды.

Шпионы Сомерсета даром времени не теряли, ибо они «наведались в дом каждого лорда этой страны», иные под видом монахов, иные притворяясь матросами в отпуске, а полученные ими инструкции предписывали разузнать, на какую поддержку герцог и его соперник Йорк смогут рассчитывать на предстоящей сессии парламента. Слухи о происках шпионов Сомерсета несколько встревожили тех, кто втайне поддерживал Йорка, но дожидался разрешения конфликта, не желая преждевременно заявлять о своих политических симпатиях.

Когда парламент и в самом деле наконец собрался, на заседание явилось столь малое число лордов, что отсутствующие были подвергнуты штрафу за непосещение – единственный случай, когда это наказание применялось в Средние века. Несомненно, некоторых из них запугали, тогда как другие предпочли сохранить нейтралитет. Заседание парламента состоялось 14 февраля, и хотя несколько сторонников Йорка попытались поднять щекотливый вопрос об отцовстве принца, палата лордов отказалась их выслушать и подтвердила титул младенца и статус непосредственного наследника престола. От Йорка, как и от других вельмож, потребовали, чтобы он признал принца престолонаследником, однако все заметили, что он произнес клятвы с плохо скрываемой досадой. Более того, Томас Дэниел, Джон Тревельян и другие члены придворной партии были столь обеспокоены истинными намерениями Йорка, что передали на рассмотрение палаты лордов билль о предоставлении охраны королю и принцу. 15 марта 1454 года Эдварду Ланкастерскому был официально присвоен титул принца Уэльского и графа Честерского, после чего он был посвящен в рыцари ордена Подвязки; 13 апреля ему была выделена ежегодная рента в размере двух тысяч фунтов, а в июне он как принц Уэльский был официально облечен полномочиями в Виндзоре.

Вопрос о регентстве так и не был решен, а между тем уже наступил март. В этом месяце скончался кардинал Кемп, один из главных столпов придворной партии. С его смертью выборы регента превратились в дело еще более срочное, безотлагательное и важное, так как преемника главы всей церкви Англии можно было избрать лишь по соизволению короля.

Теперь Йорка поддерживало значительное число пэров, стремившихся не допустить к власти королеву или Сомерсета (что, в сущности, было одно и то же). Кроме того, Йорк нейтрализовал одного из главных приверженцев королевы, спикера парламента Томаса Торпа, которого герцог обвинил в нарушении границ своих владений. Торпа заточили в Тауэре, наложив на него штраф в тысячу фунтов.

Прежде чем прийти к какому-то решению, лорды совета в очередной раз отправились к королю посмотреть, не обнаруживает ли он признаков выздоровления, но таковых не нашли. Бенет пишет: «Королевский совет понял, что, ежели король не исцелится, Англия вскоре погибнет под властью герцога Сомерсета, а посему знатные люди королевства послали за герцогом Йорком».

27 марта палата лордов парламента назначила Йорка регентом, присвоив ему титул лорда-протектора королевства. Тем самым ему предстояло возглавить королевский совет, однако не носить титула «наставника, наместника, губернатора или регента, а также никакого иного имени, которое давало бы ему власть над страной, кроме имени протектора, защитника и хранителя, каковое имя возлагает на него личную ответственность за обеспечение безопасности и защиты этой страны как от внешних врагов, так и от внутренних мятежников, пока это будет угодно королю и не в ущерб милорду принцу». Йорку суждено было получить тот же титул и те же полномочия, что и некогда Глостеру в период несовершеннолетия Генриха VI, и те же ограничения его власти.

Далее парламент постановил, что, если король не исцелится в достаточной мере, чтобы взять на себя контроль над правительством, должность лорда-протектора перейдет принцу Эдварду, когда он достигнет совершеннолетия. Поскольку до этого оставалось по крайней мере четырнадцать лет, лорды выказали Йорку исключительное доверие, поручив ему управление страной на столь долгий срок.

После того как его назначение было одобрено, Йорк попросил у палаты лордов помощи и поддержки в решении предстоящей задачи, говоря: «Я готов служить вам, не щадя живота своего». Затем парламент составил предварительный проект акта, официально утверждающего его на эту должность.

Едва ли не первое, что он сделал после своего назначения, – это сместил Сомерсета со всех постов и должностей, дарованных ему королем, и приказал арестовать его. Сомерсет находился в покоях королевы, когда за ним явилась стража, чтобы доставить в Тауэр, и на сей раз Маргарита оказалась бессильна его спасти. Тем не менее она, продемонстрировав дерзость и вызывающее поведение, навестила его в темнице и заверила в своей неизменной благосклонности. Парламент не позволил предать Сомерсета суду, как хотел того Йорк, но лорд-протектор не отличался мстительностью, а потому теперь, когда Сомерсет был удален с политической сцены, оставил его в Тауэре живым и невредимым.

3 апреля Йорк был официально назначен лордом-протектором на краткой церемонии, во время которой официально подтвердил клятву верности, данную им Генриху VI на коронации, и подписал грамоту, которой нарекался лордом-протектором. Эта процедура обеспечивала его смещение с должности в том случае, если он нарушит клятву. 10-го числа он назначил своего сторонника Солсбери лордом-канцлером Англии.

Вскоре после этого Йорк повелел королеве удалиться в Виндзор и пребывать там вместе с супругом, дав ей понять, что отныне ее влияние будет ограничено исключительно домашней сферой; кроме того, как только она туда перебралась, покидать Виндзор разгневанной Маргарите было запрещено. Оправдались ее худшие опасения, и, разъяренная и разочарованная тем, что ее лишили регентства, она предпочла поверить, будто вельможи избрали Йорка лордом-протектором, так как и в самом деле намеревались возвести его на трон, и была убеждена, что вскоре он попробует захватить престол. Самая ее беспомощность лишь усугубляла ее страх за мужа и сына.

Хотя все это время он был чрезвычайно занят, Йорк не забыл послать пасхальные подарки, зеленые кафтаны, своим сыновьям: старшему, Марчу, которому исполнилось двенадцать, и Рэтленду, которому сравнялось одиннадцать; оба они постигали науки под руководством ученого наставника Ричарда Крофта в Ладлоу. Эдвард ответил отцу, поздравив его с недавней победой в парламенте и поблагодарив «прещедрого и добрейшего нашего батюшку за присланные нам только что, к нашей великой радости, зеленые кафтаны». Он спрашивал, нельзя ли также прислать им «со следующим надежным нарочным красивые шапочки, ибо у нас великая нужда в оных. А что касается вашего нам повеления учиться прилежно в юности, дабы в преклонные наши годы могли мы через сие снискать почет и славу, то, да будет известно Вашей Милости, мы весьма преуспели в постижении наук и будем продолжать ученье наше». Тем не менее мальчик завершил свое письмо жалобой на «непомерные притеснения и унижения, коим подвергает нас мастер Крофт». Нам неизвестно, обратил ли на это внимание его отец.

28 июля Йорк назначил себя капитаном Кале вместо Сомерсета в попытке установить контроль над проливом Ла-Манш и воспрепятствовать нападениям на английские суда французских пиратов. Кроме того, он попробовал защитить западные побережья и регионы Англии, попросив парламент подтвердить его назначение лордом-наместником Ирландии. Впрочем, на сей раз его обязанности в Дублине исполнял заместитель.

В должности лорда-протектора Йорк показал себя добросовестным и умелым. Он предпринимал энергичные попытки восстановить достойное правление и исполнял свои обязанности эффективно и честно. Его противники ожидали, что уж теперь-то он отомстит им за годы унижений и отстранения от власти, однако он повел себя по отношению к ним весьма сдержанно, предпочитая сотрудничать с ними в совете ради блага королевства. Он пользовался умелой поддержкой Солсбери и Уорика, и они создали грозный и на первый взгляд непобедимый триумвират, символически представлявший исключительное могущество аристократов, получающих доходы от земельных угодий и обладающих огромным влиянием в своих поместьях. Младший брат Уорика, Джордж Невилл, всего двадцати лет от роду, уже начал головокружительную церковную карьеру. Когда освобождались светские должности, Йорк пытался упрочить свое положение, назначая на них своих приближенных, а еще возвысил своего родственника Томаса Буршье, пожаловав ему сан архиепископа Кентерберийского.

Одной из главных забот Йорка было восстановить порядок, особенно на севере, где Перси и Невиллы по-прежнему «нарушали королевский мир». В мае он посетил эти области, дабы призвать к ответу воинственных, то и дело норовящих броситься в схватку Перси. Впрочем, как пишет Бенет, при его приближении они обратились в бегство. Кроме того, его волновал тайный ропот и недовольство проланкастерских сил на севере и на западе, и в июле он приказал взять в заложники и заточить в замке Понтефракт сторонника Ланкастеров герцога Эксетера, чтобы обеспечить достойное поведение его приближенных.

Йорк добился весьма значительных успехов в восстановлении власти совета, подписывая выданные им ордера и указы «Р. Йорк». Он попытался привести в порядок финансы короны, чтобы подобающим образом содержать королевский двор, не делая новых долгов и не опустошая казну. В ноябре он заставил совет принять постановления, сокращающие и реформирующее придворное хозяйство ради пущей экономии и оптимизации расходов. Даже сводные братья Генриха, Тюдоры, обнаружили, что их содержание урезано и что отныне каждому из них придется ограничиться только одним капелланом, двумя оруженосцами, двумя телохранителями и двумя камергерами, то есть свитой, равной по численности свите королевского исповедника. Тем не менее Ричмонд и Пембрук поддержали реформы, осознавая, что их проведение – в интересах короля. На самом деле эти реформы двора были направлены главным образом против королевы, поскольку представляли собой попытку лишить ее средств, которыми она могла бы вознаграждать своих фаворитов, если бы вернулась к власти. Ее придворный штат сократили до ста двадцати человек, а штат служителей принца Уэльского – до тридцати восьми, что дало ей дополнительный повод ненавидеть Йорка. Несмотря на все усилия, которые он предпринимал на посту лорда-протектора, Йорк все же не сумел привлечь на свою сторону большинство пэров. Некоторые из них подозревали его в нечестности и своекорыстии и не спешили ему довериться, а многие до сих пор негодовали на его надменные, высокомерные манеры.

В Рождество 1454 года, как раз когда Йорк довольно успешно решал задачу реформирования системы управления, «король милостью Божьей исцелился», спустя шестнадцать с половиной месяцев выйдя из болезненного оцепенения, «словно человек, пробудившийся после долгого сна». Он не помнил решительно ничего из того, что происходило с ним во время продолжительного приступа недуга, и сообщил придворным, что «до сего мгновения не знал и не ведал, что ему говорили и где он пребывал». Как только к нему вернулся дар речи, он повелел отслужить благодарственную мессу в часовне Святого Георгия и приказал денно и нощно читать молитвы о его полном исцелении. 27 декабря он повелел своему служителю, ведавшему раздачей милостыни, отправиться в Кентербери с пожертвованием, а своему секретарю – принести дары у раки Святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве.

На следующий день, ближе к вечеру, согласно письмам Пастонов,

королева пришла к нему, взяв с собою милорда принца. И тогда он вопросил, какое имя нарекли принцу, и королева ответствовала, что нарекли ему имя Эдвард, и тогда король вознес длани свои и возблагодарил Господа. А затем вопросил он, кто был назначен принцу в восприемники от купели, и королева ответствовала, и король соблаговолил возрадоваться сему. А когда она поведала ему о том, что кардинал преставился, он ответствовал, что впервые слышит об этом.

По свидетельству одного источника, Генрих заявил, что принц «родился не иначе как от Духа Святого», и это вызвало немало непристойного веселья в лагере сторонников Йорка. Однако нет никаких сомнений, что Генрих, нисколько не колеблясь, назвал принца своим сыном. В конце концов, он еще до своей болезни узнал о беременности королевы и не испытывал никаких подозрений по поводу отцовства будущего ребенка, поэтому сейчас у него не было никаких причин сомневаться в происхождении принца. Впоследствии он неизменно будет заботиться о нем, как подобает доброму, любящему отцу.

«Благодарение Господу, – писал Эдмунд Клир, придворный эсквайр, Джону Пастону 9 января 1455 года, – король совершенно исцелился и с Рождества пребывает в добром здравии». За два дня до того епископ Винчестерский и настоятель церкви Святого Иоанна, что в Кларкенуэлле, посетили монарха, «и он изволил говорить с ними столь же разумно, сколь и всегда, и, выйдя от него, они заплакали от радости. И король объявил, что желает добра всем ближним своим и чает лишь, чтобы таковой любви к ближнему преисполнились все его лорды. А сейчас он читает молитвы за утреней и вечерней и служит мессу со всем возможным благочестием».

Тем не менее «Кройлендская хроника» ясно дает понять, что душевное здоровье Генриха так и не восстановилось в полной мере на протяжении нескольких лет после того, как он пришел в себя, и есть другие свидетельства, что он так до конца и не исцелился от тяжелейшего нервного срыва. В течение всей жизни его будут преследовать краткие периоды помрачения рассудка. В 1461 году автор «Кройлендской хроники» писал: «Много лет король страдал умственной немощью; душевная слабость не покидала его долгое время». Болезнь изменила его. Он сделался более отрешенным и погруженным в себя и стал искать утешения в религии; кроме того, из-за своего недуга он оказался почти совершенно беспомощным и зависимым от деспотичной жены и вечно враждующих аристократов. Королевская власть отныне будет находиться в руках не просто безвольного, нерешительного короля, но короля, ослабленного долгим психическим заболеванием, которое в любую минуту могло вернуться.

Часть II

Войны роз

13. Войны роз

Протекторат Йорка оказался слишком коротким, чтобы предпринятые им реформы совета и королевского двора возымели хоть сколько-нибудь продолжительное действие. 9 января 1455 года король, к удивлению и восторгу всех присутствующих, неожиданно прибыл в парламент, потом поблагодарил членов парламента за верность и заботу и освободил Йорка от должности лорда-протектора. После этого под радостные крики своих сторонников из лагеря Ланкастеров он распустил парламент. Бенет говорит, что Йорк официально ушел в отставку, передав свой пост королю «в Гринвиче, а до того целый год правил страной отменно, благородно, чудесным образом замирив всех мятежников и злодеев, поступая по закону и не проявляя излишней жестокости, на удивление справедливо и милосердно, и покинул свою должность, снискав почет и любовь англичан».

Как только Йорк был смещен с поста, приверженцы Ланкастеров обрушили возмездие на его сторонников. Солсбери освободили от должности, а лордом-канцлером назначили вместо него архиепископа Буршье, который стал осмотрительно соблюдать нейтралитет, хотя впоследствии примкнул к йоркистам. Верховным казначеем сделался фаворит королевы, Уилтшир, а герцог Эксетер был освобожден из заточения. Разумеется, королева, не теряя времени, потребовала, чтобы король выпустил из Тауэра Сомерсета, и 16-го герцог вышел на свободу; ему тотчас же вернули отнятые Йорком должности лорда – верховного констебля Англии и капитана Кале. «Герцог Сомерсет, – писал Бенет, – снова сделался главой правительства под началом короля, хотя в прошлом едва не погубил Англию своим нерадением, недальновидностью и корыстолюбием». Возвращенный ко двору и восстановленный на своих прежних высоких должностях, Сомерсет немедля принялся вместе с королевой плести нити заговора с целью уничтожить Йорка, а тем временем по заступничеству архиепископа Кентерберийского и герцога Бэкингема король даровал прощение всем тем, кто извлек пользу из тюремного заточения Сомерсета, получив его конфискованное имущество.

Услышав весть об освобождении Сомерсета, Йорк с отвращением удалился в свою северную крепость, замок Сэндел, расположенный неподалеку от Уэйкфилда в Йоркшире, осознавая, что снова утратил политическое влияние и оказался не у дел и что Сомерсет непременно попытается ему отомстить. Солсбери также поскакал на север в свой замок Мидлем; его тоже ожидало неясное будущее. Однако Йорк и его союзники не собирались оставаться за бортом и вскоре начали обсуждать, как лучше всего лишить власти Сомерсета.

К марту 1455 года многим приверженцам Ланкастеров вернули прежние высокие должности, а целью подобной политики, видимо, было спровоцировать Йорка. Королева в последнее время стала подчеркнуто покровительствовать графу Нортумберленду и лорду Клиффорду, которые теперь переметнулись в лагерь Ланкастеров и сделались их горячими сторонниками. Ни у того ни у другого не было оснований любить Йорка, потому что он выступал как союзник их величайших врагов, Невиллов. Кроме того, Маргарита всячески пыталась обеспечить дому Ланкастеров поддержку аристократии Уэльса и юго-западных графств. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что Йорк пользуется немалым влиянием в Валлийской марке, и вполне предвидела серьезные проблемы в том случае, если ее враг сумеет распространить его на всю валлийскую границу. Здесь располагались имения Уорика, сэра Уильяма Герберта, Эдварда Невилла, лорда Бергевенни и герцога Бэкингема. Бэкингем неизменно хранил верность королю, но можно ли было сказать то же об остальных? Поэтому Маргарита сделала все, чтобы не утратить преданности Джаспера Тюдора, и даже попыталась привлечь на свою сторону Герберта, состоявшего в числе приближенных Йорка. Герберт был человеком, которому не стоило доверять, и на протяжении нескольких ближайших лет Йорк и королева будут соперничать, тщась расположить его к себе. Впоследствии, когда Пембрук утвердит господство Ланкастеров в западном Уэльсе, Маргарита удвоит усилия в попытках добиться поддержки Герберта.

Вскоре после Пасхи, пишет Бенет, между Йорком и Сомерсетом разгорелась другая ссора, «ибо Сомерсет замыслил погубить Йорка. Он уведомил короля о том, что герцог Йоркский-де жаждет низложить его и сам править Англией, в каковом навете не было ни слова правды». Потом Уорик узнал от своих шпионов, что Сомерсет намеревается провести в Вестминстере тайное совещание, на которое пригласят лишь пэров, сочувствующих придворной партии.

Йорк и Солсбери не готовы были безучастно ждать, какие шаги предпримут королева и Сомерсет. Побуждаемые Уориком, они энергично собрали войско, для которого рекрутировали людей из северных областей вдоль границы с Шотландией. По-видимому, этим рекрутам велели собраться и в Мидлеме, и в Сэнделе. В начале мая Уорик стал призывать солдат в замке Уорик, формируя крупную армию. Йорк, Солсбери и Уорик не только готовились к вооруженному конфликту, но и все как один написали королю, торжественно заявляя, что они – его верные вассалы. Их письма перехватила придворная партия, и король так и не увидел эти послания.

Хотя королева и ее сторонники были твердо уверены в том, что Йорк замышляет захватить трон, не существует никаких относящихся к эпохе войн Алой и Белой розы свидетельств, что он лелеял подобные намерения. Может быть, англичане и помнили, что короли Ланкастерской династии узурпировали власть, но тем не менее они правили полвека, и буквально никто не оспаривал их право на престол, их признал парламент, их при коронации с соблюдением священных обрядов помазала на царство церковь. Даже если бы Йорк и захотел совершить отчаянную попытку захвата власти, его поддержали бы очень немногие аристократы, ведь риск неудачи был слишком велик, а он не пользовался среди них достаточной популярностью. Даже если некоторые его сторонники и считали, что герцога исключили из числа законных наследников престола в пользу принца с весьма сомнительными правами, в то время они не высказывали свои сомнения вслух.

В начале мая королева и Сомерсет, вместо того чтобы, как планировалось, устроить совещание в Вестминстере, созвали множество вельмож, симпатизирующих Ланкастерам, на большой совет, местом проведения которого был избран Лестер, городок в центре региона, где преобладали сторонники Ланкастеров. Главным пунктом повестки дня оказалось обеспечение безопасности короля, «на которую покушаются враги». Поскольку Йорка, Солсбери и Уорика на совет не пригласили, не оставалось особых сомнений по поводу того, кто же эти враги и в чем заключается истинная цель совета. Королева и Сомерсет к тому времени убедили короля, что Йорк намерен захватить престол, и Генрих издал указ, в котором требовал, чтобы Йорк и его союзники Солсбери и Уорик предстали перед советом 21 мая. Йорку этот вызов пред очи короля зловещим образом напомнил драму, разыгравшуюся вокруг герцога Глостера в 1447 году, и теперь он принял решение упредить Сомерсета и нанести удар первым.

Согласно живописной легенде, запечатленной в драмах Шекспира, войны Алой и Белой розы берут свое начало в Лондоне, в садах Судебных Иннов Темпла. Йорк и Сомерсет якобы однажды прогуливались там и повздорили, и в ходе ссоры Сомерсет сорвал с ближайшего куста алую розу со словами: «Пусть все мои сторонники носят такой цветок!» Йорк, не желая, чтобы соперник превзошел его, сорвал белую розу и сделал ее знаком своей партии.

К сожалению, в этой легенде нет ни слова правды. В мае 1455 года, когда, по преданию, и произошел этот случай, Йорк находился на севере, и нет никаких свидетельств, что в это время алая роза служила эмблемой дома Ланкастеров. Тем не менее в память об этом событии в садах Темпла с XVI века выращивали алые и белые розы.

Белая роза совершенно точно была одним из отличительных знаков дома Йорков, хотя личная эмблема герцога изображала сокола и лошадиные путы. Многие современные историки утверждают, что символ Ланкастеров в виде алой розы был изобретен пропагандой на службе первого короля династии Тюдоров, Генриха VII. В анналах города Йорка значится, что в 1486 году, во время путешествия по северу, Генрих VII повелел устроить в Йорке живые картины, представляющие «королевскую пышную алую розу, на каковую розу нисходит другая, пышная белая роза, пред каковой розой склонятся все прочие, а с облака на эти розы опускается корона». Так появилась эмблема династии Тюдоров с розами и короной, символизирующая союз Ланкастеров и Йорков, поскольку Генрих VII недавно женился на Елизавете Йоркской. «Кройлендская хроника» за апрель 1486 года также упоминает алую розу Ланкастеров. Впрочем, существует свидетельство, что алая роза как символ власти появляется, по крайней мере, в царствование Эдуарда IV, ведь в одной родословной, составленной в это время с йоркистских позиций и хранящейся сейчас в Британской библиотеке, изображен куст, усыпанный алыми и белыми розами. Не следует забывать, что эти эмблемы, изображающие розы, – лишь два из большого числа отличительных знаков, использовавшихся представителями домов Ланкастеров и Йорков.

Конфликт, который мы теперь называем войнами Роз, современники иногда именовали Войнами кузенов. Обозначение «войны роз» впервые употребил сэр Вальтер Скотт в романе «Карл Смелый», опубликованном в 1829 году, однако сама эта идея была отнюдь не нова и создана пропагандой XV века. В памфлете сэра Томаса Смита, сочиненном в 1561 году, говорится о «вражде двух роз», тогда как сэр Джон Оглендер в 1646 году написал трактат, озаглавленный «Раздор соперничающих роз», а Дэвид Хьюм в 1761 году напечатал исторический очерк «Войны двух роз».

Современные историки относят начало войн Алой и Белой розы к маю 1455 года, когда произошла первая решительная битва, хотя, как мы видели, этот конфликт разгорался уже в течение некоторого времени.

Вместо того чтобы подчиниться королевскому приказу, Йорк мобилизовал свою армию и начал долгий марш на Лондон, возможно желая перехватить короля до того, как тот покинет Лестер. Вместе с Йорком на Лондон двинулись его союзники: Солсбери, лорд Клинтон, лорд Грей из Поуиса и сэр Роберт Огл, – каждый со своим вооруженным отрядом, причем Огл привел с собой «шестьсот ратников из Валлийской марки». Возможно, в стане Йорка находились также виконт Буршье и лорд Кобем. В середине мая Уорик, пройдя со своим войском из тысячи воинов по центральным регионам Англии, соединился с Йорком и Солсбери на Эрмин-стрит, древнеримской дороге. Главными целями Йорка было уничтожение Сомерсета, роспуск придворной партии и возвращение в совет, которое позволило бы ему взять под контроль короля и правительство.

К 18-му числу Сомерсет и совет получили предупреждение о том, что йоркисты приближаются к Лондону с семью тысячами хорошо вооруженных солдат. Бенет пишет: «Услышав эти вести, Сомерсет внушил королю, что Йорк нагрянул узурпировать трон. Потому-то король и стал на сторону герцога Сомерсета» и разрешил ему набрать небольшое войско.

20-го числа отряд Йорка прибыл в хартфордширский Ройстон. Здесь его предводители обнародовали манифест, в котором объявляли, что не желают зла королю и что, собрав войско, двинулись на юг «для того только, дабы спастись от опасности, коей непрерывно подвергали нас враги наши, строя ковы, всячески против нас злоумышляя и тщась навлечь на нас гибель». Копию манифеста Йорк и его союзники послали королю с сопроводительным письмом, в котором умоляли его не верить обвинениям, выдвигаемым против них врагами, однако обе эти грамоты вновь были перехвачены, на сей раз самим Сомерсетом, который их и уничтожил.

Йорк надеялся, что под его знамена станет и Норфолк, но, хотя герцог привел в Хартфордшир вооруженных солдат, он не сделал попытки присоединиться ни к той ни к другой стороне, предпочитая пока сохранять нейтралитет. По пути на юг Йорк уже пробовал заручиться поддержкой еще нескольких аристократических семейств, но без особого успеха. Его поход во главе войска можно было воспринимать как мятеж и даже государственную измену, если вспомнить о публично принесенной им клятве никогда не выступать с оружием в руках против своего сюзерена.

Все еще находясь в Ройстоне, Йорк получил весть о том, что Генрих VI и Сомерсет вот-вот выйдут из Лондона во главе войска. 21 мая йоркисты вошли в Уэйр, где разведчики сообщили им, что королевская армия продвигается на север по древнеримской дороге Уотлинг-стрит. Королева не сопровождала супруга, она перевезла принца Уэльского в Гринвич и осталась там на все время вооруженного конфликта. В тот же день Йорк отправил королю еще одно послание вместе с копией своего манифеста. И письмо, и манифест вновь перехватил Сомерсет.

Тем временем король и его войско достигли Уотфорда, где остановились на ночлег и откуда вышли ранним утром 22-го. Разведчики Йорка передали ему, что Генрих направляется к Сент-Олбансу, и герцог повернул на запад из Уэйра, наперерез армии короля. По пути в Сент-Олбанс королю донесли, что йоркистское войско приближается к городу. Бэкингем уговаривал Генриха двинуться дальше, грудью встретить противника и не отступать, ибо он был уверен, что вступлению в военный конфликт Йорк предпочтет переговоры и мирное соглашение. Кроме того, он отдавал себе отчет, что войско Йорка превосходит по численности королевское, и полагал, что в городе ожидать подкреплений безопаснее, чем в сельской местности, в чистом поле, в положении весьма и весьма уязвимом.

К 1455 году от некогда окружавших Сент-Олбанс укреплений сохранился один лишь ров XIII века, вдоль которого в случае необходимости можно было установить деревянные баррикады, чтобы преградить врагу путь на рыночную площадь. Прибыв в Сент-Олбанс 22-го ранним утром, король приказал своим солдатам занять ров, «превратив его в мощное заграждение и тем самым усилить оборону города», а лагерь разбил на рыночной площади. Йорк же тем временем решил стать лагерем в Ки-Филд, к востоку от Сент-Питер-стрит и Холиуэлл-стрит (ныне Холиуэлл-Хилл), и велел своим людям заблокировать выходы из города с этой стороны.

В 1460 году миланскому посланнику сообщали, что «в тот день взялись за оружие 300 тысяч человек, вся Англия была охвачена волнениями, отчего некоторые говорят даже о большем числе их участников». Это огромное преувеличение. По словам Бенета, Уорик явился в Сент-Олбанс с двумя тысячами воинов, Йорк – с тремя, Солсбери – с двумя, «хорошо вооруженными и снаряженными для битвы». Численность королевского войска оценивалась примерно в две-три тысячи солдат, к тому же в ней, возможно, недоставало лучников. Йоркисты располагали не только внушительным отрядом лучников, но и пушками. Генрих спешно разослал повестки, призывая на войну отряды местных жителей в надежде пополнить ряды своей армии, но они не успели прийти к назначенному сроку. Из семидесяти пэров королевства в Сент-Олбанс явились восемнадцать; тринадцать из них примкнули к королю. Остальные, включая Оксфорда, Шрусбери, лорда Кромвеля и сэра Томаса Стэнли, еще пребывали в пути.

Королевским войском командовал Бэкингем, наследственный лорд – верховный констебль королевства, назначенный в этой кампании наместником короля. Томас, восьмой лорд Клиффорд, который командовал авангардом Ланкастеров, в свое время снискал славу, воюя во Франции и на шотландской границе. Армия Ланкастеров состояла главным образом из рыцарей, королевских придворных и свит тех немногих лордов, что прибыли с королем, в основном уроженцев восточных графств. Джон Уитхэмстед, аббат Сент-Олбанса, собственными глазами видевший и затем описавший эти события, утверждает, что лорды и джентльмены из Восточной Англии были не столь воинственны, сколь северяне, составлявшие войско Йорка, «в глазах коих пшеница и ячмень», то есть их будущая добыча, «столь же ценны, сколь в наших – золото и черное дерево». Северян на юге воспринимали как чужеземных варваров; о них ходили вселявшие ужас слухи как о свирепых бойцах и алчных мародерах.

Войско Йорка, как было принято в ту пору, было поделено на три «полка», находившихся под началом его самого и его «полководцев», Солсбери и Уорика, причем последний командовал резервом, состоящим из пехотинцев. Вместе с Йорком на бой вышел его тринадцатилетний сын, Марч, впервые познающий вкус битвы и формально стоящий во главе маленького отряда испытанных воинов из Валлийской марки. Также вместе с Йорком выступал сэр Ричард Уэнлок, в прошлом камергер королевы, который переметнулся теперь в стан йоркистов и в течение нескольких лет будет их поддерживать.

Начало битвы было отсрочено на три часа, в течение которых Йорк делал все возможное, чтобы убедить короля выслушать его жалобы на дурное правление Сомерсета и других «изменников». Посланник Йорка, герольд герцога Норфолкского, начал переговоры, вступив в город у «заграждения» с северной оконечности Сент-Питерс-стрит, где его окликнули часовые. Герольд принес послание от Йорка, в котором тот предлагал королевскому войску на время переговоров отступить на ночь в Барнет или Хэтфилд.

Поскольку его армия уступала по численности силам противника, Генрих понимал, что в его интересах начать переговоры и заключить мирное соглашение, и потому послал Бэкингема, приходившегося зятем графу Солсбери, выяснить намерения Йорка. Йорк объявил ему, что он и его войско прибыли как «законопослушные и верные подданные короля» и желают лишь, чтобы король выдал «нам тех, кого мы обвиняем». Когда Бэкингем передал эти слова Генриху, тот, что было ему совершенно несвойственно, пришел в ярость. Подстрекаемый Сомерсетом, он отправил Бэкингема назад к Йорку с весьма недвусмысленно сформулированным посланием:

Я, король Гарри, повелеваю лицам всякого звания и состояния не упорствовать в их преступных намерениях, но немедленно удалиться из сих местностей и отнюдь не оказывать мне никакого противодействия в собственном моем королевстве, ибо я признаю изменником предерзостным и коварным всякого, кто осмелится возмущать против меня народ в собственном моем королевстве, причиняя мне через то великую скорбь и тревогу. Я клянусь христианской верой, Эдуардом Исповедником и короной Англии, что уничтожу их, всех до единого, и уготовлю тем из них, кто ослушается меня и будет взят с оружием в руках, казнь через повешение, вырывание внутренностей и четвертование для примера и устрашения всем подобным изменникам и предателям, дабы остереглись они впредь возмущать против меня народ мой и изменять клятве, данной мне, их королю и правителю. В заключение же объявляю, что не только не выдам мятежникам ни одного из лордов, что пребывают здесь сейчас со мною, но, напротив того, простру над ними покров свой и буду, не щадя живота своего, нынче защищать их в сей распре.

Йорк не добился своего отчасти из-за враждебности Бэкингема, делавшего все, чтобы ему предъявили обвинения перед советом в Лестере. В любом случае король не собирался предавать Сомерсета Йорку на расправу. Вместо этого он повелел водрузить на рыночной площади свой штандарт, облачился в латы и воссел на боевого коня, расположившись прямо под развевающимся стягом. Здесь он пробыл на протяжении всей битвы. Прежде чем началось сражение, он отдал приказы щадить только рядовых солдат-пехотинцев; лордов же, мелкопоместных дворян-джентри и йоменов полагалось предать смерти. Многие из королевских ратников все еще спешили на свои позиции, потому что успели отлучиться в город закусить и выпить, после того как Бэкингем уехал на переговоры с Йорком.

Йорк, узнав, что король отклонил все его требования, мрачно надел шлем и велел своему трубачу играть тревогу, предупреждая своих людей о близящемся начале битвы. Затем он обратился к своим войскам с речью, прибегнув ко множеству классических и библейских аллюзий, отождествив себя с Иоавом, а короля Генриха – с царем Давидом и провозгласив, что вместе они одолеют Сомерсета. Так между десятью часами утра и полуднем началась битва при Сент-Олбансе, первая битва войн Алой и Белой розы.

Йорк и Солсбери бросились в атаку с востока, ведя своих солдат по Сент-Питерс-стрит, Сопуэлл-стрит и другим улицам, выходящим на рыночную площадь, и приказывая своим людям штурмовать баррикады, в которые эти улицы упирались, однако лорд Клиффорд и другие командиры Ланкастеров «стойко обороняли укрепления» у каждого входа. По мере того все больше ланкастерских войск подоспевало на защиту баррикад, Йорка и Солсбери стали оттеснять. Услышав, что союзникам его грозит смертельная опасность, Уорик «собрал своих людей, построил в боевой порядок и яростно ворвался в город со стороны садов, между знаком Ключа и знаком Шахматной доски», как гласят записки Стоноров. Ворвавшись в город, он приказал трубить в трубы, и его солдаты откликнулись «громогласными возгласами: „Уорик! Да здравствует Уорик!“». Прикрываемый лучниками, поставленными в арьергарде, он продвинулся вперед, возглавил новое наступление на баррикады и заставил противника дрогнуть и отступить, поскольку тот не ожидал, что Уорик нападет на него с этой стороны.

Рыночная площадь быстро заполнилась схлестнувшимися в яростной схватке солдатами, и, по словам Бенета, «закипела ожесточенная битва». Когда сэр Роберт Огл повел свой отряд врукопашную, «раздался звон набата, и все бросились вооружаться», ибо многие в королевском войске «не успели облачиться в доспехи и взяться за оружие», не предполагая, что им придется вступить в бой столь скоро. Не прошло и получаса, как все было кончено. Когда солдаты Генриха, оповещенные звоном набата, раздающимся с часовой башни на рыночной площади, бросились на его защиту, люди Уорика принялись безжалостно прорубаться сквозь ланкастерские ряды, и вот уже, на глазах у потрясенного начавшейся резней Уитхэмстеда, «всю улицу усеяли мертвые тела». Королевское войско, «не вынеся вида крови», смешало строй, отступило, обратилось в паническое бегство и сбило и растоптало по пути королевский штандарт. Согласно запискам Стоноров, граф Уилтшир «и многие другие позорно бежали, трусливо бросив оружие»; как гласит «Хроника Грегори», Уилтшир «побоялся лишиться своей прославленной красоты». У многих сторонников короля отобрали коней и вооружение, королевский стяг подняли и прислонили к стене какого-то дома, а Генрих тем временем, под градом стрел, всеми покинутый, в одиночестве взирал на то, как бежит с поля боя его войско. Йоркисты выиграли битву.

Уорик нарочно наказывал своим лучникам целиться в тех, кто окружает короля, то есть в представителей ненавистной придворной партии, и многие из них пали, смертельно раненные, возле королевского штандарта. Когда битва близилась к концу, Генриха ранило в шею, и оставшиеся приближенные уговорили его, истекающего кровью, укрыться в убежище. Кинувшись в близлежащий дом кожевника, он на бегу гневно воскликнул: «Воистину, нанеся удар королю, помазаннику Божию, вы совершаете мерзостное деяние!»

Бэкингем был ранен в лицо и в шею и взят в плен йоркистами. Лорда Дадли также ранило стрелой в лицо, а лорда Стаффорда – в кисть руки. Генри Бофорт, граф Дорсет, наследник Сомерсета, был ранен столь тяжело, что не мог идти и его пришлось отвезти домой на телеге, как и Уэнлока. Бенет говорит, что «все, кто воевал на стороне Сомерсета, были убиты, ранены или, по крайней мере, ограблены».

Сам Сомерсет оказался вовлечен в отчаянную рукопашную схватку, которая разыгралась под стенами постоялого двора, носившего название «Замок». Впоследствии ходили слухи, будто, увидев у себя над головой вывеску с изображением замка, он пришел в ужас и предался скорби, ведь когда-то прорицательница предсказала, что ему надлежит остерегаться замков. Его противник, возможно даже не кто иной, как Уорик, заметил, что он заколебался, нанес ему точно рассчитанный удар и убил на месте. Впоследствии он был погребен в аббатстве Сент-Олбанса, а его титул унаследовал его девятнадцатилетний сын, граф Дорсет, которого Шатлен описывает как «пригожего юного рыцаря». Памятная доска отмечает на углу Сент-Питерс-стрит и улицы, носящей теперь имя Виктория-стрит, место, где некогда располагался постоялый двор под названием «Замок».

Среди других знатных лиц, погибших в битве, были заклятый враг Уорика Генри Перси, второй граф Нортумберленд, и лорд Клиффорд; оба они были убиты во время уличных боев. Похитив все ценное, тела их раздели донага и обнаженными выставили на публичное обозрение. Сын Бэкингема Хамфри Стаффорд получил тяжелые ранения, от последствий которых в конце концов и скончался либо в 1455, либо 1458 году. Бенет пишет о «примерно сотне убитых, по большей части ланкастерских солдат». Уитхэмстед испросил у Йорка разрешения похоронить убитых и умолял его проявить милосердие в час его торжества подобно Юлию Цезарю. Цитируя Овидия, он просил, чтобы ничто не омрачало победу.

Результатом битвы при Сент-Олбансе, одной из самых коротких кампаний войн Алой и Белой розы, стало то, что Йорк сумел сокрушить придворную партию, лишившуюся своей опоры, Сомерсета. Вина за поражение Ланкастеров в значительной мере лежит на Бэкингеме, который роковым образом недооценил силы и искусство противника и выбрал неверную боевую тактику. Перед королевским войском стала почти неразрешимая задача – защищать одновременно все входы в город. У ланкастерских солдат было слишком мало времени, чтобы подготовить оборонительные сооружения, а Бэкингем, возможно, совершил ошибку, понадеявшись, что в какой-то степени от нападения их защитят окружающие здания.

Далее Йорк в сопровождении Солсбери и Уорика отправился на поиски короля, намереваясь взять под свою власть монаршую особу, и обнаружил короля в доме кожевника, где ему перевязывали рану. Когда Генрих осознал, что войско его разбито, от его прежней бравады не осталось и следа. Как отмечается в записках Стоноров, лорды-йоркисты, явившись пред очи короля, упали на колени «и принялись молить его о милости и прощении за то, что содеяли они в его присутствии, и умоляли его также проявить величие духа и вновь принять их под свое покровительство как верных своих вассалов, повторяя, что никогда в их намерения не входило ранить или оскорбить монаршую особу». По словам Бенета, услышав, что они объявили себя его «покорными слугами, король весьма приободрился».

Йорк оправдывал свои действия перед Генрихом, утверждая, что у него и у его друзей не осталось иного выбора, кроме как защищаться от врагов. Если бы они вняли призыву и отправились в Лестер, то были бы взяты в плен и умерли бы постыдной смертью изменников, «утратив все свои земли и имущество и навсегда покрыв позором своих наследников». По-видимому, Генрих удовлетворился этим объяснением и «смилостивился над ними и повелел им успокоить и распустить своих людей, дабы избежать отныне всяческой смуты в королевстве». А совсем рядом, в городе, победоносные йоркисты тем временем творили бесчинства. Аббат Уитхэмстед с ужасом взирал, как они буйствуют на улицах, мародерствуют и грабят, оставляя за собой опустошение и разрушения. Даже в аббатстве они похитили все, что попало им в руки, и пригрозили его сжечь. Потом туда явились их товарищи, предупреждая, что король и Йорк, в сопровождении вельмож и советников, прибыли на рыночную площадь и приказали им построиться и возвращаться в Лондон. Так аббатство было спасено.

Йорк лично передал королю весть о гибели Сомерсета. Некоторые историки утверждают, что от потрясения, скорби, стресса и последствий полученной раны Генрих вновь впал в состояние безумия, ведь, в конце концов, прошло всего пять месяцев с момента его выздоровления. Однако в пользу такой гипотезы не существует никаких тогдашних свидетельств, а лордом-протектором королевства Йорк будет вновь объявлен спустя еще целых полгода. Если вспомнить о затяжном характере прежней болезни короля, то можно предположить, что Йорка немедленно назначили бы на этот пост, если бы Генрих вновь обнаружил симптомы душевного недуга. Предоставим произнести последнее слово на эту тему Джону Крейну, который 25 мая писал Джону Пастону: «Что же касается монарха нашего и лорда, то он, благодарение Господу, сильно не пострадал».

Тот факт, что битва вообще произошла, потряс многих, даже ее участников, и вынудил йоркистов самым причудливым образом оправдывать свои действия, перелагая вину на плечи Сомерсета и придворной партии, чтобы тем самым избежать подозрения в измене. Тем не менее нельзя было отрицать, что они взялись за оружие и вступили в бой с армией, возглавляемой их законным монархом, а этого, по мнению многих, было достаточно, чтобы заклеймить их как изменников. Стремясь как-то смягчить эту враждебность, Йорк издал прокламацию, в которой описывал со своих позиций и битву, и те обстоятельства, что к ней привели.

Сражение при Сент-Олбансе отчетливо выявило глубокие расхождения между вельможами, а также охватившее все классы общества недовольство правительством, которое теперь могло, по-видимому, разрешиться только насильственным путем. Осознание этого факта на некоторое время заставило враждующие партии присмиреть. Ни одна из сторон не желала вооруженного конфликта; в особенности же король и большинство приближенных лордов преисполнились решимости никогда более не допускать подобных столкновений. Однако Ланкастеры и Йорки сейчас настолько погрязли в раздорах, что для соблюдения «королевского мира» от них потребовались бы сознательные многотрудные усилия. Тот факт, что на протяжении следующих четырех лет удавалось сохранять хрупкое перемирие, весьма красноречиво свидетельствует о желании обеих сторон достичь приемлемого согласия.

В пятницу, 23 мая, Йорк и Солсбери, перед которыми, неся королевский меч, шествовал Уорик, сопроводили Генриха VI обратно в Лондон, где он остановился в епископском дворце возле собора Святого Павла. «О том же, какое теперь будет у нас правление, мне пока ничего неведомо», – писал один из корреспондентов Пастонов. В воскресенье, 25 мая, на Троицу, король, возложив на себя корону, во главе торжественной процессии отправился в собор Святого Павла, дабы уверить своих подданных, что никто никоим образом не посягает на его королевскую власть и она совершенно нерушима. Могущество монархической идеи и окружавший монархию мистический ореол столь завораживали англичан, что ни один из них не осмелился во всеуслышание заявить, что ответственность за недавний вооруженный конфликт в конечном счете лежит на самом Генрихе. Никто не призывал низложить его, никто не упрекал его в нерадении или недальновидности.

Вести о поражении придворной партии и гибели Сомерсета вскоре достигли королевы в Гринвиче и глубоко опечалили ее, а новость о том, что Йорк теперь займет место Сомерсета и сделается главным советником короля, лишь усугубила ее скорбь. Йорк был немедленно назначен на пост лорда – верховного констебля Англии, который прежде занимал Сомерсет, и уже подбирал людей на другие должности покойного герцога по своему усмотрению.

В течение недели, последовавшей за битвой при Сент-Олбансе, Бэкингем, Уилтшир, Шрусбери, Пембрук и другие лорды, вернувшись ко двору, примирились с Йорком и сделали все возможное, дабы уладить спор враждующих сторон. Джаспер Тюдор в особенности стремился вместе с Йорком найти разумное решение тех проблем, с которыми столкнулось правительство, и двое аристократов проводили немало часов в Лондоне, обсуждая пути выхода из сложившегося кризиса.

Однако, хотя Сомерсет и погиб, его группировка не рассеялась. Ее участники преисполнились к Йорку еще большей враждебности и надеялись, что теперь их возглавит королева, влияние которой на терзаемого подозрениями, негодующего Генриха VI не знало себе равных. Йорк отдавал себе в этом отчет и осознавал, что ряд придворных будет противиться любым попыткам провести реформы. Кроме того, ему приходилось преодолевать враждебность отдельных аристократов, лелеявших злобу против него лично. Двадцатилетний сын лорда Клиффорда Джон, сделавшийся теперь девятым лордом Клиффордом, пылал к Йорку таким гневом, что весь остаток жизни будет стремиться отомстить ему за отца, заслужив в процессе прозвище Мрачный Клиффорд или Кровавый Клиффорд.

К началу июля Йорк утвердился как фактический правитель Англии. Он назначил на пост лорда – верховного казначея своего зятя, виконта Буршье, а Солсбери – на влиятельный пост канцлера герцогства Ланкастерского. Брат виконта Буршье, архиепископ Томас Буршье, сохранил за собой должность лорда – верховного канцлера и теперь начал проявлять симпатии к йоркистам. Впрочем, недостаточность поддержки, оказываемой Йорку знатью, заставила его в значительной мере полагаться на Невиллов и придерживаться политики примирения. Королеву Йорк нейтрализовал, запретив ей приезжать в Лондон. Однако в остальном он не стал мстить тем, кто боролся против него.

Йорк правил, как и прежде, мудро и осмотрительно. 9 июля парламент, в конце мая созванный герцогом от имени короля, собрался в Вестминстере в присутствии недомогающего Генриха VI. В этом парламенте предсказуемо преобладали сторонники Йорка. Спикером выступал сэр Джон Уэнлок, теперь примкнувший к Йорку. Когда палата лордов и палата общин собрались, Йорк и его собратья-вельможи заново принесли клятвы верности королю в Большом зале совета в Вестминстерском дворце.

Йорк обеспечил принятие акта, который оправдывал недавнее восстание на тех основаниях, что «правление, в том виде, в каком осуществляли его королева, герцог Сомерсет и их присные, превратилось последнее время в тиранию, обернувшуюся великими несправедливостями для народа Англии», подчеркивал его собственные усилия достичь согласия путем мирных переговоров, сорванных коварными советниками короля, и даровал прощение всем, кто был вовлечен в недавний конфликт. Одновременно этот акт, также при содействии Йорка, посмертно реабилитировал Хамфри, герцога Глостера, политическим наследником которого Йорк себя считал.

Кроме того, парламент стремился взять под контроль трудно обозримые и никому не подотчетные финансы короны и одобрил «Акт о возвращении», отменив почти все пожалования земель, сделанные королем за время его царствования. Не распространялся этот акт только на дары, которых удостоились с 1452 года Тюдоры, но даже на это исключение Йорк и другие лорды смотрели косо, полагая, что отступать от правил здесь нельзя. Тем не менее Ричмонд и Пембрук предложили поддержать Йорка, не подвергнув сомнению свою верность королю, и теперь оказывали в этом парламенте умиротворяющее влияние, хотя быстро приближалось время, когда из-за неуклонно углубляющихся противоречий между приверженцами Ланкастеров и Йорков им придется сделать выбор в пользу одной из сторон.

После того как парламент завершил свою работу, омраченную ссорой Уорика с лордом Кромвелем по поводу того, Ланкастеры или Йорки начали недавний вооруженный конфликт, Йорк отправил короля с королевой и принцем Уэльским в замок Хартфорд. Вскоре Маргарита перевезла ребенка в Гринвич, и, возможно, именно в это время у Генриха стали снова проявляться признаки душевной болезни.

В октябре 1455 года Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, наконец-то обвенчался с Маргарет Бофорт; церемония бракосочетания состоялась в замке Блетсо в графстве Бедфордшир. Жениху исполнилось двадцать пять лет, невесте – двенадцать. Наделенная сильным характером, Маргарет вырастет одной из наиболее грозных, внушающих трепет женщин своего времени, известной своим благочестием, неутомимой поддержкой, которую она оказывала многочисленным благотворительным учреждениям, и несокрушимой преданностью дому Ланкастеров. Она была умна, серьезна и великодушна, а ее безупречное ланкастерское происхождение, внушительное состояние и тот факт, что она приходилась племянницей Сомерсету, делали ее подходящей партией для сводного брата короля. Устраивая этот брак, Генрих VI надеялся упрочить положение своей династии, сплотив вокруг себя верных трону родственников, в том числе и новых; для Ричмонда этот брак означал стремительный социальный взлет.

Впоследствии Маргарет утверждала, будто ей было ниспослано видение, что она должна непременно выйти за Ричмонда, и она, будучи весьма и весьма набожной, желала, чтобы видение это воплотилось. В то время никто не мог предвидеть, что от этого брака родится будущий король Англии, но леди Маргарет Бофорт привыкла неколебимо полагаться на судьбу.

Вскоре после свадьбы Ричмонд был послан в Уэльс защищать интересы Генриха. Йорк также поручил ему усмирить валлийского мятежника Гриффита ап Николаса, который притязал на владения в Валлийской марке, принадлежавшие Йорку и Бэкингему. В ноябре Ричмонд обосновался в Лэмфи, отдаленном дворце епископа Сент-Дэвидского, расположенном в двух милях к северо-востоку от крепости Джаспера в графстве Пембрукшир.

Этой осенью в Лондоне Йорк полностью взял под свой контроль управление государством. Источники того времени не указывают, что именно подвигло его на этот шаг, однако нельзя исключать, что это был еще один нервный срыв у короля; такой вывод позволяет сделать просьба королевы доверить ей уход за супругом, которого Йорк отправил к ней в Гринвич.

Разумеется, Маргарита Анжуйская не собиралась довольствоваться ролью сиделки, – она намеревалась вернуть власть себе и своим сторонникам и положить конец честолюбивым притязаниям Йорка. После поражения при Сент-Олбансе многие ее придворные покинули ее, однако сейчас, рассылая многочисленные письма и послания, она втайне привлекала к себе приверженцев и готовилась к борьбе. Ей присягнули на верность в том числе Генри Бофорт, новый герцог Сомерсет, его брат Эдмунд, Оуэн Тюдор и его сыновья, Ричмонд и Пембрук, лорд – главный судья сэр Джон Фортескью, новый граф Нортумберленд и его родственники, граф Уилтшир, лорд Клиффорд, лорд Грей и зловещий сэр Уильям Тейлбойс, член парламента от Линкольншира, графства, в котором он пользовался весьма пагубным влиянием. За несколько лет до описываемых событий он был заточен в Тауэр и подвергся штрафу за нападение на верховного казначея лорда Кромвеля, затем, в 1451 году, он был приговорен к изгнанию из страны за убийство, но, дерзко бросив вызов закону, остался в Англии. Сейчас он, человек с непоправимо запятнанной репутацией, предлагал свои услуги королеве, и та, отчаянно нуждаясь в поддержке, с радостью приняла их.

12 ноября 1455 года парламент был созван снова, и 17-го или 19-го числа Йорка вновь назначили протектором и защитником королевства с примерно такими же полномочиями, что и прежде, за исключением того, что теперь палата лордов получила право распускать парламент. Йорк и далее вел себя сдержанно, настаивая, чтобы любые его действия предварительно одобрял совет, члены которого должны выбираться палатой лордов, и чтобы «политические решения и управление страной» оставались прерогативой совета.

До конца года Йорк и союзники сосредоточивались на разработке радикальной программы реформ, направленных на установление контроля над королевскими финансами и возвращение коронных земель. Парламент назначил содержание в размере десяти тысяч марок в год принцу Уэльскому, пока он не достигнет возраста восьми лет, когда эту сумму предполагалось увеличить до шестнадцати тысяч марок в год, каковую ренту ему предстояло получать уже до тринадцатого дня рождения. Йорк также добился судебного приказа, отменяющего приговор ланкастерского правительства, которое присудило к изгнанию его управляющего сэра Уильяма Олдхолла.

Как и прежде, Йорк пользовался серьезной поддержкой палаты общин, хотя вельможи предсказуемо воспринимали его реформы не столь восторженно. Двое из его прежних соратников, Ричмонд и Пембрук, не присутствовали на этом заседании парламента, а многие пэры по-прежнему подозревали Йорка в коварстве и злых умыслах. Предполагая, что за его призывами к реформам скрывается некая тайная корысть, они в особенности старались гарантировать права принца Уэльского во время протектората Йорка.

14. Хрупкий мир

В феврале 1456 года Генрих VI прибыл в парламент и сместил Йорка с поста лорда-протектора. По словам Бенета, «на глазах короля герцог оставил свой пост и покинул парламент, не дожидаясь окончания сессии», хотя Генрих, стремясь избежать разрыва, настоял на том, чтобы его кузен сохранил свое место в совете.

Затем король заново утвердил свою власть и повелел внести существенные изменения в принятый Йорком «Акт о возвращении», добавив к нему длинный список исключений. Многие его придворные вздохнули с облегчением, узнав, что земли и деньги, пожалованные им на протяжении долгих лет, все-таки не будут у них отняты. Хотя Йорк и не мог этого одобрить, сторонники Ланкастеров и приверженцы Йорков в течение нескольких следующих месяцев все же сотрудничали в совете и парламенте, причем йоркисты некоторое время сохраняли весьма значительное влияние, а Йорк оставался ведущим голосом в совете. На два последующих года в немалой степени благодаря сдержанности и здравомыслию Бэкингема в стране воцарится хрупкий мир.

Лондон более не сочувствовал дому Ланкастеров; городские купцы не в силах были долее выносить дурное правление Генриха и стремление королевы Маргариты лишить их традиционных привилегий и потому в большинстве выступили в поддержку Йорка. Когда в Лондоне вспыхнул мятеж, королева, пренебрегая тем обстоятельством, что город находится в юрисдикции лорд-мэра, послала усмирять бунтовщиков войска под предводительством Бэкингема и Эксетера, обеспечив их грамотами, уполномочивающими предать зачинщиков мятежа суду. Горожане пришли в ярость от такого нарушения их прав и оказали герцогам сопротивление, силой помешав провести суд. Шквал ожесточенной критики обрушился на королеву, посмевшую покуситься на привилегии горожан, которые они столь отчаянно защищали.

Весной 1456 года Маргарита, столь же ненавидевшая враждебно настроенных лондонцев, сколь и они ее, уехала из столицы вместе с принцем. В апреле она побывала в Татбери, а к концу мая остановилась в Честере. Затем она поселилась в Кенилворте, все это время вербуя мужу сторонников для противодействия йоркистам. Весну и начало лета Генрих пробыл на юге, в компании Пембрука: в июне Пембрук оказался единственным лордом, оставшимся в свите короля в Шине. Генрих стал безусловно полагаться на своего сводного брата и ценить его безоговорочную преданность.

Теперь, когда королева удалилась от двора, король испытывал большее влияние Йорка. 20 апреля Генрих назначил Уорика капитаном Кале, каковую должность Коммин называл «почетнейшей во всем христианском мире», и именно в этом качестве Уорик обретет героическую славу блистательного, храброго полководца и командира. Этим назначением он был обязан Йорку, давно желавшему вознаградить Уорика за его решающую поддержку в битве при Сент-Олбансе, и хотя придворная партия пыталась обеспечить этот пост своему кандидату, молодому Сомерсету, Йорку удалось упредить ее.

Взятие под свой контроль Кале стало для йоркистов большим успехом. Капитан, или губернатор, в этом городе представлял монарха. В принципе, этот пост предполагал военные функции, однако капитан Кале был наделен и немалой судебной властью. Должность капитана Кале была важнейшим воинским чином, который вправе был даровать король, и имела столь исключительное стратегическое значение, что возникает соблазн спросить, а почему в самом деле Генрих VI позволил уговорить себя и пожаловал его Уорику. В будущем Кале послужит йоркистам базой на иностранной территории и обеспечит поддержкой внушительного гарнизона, присягающего на верность прежде всего Уорику. Кроме того, Кале как нельзя более подходил для того, чтобы вторгаться оттуда в Англию или патрулировать пролив Ла-Манш, а в правление йоркистов он, в сущности, сделается цитаделью оппозиции. Поначалу Уорику пришлось привлекать на свою сторону купцов Складской торговой компании, которым принадлежала главенствующая роль в городе и в торговле шерстью, однако, прибегая к финансовым «поощрениям», он достиг своей цели без особых усилий, тем более что купцы испытали немалое облегчение, узнав, что капитаном Кале назначен Уорик, а не Сомерсет.

После того как Уорик отбыл в свой главный замок готовиться к новым обязанностям, Йорк поскакал на север, в замок Сэндел. Генриху VI пора было отправляться в обычное путешествие по стране, и он воссоединился с королевой в Честере. В августе они начали неспешное странствие по Мидлендсу, центральным графствам, которое завершилось в начале сентября в Ковентри, где короля ожидал теплый прием и были устроены театральные зрелища и живые картины в честь него и королевы, прославляемой как мать наследника английского трона. Теперь, вырвав Генриха из когтей Йорка, Маргарита отнюдь не собиралась позволить ему вернуться в Лондон и уже уговорила его перенести двор в центральные графства, традиционный оплот Ланкастеров.

Так Ковентри на время превратился в место заседания правительства, а тамошний замок – в важнейшую резиденцию монарха. Здесь Маргарита соберет целый круг художников, музыкантов и ученых, которым станет покровительствовать, пытаясь воссоздать великолепие прежних королевских дворов, располагавшихся во дворцах в долине Темзы. Граждане Ковентри, гордясь оказанной им честью, приносили королеве щедрые дары; однажды мэр преподнес королеве апельсины, нарочно привезенное из Италии редкое лакомство. Хотя официальной резиденцией короля служил замок Ковентри, он предпочитал жить в близлежащем монастыре, тогда как королева часто останавливалась в доме богатого купца Ричарда Вудса. Возможно, монаршая чета также посещала поместье Чайлзмор, бывшее владение Черного Принца. Перенос местопребывания правительства вызывал бесконечные административные проблемы, поскольку наиболее важные «государственные департаменты» располагались в Лондоне, однако переезд этот играл Маргарите на руку; 24 сентября король доверил ее секретарю, Уильяму Буту, хранение малой государственной печати, тем самым передав королеве всю полноту власти над административными органами правительства.

В течение всего лета Йорк дожидался ее следующего шага, «а она тем временем следила за ним». Пока Йорк воздерживался от решительных действий, а королева выигрывала время и передвигала пешки на шахматной доске, Англия в большей или меньшей степени лишилась управления. Лондон превратился в арену мятежей и насилия, направленного особенно против итальянских торговцев, которым придворная партия предоставила всевозможные льготы и привилегии. Торговля страдала, закон и порядок в королевских графствах-ширах пребывали в совершенном упадке, а французы терроризировали южное побережье Англии своими пиратскими набегами.

В Лондоне явственно ощущалось напряжение, ходили необоснованные слухи, будто произошла еще одна битва, в ходе которой Уорик был «тяжело ранен» и погибли тысяча ратников. К церковным дверям прибивали прокламации с балладами, содержащими ожесточенную критику правительства. Согласно «Хронике Грегори», «поговаривали, будто герцог Йоркский сильно пострадал, но как именно, никто не смел сказать вслух». Сам Йорк к этому времени осознал, что у него появился новый соперник, молодой герцог Сомерсет, которому весьма благоволила королева, воспитывавшая его с тем, чтобы он занял место своего отца.

Кроме того, королева старалась заручиться поддержкой придворных и снискать расположение подданных, покровительствуя торговле и промышленности, учреждая больницы и школы, а также повсюду, куда бы она ни отправилась, демонстрируя публично своего маленького сына и тем самым обретая в процессе непривычную популярность. Она поставила себе первоочередную задачу соблазнительными обещаньями привлечь на свою сторону известных врагов йоркистских лордов, особенно в Чешире и Ланкашире, и даже вступала в тайные сношения с противниками англичан, шотландцами. По слухам, она предложила им графства Нортумберленд, Камберленд и Дарем в обмен на помощь в борьбе против Йорка и его союзников, и хотя, возможно безосновательные, слухи эти свидетельствуют о том, как многие представляли себе королеву и на что ее считали способной. Ее переговоры с шотландцами бесплодно тянулись два года; в 1457 году она попыталась устроить брак Сомерсета и его брата с двумя шотландскими принцессами, но тщетно. Несомненно, она сосредоточилась на создании и упрочении своей партии в ущерб остальным государственным делам, пренебрегая управлением страной, и королевство неизбежно оттого страдало.

Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, уже несколько месяцев защищал интересы короля Генриха в Уэльсе. Тюдоров и Мортимеров на протяжении многих поколений разделяла жестокая вражда, возникшая из-за того, что оба семейства претендовали на одни и те же валлийские территории. Тем не менее Ричмонд оказал поддержку Йорку, так как полагал, что реформы Йорка принесут пользу королю. Однако Йорк был наследником Мортимеров, а его свита в Южном Уэльсе недавно взяла дело в свои руки и без его позволения решила заново утвердить его господство на этих землях. Весной 1456 года королева приказала Ричмонду выступить против приближенных Йорка.

Поначалу граф небезуспешно боролся с Гриффитом ап Николасом, который теперь заключил союз со сторонниками Йорка, захватил несколько королевских замков и разместил там свои гарнизоны. Ричмонд отвоевал у него замок Кармартен и восстановил королевскую власть в прилегающем регионе. Впрочем, комендантом замка Кармартен считался сам Йорк, который, вполне вероятно, разгневался на то, что Ричмонд его занял, ведь летом 1456 года приверженцы герцога сэр Уильям Герберт, сэр Уолтер Деверё и представители семейства Воэн двинулись на Кармартен, захватили замок и взяли Ричмонда в плен.

Однако в это время у короля были все основания испытывать к Йорку благодарность, так как 15 августа шотландский король, воспользовавшись политической ситуацией, вторгся в Англию, по словам Бенета, «во главе стотысячного войска и сжег двадцать деревень, но был разгромлен герцогом Йоркским». Вскоре после этого король послал за Йорком и Уориком, желая, чтобы они сопровождали его в ежегодном путешествии по стране, и Бенет говорит, что Генрих принял их «чрезвычайно милостиво, хотя королеве самый вид их был несносен». Маргарита намеревалась доказать Йорку, что она непременно одержит верх.

Обосновавшись в Ковентри, король и королева созвали великий совет знати, которой надлежало туда съехаться. Все йоркистские лорды были приглашены, однако, не доверяя королеве, они показались на совете и тотчас же удалились и покинули Ковентри, «в полном согласии с королем, но отнюдь не с королевой». Йорк отправился в Ладлоу, Солсбери – в Мидлем, а Уорик – в Кале.

Теперь Маргарита принялась убеждать Генриха сместить с должностей сторонников Йорка и заменить их членами ее собственной партии. 5 октября Генри Буршье, зять Йорка, был снят с поста лорда – верховного казначея, и на его место назначен Шрусбери, который незадолго до того повздорил с Уориком и обрел в его лице врага. 11-го числа архиепископ Буршье лишился поста канцлера, и пост этот перешел Уильяму Уэйнфлиту, епископу Винчестерскому, одному из ведущих представителей придворной партии. Вести об этих перестановках в правительстве, вероятно, разгневали и встревожили йоркистов, хотя королева пока не предпринимала никаких шагов против своих истинных противников. По желанию своей супруги Генрих VI созвал заседание парламента в Ковентри, чтобы осуществить меры, запланированные партией королевы, то есть подтвердить полномочия короны, фактически находившиеся в руках Маргариты Анжуйской.

Этой осенью Ричмонд был освобожден из заключения в замке Кармартен, хотя и остался в его стенах, вольный приходить и уходить, как ему заблагорассудится. Однако он недолго наслаждался свободой. 1 ноября он умер в возрасте всего двадцати шести лет, вероятно, естественной смертью и, вероятно, во время эпидемии, хотя, возможно, и от ран, полученных прежде, в том же году. В ту пору ходили даже слухи, что он был убит, однако эти измышления не подтверждаются никакими свидетельствами, а на судебном процессе против Герберта, Деверё и Воэнов, состоявшемся несколько месяцев спустя, Ланкастеры не выдвинули против них никаких обвинений в убийстве Ричмонда. Ричмонд был погребен в соседней францисканской церкви в Кармартене; в 1536 году, в царствование его внука, Генриха VIII, его останки и надгробное изваяние перенесли в собор Святого Давида. Геральдические щиты, портрет погребенного, выполненный на латунной пластине, и надписи на саркофаге, которые можно увидеть там сегодня, – копии XIX века, изготовленные по оригиналам.

Пембрук находился при дворе, когда получил весть о смерти брата, и тотчас отправился в Уэльс занять его место и разобрать его дела. Смерть Эдмунда означала, что всю собственность, которой братья владели сообща, теперь унаследует Джаспер, чей ежегодный доход увеличивался, возможно, до полутора тысяч фунтов. Джаспер был честным, достойным человеком, одним из доверенных советников короля, и он осознал, что не может более одновременно поддерживать Йорка и хранить верность королю. Поэтому он предпринял ряд шагов, чтобы порвать с герцогом, и всю свою оставшуюся жизнь посвятил служению дому Ланкастеров, борьбе за его права и упрочение его власти в Уэльсе.

Пембрука заботила судьба тринадцатилетней вдовы Ричмонда. Покойный граф без зазрения совести осуществил физически свой брак со столь юной женой, и теперь Маргарет Бофорт находилась на шестом месяце беременности. Джаспер предложил ей надежное убежище в замке Пембрук и следующие пятьдесят лет будет служить надежным оплотом ей и ее ребенку.

Братья Тюдор пользовались большой любовью и расположением валлийцев, а деяния их увековечили в песнях барды, которые прославили милосердие убитого горем Джаспера, взявшего под свою защиту вдову Эдмунда и его нерожденное дитя и исцелившего раны, нанесенные валлийской земле и ее жителям его безвременной кончиной. Барды выражали чувства своих соотечественников, сравнивая в песнях Уэльс, лишившийся Эдмунда, со страной без правителя, с домом без ложа, с церковью без священника. Валлийцы возлагали на Джаспера большие надежды, и он не обманул их.

28 января 1457 года Маргарет Бофорт родила в замке Пембрук своего «единственного возлюбленного сына». Ребенок графа Ричмонда, родившийся после его смерти, тотчас же после появления на свет получил титул своего отца. Следуя валлийской традиции, Джаспер хотел окрестить его Оуэном в честь деда, но графиня настояла, чтобы его нарекли Генри в честь короля. Никто не мог представить себе, что этот неприметный отпрыск королевского дома однажды станет основателем могущественной династии Тюдоров.

Ко времени рождения Генри Тюдора Маргарет было всего тринадцать, и «она была очень мала ростом», как подчеркнул в проповеди, прочитанной при ее погребении, доктор Джон Фишер. «В самом деле, не чудо ли, что жена, столь малая ростом, вообще способна была произвести на свет дитя?» Ребенок оказался болезненным и тем, что пережил младенчество, был обязан неусыпным заботам своей матери. Первые пять лет жизни он проведет в замке Пембрук под присмотром любящей матери и дяди Джаспера.

В начале 1457 года Пембрук стал искать дружбы с Бэкингемом, и они объединили усилия для защиты своих владений в Валлийской марке, особенно в поместьях Ньюпорт и Брекон, от опустошительных набегов людей из свиты Йорка. В марте Пембрук и Маргарет Бофорт гостили у Бэкингема в имении Гринфилд, возле Ньюпорта, и, возможно, тогда и появился план выдать Маргарет за Генри Стаффорда, младшего сына Бэкингема. Этот брак, заключенный два года спустя, скрепит дружбу между двумя семействами и даст надежный кров молодой вдове, а Пембрук тем временем и далее будет делать все возможное для установления в Южном Уэльсе прочного мира.

Тем временем Англия все более погружалась в хаос. Знатные вельможи стали теперь платить пиратам, чтобы те грабили иностранные корабли. Пиратам и нанимавшим их вельможам это сходило с рук, однако в результате страдали английские купцы, поскольку многие иностранные торговцы отказывались отправлять товары в Англию или требовали за них более высокой платы. Кроме того, в Лондоне вспыхнули беспорядки, жертвой которых пали ломбардские купцы: у многих из них разорили или сожгли дома.

Однако королевский двор по-прежнему пребывал в центральных графствах. Королеву куда более волновало упрочение собственной власти, чем управление страной. В январе она повелела доставить в королевский замок Кенилворт огромный запас оружия и амуниции, а также сместила с поста лорда – верховного казначея Шрусбери, заменив его Уилтширом и одновременно назначив на должность придворного казначея заслужившего дурную славу Томаса Тадденхема. Сам двор тем временем вовлек в сеть коррупции английских шерифов. Не менее шестнадцати шерифов состояли теперь у него на жалованье, словно числились в придворной платежной ведомости. В свою очередь, им полагалось благоволить тем, кто поддерживает партию королевы. Другие шерифы столкнулись с тем, что королевский двор требует у них денег, точно превратившись в рэкетира, который предлагает «защищать» их на своих условиях.

В апреле Пембрук был назначен комендантом замков Абериствит, Кармартен и Каррег-Кеннен вместо Йорка. Он исполнял свои обязанности усердно и успешно, усмирив даже своего старинного противника Гриффита ап Николаса, который еще три отпущенных ему года будет нерушимо хранить верность дому Ланкастеров.

Зимой и весной 1457 года агенты королевы, не жалея сил, выслеживали сэра Уильяма Герберта, который годом ранее осмелился захватить Кармартен и заточить в темницу Ричмонда. Герберт успешно ускользал от ареста всю зиму, совершая набеги на земли Юго-Восточного Уэльса и подрывая власть короля. Когда его наконец схватили, королева приказала бросить его в лондонский Тауэр. Она хотела казнить его вместе с Йорком, поскольку полагала, что Герберт действовал по его наущению, хотя тому не было никаких доказательств. Бэкингем, как всегда, выступая в роли миротворца, убедил ее пощадить ослушников, и Йорка отправили назад в Дублин, дабы он исполнял там должность лорда-наместника Ирландии.

В конце марта 1457 года Герберт и его сообщники предстали перед судом в Херефорде в присутствии короля, королевы, Бэкингема, Шрусбери и, возможно, Пембрука. Хотя все подсудимые были признаны виновными в государственной измене и лишены гражданских и имущественных прав, Герберт в июне получил королевское помилование, а указы о лишении прав остальных ослушников были отменены в феврале 1458 года. Достаточно Герберту было получить прощение, как он переметнулся в противоположный лагерь, и какое-то время он и его брат Ричард хранили верность королеве. Он попал в непростое положение, так как большинство его соседей в Юго-Восточном Уэльсе симпатизировали йоркистам, однако он сумел соблюсти некий баланс интересов всех затронутых партий и сохранил дружбу и доверие и королевы, и своих прежних союзников.

Тем временем Уорик обосновался в Кале и получил подробную информацию о бесчинствах пиратов в проливе Ла-Манш, а также об ущербе, который несут от пиратских нападений лондонские купцы. Кроме того, он выяснил, что едва ли эти проблемы решит король, поскольку флот Генриха в то время состоял всего из одного корабля. Уорику принадлежали десять кораблей, которые он вскоре успешно задействовал в боях с французскими и бургундскими пиратами; он также уничтожил враждебный испанский флот.

Уорик близко к сердцу принял недовольство лондонцев теми привилегиями, которых удостаивались жившие среди них итальянцы, а узнав, что три итальянских судна получили королевское разрешение загрузить в Тилбери свои трюмы английской шерстью и шерстяным сукном, взяв его на борт столько, сколько сочтут нужным, послал небольшой флот через пролив Ла-Манш и вверх по устью Темзы, чтобы их перехватить. Его деяния лондонцы превозносили почти как подвиги, они снискали Уорику невероятную популярность. Вот наконец появился кто-то, готовый защищать интересы торговцев, которым Англия в значительной мере была обязана своим богатством, но которых игнорировало и оскорбляло ланкастерское правительство.

Граф, который теперь по большей части был занят тем, что плавал из Англии в Кале и обратно, сейчас обустраивал роскошную резиденцию в Лондоне, где он держал открытый дом, надеясь обрести всеобщее расположение гостеприимством и невиданной щедростью. Когда он пребывал у себя дома, каждый день на завтрак жарили шесть быков, «и во всех тавернах лакомились его мясом, ведь всякий, хоть немного знакомый с кем-нибудь из его домочадцев, мог получить столько жаркого, сколько мог унести на острие большого кинжала». По словам Ваврена, Уорик

пользовался поддержкой простых людей в значительной мере потому, что умел убеждать их ласковыми, сладкими речами. Он отличался разговорчивостью и обходительностью и беседовал с ними запросто, но на деле хитроумно преследовал при этом собственные цели. Он давал людям понять, что будет способствовать процветанию королевства и защищать их интересы, чего бы ему это ни стоило, и что будет неизменно радеть о благе Англии. Посему он снискал расположение англичан в такой степени, что стал пользоваться величайшим почетом и доверием, равных которому не знал ни один принц.

Уорик создал популярный и харизматичный имидж йоркистской партии, поскольку обладал обаянием, энергией и умением общаться с представителями разных слоев общества, – то есть качествами, несвойственными Йорку, и именно благодаря Уорику и дурному правлению Ланкастеров в ряды йоркистской партии в эту пору влилось много новых сторонников. Граф пользовался своим огромным богатством, чтобы вербовать Йорку приверженцев, но, естественно, не забывал при этом и о собственных интересах, ведь он всегда тяготел к самовозвеличению.

Сколь далеко Уорик готов был зайти для дискредитации Ланкастеров, стало понятно в августе 1457 года. В это время королева надеялась заключить новый мирный договор с Францией, чтобы в случае необходимости обратиться за военной помощью к дяде, Карлу VII. В качестве посредника она использовала некоего Дольсеро, агента своего бывшего поклонника Пьера де Брезе, ныне великого сенешаля Анжу, Пуату и Нормандии: ему вменялось в обязанность передавать чрезвычайно секретную информацию Ричарду де Бошану, епископу Солсбери, английскому послу во Франции.

Однако в этом месяце Брезе лично высадился с французским флотом на побережье Кента, разграбил и сжег город Сэндвич, разрушив его почти до основания. Этот набег особенно возмутил англичан потому, что победители-французы потом стали у них на глазах играть в теннис на дымящихся руинах города и забавлялись так, пока их в конце концов не изгнал сэр Томас Кириелл. Несколько утешила горожан только весть о том, что впоследствии многие французские пираты утонули в проливе Ла-Манш, попав на обратном пути в шторм.

Французский налет лишил спокойствия и мужества англичан, встревоженных неспособностью правительства защитить их, а королева сделалась мишенью яростной критики. Стараясь отвести от себя гнев общества, она попыталась возложить вину за пиратский рейд на Эксетера, последние десять лет занимавшего пост лорда – верховного адмирала Англии. Ее уловки никого не обманули, и йоркисты тотчас же принялись распространять слухи, будто королева на самом деле предложила Брезе совершить набег на английское побережье, чтобы поставить под сомнение подвиги Уорика. Никто не догадался осудить Уорика, который и пальцем не пошевелил, чтобы помешать французам, и даже решил не перехватывать французский флот, зная, что любые бесчинства французов вызовут всплеск негодования в адрес Ланкастеров.

Волна критики, обрушившаяся на королеву, снова пробудила слухи о сомнительном происхождении принца Уэльского, а отцом ребенка молва стала называть либо покойного герцога Сомерсета, либо нынешнего фаворита королевы, Уилтшира. Впоследствии Маргарита сама говорила Шатлену, что ее сына награждали позорным прозвищем «притворного наследника», родившегося от «притворщицы и прелюбодейки».

Маргарита навлекла на себя еще большую неприязнь в сентябре, ослушавшись короля, когда надобно было назначить нового епископа Даремского. Она хотела, чтобы этот церковный пост достался ее секретарю, Лоренсу Буту, хотя король назвал другого кандидата. Маргарита втайне оказала немалое давление на папу, и 15 сентября был избран Бут.

В Михайлов день 1457 года двор покинул Ковентри. Администрация не смогла эффективно функционировать вдали от Лондона, и королева неохотно оставила свою «надежную гавань» и вернулась на юг. На время она избавилась от йоркистов, но, пока Уорик пребывал в Кале, а Йорк – в Дублине, она не чувствовала себя в безопасности. Она остро нуждалась в вооруженном войске на случай, если Уорик или Йорк станут угрожать ее положению, однако репутация правительства была такова, что она сомневалась, удастся ли ей набрать достаточно людей, которые будут готовы ее поддержать. Существовало лишь одно решение этой проблемы, и тот факт, что она выбрала его, свидетельствует о том, сколь отчаянный страх ею владел.

Королева ввела в Англии воинскую повинность, к каковой мере в Западной Европе до сих пор прибегали только короли Франции. В декабре этого года она разослала по всем графствам-ширам призывные грамоты, уполномочивавшие шерифов требовать, чтобы каждая деревня, город или селение, сообразно численности населения и богатству, немедля, тотчас же после получения приказа, поставила королю отряд годных к службе ратников и лучников, вооружив и снарядив их за свой счет, дабы они защищали королевство от йоркистов. Одновременно было во всеуслышание объявлено, что Генрих VI отправил письмо в Ирландию своим англо-ирландским подданным, вдохновляя их на завоевание этой страны (надеясь, что в процессе они заодно убьют в бою и Йорка).

Генрих VI вполне отдавал себе отчет в растущем при дворе и по всему королевству напряжении, однако, нисколько не желая собирать силы для будущего вооруженного конфликта, преисполнился решимости примирить враждующие партии. По словам Уитхэмстеда, король часто цитировал Евангелие от Матфея, говоря: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет»[30]. В январе 1458 года он потребовал, чтобы вельможи явились на мирную конференцию в Вестминстер. Она продолжалась два месяца, но добилась весьма малых успехов. Одного вельможи не заметно было среди ее участников. Один из наиболее ценимых королевой ее приверженцев, граф Девон, в январе умер в Абингдонском аббатстве, по слухам, от яда, в присутствии Маргариты.

Хрупкий мир и неустойчивое согласие, достигнутое на конференции, были грубо нарушены охваченным жаждой мести лордом Клиффордом, который явился во главе большого войска к лондонским воротам Темпл-Бар в сопровождении своего кузена, нового графа Нортумберленда, и своего родственника, герцога Сомерсета. Все трое потребовали возмещения за гибель своих отцов. Король был столь испуган, что не нашел ничего лучшего, как согласиться. Он повелел, чтобы Йорк, Солсбери и Уорик вместе воздвигли в Сент-Олбансе часовню, дабы вечно служить там мессу за упокой души троих погибших лордов и всех убитых в означенном бою. Кроме того, он приказал йоркистским лордам выплатить Клиффорду, Нортумберленду и Сомерсету «значительную сумму денег», что они и сделали. Йорк выплатил вдове Сомерсета пять тысяч марок, а Уорик семейству Клиффорд – тысячу марок. Часовню, как полагается, заложили в марте следующего года, издав также прокламацию, уведомляющую народ обо всех этих мерах.

Результатом мирной конференции стала театрализованная публичная демонстрация дружественных отношений между враждующими группировками. 24 марта 1458 года, в праздник Благовещения, состоялась официальная церемония примирения между королем и королевой, с одной стороны, и лордами-йоркистами, с другой, названная впоследствии «днем любви». Король возглавлял торжественную процессию, за ним следовали, держась за руки, королева и Йорк, главы обеих партий, а также Невиллы, Перси и другие лорды; они прошествовали по улицам города к собору Святого Павла, где отслужили молебен за примирение сторон. «Они выказывали друг другу любовь и расположение и не жалели усилий, дабы убедить простой народ, что в сердцах и умах их поселилось смирение и благоволение».

Король и архиепископ Буршье неутомимо трудились ради этого примирения, и Генрих был вне себя от радости, видя, что его усилия увенчались столь ощутимым успехом. «Возрадуйся, о Англия, в согласии и единстве!» – восклицал автор популярной баллады, увековечившей эти события, и подданные Генриха искренне восторгались, надеясь, что уж теперь-то примирение будет полным и окончательным. Однако Роберт Фабиан, хронист эпохи Тюдоров, оказался куда ближе к истине, когда писал о «притворном примирении», ибо улицы Лондона обступали по обеим сторонам приближенные и сторонники враждующих партий, многие тяжеловооруженные, и большинство из них глядели друг на друга с нескрываемой злобой.

Три дня спустя Генрих и Маргарита торжественно вступили в Лондон и поселились в епископском дворце. Йорк вернулся в Ладлоу, Солсбери – в Мидлем, а Уорик – в Кале, и все принялись ждать, что же будет дальше. Король, в блаженной уверенности, что его враждующие вельможи примирились друг с другом, в одиночестве отпраздновал Пасху в аббатстве Сент-Олбанса. Он все более отдавался своим молитвам и заботам о своих благотворительных и учебных учреждениях, уходя из политической жизни и оставляя большую часть административных решений на усмотрение королевы.

Возвратясь в Кале, Уорик стал искать дружбы Филиппа Бургундского, корабли которого он совсем недавно столь бодро грабил. Купцы, базирующиеся в Кале, и их английские собратья стремились сохранить важные торговые связи между Англией и Бургундией, и Уорик намеревался им помочь. К лету 1458 года он достиг соглашения с герцогом Филиппом и отправил сэра Джона Уэнлока, служившего теперь под его началом в Кале, к герцогу вести переговоры от имени короля о женитьбе принца Уэльского на одной из бургундских принцесс, не поставив Генриха о том в известность. После этого Уэнлок прибыл во Францию вести переговоры от имени королевы Маргариты о женитьбе принца на одной из французских принцесс. Неудивительно, что эти переговоры выдались трудными и затяжными, однако они на время снискали доброе расположение к Англии и Франции, и Бургундии.

К этому времени Уорик уже довольно давно занимался пиратством и вызвал особое возмущение, однажды приказав своим кораблям выйти из Кале и напасть на немецкий торговый флот, принадлежавший ганзейскому городу Любеку. Этот налет нарушил перемирие между Ганзой и английским правительством, и немцы принялись в негодовании жаловаться Генриху VI на поведение Уорика. Королева, желавшая сместить графа с поста капитана Кале, решила воспользоваться шансом и избавиться от него. Она призвала его в Лондон и повелела объяснить свои действия перед советом.

Уорик откликнулся на ее призыв, явившись в Лондон во главе отряда из шестисот вооруженных служителей, сплошь облаченных в его ливрею. Маргарита потребовала, чтобы совет предал его суду за преступления. 31 июля совет учредил расследование, но спустя всего день Уорик публично заявил, что его подвергли чрезмерно жестокому допросу и что, по его мнению, он пал жертвой заговора с целью опорочить его доброе имя. Он посетовал, что королева в «день любви» повела себя неискренне и что славные подвиги английских моряков для нее ничего не значат.

На следующий день, подстрекаемые возмущенным Уориком, его сторонники – а таковых в Лондоне случилось немало, включая нескольких олдерменов, – принялись бесчинствовать, публично выступая против королевы и властей. Во время волнений был убит главный прокурор трех округов. Королева приказала послать в город отряд копейщиков для наведения порядка, а после этого олдермены и граждане, которые приняли участие в мятеже, были брошены в темницу. Результат расследования, предпринятого советом, неизвестен, но несомненно, что попытка королевы устранить Уорика с политической сцены провалилась.

Осенью Уорик вновь посетил двор в Вестминстере. Когда он проходил через королевские кухни, один из поварят чуть было не пронзил его вертелом. Это была случайность, но Уорик и бывшие с ним его приближенные предпочли сделать вывод, что поваренок действовал по наущению королевы, желавшей убить графа. Между графской свитой и королевскими слугами, бросившимися на помощь поваренку, вспыхнула драка. Во время потасовки на Уорика напала королевская стража, однако его люди вскоре одержали верх, схватили несчастного поваренка и повлекли к королеве. Маргарита знала, что, если она начнет его защищать, Уорик обвинит ее в покушении, и потому повелела его казнить. Впрочем, ему позволили бежать и укрыться в Йоркшире, а королева запальчиво объявила, что драку начали сторонники Уорика, им же и подстрекаемые. Фабиан утверждает, что потом она убедила совет выдать ордер на арест графа и заточить его в Тауэре.

Едва услышав, что его намерены арестовать, граф покинул Лондон и стремительно поскакал в свой главный замок, а оттуда направился в Кале, где он пребывал в безопасности и где ему на выручку всегда мог прийти гарнизон. В ноябре королева и совет, разгневанные его бегством, потребовали, чтобы он передал свой пост Сомерсету. Узнав об этом, Уорик храбро вернулся в Лондон и с вызывающей дерзостью предстал перед советом, утверждая, что на этот пост его назначил парламент и потому парламент – единственный орган власти, имеющий право это назначение отменить. Постепенно страсти разгорались, и когда Уорик выходил из зала совета, на него напали служители Сомерсета и Уилтшира, и он чудом избежал смерти. На сей раз его утверждение, что королева пыталась его убить, почти наверняка было обоснованно.

Уорик знал, что в Англии ему грозит опасность, и, поспешно обсудив ближайшие планы со своим отцом, Солсбери, вернулся в Кале, где дерзко продолжил нападения на любекский флот. Возможно, именно такое его поведение и заставило Бэкингема-миротворца отказаться от выжидательной и нейтральной политической позиции и превратило его в верного сторонника королевы.

Теперь Маргарита осознала, что должна решительно выступить против йоркистов, и Уорика в особенности. В конце 1458 года она покинула Лондон и несколько месяцев совершала объезд Чешира и Ланкашира, ища поддержки среди аристократов и помещиков-джентри и вербуя людей. Как гласит «Хроника Дэвиса», на отчаянные действия ее подвигнул страх, что «принц не унаследует трон своего отца», и она якобы «привлекла в свой стан всех чеширских рыцарей и сквайров и держала для них открытый дом».

Теперь дальнейшее столкновение Ланкастеров и Йорков, по-видимому, сделалось неизбежным.

15. «Правительница, сильная духом и упорная»

«Королева, – писал один из корреспондентов Пастонов, –  правительница, сильная духом и упорная, ибо она не жалеет усилий для достижения своих целей». Никто из ее сторонников сейчас не сомневался, что она сделает все, чтобы уничтожить йоркистов. Согласно «Кройлендской хронике», Маргарита, Нортумберленд и Клиффорд «столь очернили герцога в глазах короля, что король преисполнился к нему смертельной ненависти, ибо они настаивали, что он намерен захватить власть в стране».

Всем было понятно, что Генрих VI уже не способен взять на себя инициативу в борьбе с йоркистами. Партия королевы нуждалась в более обаятельном и вдохновляющем на подвиги формальном лидере, а кто же лучше подходил на эту роль, чем прелестный, трогательный пятилетний принц, символ надежды на будущее? Маргарита даже уговаривала Генриха отречься от престола в пользу сына, однако он наотрез отказался. Она по-прежнему вербовала сторонников в северо-западных районах центральных графств, а в Честере велела принцу пожаловать ливрею с изображением лебедей (лебедь был личной эмблемой Генриха IV, а потом и принца) всем джентльменам графства Чешир, «чая чрез усилия их возвести сына своего на трон».

Первые месяцы 1459 года королева провела в Ковентри. Весной сэр Уильям Герберт убеждал ее начать боевые действия, пока йоркисты не успели объединить свои силы, бросив в бой отряды, набранные ею в Чешире и стоящие вокруг Ковентри. Маргарита увидела в этом смысл, а совет одобрил предложение Герберта. В мае королева уговорила короля отдать приказ всем верным ему вельможам, дабы те явились к нему в Лестер 10 мая, «взяв с собою столько вооруженных людей, сколько смогут, и запасшись всем необходимым сроком на два месяца». Кроме того, королева приказала разослать по всей стране повестки, призывая в армию молодых людей из каждого города, деревни и селения. Йорк в ответ выпустил манифест, где осуждал воинскую повинность и утверждал, что это французское новшество не по вкусу англичанам.

Сомерсет и другие аристократы начали собирать личные войска, а город Ковентри за свой счет прислал королеве сорок годных к службе солдат. В мае Пембруку отвели одну из башен Вестминстерского дворца в качестве его лондонского главного штаба, чтобы он был рядом, если потребуется защищать дворец от нападения. Вскоре после этого король и королева взяли с собой принца в путешествие по Уорикширу, Стаффордширу и Чеширу, пытаясь завербовать как можно больше сторонников.

Йорк и Солсбери также готовились к войне, для начала прибегнув к пропаганде, которая весьма пригодилась им прежде. Зимой и весной 1459 года по всему Лондону стали появляться многочисленные подстрекательские плакаты и издевательские стихи, потешавшиеся над правлением королевы. В них также снова подвергалось сомнению происхождение принца, а сама Маргарита обвинялась в установлении тирании путем вымогательства и коррупции. Эта пропаганда была встречена сочувственно, особенно купеческим сословием, представители которого в то время открыто возмущались дурным правлением Ланкастеров и уже готовы были поддержать Йорка, даже притом, что ланкастерская контрпропаганда утверждала, будто «людей во многих местах обманывают и вводят в заблуждение коварными, хитроумными, злобными наветами».

Впрочем, одно дело было оказывать предпочтение Йорку, и совсем другое – взяться ради него за оружие и «вмешаться в драку лордов», а простые люди опасались совершать какие-либо действия, которые можно было истолковать как государственную измену. Поэтому Йорку пришлось немало потрудиться, вербуя добровольцев. Впрочем, он мог рассчитывать на свою огромную свиту, состоящую из арендаторов и служителей, готовых сражаться за него в случае необходимости; большим личным войском располагал и Солсбери, и весной оба лорда созвали свои армии. Однако, поскольку Йорк находился в Ладлоу, а Солсбери – в Мидлеме, им предстояло решить важную проблему: как соединить свои силы, прежде чем между ними вклинится ланкастерская армия, сосредоточенная в центральных графствах.

Тот факт, что йоркисты в принципе вооружались, даже для самозащиты, королева истолковала как государственную измену. В конце июня, по словам Бенета, «король собрал великий совет в Ковентри, на котором присутствовали также королева и принц. Впрочем, хотя их и вызвали на совет, архиепископ Кентерберийский, герцог Йоркский и другие лорды», включая Солсбери, Уорика, Джорджа Невилла, ныне занимающего пост епископа Эксетерского, графа Арундела и виконта Буршье, «не явились». Вместо этого Йорк и Солсбери спешно отправили послание Уорику, предупреждая его, что королева намерена их погубить, и умоляя прийти им на помощь.

Уорик стремительно набрал войско из двухсот ратников и четырехсот лучников, облачив их всех без исключения в красные сюрко с его личной эмблемой. Эти люди были профессиональными солдатами, участвовавшими в боевых действиях во Франции, а командовали ими два ветерана, сэр Джон Блаунт и Эндрю Троллоп, которые впоследствии прославятся во время войн Алой и Белой розы; Троллоп был главным смотрителем портов Кале, и Уорик «доверял ему более, чем кому-либо иному».

Оставив своего дядю Уильяма Невилла, лорда Фоконберга, командовать гарнизоном Кале, Уорик со своими людьми переплыл Ла-Манш и высадился в Сэндвиче. Он не стал терять время и набирать войско в Кенте, но спешно двинулся на Лондон, зная, что его помощь срочно требуется Йорку. 21 сентября он вступил в Лондон, не встретив сопротивления, а на следующий день ушел из Лондона через Смитфилд, во главе «очень хорошо вооруженного войска», и направился в замок Уорик, где йоркистские лорды намеревались встретиться. Они планировали вместе отправиться к королю в Кенилворт во главе соединенных сил и изложить ему все причины своего недовольства.

Солдаты королевы добрались до замка Уорик быстрее, чем граф. У него не хватало сил, чтобы дать им бой, а разведчики предупредили его, что королевская армия движется на север из Ковентри и не даст ему ни шанса воссоединиться с Солсбери. Поэтому Уорику не оставалось ничего иного, кроме как повернуть на запад к Ладлоу, где ждало войско Йорка.

По пути, в Коулсхилле, Уорик получил предостережение о том, что королева и Сомерсет выслали ему наперерез внушительное войско, набранное в юго-западных графствах. Он едва успел избежать встречи с ним и двинулся дальше. Тем временем Солсбери вышел из Мидлема с немалой по численности свитой и, «опасаясь злобы королевы и ее людей, которые испытывали к нему смертельную ненависть, отправился в Ладлоу». Лорды-йоркисты более не питали никаких иллюзий и не пытались обращаться к королю с ходатайствами. Целью их теперь было соединить свои силы и двинуться на Лондон.

Маргарита вербовала людей в Чешире, когда до нее дошла весть о приближении Солсбери, и вместе со своими командирами она решила перехватить его, пока он идет по Стаффордширу на соединение с Йорком. Королева разослала призывы лорду Стэнли и другим местным вельможам, требуя немедленно собрать свои отряды и вступить в войско короля; затем она вернулась в замок Экклсхолл, где к ней присоединился Генрих, перед тем перенесший приступ болезни в Коулсхилле. Маргарита убедила его послать «великую силу» чеширцев номинально под командованием принца Уэльского, но в действительности под началом Джеймса Туше, лорда Одли, и лорда Дадли, дабы преградить путь и задержать Солсбери, прежде чем он успеет соединиться с Йорком. Большей части королевского войска надлежало перейти в Экклсхолл и остаться там с королевой; туда же Одли приказано было доставить к ней Солсебри, живым или мертвым.

Из двух командиров Солсбери был значительно более опытным и располагал примерно тремя-четырьмя тысячами хорошо вооруженных солдат, а возможно, и более внушительным войском. Впрочем, его превосходили силы Одли, насчитывавшие по крайней мере шесть – двенадцать тысяч человек: источники приводят совершенно разные цифры, и определить точную численность войск трудно. Солдаты Солсбери были вооружены по большей части копьями и алебардами, а также имели в своем распоряжении несколько пушек, тогда как Одли, хотя и мог похвастаться многими великолепными лучниками-«снайперами», слава которых гремела по всей Европе, набрал рекрутов в значительной мере неопытных и плохо подготовленных к бою. Лорд Стэнли испрашивал у королевы разрешения командовать авангардом ее войска, но совет принца решил, что его свита слишком малочисленна, и приказал ему присоединиться к главному отряду Одли. Уязвленный в своем самолюбии, он остался там, где стоял, в шести милях от основных королевских сил, и ограничился тем, что послал Одли «честное обещание» примкнуть к нему. Когда он не сдержал слово, Одли и Дадли «попали в бедственное положение», особенно после того, как узнали, что брат Стэнли Уильям отправил отряд на помощь Солсбери.

В воскресенье, 23 сентября, Солсбери, выехав из Ньюкасл-андер-Лайма, приближался к Маркет-Дрейтону, но тут разведчики предупредили его, что путь ему преградило войско Одли. Поэтому Солсбери выстроил свои силы в боевой порядок на соседней пустоши Блор-Хит, частично поросшем лесом и огороженном участке местности. Свой центр Солсбери расположил на покатом склоне над ручьем Хемпмилл, одновременно скрыв свой левый фланг за холмом, защищенным небольшой речкой. Погода была сырая, а земля под ногами превратилась в месиво, но граф приказал своим людям вырыть траншеи у себя в тылу и под углом загнать в землю перед траншеями частокол из заостренных кольев. Кроме того, в качестве меры предосторожности он велел расставить повозки и телеги, на которых привезли провизию его войску, вокруг своего правого фланга для защиты от лучников Одли. Теперь он занял выгодную оборонительную позицию; зная, что его войско по численности уступает ланкастерскому, он понимал, что перейти в нападение означает накликать беду.

По словам Бенета, когда армия Одли приблизилась к Блор-Хит, «Солсбери вступил с противниками в переговоры, спрашивая, не позволят ли они его войску пройти. Когда они ему отказали, граф вступил с ними в бой». На самом деле Солсбери, по-видимому, предпринял обманный маневр, притворившись, будто готовится наступать или отступать, чтобы введенный в заблуждение Одли послал своих людей в атаку. Хитрость Солсбери удалась: Одли с шумом, грохотом и громом двинул свою кавалерию через ручей, на центр йоркистов, однако она была отброшена и вынуждена отступить. Люди Солсбери тоже несколько отошли от ручья. Конница Одли снова бросилась в атаку и на сей раз преодолела преграду, что равнялось немалому достижению, ведь берега у этой узкой речки были крутые. Авангард войска Одли спешился и перевел своих коней вброд, но, когда он выбрался на противоположный берег, Солсбери послал против него свою пехоту. Как только оставшаяся ланкастерская кавалерия галопом поскакала к ручью, на нее обрушился настоящий град йоркистских стрел, от которых погибли кони, а всадники пришли в такой ужас, что пятьсот из них тотчас же переметнулись к врагу. Это стало для Одли тяжелым ударом, однако времени обдумывать поражение у него не было, ибо на поле брани теперь воцарился хаос.

После яростной и кровопролитной схватки на склоне холма люди Одли смешали строй и обратились в бегство, преследуемые йоркистами вплоть до берегов реки Тёрн. Во время разгрома Одли и многие командиры были жестоко убиты, а лорд Дадли взят в плен. После гибели Одли многие из его людей дезертировали и разошлись по домам.

Благодаря тщательно продуманной стратегии, предусмотрительности и дальновидности Солсбери, находясь даже в невыгодном положении, одержал победу. Битва продолжалась с часа дня до пяти часов вечера, но разгром длился до семи утра следующего дня. В бою погибли около трех тысяч человек, по крайней мере две тысячи из них – солдаты Одли, а многие были искалечены или попали в плен. Пушки Солсбери причинили ланкастерской армии немалый урон, именно от них она понесла многочисленные потери, и, как гласит памятная табличка, установленная по соседству в Маклстоунской церкви, в течение трех дней после битвы вода в ручье Хемпмилл текла красная от крови. Существует легенда, что королева и принц якобы взирали на сражение с башни Маклстоунской церкви, созерцающих битву королеву и принца увековечивает в церкви современный витраж, а в церковном дворе посетители могут увидеть старинную наковальню, на которой якобы перековали, поменяв местами подковы, лошадь Маргариты, чтобы королева смогла бежать от преследователей после поражения Одли. Впрочем, маловероятно, чтобы Маргарита вообще побывала в тот день в Маклстоуне, ведь эта деревушка располагалась глубоко в йоркистском тылу; скорее вестей об исходе битвы она ожидала в замке Экклсхолл, в десяти милях отсюда.

Сегодня трудно определить место, где произошло сражение при Блор-Хит. Изъеденный временем и непогодой каменный крест, воздвигнутый в 1765 году там, где, по преданию, пал Одли, едва виднеется на поле слева от дороги, ведущей из Ньюкасл-андер-Лайма в Маркет-Дрейтон, на полпути вверх по холму, где стояли в боевом порядке солдаты Солсбери. Само поле битвы ныне превращено в частные сельскохозяйственные угодья.

После боя остатки армии Одли бежали в замок Экклсхолл, следуя вдоль русла ручья. Генрих VI был потрясен и опечален вестью о гибели Одли и поражении своего войска и преисполнился гнева к йоркистам.

Солсбери хотел двинуться дальше, чтобы как можно скорее воссоединиться с Йорком, но отдавал себе отчет в том, что главные силы королевы всего в десяти милях от него и вскоре нагрянут, чтобы его уничтожить. Уже приближалась ночь, наступала тьма. Придумав хитроумный ход, граф доверил свои пушки одному монаху-августинцу, который согласился время от времени стрелять из них всю ночь, чтобы у Ланкастеров возникло впечатление, будто йоркисты все еще стоят лагерем на Блор-Хит. Обман обнаружился только наутро, когда король и королева прискакали на Блор-Хит во главе своего войска, намереваясь застать Солсбери врасплох. Но им предстал только брошенный лагерь, испуганный монах и поле битвы, усеянное трупами, и им не оставалось ничего иного, кроме как захватить йоркистскую артиллерию. Солсбери тем временем ушел в Маркет-Дрейтон и стал там лагерем на ночь.

Здесь он получил поздравление от коварного лорда Стэнли, обещавшего втайне поддерживать йоркистов. Королева разгневалась на Стэнли, не явившегося на бой с подкреплениями, и велела парламенту предъявить ему обвинение, однако быстро смягчилась, а потом простила его.

Солсбери недолго наслаждался триумфом. Находясь в Маркет-Дрейтоне, он узнал, что двое его сыновей, сэр Томас и сэр Джон Невилл, взяты в плен ланкастерскими войсками в Эктон-Бридж, в графстве Чешир. Вероятно, раненные в битве при Блор-Хит, они искали убежища, где могли бы отдохнуть. Солсбери ожидал вестей от них и медлил, сколько мог, а потом, безутешный, двинулся дальше. В Маркет-Дрейтоне он оставил одного из поваров сэра Уильяма Стэнли, который получил ранение, сражаясь за него. В этот же день, позднее, когда Маркет-Дрейтон заняли войска Шрусбери, раненого допросили, тщась выяснить местонахождение Солсбери, и он выдал, какую дорогу избрал граф.

Впрочем, Солсбери благополучно достиг Ладлоу, а вскоре туда прибыл и Уорик. Йорку уже донесли о том, что на них быстро надвигается королевское войско численностью якобы 30 тысяч. Королева преисполнилась решимости разгромить йоркистов и взять их в плен, а ее рекруты приготовились сражаться «не столько вдохновляемые любовью своей к королю, сколько движимые страхом перед королевой, одним обликом и взором наводившей на всех, кто не угодил ей, такой ужас, что на мрачном челе ее они читали себе смертный приговор, а в ее негодовании различали свою погибель».

Йоркисты со своей двадцатипятитысячной армией вышли из Ладлоу и двинулись в сторону Вустера на Лондон, но королевское войско преградило им путь; они встретились лицом к лицу на дороге между Киддерминстером и Вустером. Пока королевская армия выстраивалась в боевой порядок под развевающимся личным штандартом монарха, возвещающим его присутствие, Йорк приказал отойти в Вустер, не желая вступать в бой против войска, возглавляемого непосредственно его сюзереном. В Вустерском соборе йоркистские лорды, причастившись, публично принесли клятву повиноваться королю и уважать монаршую волю. Это обещание, запечатленное на пергаменте, йоркисты намеревались передать королю через делегацию священства, возглавляемую епископом Вустерским, однако Генрих под влиянием королевы отказался принять ее.

Когда король по пятам дошел за ним до Вустера, Йорк двинулся дальше на Тьюксбери. Генрих послал к нему архиепископа Солсберийского, предлагая йоркистским лордам прощение, если они сложат оружие, однако они знали, что согласиться означало положить конец всему, за что они сражались, и Уорик публично отклонил это предложение. Когда король затем пошел дальше на Тьюксбери, Йорк пересек реку Северн, направляясь в Ладлоу и стремясь защитить свои пограничные поместья от возможного разграбления армией короля. Впрочем, защищая собственные земли, Йорк был вынужден отказаться от планов снискать более широкую поддержку во всем королевстве.

Достигнув Ладлоу, войско йоркистов стало лагерем к югу от города, на берегу реки Тёрн, возле моста в местечке Ладфорд, построенного в начале XV века. По приказу Йорка его солдаты укрепили избранные позиции, расставив вокруг повозки и пушки, а также устроили засады и западни, чтобы сдержать натиск королевской армии. Кроме того, они вырыли траншеи и соорудили заградительный частокол. Вечером 10 октября наконец появилась армия короля, разбила шатры и выстроилась в боевой порядок.

К этому времени ряды йоркистов совсем пали духом. Их предводители не желали воевать с королем, в действительности их главным намерением было не сражаться, а вести переговоры. Этим вечером они написали Генриху VI послание, прося заключить с ними мир, уверяя в своей верности короне и приверженности «процветанию и всеобщему благу этого королевства. До сих пор мы тщились избегать насилия и не проливать христианскую кровь из страха Божия и благоговения пред Вашей Монаршей Особой». Однако далее они упоминали о «многочисленных, трогающих сердце жалобах бедных ваших и верных вам подданных на грабежи, насилие, вымогательство, угнетение, беспорядки, беззаконные собрания, безвинные заточения в темницу, которые случаются повсеместно в Вашем королевстве. Означенные верные Ваши подданные терпят подобные притеснения, ни от кого не чая избавления». О себе же они говорили, что «и лорды наши, и служители их беззаконно подверглись грабежу и разорению». Впрочем, письмо это перехватила свита королевы, и та подделала ответ, гласивший, что Генрих VI якобы встретится со своими врагами на поле брани.

Тем временем король, желая избежать дальнейшего кровопролития, послал йоркистам герольда объявить помилование всем, кто в течение шести дней вновь присягнет на верность своему сюзерену, кроме Солсбери. Глухой ночью Эндрю Троллоп, служивший некогда под началом Генриха V, переметнулся к королю вместе со всеми своими людьми, по словам Ваврена получив тайное послание от Сомерсета и поддавшись на его уговоры. На следующее утро, обнаружив, что он перешел в стан врага, Йорк чрезвычайно встревожился, не только потому, что люди Троллопа составляли лучшие силы в его войске и им отводилось место передового отряда, но и потому, что Троллоп мог открыть королевским командирам все детали его планов и тактики.

Войско короля насчитывало от сорока до шестидесяти тысяч человек, а также немалое число вельмож, включая Сомерсета и Нортумберленда, брата последнего, Томаса, лорда Эгремонта, Бэкингема, Эксетера, Девона, Арундела, Шрусбери, Уилтшира и Бомонта. Все эти лорды привели с собой свиты и личные вооруженные отряды, а многих впоследствии вознаградят за службу во время этой кампании. У Генриха были недели, чтобы не спеша набирать рекрутов, тогда как Уорик и Солсбери не располагали для этого временем, и в результате войско йоркистов состояло всего из 20–30 тысяч солдат, зачастую плохо вооруженных. Кроме Марча, семнадцатилетнего наследника Йорка, а также лорда Клинтона и лорда Поуиса, у лордов-йоркистов не было поддержки среди знати. Йорк ожидал, что к нему примкнет сэр Уильям Герберт, но королева убедила его сохранить верность Генриху VI.

Многие ратники герцога затрепетали, увидев развевающийся на ветру на другом конце моста королевский штандарт, и призадумались, а тому ли они присягнули на верность. Некоторые сложили оружие и бросились в лагерь короля. Йорку пришлось прибегнуть к отчаянным мерам, пытаясь поднять дух оставшихся войск, и провозгласить, будто он только что получил весть о смерти монарха, и даже предъявить свидетелей и отслужить по королю заупокойную мессу. Однако королева позаботилась о том, чтобы Генриха мог отчетливо увидеть каждый, и хитрость Йорка вскоре оказалась разоблачена, отчего многие его люди утратили к нему доверие.

Бэкингем убеждал короля повторить свое предложение и снова пообещать мятежникам помилование, однако в то самое время, когда оно оглашалось у городских ворот, йоркистские лорды дали сигнал своей артиллерии обстрелять ряды королевских войск. Не успели еще стихнуть выстрелы, как в армии йоркистов началось массовое дезертирство, в свою очередь спровоцировавшее панику среди оставшихся солдат, и те тоже во множестве бросились бежать. Тем временем Генрих VI, согласно официальной версии событий, изложенной в Свитках парламента, раз в кои-то веки поднял дух своего войска зажигательной речью, «столь остроумной, столь рыцарственной, столь мужественной, произнесенной с видом столь царственным, в манере столь уверенной, что лорды и простой народ, внимая ей, так возрадовались и утешились, что немедля поспешили исполнить его желание, смелое и благородное».

Положение становилось для йоркистов безнадежным. В ночь на 12 октября, около полуночи, Йорк, Солсбери и Уорик объявили своим командирам, что съездят в Ладлоу подкрепиться, и оставили свое войско, построившееся в боевой порядок, с распущенными штандартами и знаменами. Скрывшись из глаз, они немедленно бежали, взяв с собой нескольких приближенных. Бросив на произвол судьбы своих людей в критический миг, они снискали презрение своих современников, которые расценили их поступок как трусливый и бесчестный. Утром 13-го числа остатки йоркистской армии вынуждены были преклонить перед королем колени и умолять о милосердии. Генрих отпустил их; он не сражался с рядовыми солдатами.

Теперь ланкастерские солдаты кинулись по мосту в Ладлоу, заняли город, арестовав многих из числа главных сторонников Йорка (которые впоследствии сумеют выкупить себя из неволи), и начали систематически разграблять и город, и замок Йорка, унося и его сокровища, и внутреннее убранство. Солдаты короля вышли из повиновения и принялись бесчинствовать, опустошая все таверны и выпивая весь алкоголь, до которого могли дотянуться, выбивая днища малых бочонков и больших винных бочек, так что повсюду жителям приходилось перебираться через море разлитого вина и рвоты. В пьяном угаре вооруженные солдаты врывались в дома горожан и уносили оттуда постели, перины, одежду и другое имущество. Затем они стали нападать на женщин и насиловать их.

Йорк бросил не только свои войска, но и свою герцогиню, которая не в силах была помешать солдатам короля разграбить замок Ладлоу. Стремительно ворвавшись на рыночную площадь города, королевские ратники обнаружили герцогиню, горделивую и демонстрировавшую непоколебимое спокойствие: держа за руки двоих младших сыновей, одиннадцатилетнего Джорджа и семилетнего Ричарда, и тринадцатилетнюю дочь Маргарет, она стояла вместе с ними у рыночного креста. Герцогиня была арестована и помещена в дом своей сестры, герцогини Бэкингем, под ее надзор, а король выделил тысячу марок в год на содержание герцогини Йоркской, пока она будет находиться под стражей.

Когда от замка Ладлоу остались «одни голые стены», королевское войско разорило все владения йоркистских лордов между Ладфордом и Вустером, опустошив их поместья.

Тем временем Генрих и Маргарита с триумфом вернулись в Ковентри, где распустили свою армию, а потом поскакали в Вустер. Эта кампания выдалась нелегкой. Провизии не хватало, и король переносил все тяготы похода вместе со своими людьми, отдыхая только по воскресеньям, а иногда останавливаясь вместе с ними на ночлег в чистом поле, невзирая на непогоду. Ланкастеры и их сторонники ощущали, что разгром в Ладфорде перечеркнул победу Солсбери при Блор-Хит и что с йоркистами покончено, хотя торжество короля отнюдь не было окончательным, ведь лидеры йоркистов все еще пребывали на свободе и в любой момент могли нанести удар. К тому же у короля не было никаких шансов пленить их.

Йорк бежал на юг в Девон, потом отплыл на север в Уэльс, а оттуда переправился в Ирландию, взяв с собой своего сына Рэтленда. По словам Уитхэмстеда, когда Йорк прибыл в Ирландию, то был встречен, как второй Мессия, хотя, подобно Улиссу, жаждал вернуться домой. Солсбери, Уорик и Марч извилистыми путями добрались до Кале, куда прибыли в начале ноября. Вскоре после этого к ним присоединились жена и две маленькие дочери Уорика.

Оказавшись в Кале, йоркистские лорды в сопровождении своих верных сторонников из числа гарнизонных солдат принялись грабить расположенные поблизости деревни и села, а также пиратствовать в проливе Ла-Манш, захватывая или разоряя торговые суда. Кроме того, они начали враждебные действия против английского правительства, вводя ограничения на прием английских судов в порту Кале и распространяя яростную пропаганду, утверждавшую, что они-де невинные жертвы коварных королевских советников.

Устранив Йорка, Солсбери и Уорика, «королева и ее приближенные стали править страной, как ей заблагорассудится, скопив несметные богатства», гласит «Хроника Дэвиса».

Важные сановники, особенно Уилтшир, лорд – верховный казначей Англии, стремясь обогатиться любой ценой, обездоливали бедных, лишали законных наследников владений, полагающихся им по праву, и совершили множество злодеяний. Королевство английское погрязло в беззаконии и бесправии из-за дурного оным управления, ибо король простоват и бесхитростен и во всем подчиняется воле своих алчных советников, да и долгов накопилось у него более, чем все его совокупное состояние. По причине таковых злоупотреблений властью жители страны охладели и ожесточились сердцем к своим правителям, и благословения, что прежде призывали они на сильных мира сего, обратились теперь в проклятия.

На Маргариту снова «обрушились потоки клеветы и поношений» оттого, что она якобы «родила принца не от короля и что на трон взойдет дитя, зачатое в прелюбодеянии».

Йоркистская пропаганда утверждала, будто королева убедила короля тайно обратиться к Карлу VII за военной помощью в борьбе против Йорка, а поскольку в недавней кампании Дольсеро, будучи агентом Брезе, находился рядом с Маргаритой, весьма вероятно, что такие предположения не были лишены оснований и что она действительно использовала Брезе как посредника при переговорах; он оставался ее другом, она могла в случае необходимости рассчитывать на его помощь, а к концу 1459 года он безусловно посвятил себя служению королеве.

20 ноября спешно созванный парламент собрался в Ковентри; он состоял в значительной мере из сторонников королевы, за что получил прозвище «парламент бесов». Поскольку Йорк не подчинился королю, Маргарита повелела парламенту предать его и его союзников суду по обвинению в государственной измене. В тот же день был составлен билль о лишении гражданских и имущественных прав, каковой билль объявлял Йорка, Солсбери, Уорика, Марча, Рэтленда, Клинтона, Уэнлока, братьев Буршье, сэра Уильяма Стэнли, сэра Уильяма Олдхолла и других виновными в государственной измене и приговаривал к лишению жизни, имений, титулов, почестей и движимого имущества. Если кто-нибудь из них осмелится вернуться в Англию, то им будет грозить арест и смертная казнь, если только король не помилует их. Герцогиню Сесили привезли в парламент, чтобы она стала свидетельницей унижения мужа. Приняв указанный билль, парламент повелел огласить приговор по всей Англии.

Конфискованные имения, составлявшие огромный массив земельных угодий, король и королева затем распределили среди своих сторонников, причем львиная доля их досталась Оуэну Тюдору и его сыну Пембруку, который потом вернулся в Уэльс, чтобы подавить там йоркистское сопротивление и не дать Йорку возвратиться в Англию через его валлийские владения. Лорду Клиффорду пожаловали несколько прибыльных должностей, которые прежде занимали лорды-йоркисты, а Сомерсета назначили капитаном Кале вместо Уорика, но этот титул он носил лишь номинально, поскольку контролировал город все еще Уорик. Уилтшир сделался лордом-наместником Ирландии, однако Йорк уже взял там власть, а ирландский парламент преисполнился решимости защищать его, подтвердив его назначение на этот пост и приняв закон, согласно которому каждый, кто умышлял на его жизнь или подстрекал на восстание против него, объявлялся государственным изменником. Когда Уилтшир послал в Дублин вестника с королевским указом об аресте Йорка, злополучного гонца тотчас же обвинили в измене, предали суду, на котором председательствовал сам Йорк, и приговорили к казни через повешение, вырывание внутренностей и четвертование.

В парламенте, заседающем в Ковентри, вельмож обязали принести новую клятву верности Генриху VI в измененном виде, включающую в себя теперь и вассальные обеты королеве и принцу Уэльскому. Новую клятву торжественно произнесли архиепископы Кентерберийский и Йоркский, шестнадцать епископов, в том чисел Джордж Невилл, епископ Эксетерский, герцоги Эксетерский, Норфолкский и Бэкингемский, пять графов и двадцать два барона. Парламент также передал все доходы, получаемые городом Ковентри, королеве, дабы она тратила их на содержание принца, хотя, по ее мнению, сюда же относилось и финансирование ее войны с йоркистами. После того как сессия парламента завершилась, она осталась в Ковентри на зиму.

Сомерсет решил изгнать Уорика из Кале и обосноваться там в качестве капитана. Дезертирство Троллопа и его людей в битве на Ладфордском мосту показало, что не все, кто служит в гарнизоне Кале, хранят верность Уорику. Впрочем, большинство все же не изменило ему, а кроме того, Уорик пользовался доверием купцов Складской торговой компании: чтобы сместить своего соперника, Сомерсету нужно было посеять между ними рознь. Маргарита, рассерженная политическими маневрами Уорика, который искусно лавировал между Бургундией и Францией, и понимавшая, что его присутствие в Кале представляет реальную угрозу ее власти, склоняла Сомерсета к действию, и потому он поднялся на корабль вместе с целым войском своих приближенных и попытался высадиться в Кале. Гарнизон сохранил верность Уорику, и никто и не подумал отворить ему ворота. Хуже того, Бургундия проявляла благосклонность к йоркистским лордам и заключила с ними трехмесячное перемирие, чтобы дать им шанс подготовиться к новому нападению на Англию.

Уорик не замедлил с возмездием и дерзко совершил стремительный набег на Сэндвич, где стояли лагерем некоторые части герцога. Затем, в ноябре, Сомерсет собрал войско числом в тысячу человек под командованием Троллопа и снова отплыл в Пейл-Кале. На сей раз он сумел захватить замок Гин, английскую крепость неподалеку от Кале. Уорик, в свою очередь, взял в плен главных командиров Сомерсета, нового лорда Одли и Хамфри Стаффорда, а еще один, лорд Рос, дезертировал и вернулся в Англию. Теперь Сомерсет располагал военной базой в этом регионе и предпринимал из Гина вылазки против Уорика, дислоцирующегося в Кале.

А дома, в Англии, королева пришла в ярость, узнав, что Уорик успешно сопротивляется Сомерсету, и принялась собирать герцогу подкрепления. 6 декабря несколько кораблей Уорика были захвачены и поставлены на якорь в Сэндвиче, а четыре дня спустя лорд Риверс и сэр Джервас Клифтон начали снаряжать флот и вербовать поблизости матросов. Совет в это время пребывал в убеждении, что у йоркистских лордов нет денег даже на жизнь, не говоря уже о том, чтобы набрать войско для вторжения в Англию, но вместе с тем само правительство находилось в невыгодном положении, так как стояла зима и уже прошел сезон, когда можно было вести боевые действия. К тому же оно не располагало средствами для финансирования новой военной кампании.

В декабре мастеру Джадду, главному смотрителю королевской артиллерии и инженерных сооружений, было поручено произвести инспекцию всех орудий, пушек и фортификаций во всех замках и укрепленных городах страны, дабы убедиться, что они пребывают в исправности. Правительство приказало арестовывать любых йоркистских лордов, как только они осмелятся ступить на английскую землю, а также наложило эмбарго на торговлю с Кале, намереваясь защитить купеческий флот от пиратства, но на деле обрушило английскую торговлю шерстью и вызвало тем самым катастрофу. Когда совет попытался собрать деньги на новую военную кампанию, его вновь обвинили в вымогательстве, а Лондон гневно отказался предоставить королю солдат. В качестве контрмеры и ответа на дерзость и неповиновение лондонцев совет послал священника проповедовать у креста Святого Павла «против лордов-изменников, дабы никто не смел молиться за них», но «мало кто желал слушать его, и поделом».

21 декабря правительство разослало новые повестки, объявив призыв в войско, но в обществе зрело негодование и возмущение, а многие хранили верность йоркистам. Злосчастный мастер Джадд на обратном пути в Лондон был жестоко убит возле Сент-Олбанса. Королева отдавала себе отчет в том, какую симпатию испытывают к Йорку широкие круги населения, и опасалась, что он воспользуется этим, дабы попытаться захватить трон, поскольку теперь, даже если бы он и попробовал это сделать, терять ему было нечего. Правительство не осмелилось подвергнуть лояльность граждан такому испытанию.

В январе 1460 года лорд Риверс, его жена герцогиня Бедфордская и их сын Энтони Вудвилл находились в Сэндвиче, где Риверс снаряжал флот для вторжения в Кале. Однако 15 января, еще до рассвета, сэр Джон Динем, действуя по приказу Уорика, без предупреждения высадился на побережье Англии и занял город, захватив несколько кораблей Уорика и взяв в плен Риверса и его жену, когда они лежали в постели; кроме того, он пленил триста солдат Риверса. Всех их перевезли в Кале, а люди Динема также задержали Энтони Вудвилла, который прискакал в Сэндвич на выручку отцу.

Когда Вудвиллов доставили в Кале, йоркистские лорды до вечера продержали их за городскими стенами, не пуская внутрь, так как не желали, чтобы они вызвали сочувствие местных жителей. Затем они томились в заточении до 28 января, когда предстали перед Уориком, Солсбери и Марчем в зале, освещенном ста шестьюдесятью факелами. Как гласят письма Пастонов, йоркисты принялись оскорблять их, а Солсбери набросился на Риверса,

браня его сукиным сыном за то, что он в свое время с неслыханной грубостью честил его и лордов его соратников изменниками, тогда как это их рано или поздно признают верными вассалами короля, а его [Риверса] – предателем. Милорд Уорик также всячески поносил его, повторяя, что отец его был всего-навсего сквайром и своим положением он обязан только женитьбе и что не пристало ему честить лордов королевской крови. И милорд Марч бранил его подобным же образом.

В конце января жене Риверса позволили вернуться в Англию. Пленение ее командира чрезвычайно расстроило Маргариту Анжуйскую, а правительство решило, что его похищение предвещает йоркистский поход на страну, и удвоило усилия, тщась набрать войско. Кроме того, после рейда сэра Джона Динема правительство спохватилось и повелело укрепить все прибрежные оборонительные сооружения и увеличить численность флота. Действительно, в течение первых пяти месяцев 1460 года совет пребывал в состоянии нервного напряжения и вынашивал планы вновь захватить Кале и тем самым воспрепятствовать йоркистскому вторжению.

Графу Пембруку совет даровал власть над принадлежащим Йорку замком Денби, боясь, что герцог может использовать эту крепость как центр для установления связей со своими сторонниками в Англии и Уэльсе. Оуэну Тюдору также пожаловали один из военных постов в Денби, но свита Йорка отказалась сдать замок. Пембрук осадил его, и замок в мае наконец открыл ему ворота. Оттуда граф поскакал в Пембрук, дабы увериться, что его укрепления тоже в исправности.

В конце января совет разослал повестки жителям Кента, повелевая примкнуть к королевскому войску на севере. 1 февраля сэр Болдуин Фулфорд получил приказание выйти в море, а целью его было уничтожить флот Уорика в Кале, но, прежде чем его корабли успели покинуть английские берега, правительство получило весть о том, что Уорик отправился на встречу с Йорком в Ирландию. Он прибыл туда 16 марта. Как только Уорик отплыл из Кале, Сомерсет предпринял очередную тщетную попытку прорваться сквозь городские укрепления, но в ожесточенном бою при Ньюнем-Бридж потерял множество своих людей.

Совет воспользовался отсутствием Уорика и вновь назначил Эксетера лордом – верховным адмиралом Англии сроком на три года. Кроме того, совет потребовал помощи у венецианского флота, в ту пору стоящего на якоре на Темзе. Все владельцы поспешно разгрузили свои суда и исчезли, не желая быть вовлеченными в конфликт, а совет, не достигнув своих целей, велел арестовать всех венецианских купцов, живущих в Лондоне. К концу апреля, несмотря на ряд неудач, совет решил, что готов отразить йоркистское вторжение.

В течение зимы, весны и лета 1459–1460 годов Йорк и его сторонники действительно планировали вернуться и преисполнились решимости начать последнее, кардинальное наступление на придворную партию. Приверженцы Уорика в Англии обратили его внимание на непопулярность правительства, а приближенные Йорка вербовали ему сторонников в Уэльсе. Когда Уорик прибыл к Йорку в ирландское графство Уотерфорд, они составили план захвата Англии по двум направлениям; военному походу должна была предшествовать уже привычная пропагандистская кампания. Затем Йорк должен был высадиться на севере, а другие йоркистские лорды – в Кенте, где они могли рассчитывать на поддержку.

Совет вскоре обнаружил, что происходит, и догадался, что Уорик предпочтет вторгнуться в Англию со стороны Кента. Эксетеру был передан новый, современный флот, и корабли его стали на якорь в Сэндвиче. 23 мая совет поручил Осберту Маунтфорту, в 1452 году занимавшему пост маршала Кале, и некоему Джону Бейкеру собрать и сопроводить за Ла-Манш подкрепление, в задачу которого входило оказать помощь Сомерсету. В Сэндвиче Маунтфорт завербовал несколько сотен человек, но потом задержался в ожидании попутного ветра.

Тем временем 25-го числа Эксетер отплыл из Сэндвича с флотом из пятнадцати судов, на которых размещались полторы тысячи матросов, двигаясь наперерез Уорику. Жители Кента и Сассекса со дня на день ожидали появления йоркистского экспедиционного корпуса; городской совет местечка Рай заплатил некоему Джону Пэмплону шесть пенсов, чтобы тот снарядил лодку, наведался в соседнюю деревушку Кэмбер и разузнал, не слышал ли там кто о приближении Уорика. 1 июня Эксетер и его флот стояли у побережья Корнуолла. Оттуда он различил вдалеке корабли Уорика, возвращавшиеся в Кале из Ирландии. Флот Эксетера по численности превосходил флот противника, однако теперь он утратил доверие к своим людям, которые, недовольные скудным пайком и малым денежным довольствием, стали открыто высказывать йоркистские симпатии. Соответственно, герцог пришел в порт Дартмута и распустил большинство из них. Таким образом он лишился почти всех своих моряков, ведь правительство не сумело найти ему средства для вербовки новых рекрутов. Пролив Ла-Манш отныне оказывался во власти Уорика.

После того как Уорик вернулся в Кале, там собрались сторонники йоркистов. Многие гарнизонные военные предпочли бы изгнать Сомерсета из Пейл-Кале, а не вторгаться в Англию, но Уорик их переспорил. Купцы Складской торговой компании ссудили графу и его союзникам 18 тысяч фунтов, а совершая пиратские нападения на иностранные торговые суда, Уорик добыл дополнительные средства для экспедиции в Англию, заодно упрочив свою популярность среди лондонцев. К тому же он и другие йоркистские лорды развернули широкую пропагандистскую кампанию через своих друзей в Англии. В Ирландии Уорик и Йорк составили манифест, в котором перечислили нанесенные им обиды и оскорбления и свои причины для недовольства, а также свои намерения, и стали распространять его где только могли. В этом манифесте они утверждали, что король по-прежнему полностью полагается на коварных советников, и обличали злодеяния, творимые лордами светскими и духовными. По их мнению, Генрих поставил себя над законом и изгнал из королевства «всякую добродетель и справедливость». В манифесте говорилось, будто советники убедили короля подстрекать коренных ирландцев на мятеж против Йорка; Йорк даже уверял, будто собственными глазами видел письма, в которых Генрих уговаривал их завоевать Ирландию. Далее в манифесте говорилось, что король якобы своими прокламациями гарантировал всем сражавшимся за него жителям Чешира и Ланкашира право взять все, что им заблагорассудится, и «творить бесчинства» на юге, тем самым разжигая неприязнь южан к северянам. Клемент Пастон писал: «Северяне грабят и воруют, им позволено разорить всю эту страну и разжиться чужим имуществом и всяческим добром, и так можно накликать великую беду на юге повсеместно». Это утверждение пропаганды имело такой успех, что от имени королевы и принца Уэльского поспешно были выпущены прокламации, отрицающие подобные обещания, якобы сделанные королем.

Согласно «Хронике Грегори», йоркистские лорды также «разослали во многие города и веси Англии письма о том, как они намереваются искоренить зло, загладить обиды и восполнить утраты, от которых столь страдает королевство; и оттого простой народ Кента и Лондона еще более возлюбил их, а кентское простонародье послало им весть, что готово принять их с радостью и присоединиться к ним в этой попытке восстановить справедливость и что большая часть страны сожалеет о том, что их объявили вне закона и ославили изменниками». На самом деле йоркисты сознательно распускали слухи о том, что король якобы не по своей воле лишил их всех имущественных и гражданских прав и приговорил к смерти в ноябре прошлого года и поэтому его подданные могут не откликаться на разосланный призыв в королевское войско.

Кроме того, они написали открытое письмо архиепископу Кентерберийскому, обвиняя Шрусбери, Уилтшира, Бомонта и других лордов в том, что те не допускают их к королю и настояли на объявлении их вне закона, и утверждая, что они вновь потребуют аудиенции у Генриха, дабы открыть ему глаза на «злодеяния», которыми запятнали себя Шрусбери, Уилтшир, Бомонт и другие. В этом и прочих письмах йоркистские лорды просили помощи и уверяли всех в верности своему сюзерену.

Эта пропаганда была воспринята с благодарностью, ибо простой народ смертельно устал от дурного правления и был более, чем когда-либо, готов поддержать законную оппозицию. Совсем недавно в парламенте высказывалась озабоченность по поводу роста в английском обществе насилия и анархии и не смолкали жалобы на бунты, вымогательство и грабежи, особенно на севере и на юго-западе Англии и в Уэльсе. Когда король повелел разорвать торговые связи с Кале, жители Кента, и без того возмущенные действиями правительства, которое постоянно требовало рекрутов в самое неподходящее время года, принялись открыто роптать. Лишь немногие на юго-востоке готовы были сражаться против своего героя Уорика, которого молва считала защитником угнетенных и поборником прав англичан, страдающих от иноземцев. К церковным дверям, особенно в Лондоне, снова стали тайком прибивать «крамольные листки», авторы которых требовали вернуть Йорка или повторяли прежние слухи о происхождении принца, иногда в форме непристойных стишков.

Король, раз в кои-то веки, не стал безучастно взирать на происходящее. В конце мая его увидели в Ковентри: там он инспектировал строительство оборонительных сооружений. Совет решил избрать его главным военным штабом королевский замок Кенилворт, окруженный глубоким рвом и содержавшийся в идеальном порядке, и Генрих прискакал туда посмотреть, как строятся новые фортификации. Кроме того, он послал за всеми пушками и всем вооружением, хранящимся в лондонском Тауэре; оно составило обоз в сорок повозок; они будут повсюду сопровождать королевское войско в грядущей кампании.

11 июня была издана королевская прокламация, в которой утверждалось, что король по доброй воле согласился объявить йоркистов вне закона, а всем подданным предписывалось повиноваться призыву в королевское войско. Ковентри прислал сорок человек, но король знал, что в прошлом город также присылал людей в армию йоркистов. Он отметил нелюбовь и неверность тамошних граждан и посетовал на их нерасположение и на «непристойные речи, которые ведут они о нашем монаршем звании», а также повелел мэру расследовать подобные случаи и наказать злоумышленников.

Королева и принц пребывали вместе с королем в Ковентри. Эдварда, которому исполнилось шесть с половиной лет, недавно «для обучения всем наукам передали на воспитание мужчинам», предварительно освободив в марте от должности его гувернантку леди Лавелл. Однако главное влияние по-прежнему оказывала и всю жизнь будет оказывать на него королева, именно ее идеалы и ее предрассудки он унаследует.

Король и двор оставались в Ковентри по крайней мере до 26 июня, так как совет, возможно, предполагал, что йоркисты вторгнутся в Англию через земли Уэльса. Однако Йорк предпочел выжидать подходящего момента.

16. Бумажная корона

В июне 1460 года лорд Фоконберг, сэр Джон Динем и сэр Джон Уэнлок, переплыв Ла-Манш, заняли Сэндвич, где разместили большой гарнизон и с помощью сочувственно настроенных горожан подготовили плацдарм для Уорика. Кроме того, Фоконберг взял в плен Осберта Маунтфорта, до сих пор ожидавшего попутного ветра. Теперь путь для йоркистского завоевания Англии был открыт.

26 июня Уорик, Солсбери и Марч высадились в Сэндвиче с двухтысячным войском. Королева направила в Кале флот, чтобы помешать им выйти из гавани, однако ее моряки взбунтовались и пропустили йоркистские корабли, не причинив им вреда. Ланкастерское правительство давно предвидело вторжение противника, но усилия, которые оно предприняло, чтобы воспрепятствовать йоркистам, совершенно не соответствовали масштабам бедствия; даже Бэкингем, занимавший пост коменданта Дуврского замка и смотрителя Пяти Портов, в день высадки врага отсутствовал во вверенной ему местности и, по-видимому, не принял необходимые оборонительные меры.

Уорик вполне осознавал, на какой риск идет. Его земли и основная сфера влияния располагались на севере и западе, и, чтобы достичь их, ему нужно было взять Лондон. К тому же он не был уверен в поддержке вельмож. Однако Уорик пользовался большой любовью на юго-востоке Англии. «Если с лордом Уориком случится недоброе, то всем нам: и вам, и мне, и всем друзьям нашим – придет конец, ведь страна эта погибнет безвозвратно», – писал в эту пору один из корреспондентов Пастонов. Спустя несколько часов после того, как Уорик высадился в Кенте и двигался маршем на Кентербери, лорды Кобем и Бергевенни поскакали ему навстречу, желая к нему присоединиться; их примеру последовало также множество людей не столь высокого звания.

Высадившись в Сэндвиче, Уорик отправил гонцов в прибрежные города, входившие в число Пяти Портов, прося помочь присылкой вооруженных ратников и подчеркивая, что прибыл изгнать коварных советников, окружающих короля. Мэр городка Рай, получив такое послание, из осторожности направил людей к мэру соседнего Винчелси узнать, согласится ли он. Судя по всему, тот внял просьбам Уорика, ведь оба мэра пошли со своими отрядами на помощь йоркистам. Архиепископ Буршье, который до сих пор играл роль посредника между враждующими сторонами, уже не в силах был терпеть дурное правление королевы и теперь призывал жителей Кента собраться под знаменами Уорика, и они стали стекаться к нему, весьма и весьма многочисленные.

В тот день йоркистские лорды двинулись на Кентербери. Совет назначил троих горожан возглавить оборону Кентербери от захватчиков, но жители города испытывали безусловные симпатии к йоркистам, и на рассвете 27-го уполномоченные встретились с йоркистскими лордами у церкви Святого Мартина, за городскими стенами, и согласились передать им ключи от города. Потом Кентербери радостно распахнул перед захватчиками ворота и оказал им теплый прием.

Вознеся молитвы у раки святого Фомы Беккета и получив благословение архиепископа Кентерберийского, согласившегося поехать с ними, Уорик, Солсбери и Марч двинулись дальше на Лондон через Рочестер и Дартфорд, по дороге вербуя солдат. В их свите находился и папский легат Франческо деи Коппини, епископ Терни. Прошлой весной Коппини был послан в Англию папой Пием II с целью примирить враждующие партии и «успокоить простой народ», чтобы потом Англия предоставила ему солдат для нового крестового похода против турок. Когда Коппини предложил выступить посредником между группировками Ланкастеров и Йорков, королева не проявила особого интереса, догадавшись, что Коппини сочувствует йоркистам. Все так и было, но лишь потому, что Ланкастеры пренебрежительно отвергли его помощь. Легат страстно жаждал получить кардинальскую шапку, и, если бы его миссия удалась, он мог бы удостоиться желанного сана. Если бы он помог йоркистам прийти к власти, то они могли бы вознаградить его, поддержав крестовый поход. Коппини имел при себе «папские буллы, которыми папа отлучал от церкви Уилтшира, Шрусбери, Бомонта и всех остальных, выступивших против герцога [Йоркского]». Открытая поддержка, оказанная Коппини йоркистам, заставила нескольких английских епископов переменить свои взгляды, поскольку они решили, что должны руководствоваться мнением папы.

Весть о вторжении достигла Лондона, и мэр, олдермены и Совет лондонского Сити собрались обсудить план действий. В конце концов они послали гонца предупредить йоркистских лордов, что их не пропустят в столицу. Однако у Уорика было в Лондоне много сторонников; купцы, пострадавшие от предоставления правительственных концессий иностранным торговцам, особенно стремились содействовать его планам, и, поддавшись их убеждениям, лорд-мэр отозвал свой приказ. Возможно, он изменил свою позицию, вспомнив, что в городе или совсем рядом пребывают несколько лордов: Буршье, Бергевенни, Клинтон, Сэй и Скруп – и готовятся примкнуть к Уорику. В конце июня йоркистских лордов оповестили, что они могут войти в город, если их солдаты будут вести себя достойно.

Когда йоркистская армия приблизилась к Лондону, видные сторонники Ланкастеров, остававшиеся в городе: лорды Хангерфорд, де Весси, Лавелл, де ла Вейр, граф Кендал и герцогиня Эксетерская, – укрылись в лондонском Тауэре, находившемся под командованием лорда Скейлса, ветерана французских войн, который не одобрял решение городских властей впустить в город йоркистов.

2 июля городские ворота широко распахнулись, и йоркистские лорды вступили в Лондон во главе огромного вооруженного отряда. Численность его оценивается по-разному, от двадцати до шестидесяти тысяч; в действительности же, если опираться на свидетельства Уитхэмстеда и лондонских хронистов, войско йоркистов, скорее всего, составляло 40 тысяч солдат, и по крайней мере пятьсот из них были верховые. Когда армия йоркистов начала переходить Темзу по Лондонскому мосту, толпы жителей столицы хлынули им навстречу с радостными приветствиями, а двоих человек затоптали. Лорд Скейлс, затворившийся в Тауэре, принялся палить из пушек и еще несколько дней обстреливал оттуда город, раня и обжигая мирных жителей, но не причиняя никакого вреда врагу.

Первое, что приказали сделать йоркистские графы, – это снять с кольев гниющие головы своих сторонников, выставленные на всеобщее обозрение на Лондонском мосту. 3 июля графы-йоркисты обратились к духовенству Кентерберийской епархии в соборе Святого Павла, всячески живописуя дурное правление королевы и повествуя о «причинах, по которым они явились сюда, а именно о том, как они были силой изгнаны с глаз короля долой и оттого не смогли оправдаться в возводимых на них обвинениях». Они принесли клятву на Кентерберийском кресте, что никогда никак не злоумышляли против короля Генриха и его власти, объявив, что хотят только лично изложить свое дело и доказать свою невиновность; они провозгласили, что готовы умереть за свои убеждения. Однако Коппини в письме к Пию II отметил, что, сколь бы сурово ни наставляла их святая церковь и сколько бы ни тщился он сам как посредник-миротворец удержать их от кровопролития, Уорик, Солсбери и Марч, по-видимому, приготовились для достижения своих целей скорее взяться за оружие и прибегнуть к силе, нежели вступить в мирные переговоры.

4-го числа Коппини сам обратился к духовенству Кентерберийской епархии, зачитав вслух письмо папы Генриху VI, в котором тот излагал дело Йорка и выступал в его защиту. Письмо затем было вручено королю вместе с посланием от легата, повелевающим Генриху под страхом вечного проклятия принять требования йоркистов.

Йоркистские лорды на сей раз преисполнились решимости подчинить себе короля и навсегда изгнать придворную партию. 5-го числа лорд Фоконберг вышел из Лондона во главе десятитысячного войска и двинулся на север. Сторонники Ланкастеров все еще предполагали, что Йорк вторгнется в Англию из Ирландии, и потому не хотели идти на юг защищать Лондон, опасаясь, что Йорк поднимет восстание у них в тылу, в Уэльсе и на севере. Уорик и Марч вскоре последовали за Фоконбергом, оставив Солсбери, Кобема, Уэнлока и двухтысячный отряд в Лондоне осаждать Тауэр и удерживать столицу. Их сопровождал архиепископ Кентерберийский, а также епископы Или, Эксетера, Рочестера, Линкольна и Солсбери, папский легат Коппини и настоятель аббатства Святого Иоанна в Кларкенуэлле. Сначала они двинулись в Сент-Олбанс, а оттуда в Данстейбл. Сырая погода сделала дороги буквально непроходимыми, но все же к ним присоединялись все новые и новые сторонники.

Королевские командиры убеждали Генриха укрыться на острове Или, в почти недоступном в ту пору Болотном Крае, однако йоркисты каким-то образом проведали об этом плане и перебросили свое войско в Уэйр, готовясь перехватить королевскую армию, прежде чем она успеет от них ускользнуть. В Болотном Крае сторонники Йорка не обнаружили ни следа Ланкастеров: оказалось, что Генрих не послушал совета своих капитанов и остался в Ковентри, где королева уже собрала большое войско, и теперь намеревался выступить на Нортгемптон. Прощаясь с женой и сыном, он поцеловал принца и наказал Маргарите, ради ее же безопасности, присоединиться к нему только в том случае, если ей передадут от него некий тайный предмет, известный только им двоим. Когда войско выдвинулось из Ковентри, Маргарита вместе с принцем поскакала в замок Экклсхолл ожидать исхода событий.

Королевское войско стало лагерем на лугу под стенами Нортгемптона, между деревней Хардингстоун и аббатством Делапре. Здесь солдаты Генриха окопались, вырыв глубокие траншеи вокруг всего лагеря, установили оборонительный частокол из заостренных кольев и перегородили своими пушками дорогу, ведущую из Лондона. Затем командиры выстроили своих людей в боевой порядок. Они заняли уязвимую стратегическую позицию, потому что через соседнюю реку Нен, разлившуюся в ту пору из-за непрерывных, сильных, продолжавшихся двое суток дождей, нельзя было переправиться вброд, а значит, спастись бегством в случае полного разгрома.

Главнокомандующий королевской армией Бэкингем, вероятно, стремился как можно скорее вступить в хоть какой-то бой и как можно скорее его завершить, чтобы побыстрее двинуться на Лондон, вызволить из Тауэра лорда Скейлса и освободить столицу от йоркистов. К тому же перед ним стояла первоочередная задача – разбить Уорика и Марча, прежде чем они успеют соединиться с Йорком и Солсбери. Впрочем, Бэкингем недооценивал военные таланты Уорика и неопытного Марча.

Ко вторнику, 10 июля, войско Уорика прибыло в Нортгемптон. Теперь он изо всех сил тщился избежать сражения с королем и потому послал к Генриху епископа Солсбери и Коппини, прося его выслушать жалобы йоркистов. Генрих отказался, хотя архиепископ Буршье также умолял его преклонить слух свой к сторонникам Йорка, а Бэкингем обвинил епископов в лицемерии и, не обинуясь, посоветовал королю не обращать на них внимания. По его мнению, королевское войско заняло сейчас неприступную позицию и королю ни к чему было потворствовать изменникам. Теперь битва сделалась неизбежной.

Около полудня дождь пошел снова, быстро превратив ланкастерский лагерь в настоящее болото. Отнюдь не занявшее неприступную позицию, королевское войско, насчитывавшее, вероятно, 20 тысяч человек, было вдвое меньше армии Уорика, а некоторые подкрепления, которых ожидали Ланкастеры, опоздали и не успели поучаствовать в битве. Уорик командовал центром йоркистского войска, Марч, высоко поднявший стяг своего отца, возглавлял авангард при умелой поддержке лорда Скрупа, а Фоконберг отвечал за арьергард. Впервые йоркистам удалось собрать под свои знамена значительное число вельмож: Буршье, Бергевенни, Одли, Сэй и, возможно, Клинтон и Стэнли явились на поле брани, а большинство пехотинцев происходили из графств Кент, Сассекс и Эссекс.

Королевским авангардом командовал лорд Грей де Рутин, богатый местный землевладелец, который снискал монаршую благосклонность в собранном в Ковентри парламенте и не мешкая прискакал во главе своих приближенных, откликаясь на королевский призыв к оружию. Впрочем, еще до начала битвы Марч получил от лорда Грея тайное послание, в котором тот предлагал перейти в стан йоркистов и сражаться за них, если они поддержат его в земельном споре с лордом Фэнхоупом. Кроме того, Уорик, возможно, соблазнил Грея другими посулами, например обещанием в будущем высокого поста в йоркистском правительстве, ибо он действительно стал в 1463 году лордом – верховным казначеем Англии.

В два часа дня на глазах у Коппини и архиепископа Кентерберийского Уорик приказал своим трубачам играть сигнал к атаке, и войска стали наступать друг на друга, причем три йоркистских подразделения одновременно атаковали королевские баррикады с разных сторон. Уорик приказал своим людям не брать в плен, а убивать вельмож, но пощадить короля и рядовых солдат, особенно облаченных в сюрко с изображением черного суковатого посоха, эмблемы лорда Грея.

Наступление Марча по болотам вдоль реки Нен было встречено смертоносными залпами размещенных в центре ланкастерских лучников, от которых его отряд понес тяжелые потери. Несмотря на град стрел, люди Марча и дальше с трудом пробирались по густой, вязкой грязи к королевским траншеям; погодные условия были столь отвратительны, что пушки Бэкингема вскоре погрузились в воду и оказались бесполезны, а многие королевские кавалеристы были вынуждены оставить коней и сражаться в пешем строю.

Когда йоркисты приблизились к королевским полевым укреплениям, лорд Грей дал сигнал, и его люди стали прорываться сквозь баррикады, чтобы присоединиться к ним и помочь им пробраться через частокол, тем самым успешно позволив им преодолеть ланкастерский заслон. Это предвещало конец битвы, которая продлилась всего полчаса и обошлась почти без рукопашных схваток. Поняв, что потерпели поражение, многие ланкастерские солдаты запаниковали и бросились в разлившуюся реку Нен, отчаянно пытаясь переплыть на другой берег; выбрались на него лишь немногие. «Хроника Грегори» содержит повесть о сэре Уильяме Люси, жившем неподалеку от поля брани и услышавшем беспорядочный артиллерийский огонь. Он тотчас же бросился на помощь королю, однако, достигнув берегов реки, стал свидетелем полного разгрома Ланкастеров. Сэру Уильяму не посчастливилось: его появление заметил Джон Стаффорд, родственник Бэкингема. Джон состоял в незаконной связи с женой Люси и теперь, в хаосе и замешательстве, воспользовался случаем и убил своего соперника, совершив злодеяние, весьма типичное для беззакония и своекорыстия той поры.

Нортгемптонская битва завершилась впечатляющей победой йоркистов благодаря, как тогда считалось, воинскому искусству «простых жителей Кента, верных своей присяге», но также в значительной мере благодаря предательству лорда Грея. На поле битвы осталось триста-четыреста убитых, причем Ланкастеры понесли самые тяжелые потери. Среди них оказался Бэкингем, один из столпов ланкастерской партии. Его сын ушел из жизни прежде него, и вторым герцогом Бэкингемом сделался его внук, семилетний Генри Стаффорд. Погиб также Джон, виконт Бомонт, лорд – верховный констебль Англии, бывший управляющий двором королевы и один из наиболее преданных ее сторонников, а вместе с ним и граф Шрусбери и лорд Эгремонт, которого кентские солдаты Уорика зарубили возле королевского шатра. Многие ланкастерские воины утонули в реке Нен возле Сэндифорд-Милл. Погибших похоронили поблизости, в аббатстве Делапре, сохранившемся до сих пор, хотя многие его строения были возведены в более поздние периоды. Йоркисты понесли лишь незначительные потери. Сегодня от поля битвы осталось мало, а место, где она разыгралась, занимают корпуса косметической компании «Эйвон».

Под конец боя йоркистский лучник Генри Маунтфорт пленил короля и заключил его под стражу в своем шатре. Когда стало ясно, что они выиграли, Уорик, Марч и Фоконберг обнаружили его там в одиночестве, «и вид у него был такой, словно с самого рождения ему предопределено судьбою испытывать одни невзгоды, страдания и несчастья». Трое лордов преклонили перед ним колени и стали молить о прощении за то, что выступили против него с оружием в руках, всячески подчеркивая при этом, что единственной целью их было установление справедливого и прочного правления, и заверяя его в своей непреходящей верности. Затем Марч, который еще не принес присягу на верность своему сюзерену, опустился на колени и торжественно обещал верой и правдой служить королю. Впрочем, несмотря на все свое подобострастие, йоркистские лорды теперь взяли короля в плен. В тот же день, позднее, они отвезли его в составе процессии в аббатство Делапре, а оттуда в Нортгемптон. Тем временем Уилтшир и многие другие видные сторонники Ланкастеров скрылись.

Королева Маргарита провела несколько дней в замке Экклсхолл, в тревоге ожидая вестей. Когда же они пришли, Маргариту сразило горе: битва была проиграна, многие ее приверженцы погибли или бежали, а король попал в руки йоркистов, которые отныне подчиняли себе не только монарха, но и правительство и административные департаменты государства. Впрочем, пока королева и ее сын находились на свободе, йоркистам рано было успокаиваться.

Несколько ланкастерских пленников, захваченных на поле битвы, в том числе лорды Хангерфорд и Лавелл, ускользнули из неволи, но другие, включая лорда де ла Вейра и графа Кендала, перешли в стан йоркистов. Маргарита решила, что разумнее будет покинуть Экклсхолл, и вместе с сыном и несколькими слугами бежала через Чешир в Уэльс. Возле замка Мэлпас один из ее слуг, Джон Кледжер, ограбил ее, похитив ее сокровища и драгоценности, и даже угрожал убить ее и принца, после чего часть свиты покинула ее. Впрочем, пока Кледжер обыскивал ее переметные сумы, королева и ее сын сумели бежать с помощью оставшихся служителей и мужественного четырнадцатилетнего мальчика, Джона Кума из Эннсбери; сидя позади своего спасителя верхом на одной лошади, королева и принц приехали к Джасперу Тюдору в замок Харлех. Здесь ее встретил теплый прием, Джаспер Тюдор осыпал ее дарами. Деверь «весьма утешил» ее, «когда она особенно в этом нуждалась», хотя он и отдавал себе отчет в том, что не сможет приютить ее надолго.

Джаспер контролировал принадлежащий Йорку замок Денби и предложил королеве перебраться туда. Как гласит «Хроника Грегори», она покинула Харлех тайно, «ибо не осмеливалась останавливаться нигде, разве что скрытно», поскольку «ей присылали поддельные предметы, якобы от ее грозного лорда и повелителя короля, но на самом деле от обманщиков, ибо те, кто привозил ей эти монаршие знаки, были сторонниками короля и предупреждали, чтобы она не верила в подлинность оных знаков, потому что лорды изо всех сил стремились вернуть ее в Лондон, зная, что на самом деле страной управляет она сама, ведь она была мудрее короля».

Распустив слух, будто она отправилась во Францию набирать войска, Маргарита поехала в Денби, где к ней вскоре присоединились Эксетер и другие видные сторонники Ланкастеров. По их указанию она теперь написала Сомерсету, Девону и другим своим приверженцам, прося их набрать армию на севере и ожидать ее в Халле (Гуле). 9 августа Пембрук, наряду с другими роялистскими комендантами йоркистских замков в Уэльсе, получил от йоркистского совета приказ сдать Денби йоркистскому уполномоченному Эдварду Буршье. Он отказался и продолжил вербовать валлийцев в войско королевы и принца Уэльского, «надежды Британских островов», и Йорк так и не вернул себе верховной власти над Уэльсом.

Тем временем в Лондоне Солсбери, Кобем и городское ополчение осадило лорда Скейлса в Тауэре, разместив на противоположном берегу Темзы бомбарды и «другие мощные орудия» и «обстреляв стены, так что они в разных местах покрылись трещинами». 16 июля король в сопровождении йоркистских графов вступил в город с большой свитой и остановился в епископском дворце, а лондонцы «возблагодарили Всемогущего Господа и вознесли хвалу Ему» за йоркистскую победу. Спустя почти три недели Скейлс приготовился сдаться. У него заканчивались съестные припасы, и он оставил всякую надежду получить подкрепления; кроме того, он уступил мольбам охваченных паникой благородных леди, которые нашли приют в Тауэре. В ночь после сдачи крепости Скейлс попытался бежать на лодке и укрыться в Вестминстерском аббатстве, однако лондонские лодочники окружили его судно, вытащили его и жестоко убили, бросив его окровавленный труп, «нагой, словно червь», на ступени монастыря Сент-Мэри-Овери (Святой Марии Заречной) в Саутварке.

Королева Маргарита к этому времени покинула Денби и отправилась морем из Уэльса вдоль побережья в Берик, намереваясь искать убежища в Шотландии, где король Яков II, мать которого происходила из семейства Бофорт, симпатизировал Ланкастерам. Шотландская королева Мария Гелдернская, оповещенная о прибытии Маргариты, отрядила посланника, Дункана Дандаса, сопроводить ее в Дамфрис, где ее и ее сына ожидал теплый прием. Затем они остановились в аббатстве Линклуден, там их как гостей королевы окружили всевозможной роскошью и пышностью.

Впрочем, именно в ту пору Шотландия облачилась в траур по безвременно погибшему королю, убитому при взрыве артиллерийского орудия во время успешной осады Роксбурга, где затворились сторонники йоркистов. Регенты не встретили прибывшую из Уэльса Маргариту, так как съехались в ту пору в Эдинбург на погребение покойного короля и коронацию Якова III. Однако дружеские отношения с домом Ланкастеров и после смерти Якова II будут поддерживать его вдова и епископ Сент-Эндрюса, возглавившие недавно учрежденный регентский совет.

Из Линклудена Маргарита написала Марии Гелдернской, умоляя дать ей убежище и поддержать в борьбе с врагами. Мария откликнулась сочувственно и вскоре приехала в Линклуден вместе с маленьким королем утешить Маргариту и уверить ее, что вскоре предоставит ей помощь. Королевы пробыли в аббатстве двенадцать дней, обсуждая, как именно эта помощь должна выглядеть. Наконец Мария согласилась дать ей солдат и ссудить деньгами на кампанию против йоркистов при условии, что Маргарита уступит шотландцам город Берик. Не представляя себе, с каким ужасом подданные ее супруга воспримут передачу врагам одного из наиболее ожесточенно оспариваемых приграничных городов, Маргарита с готовностью, почти небрежно сказала «да». Тогда Мария приказала графам Дугласу и Энгусу собрать своих приближенных и сопроводить Маргариту назад в Англию. Королеву отличало такое мужество, что оба этих закаленных в битвах полководца прониклись к ней почтением; к тому же они с удовлетворением услышали, что Маргарита обещает им богатую и легкую добычу на процветающем юге Англии, если они дадут слово не разорять и не разграблять земли к северу от реки Трент.

Пока завершались эти приготовления к войне, Мария предложила Маргарите пожить в Шотландии и останавливаться в Фолклендском дворце и других королевских резиденциях; здесь Маргарита могла пользоваться гостеприимством шотландцев в преддверии вторжения в Англию.

Йорк в прошлом неоднократно предпринимал безуспешные попытки взять на себя роль главного советника короля, на которую, как ему казалось, он имел право в силу своего происхождения и статуса первого вельможи королевства. Теперь, после победоносного йоркистского вторжения, он вспомнил о том, насколько кратковременны оказались его прежние триумфы, и уверился, что единственный способ установить прочное правление и утвердить собственную власть – это настоять на своем праве на престол, возродив таким образом давно забытое притязание Мортимеров.

К 1460 году англичане, много лет страдавшие от дурного правления Генриха VI, неспособного нести бремя власти, стали подвергать сомнению право Ланкастеров на трон и серьезно воспринимать притязания на престол Мортимеров, воплощенные в фигуре Йорка. Сложному вопросу династического права предстояло превратиться в предмет публичной дискуссии и тему для обсуждений и размышлений. В составленном с йоркистских позиций родословии, подготовленном с целью пропаганды и хранящемся ныне в Британской библиотеке, изображен Генрих IV, рассекающий мечом линию наследников Ричарда II, а показанный тут же некий ветхозаветный пророк предрекает, что на потомков Генриха обрушится отмщение. Подобные семена пропаганды в 1460 году упали на плодородную почву.

Йорк происходил от второго сына Эдуарда III через двух женщин, Филиппу Кларенс и Анну Мортимер, а это делало его наследником Эдуарда по закону. Генрих VI, происходивший по мужской линии от четвертого сына Эдуарда, был наследником по праву сильного пола. В наши дни вопрос о законности права на престол, несомненно, решился бы в пользу Йорка. Если бы, например, у нынешнего принца Уэльского была единственная дочь, а у его брата принца Эндрю – сын, то потомки дочери принца Чарльза унаследовали бы трон как потомки старшего сына королевы. В XV веке закон первородства не был строго, однозначно сформулирован. Лорд – главный судья Фортескью нарисовал гипотетический случай: «Предположим, что у короля есть дочь и есть брат; у дочери есть сын. Король умирает, не оставив сына. Кто унаследует королевство: дочь короля, ее сын или брат короля?» Фортескью сделал вывод, что на трон должен взойти брат короля, так как женщина ниже мужчины и обязана ему подчиняться. Он объявил, что женщине не пристало править или передавать свое притязание на престол потомкам. Адам превосходил Еву, ибо сумел научить ее таким нравственным добродетелям, как осторожность, смелость и умеренность, и мужчина для женщины – все равно что душа для тела. Впрочем, когда речь зашла о вопросе о том, кто должен возложить на себя корону Англии, Фортескью перестраховался и предложил передать этот вопрос на рассмотрение папы римского.

Йорка не интересовали тонкости законодательства. Ему уже надоело ждать. Его нерадивый и слабый кузен должен освободить место человеку, не только преисполнившемуся решимости восстановить достойное правление и избавить королевство от продажных советников, но и способному это сделать, то есть Ричарду Плантагенету.

Впрочем, Йорк, который не учел то обстоятельство, что до сих пор лишь немногие лорды на деле поддержали его даже в стремлении провести реформы, и сейчас не попытался обсудить свои планы ни с кем из своих последователей или союзников, а также не постарался заручиться достаточным содействием и помощью, необходимой для осуществления его замыслов. Он полагал, что, для того чтобы возложить на себя корону, ему довольно одного лишь законного права.

8 сентября 1460 года Йорк вернулся из Ирландии и высадился в Северном Уэльсе, возле Честера. Отсюда он двинулся на юг, к Ладлоу, а уже оттуда в Херефорд. После битвы при Нортгемптоне его герцогиню освободили из-под домашнего ареста в замке Бейнардс, где она пребывала с младшими детьми в ожидании возвращения супруга. Едва ступив на берег, Йорк послал Сесили письмо, прося ее как можно быстрее прибыть к нему в Херефорд, что она и сделала, отправившись в путь в паланкине с занавесями синего бархата, который влекли четыре пары чистокровных коней.

Йорк рассчитал все точно, приурочив свое возвращение в Лондон к сессии парламента, намеченной на начало октября. Он не пытался скрыть тот факт, что прибыл утвердить свое право на престол, и двинулся в столицу со всей возможной пышностью и торжественностью, словно уже был королем. В Абингдоне он призвал трубачей и повелел выдать им знамена с изображением английского королевского герба без бризур, дополнительных знаков младшей геральдической линии, то есть герба сюзерена. И так он вступил в Лондон.

Тем временем Сомерсет наконец оставил попытки отвоевать Кале у гарнизона Уорика и незадолго до описываемых событий был вынужден сдать замок Гин солдатам графа. В конце сентября он тоже возвратился в Англию и обосновался в замке Корф в Дорсете.

7 октября парламент собрался в Вестминстер-Холле. Король присутствовал на церемонии открытия, но затем удалился в дворцовые апартаменты королевы. На этой сессии парламента лорд Буршье был назначен лордом – верховным казначеем Англии, а брат Уорика, Джордж Невилл, епископ Эксетерский, – вознагражден постом канцлера за оказанную недавно йоркистам поддержку. В то время ему, хитроумному, высокообразованному и беспринципному, исполнилось двадцать семь лет, и епископские обязанности ему совершенно не подходили, так как он любил роскошь и политические интриги. Он оказывал щедрое покровительство ученым, переписывался со знаменитыми литераторами из других европейских стран и собрал впечатляющую коллекцию редких манускриптов. Шатлен описывает его как «человека величественного и красноречивого».

10-го числа Йорк въехал в Лондон во главе большой свиты, причем перед ним шествовали его трубачи с распущенными знаменами и меченосец с воздетым церемониальным мечом, и это зрелище чрезвычайно удивило всех, кто сделался его свидетелем. От прежней сдержанности и осторожности Йорка не осталось и следа. Его надменная и исполненная достоинства манера словно бы провозглашала всем, каковы его истинные намерения, и многие заметили, что отныне он вел себя «как пристало скорее королю, нежели герцогу». Аббат Уитхэмстед обвинил его во грехе гордыни.

Именно так он вступил в Вестминстер-Холл, где заседал парламент. Спешившись у дверей, по-прежнему сопровождаемый меченосцем, он медленно прошествовал сквозь собравшуюся толпу к возвышению в дальнем конце зала, на котором стоял пустой трон под церемониальным балдахином. Затем, поклонившись членам палаты лордов, он уверенно возложил длань на трон, символически обозначив свои притязания на власть. Пока он чередой этих жестов объявлял о своих целях, члены палаты лордов и палаты общин в равной мере «сбежались смотреть», потрясенные. Затем Йорк обернулся к ним, ожидая услышать приветственные крики. Вместо этого он был встречен неловким молчанием.

В замешательстве он отошел от трона, явно разгневанный. Тем не менее он бесстрашно провозгласил, что, «бросая вызов всем своим противникам, заявляет о своем праве на королевство Англия как наследник Ричарда II и настаивает на немедленной своей коронации в ближайший День Всех Святых, 1 ноября». Архиепископ Кентерберийский осторожно предложил Йорку получить аудиенцию у короля, чтобы обсудить свои притязания, но это только привело герцога в ярость. «Я не знаю в королевстве никого, кто мог бы уронить свое достоинство, придя ко мне, включая даже самого короля», – произнес он.

Тем не менее он вышел из зала и направился в королевские апартаменты, где монарх, заслышав шум, удалился во внутренний покой. Йорк решил во что бы то ни стало увидеться с ним и, дойдя до дверей королевского покоя, отшвырнул стражу и ворвался внутрь. Генрих встретил его спокойно, однако стал настаивать на том, что по праву занимает трон своих предков.

У большинства аристократов удивительный поступок Йорка вызвал страх, неуверенность и глубокую тревогу. Как могли они поддержать его притязания на престол, если все они в прошлом присягнули на верность Генриху VI? Тот факт, что Генрих внушал такую преданность спустя десятилетия дурного правления, – свидетельство мистического ореола, окружавшего монархию в ту пору и, возможно, составлявшего самый любопытный аспект войн Алой и Белой розы, а также уважения и почтения, которые испытывали подданные к его личным добродетелям. Столь же знаменательно то обстоятельство, что Генрих не сумел извлечь для себя никакой пользы из этой поддержки. В свое время могущественные вельможи ничтоже сумняшеся низложили Ричарда II, но тирания Ричарда угрожала их ревниво оберегаемым привилегиям. В царствование же Генриха VI многие вельможи процветали.

Даже Уорика и Солсбери потрясло и разгневало поведение Йорка. Они поддерживали его в стремлении провести реформы и в попытках добиться для себя власти, но на сей раз они почувствовали, что он зашел слишком далеко и даже не обсудил предварительно свои намерения с ними. К тому же они полагали, что не могут оказать ему содействие в осуществлении его притязаний на трон, ведь, как и большинство вельмож, они не видели причин свергать Генриха VI, признанного и помазанного на царство монарха, пребывавшего на престоле вот уже тридцать восемь лет.

Уорик и его брат Томас Невилл, не теряя времени, отправились в апартаменты Йорка в Вестминстере упрекать и вразумлять его. Покой заполняли вооруженные ратники, и Уорик увидел Йорка в дальнем конце комнаты; он сидел, облокотясь на поставец. Уорик был в ярости и «без обиняков» сказал Йорку об этом, присовокупив, «почему именно». Тут вошел юный Рэтленд и, увидев, что граф осыпает его отца обвинениями, сказал: «Достойный сэр, не гневайтесь, ибо вам ведомо, что это нам принадлежит право на корону Англии и что мой милорд батюшка должен получить ее».

Марч, тоже присутствовавший при этой сцене, понял, что Уорик отнюдь не настроен терпеть такие речи, и осознал, что столь могущественного союзника нельзя оскорблять. «Братец, – произнес он, – не досаждай никому, ибо все сложится ко благу». Уорик, сдержав свой гнев, отвернулся от Йорка и Рэтленда и подчеркнуто стал обращаться к одному Марчу.

Хотя вельможи быстро дали Йорку понять, что они не изменят клятвам верности, которые принесли Генриху VI, он был намерен добиваться своей цели. 16 октября, восседая на троне в Вестминстер-Холле, он официально предъявил права на английскую корону, а затем вручил членам палаты лордов в парламенте родословие, демонстрирующее его происхождение от Генриха III. Члены палаты лордов не выказали особого одобрения и спросили его, почему же он не заявил о своих притязаниях прежде. На это он отвечал: «Хотя можно некоторое время не востребовать свое право и не заявлять о нем, оно оттого не исчезнет и не умалится»[31].

На следующий день члены палаты лордов почтительно стали вопрошать короля, что думает он об этом деле, и он повелел им составить список возражений против притязаний Йорка. Члены палаты лордов изложили дело судьям, барристерам высшего ранга и королевским атторнеям, но ни один из них совершенно не хотел высказываться по поводу того, законны притязания Йорка или нет, отговариваясь тем, что дело это вне их компетенции и что лишь королю и Йорку уместно решать его между собою. Более того, дело это касается сфер столь возвышенных, что находится над законом и превосходит их ученость, и потому они переадресуют его высшей законодательной власти – палате лордов парламента.

Засим воспоследовало бурное обсуждение, сопровождавшееся тщательным и придирчивым рассмотрением пожелтевших родословий, статутов и прецедентов. Члены палаты лордов предупредили Йорка, что решить этот спор быстро и легко они не могут, причем камнем преткновения оказались их вассальные клятвы верности Генриху VI, а также еще одна, которой они обязались признать своим будущим монархом принца Эдварда. Они указали, что Йорк тоже принес эти клятвы, и отослали его к «великим и знаменательным парламентским актам, недвусмысленно и обоснованно возражающим против [его] притязаний на трон». Они полагали, что эти акты признают право на престол Генриха и что именно они выносят окончательный вердикт по спорному вопросу.

Йорк отвечал, что клятвы, принесенные пэрами Генриху VI, не имеют силы, поскольку смысл и назначение любой присяги заключается в утверждении истины, а истина в том, что законный король – он, а не Генрих, и потому члены палаты лордов должны помочь ему вернуть то, что принадлежит ему по праву. По его словам, наследование подчиняется закону Господню, а он – превыше всех законов людских.

Томас Торп, спикер палаты общин, впоследствии весьма едко и язвительно отозвался в парламенте о притязаниях Йорка. Однако, хотя Йорк и не был пока королем, он все же обладал значительной властью, и Торп вскоре оказался в лондонской тюрьме Флит, обвиненный Йорком в незаконном нарушении границ своих владений и воровстве. В этих злодеяниях его признали виновным и приговорили к штрафу, вызвав протесты в палате общин. Но возмущалась она тщетно, и членам ее не оставалось ничего иного, кроме как избрать другого спикера.

Наконец палата лордов неохотно заключила, что Йорк имеет более обоснованные права на корону, чем Генрих VI, однако большинством всего в пять голосов она вынесла решение, что на этой стадии смена династии немыслима. Члены палаты лордов вынуждены были теперь пойти на компромисс, не потому, что Йорк по сравнению с Генрихом обладал неоспоримым правом, но потому, что отдавали себе отчет в неутешительном обстоятельстве: если они заупрямятся, он заставит их признать свои права.

31 октября было объявлено, что король и Йорк примирились, а на следующий день в соборе Святого Павла «король явился в короне и возглавлял процессию герцогов, графов и лордов в знак достигнутого согласия». Парламент теперь принял решение, что король Генрих «будет править в Англии столько, сколько лет жизни будет ему отпущено». Принц Эдвард будет лишен наследства, а прямым наследником Генриха объявлен Йорк, которому надлежит взойти на трон после смерти Генриха. Это был не лучший компромисс, на достижение которого рассчитывал Йорк, и в половинчатом решении отразилась неприязнь к нему палаты лордов, ведь Йорк, в конце концов, был на десять лет старше короля и, если предположить естественный ход событий, должен был скончаться раньше Генриха.

24 октября был принят «Акт о престолонаследии», более известный как «Акт о согласии»: он закреплял за новым порядком престолонаследия статус закона. Спустя четыре дня Генрих VI под давлением немногих вельмож, присутствовавших в парламенте, – остальные сочли более разумным не прийти на заседание – принял его условия, и акт сделался законом. Король тотчас же отправил послание королеве, повелевая ей привезти принца в Лондон и предупреждая, что если она ослушается, то будет объявлена мятежницей.

Теперь, когда остро стал вопрос о династической преемственности, войны роз поменяли свой ход. Они были уже не борьбой за верховную власть между Йорком и партией королевы, но превратились отныне в соперничество за самый престол, а реформы правительства как цель отошли на второй план. Выход из-под контроля династических распрей возымеет далеко идущие последствия для престолонаследия на ближайшие четверть века и даже более, ослабив представление о законном титуле монарха и воспламенив честолюбие тех, кто отличался великим могуществом при сомнительном праве. Кроме того, отныне исход любой битвы рассматривался как знак благоволения Господня притязанию того или иного победителя.

В конце октября парламент отменил билль об объявлении вне закона и лишении прав Йорка и его сторонников и вернул им титулы, земли и имущество. 8 ноября Йорк был объявлен престолонаследником и протектором Англии. Все лорды, духовные и светские, присягнули ему как наследнику короля, а он, в свою очередь, присягнул на верность Генриху и лордам, объявив, что также будет соблюдать все соглашения и договоры, заключенные ранее.

Отныне Йорк правил Англией от имени короля. Он вполне мог решить, что теперь он неуязвим, однако ему снова предстояло убедиться, что он ошибался.

«Акт о согласии» вызвал яростную политическую бурю. Королева двинулась на юг со своими шотландскими рекрутами, в ряды которых по пути вливались большие отряды из Нортумберленда, Камберленда, Вестморленда и Ланкашира. Многих из числа северных лордов, которые присоединились к ее войску, мало интересовали животрепещущие политические вопросы, решавшие судьбу страны, они были движимы скорее своекорыстием и желанием пограбить процветающий юг, предмет их давней зависти. Тем временем Сомерсет и Девон шли маршем на Йорк, с юго-запада через Бат и Ковентри, с большим отрядом джентльменов, рыцарей и солдат. Потом Маргарита узнала, что к ней на помощь спешат лорды Клиффорд, Рос, Грейстоук, Невилл и Лэтимер.

Получив в Халле (Гуле) весть о том, что парламент лишил престола ее сына, Маргарита пришла в ярость и немедленно расширила масштабы своей призывной кампании, набрав пятнадцатитысячное войско в замке Понтефракт и поставив во главе своих солдат Сомерсета, Нортумберленда и Девона. К тому времени, как ее армия достигла Йорка, в этой армии насчитывалось уже 20 тысяч человек. Тот факт, что королеве удалось собрать столь впечатляющее войско в самом конце года, когда сезон военных действий уже давно завершился, свидетельствует о ее энергии и упорстве, а также о непреклонной решимости отстаивать интересы своего сына. Более того, королева сумела набрать армию столь быстро и столь тайно, что Йорк далеко не сразу сообразил, что происходит.

В Йорке Маргарита заявила официальный протест против «Акта о согласии» и бросила герцогу Йоркскому вызов, предлагая разрешить вопрос о престолонаследии на поле брани. Затем она созвала военный совет и сообщила лордам о своем намерении пойти на Лондон и освободить короля из вражеского плена. Лорды, не поддержавшие «Акт о согласии», разделяли ее гнев, и многие стекались к ней, чтобы взяться за оружие, став на защиту ее интересов.

В конце ноября ланкастерское войско двинулось из Йорка на юг. Когда оно проходило по Йоркширу, королева с большим удовольствием позволила своим солдатам разграбить дома арендаторов Йорка и Солсбери. Кроме того, они разорили принадлежащий Йорку замок Сэндел, причем суеверные не без страха заметили, что в этом году в замковом парке не свила гнездо ни одна цапля.

Узнав о действиях Маргариты, Йорк немедля организовал новую пропагандистскую кампанию, рассчитанную на то, чтобы вызвать у южан страх перед варварскими северными ордами королевы, а также начал приготовления к маршу на север с целью устранить эту новую угрозу. Королева и принц написали совету лондонского Сити, требуя денежной и военной помощи, однако их послания были проигнорированы. Йорку же, напротив, выделили ссуду в размере пятисот марок для финансирования военного похода. Под его контролем находился также королевский оружейный арсенал Тауэра, и он повелел взять оттуда несколько пушек и отправить на север.

Йорк и Солсбери выехали из Лондона во главе пяти-шеститысячного войска 9 декабря под приветственные крики радостной толпы, выстроившейся по обеим сторонам улиц; Уорика оставили следить за порядком в столице. Они двинулись маршем на север через Ноттингем, по пути вербуя солдат. Впрочем, многие из их разведчиков, или «выглядчиков», были убиты в схватке с людьми Сомерсета в Уорксопе, и одновременно ланкастерские разведчики обнаружили, что армия Йорка значительно уступает по численности их собственной.

Йорк направлялся в свой замок Сэндел, располагавшийся в двух милях от Уэйкфилда, поскольку, по словам Уитхэмстеда, хотел провести Рождество среди своих близких, в тепле и уюте родного дома. Кроме того, он считал необходимым появиться в этих краях, так как его арендаторы пострадали от притеснений ланкастерских лордов. Возведенный во времена Эдуарда II, замок Сэндел был могучей и величественной крепостью, занимающей важное положение, хотя сегодня от него остались только осыпающиеся, открытые ветрам и непогоде руины. Прибыв туда 21-го числа, Йорк велел своим людям вырыть вокруг замка траншеи и установить в стратегически значимых местах вдоль стен пушки, тем самым, по крайней мере теоретически, заняв удачную оборонительную позицию на случай нападения Ланкастеров. В его планы входило дождаться появления Марча, двигавшегося из Шрусбери с подкреплениями, а потом вступить в бой с врагом; пока же он обосновался со своими людьми в замке и принялся праздновать Рождество.

Сомерсет и Нортумберленд хотели бы осадить Йорка в замке Сэндел и в любом случае намеревались перерезать ему все пути снабжения. Однако, не имея достаточно ресурсов для осады, они решили каким-то образом выманить Йорка из замка и заставить его вступить в битву до прихода Марча. Ланкастеры, несомненно, располагали более внушительными силами, примерно двадцатитысячным войском по сравнению с армией Йорка, насчитывавшей не более двенадцати тысяч человек, а кроме того, за Ланкастеров сражалось немалое число вельмож, включая Эксетера, Сомерсета, Девона, Нортумберленда и Клиффорда. В войске Йорка не было ни одного пэра, кроме преданного ему Солсбери. Если среди командиров королевы числились закаленные в битвах сэр Болдуин Фулфорд и сэр Джон Грей, женатый на дочери лорда Риверса Элизабет Вудвилл, то одним из пехотных отрядов Йорка командовал простой лондонский торговец тканями Джон Харроу, служивший под началом Солсбери при осаде Тауэра в июле. И хотя лорд Невилл откликнулся на призыв Йорка и прискакал в Сэндел с восемью тысячами солдат, он затем переметнулся в стан Ланкастеров. Но даже после этого Йорк недооценивал силу своих противников.

К концу декабря положение герцога делалось все более и более рискованным, хотя его командиры полагали, что, если он не покинет стен замка, бояться ему нечего. Дисциплину его люди соблюдали скверно; многим позволялось выходить из замка на поиски провизии, тем самым «во всеуслышание объявляя» врагу, что запасы продовольствия в Сэнделе заканчиваются, а его разведчики показали себя неумелыми и не смогли раскрыть планы Ланкастеров. Сэр Дэви Холл, дед хрониста эпохи Тюдоров Эдварда Холла, посоветовал Йорку не выпускать солдат за стены, «а держать в замке», на что Йорк возразил: «Неужели ты хочешь, чтобы я, из страха перед сварливой женщиной, чье единственное оружие – язык да ногти, запер свои ворота? Тогда все станут смеяться надо мною да поносить меня: мол, надо же, подумать только, раньше ни один мужчина не мог запугать его, а теперь он перед женщиной труса празднует!»

Во время рождественских празднеств Сомерсет приехал к Йорку на переговоры, и они условились, что перемирие будет продолжаться до Богоявления, то есть до 6 января; впрочем, королевские командиры не собирались его соблюдать. Три дня подряд они подсылали к Йорку глашатая, наказывая осыпать его оскорблениями, дабы тот не выдержал и перешел в наступление. Подосланный к Йорку глашатай публично насмехался над ним и «честил его презренным трусом, присмиревшим, когда на него нагнала страху женщина!». 29-го числа Ланкастеры отобрали четыреста человек, облачили их в соответствующие одеяния, выдав за йоркистские подкрепления, и послали их «на помощь» гарнизону Сэндела. Хитрость удалась.

Неизвестно, почему Йорк покинул надежные стены замка 30 декабря. В ту пору бытовало мнение, будто быстро сокращавшиеся запасы провизии заставили его выслать отряд на поиски продовольствия. Эти люди либо атаковали засевших в засаде сторонников Ланкастеров и были вынуждены сразу отступить назад в замок, либо были атакованы ими. Существует и другая теория, согласно которой отряд подкрепления во главе с Эндрю Троллопом, присоединившийся к королевскому войску накануне ночью, также подъехал к замку Сэндел под видом йоркистов, облачившись в ливреи Уорика; Йорк, заметив, как они приближаются на рассвете, или выехал им навстречу, или, поняв, что перед ним замаскированные враги, решился на вылазку за крепостные стены, перейдя в наступление.

Что бы ни случилось, центр ланкастерской армии под командованием Сомерсета теперь занял позицию возле замка и стал ждать начала битвы. Одновременно правый и левый фланги ланкастерского войска под командованием Уилтшира и Роса затаились в лесистой местности по обеим сторонам от входа в крепость Йорка. Йорк явно не представлял себе, что враг столь близко, да к тому же еще столь многочислен, и что затаился в засаде, подстерегая его и его людей. К тому же он не стал слушать советов своих командиров, по-прежнему уговаривавших его дожидаться подкреплений. Ничего не подозревая, Йорк и Солсбери во главе своих людей выехали из замка, проскакали по подъемному мосту и легким галопом пустились вниз по холму в открытые поля к югу от реки Колдер, в местность, известную под названием Уэйкфилд-Грин, Уэйкфилдский луг. Вместе с ними находился и семнадцатилетний сын Йорка, Рэтленд. Засевший в засаде центр Ланкастеров бросился им навстречу, последовало яростное, ожесточенное сражение, причем йоркисты бились с отчаянной храбростью, полагая, что одерживают верх. Однако Сомерсет последовал стратегическому плану, разработанному Троллопом, с катастрофическими последствиями для йоркистов. Как только йоркисты выехали из замка, он и его заместитель, лорд Клиффорд, послали Уилтширу приказ занять замок, а лорду Росу – отрезать Йорку пути к отступлению. Внезапно из лесов вырвались и хлынули на йоркистов два ланкастерских фланга, окружив их с трех сторон, «словно рыбу в сети или оленя в тенетах». Йоркисты поняли, что противник многократно их превосходит, но было уже поздно. Многие погибли, а оставшиеся в живых поспешили сложить оружие и сдаться. Йорка стащили с коня и убили в разгаре битвы.

Когда юный граф Рэтленд покидал поле брани в сопровождении своего наставника, сэра Роберта Аспсолла, лорд Клиффорд подскакал к ним и потребовал, чтобы ему сказали, что это за юноша. Аспсолл, проявив преступную глупость, воскликнул: «Пощадите его, ибо это сын короля, и вас щедро вознаградят!»

«И чей же это сын?» – недоверчиво осведомился Клиффорд и, не дожидаясь ответа, ибо уже и сам догадался, вонзил кинжал в сердце Рэтленду, выкрикнув: «Клянусь Богом, твой отец убил моего! Тогда и я убью проклятое отродье Йорков!»

Писатели более поздних эпох всячески расцветили и приукрасили историю гибели Рэтленда, утверждая, будто он попытался укрыться в доме бедной жительницы Уэйкфилда, однако его выследили и выволокли оттуда люди Клиффорда. По преданию, крестьянка заперла перед ним дверь, пока юнец отчаянно рвался внутрь и кричал, прося впустить его, и тут его закололи ланкастерские солдаты. Антикварий тюдоровской эпохи Джон Лиленд утверждал, что убийство совершилось возле Уэйкфилдского моста и на мосту этом якобы стояла часовня, сооруженная на средства брата Рэтленда Эдварда; впрочем, ее возвели в 1357 году, а значит, никак не могли построить ради увековечения памяти графа. Скорее убийство произошло в Уэйкфилде, там, где нынешняя улица Кёркгейт упирается в улицу Парк-стрит, потому что там был водружен крест в память о Рэтленде.

По словам Бенета, около тысячи человек погибли в этой битве; по крайней мере половина того отряда, что выехал вместе с Йорком из замка, была либо убита, либо ранена. Ходили слухи, будто весь Уэйкфилдский луг был усеян трупами. Среди погибших числились сын Солсбери, сэр Томас Невилл, а также сэр Томас Парр, сэр Эдвард Буршье и лондонский торговец Джон Харроу – люди, составлявшие костяк свиты Йорка.

Ночью после битвы Солсбери был взят в плен одним из людей Троллопа и отвезен в замок Понтефракт, где был заточен в темницу. Он подкупил тюремщика, чтобы тот освободил его, но, когда он уже готовился ускользнуть из замка, «местные простолюдины, не терпевшие его, силой выволокли его за крепостные стены и отрубили ему голову». После его смерти богатейшим вельможей и одним из самых могущественных людей королевства сделался Уорик, ибо теперь он присовокупил к своему наследству, полученному в качестве приданого за женой, Анной де Бошан, огромные земельные владения своего отца, сосредоточенные на севере, а также титул и поместья графа Солсбери и замки Мидлем и Шериф-Хаттон, которые в будущем станут любимыми его резиденциями; надо ли говорить, что вместе с земельными владениями Уорик унаследовал и отцовскую власть над огромными территориями. Теперь Уорику принадлежало вдвое больше земель, чем когда-либо подданному короля до него, и он превратился во врага, которого поневоле приходилось бояться.

После битвы какие-то солдаты нашли тело Йорка, прислонили его к муравейнику и короновали венцом, сплетенным из камыша. Потом они принялись издевательски склоняться перед ним в поклоне, восклицая: «Да здравствует король без королевства!» Лорд Клиффорд приказал отрубить ему голову и насадить ее на копье вместе с головой Рэтленда, а когда это было исполнено, водрузил на мертвую голову Йорка бумажную корону. Родственники Йорка не простили Клиффорду такого обращения с телами Йорка и Рэтленда и поклялись не успокоиться до тех пор, пока не отомстят за их гибель.

Такие хронисты эпохи Тюдоров, как Холл и Холиншед, впоследствии утверждали, будто Клиффорд доставил три головы йоркистских лордов в Йорк и преподнес их королеве со словами: «Мадам, вы одержали победу. Вот выкуп за короля». По слухам, при виде их она отшатнулась, затем нервно рассмеялась, ударила голову Йорка по лицу, а потом повелела воздеть головы на пики и выставить на всеобщее обозрение над воротами Миклгейт-Бар, главным входом в город, «дабы Йорк смог обозреть город, носящий его имя», а еще две пустые пики установить рядом, наготове, «дабы они приняли головы Марча и Уорика, и те, по ее соизволению, составили компанию уже водруженным на пики». Хотя головы Йорка, Солсбери и Рэтленда действительно были выставлены над воротами Миклгейт-Бар, а тела уже успели тихо похоронить в Понтефракте, в этой истории нет ни слова правды. Маргариты тогда не было в Йорке, она к тому времени уже вернулась в Эдинбург, в гости к королеве Шотландской, и оставалась там до конца декабря, когда произошла битва. Только получив весть о победе, она выехала на юг, спеша присоединиться к своему войску в Йорке, верхом на серебристо-серой испанской лошадке, облаченная в одеяния, преподнесенные ей в дар королевой Марией: длинное черное платье и черный чепец с серебряным плюмажем.

Йорка оплакивали лишь немногие вельможи. Он не умел привлекать к себе сердца тех, кто был равен ему по положению. Однако простонародье, защитником которого он себя объявил, горевало по нему. Номинально его герцогский титул унаследовал его сын Марч, ставший теперь, в возрасте восемнадцати лет, первым вельможей Англии. Однако Генрих VI отказался признать его право наследовать отцу, а также не позволил ему носить титул графа Честера, полагавшийся престолонаследнику, хотя это предусматривалось условиями «Акта о согласии».

Спустя некоторое время после битвы у дороги, ведущей из Сэндела в Уэйкфилд, примерно в четырехстах ярдах от замка, был установлен памятник Йорку. Этот крест, видимо, был снесен в сороковые годы XVII века. Нынешний монумент павшим был воздвигнут в 1897 году на территории школы Мэнигейтс и украшен резным изображением Йорка, созданным на основе ныне утраченного каменного изваяния, некогда стоявшего на Валлийском мосту (Уэлш-Бридж) в Шрусбери. Само поле битвы сейчас застроено современными домами и промышленными зданиями, однако иногда местные жители выкапывают там кости, мечи, фрагменты вооружения, шпоры и другие предметы.

После Уэйкфилда битвы войн Алой и Белой розы сделались более кровавыми, а командиры – более жестокими и безжалостными. До сих пор обе враждующие стороны предпринимали энергичные усилия, чтобы избежать столкновения на поле брани. Эта эра ушла в прошлое, и отныне, с молчаливого согласия обеих партий, главные конфликты разрешались только насильственным путем.

2 января 1461 года в Лондоне Уорик узнал о поражении и гибели Йорка. Марч все еще праздновал Рождество в Шрусбери, когда туда прибыл гонец с горестными вестями, «поразившими его словно громом». Подстегиваемый своей решимостью отомстить за гибель отца и убийство брата, новый герцог быстро собрал войско, вербуя солдат по большей части в пограничных валлийских графствах-ширах и сосредоточивая своих людей в Уигморе и Ладлоу. К нему примкнули сэр Уильям Герберт и его брат Ричард, сэр Уолтер Деверё, Роджер Воэн из Тритауэра и другие приближенные Йорков из их местной свиты. Сам Йорк погиб, но его притязания на трон перешли к его сыну, который вознамерился непременно отстоять свое право на престол. И подобно тому, как казненный Солсбери поддерживал Йорка, его сын, Уорик, будет поддерживать наследника Йорка.

17. Солнце во славе

В новом, 1461 году Маргарита Анжуйская двинулась на юг из Шотландии во главе предоставленного королевой Марией войска, намереваясь упрочить преимущество, обретенное в битве при Уэйкфилде, и уничтожить Уорика и Марча. Целью ее было соединиться с главной армией, ожидавшей ее неподалеку от Йорка.

5 января королевы заключили соглашение, по условиям которого Маргарита в обмен на войска обязалась передать шотландцам Берик, а также заключить брак между принцем Эдвардом и дочерью Марии, Маргарет Стюарт. Впрочем, деньгами для выплаты солдатам довольствия Мария обеспечить ее не могла, и потому Маргарита, также не располагая средствами, вновь была вынуждена пообещать им неограниченный грабеж, как только они окажутся к югу от Трента. Слух об этом разнесся широко, и, предвкушая богатую военную добычу, многие северяне устремились в ее войско и пополнили его ряды.

Начиная с января йоркисты неутомимо распространяли пропаганду о злодеяниях Ланкастеров, утверждая, что недавние войны и беспорядки – возмездие и кара Господня королевству за то, что оно позволило узурпаторам из дома Ланкастеров, основанного убийцей Ричарда II, остаться на троне и пренебрегло законными притязаниями истинных наследников, Йорка и его сыновей. Благодаря свите йоркистов эта пропаганда охватила обширные края.

Многие полагают, что точка зрения, согласно которой неким импульсом к началу войн Алой и Белой розы послужило убийство Ричарда II, задним числом была предложена тюдоровскими идеологами, однако на самом деле она соответствовала еще йоркистскому видению событий, а когда главенствующую роль в конфликте стал играть династический вопрос, нетрудно понять, как эта точка зрения была сформулирована в рамках тогдашних представлений о том, что есть благоволение и что есть наказание Господне и в чем они могут выражаться.

Кроме того, йоркисты принялись целенаправленно сеять панику среди населения, предупреждая, что сделают с ним набранные на севере солдаты королевы, если одержат победу, и во всеуслышание заявляя, что она позволила им разорить юг: их дома будут разграблены, опустошены и сожжены, женщины подвергнуты насилию, посевы уничтожены, а все они перебиты. Играя на предрассудках южан, опасавшихся северян и видевших в них не затронутых цивилизацией чужеземных варваров, сторонники Йорков добились невероятного успеха, ибо рекруты приходили к ним теперь во множестве, невиданном прежде, готовые защищать свою родину.

5 января Уорик и другие лорды попросили у совета ссуды для обороны королевства, и совет, проголосовав единодушно, выделил им две тысячи марок. На протяжении января и в начале февраля правительство, пребывающее в весьма нервном состоянии, рассылало бесконечные повестки, а также ордера на арест инакомыслящих и лиц, распространяющих ложные слухи, проводящих беззаконные собрания или препятствующих тем, кто, как положено верным подданным, старается защищать короля. 12-го числа члены городского совета Нориджа согласились предоставить Уорику сто двадцать вооруженных ратников. Спустя пять дней совет приказал муниципалитету линкольнширского Стэмфорда привести в порядок оборонительные сооружения, так как предполагал, что Маргарита выберет этот путь, двигаясь на юг по Большой северной дороге. 23 января в Лондоне прошел слух, будто сторонники королевы со своими свитами «объявятся здесь быстрее, чем младенец отлучается от груди, и трех недель не пройдет». К 28-му числу совет знал наверняка, что множество «жителей северных краев, печально известных беспорядками и вопиющими беззакониями, кои учиняют они беспрестанно», ведет на юг королева Маргарита.

5 февраля совет повелел сэру Уильяму Буршье и другим собрать эссекских королевских вассалов и вместе с ними двинуться к королю. Портам Норфолка было приказано не выпускать корабли с грузом продовольствия для ланкастерской армии, дислоцирующейся в ту пору в Халле (Гуле). Тем не менее провизию ей как-то удалось доставить, и совет потерял немало времени и потратил немало усилий, тщетно пытаясь выяснить, кто несет за это ответственность.

В замках размещались гарнизоны, вводился комендантский час. 7 февраля совет повелел захватить норфолкский замок Райзинг, принадлежащий видному приверженцу Ланкастеров Томасу Дэниелу, который прежде служил герцогу Саффолкскому и был придворным Генриха VI. Судя по письмам Пастонов, он тайно готовил ланкастерское восстание, «вербовал людей и брал внаем доспехи и упряжь, и все понимали, что направятся они не к королю, а вовсе даже в противоположную сторону, да к тому же желают пограбить». Дэниел якобы пользовался в Норфолке большим влиянием и представлял опасность для йоркистов, однако он бежал и поскакал на север, чтобы примкнуть к королеве.

Маргарита намеревалась двинуться на Лондон и уничтожить Уорика. Тем временем Пембрук и Уилтшир, которые набрали войско валлийских солдат и французских, бретонских и ирландских наемников, собирались пойти на восток из Уэльса на соединение с главной армией королевы. Однако Эдвард Йоркский созвал военные отряды из Бристоля, Стаффордшира, Шропшира, Херефордшира, Глостершира, Вустершира, Сомерсета и Дорсета, назначив местом сбора Херефорд, а завербовав еще какое-то число солдат в замке Уигмор, старинной твердыне Мортимеров, также вознамерился пойти на Лондон, преисполнившись решимости отомстить за смерть отца и брата. Уорик, к которому примкнул Фоконберг, держал в своих руках столицу, и Эдвард собирался соединиться с его силами, прежде чем королева достигнет Лондона, или перехватить ее до того, как она вступит в главный город страны.

Поэтому Эдвард двигался на восток через Глостершир и тут узнал, что большая ланкастерская армия под командованием Пембрука вышла из Уэльса и идет в центральные графства, Мидлендс. Он тотчас же принял решение развернуть свое войско, пойти на запад, устранить эту новую угрозу и только потом начать наступление на Лондон.

Ранним утром, в Сретенье, 2 февраля 1461 года, Эдвард и его войско достигли Мортимерс-Кросса, который был в ту пору и поныне остается маленькой деревушкой всего из нескольких домов, расположившихся на тихом перекрестке между Ладлоу и Лемстером, посреди приграничных областей, некогда принадлежавших Мортимерам. В то утро на небе пораженным воинам Йорка предстало странное зрелище: три солнца появились на небосводе «и внезапно слились в одно». Солдаты Йорка наблюдали редкий феномен, так называемый паргелий, или ложное солнце, возникающий, когда свет преломляется сквозь ледяные кристаллы. Разумеется, истинную природу этого явления в XV веке никто не понимал, и йоркистские солдаты принялись гадать, что же оно означает, а у некоторых вырывались испуганные возгласы. Однако Эдвард объявил, что три солнца предвещают победу, и сказал, обращаясь к солдатам: «Утешьтесь и не предавайтесь страху. Нам ниспослано доброе знамение, ибо три солнца есть не что иное, как Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой, а потому приободримся же, и возвеселимся, и во имя Господа Всемогущего устремимся на врагов!» Кроме того, обыгрывая созвучие английских слов «сыновья» («sons») и «солнца» («suns»), он истолковал удивительное зрелище как знак, предсказывающий радостное воссоединение троих сыновей Йорка, то есть самого себя, Эдварда, и своих братьев Джорджа и Ричарда. При этих его словах все йоркистское войско преклонило колени и принялось молиться, преисполнившись благоговения перед небесным видением. Впоследствии Эдвард перенесет три солнца на свою личную эмблему – «солнце во славе».

Хронисты того времени оценивали численность армии Эдварда в 30–50 тысяч; на самом деле она наверняка составляла куда меньше, и современные историки приводят цифру около пяти тысяч. Стоит признать, что с ним шел большой отряд опытных лучников, а также множество приближенных и слуг из его имений, расположенных в Валлийской марке, то есть людей, которые намеревались во что бы то ни стало не допустить врага в свои дома и земли, не дать врагу захватить их и защитить интересы своих общин. Главными командирами Эдварда были лорд Одли, сэр Уильям Герберт и сэр Уолтер Деверё, которым оказывали умелую поддержку лорд Грей де Уилтон, лорд Фицуолтер и ближайший друг Эдварда сэр Уильям Гастингс, который будет верно служить ему до самой его смерти.

Приближающейся ланкастерской армией командовали Пембрук, Уилтшир и Оуэн Тюдор. По словам хронистов, в их войске насчитывалось восемь тысяч солдат, современные историки называют цифру четыре тысячи, и по большей части это были необученные рекруты, валлийские сквайры и наемники. Уилтшира явно не стоило назначать командующим: и в 1455 и в 1460 годах его критиковали за неудачные военные решения и трусость, проявленную на поле брани, и он не вселял уверенности в неопытных солдат.

В источниках не зафиксировано, сколько длилась битва при Мортимерс-Кроссе, однако она совершенно точно стала одной из наиболее кровавых в войнах роз. Когда взошло солнце, йоркистские солдаты увидели, как с запада к ним приближается войско Ланкастеров. Эдвард, полагаясь на совет своего друга сэра Ричарда Крофта, хозяина находящегося по соседству замка Крофт, разместил своих людей в Уиг-Марше, тем самым перекрыв дорогу на Вустер. Поскольку за спиной у него располагалась река Лагг, единственный мост через нее оказывался у него в тылу, сам он – в удачной позиции, а перекресток – в его власти. Впрочем, из предосторожности он велел своим лучникам охранять подступы к мосту и все места, где враг мог попытаться перейти реку вброд, а южнее, в Кингсленде, его сторонники тем временем приготовились преградить путь Пембруку, если он выберет это направление. Тем самым Эдвард не оставил ланкастерским войскам выбора: они не могли уклониться от битвы.

Уилтшир начал боевые действия, разбив правый фланг йоркистов, но такая же стремительная атака, предпринятая Пембруком, не сокрушила йоркистский центр, которым командовал сам Эдвард, и была отражена. Уилтшир вновь ринулся в гущу схватки, на помощь Пембруку, который пытался захватить мост, но вскоре оба они были побеждены. Впрочем, Уилтширу удалось переправиться через реку со своим левым флангом и сокрушить остатки правого фланга йоркистов. Потом последовало затишье, во время которого ланкастерские командиры, вполне отдавая себе отчет в том, что, несмотря на весь урон, понесенный его правым флангом, Эдвард намерен любой ценой одержать победу, стали обсуждать перспективы мирных переговоров, но решили все же предпринять одну, последнюю атаку, возглавляемую Оуэном Тюдором. Он попытался сокрушить левый фланг йоркистов, но тщетно, так как они сражались с отчаянной храбростью и раскололи отряд Тюдора, вогнав клин между его рядами. Тогда он повел часть своего войска на юг по направлению к Кингсленду, надеясь как-то перейти реку там, но был окружен и взят в плен местными жителями из числа приближенных Эдварда, при поддержке солдат йоркистского левого фланга. На этом этапе битвы его солдаты обратились в паническое бегство, а люди Эдварда преследовали их до самого Херефорда.

Теперь лучники Эдварда стали раз за разом осыпать ланкастерскую конницу градом смертоносных стрел, от которых погибли многие и многие. Йоркисты быстро сокрушили ланкастерский центр, оттеснив его на юг в сторону Кингсленда и нанеся врагу тяжелый урон, отчего окружающие эту деревню обыкновенно мирные болота и луга там, где проходил самый яростный бой, покрылись телами убитых и умирающими.

Когда ланкастерский центр дрогнул, смешал строй и бросился в бегство, Пембрук понял, что все потеряно, и бежал с поля боя, оставив своих солдат и своего отца на милость йоркистов, которые принялись теперь методично вырезать побежденных врагов. По преданию, в этот день погибли четыре тысячи человек, по большей части солдат Пембрука, ибо потери Эдварда были невелики. Много валлийцев, а также несколько ланкастерских командиров были взяты в плен.

В 1799 году на месте боя был воздвигнут обелиск; сейчас он стоит у стен сельской гостиницы «Монумент»; можно увидеть и само поле битвы, мало изменившееся за прошедшие пятьсот лет. Гробница сэра Ричарда Крофта находится в церкви рядом с замком Крофт, принадлежащим теперь Национальному обществу охраны памятников. В 1839 году поблизости была выкопана из земли серебряная шпора, потерянная ланкастерским рыцарем, бежавшим от резни, и сейчас выставлена в Херефордском музее.

3 февраля Оуэн Тюдор и другие ланкастерские командиры, включая одного рыцаря с двумя сыновьями, управляющего имением и юриста, были доставлены на рыночную площадь Херефорда, где их ожидала казнь. Вероятно, Эдвард вынес смертный приговор Тюдору, отчиму Генриха VI, чтобы отомстить за гибель своего собственного отца при Уэйкфилде. Согласно «Хронике Грегори», до тех пор, пока с плеч его не сорвали воротник красного бархатного дублета, Тюдор не верил, что его казнят. Пораженный осознанием неизбежного конца, он печально произнес: «Сейчас возляжет на плаху голова, некогда часто покоившаяся на коленях королевы Екатерины». Затем, «не в силах поверить, что его обезглавят, пока не узрел топор и плаху», он «смиренно принял смерть». Голову его выставили на всеобщее обозрение на самой высокой ступени рыночного креста, а безумная местная жительница причесала на ней волосы и смыла кровь с лица, а затем зажгла более ста свечей и расставила вокруг отсеченной головы. Тело его было погребено в церкви «серых братьев», францисканцев в Херефорде, уже давно исчезнувшей, а валлийские барды сложили в его честь немало пронзительных и трогательных плачей.

После битвы при Мортимерс-Кроссе Уилтшир присоединился к Пембруку, и они, переодевшись, так чтобы их нельзя было узнать, скрылись от преследователей, причем Пембрук поклялся «с Божьей помощью и при поддержке друзей и родственников вскоре отомстить за поражение». К счастью, он не подозревал, что сейчас начинается его изгнание, которому суждено будет продлиться четверть века. Спустя три недели после битвы он добрался до порта Тенби, где мог рассчитывать на верность горожан, а 25-го числа написал по крайней мере двоим из своих валлийских сторонников, пытаясь вселить в них уверенность в победе ланкастерского дела и побуждая их отомстить за поражение при Мортимерс-Кроссе и казнь его отца. Потом он бежал за границу, оставив юного Генри Тюдора скрываться в замке Пембрук, где его позднее обнаружили йоркисты: к 1468 году он жил под домашним арестом, под опекой сэра Уильяма Герберта, в замке Реглан. А Пембрук следующие двадцать лет, если даже не больше, проведет в бегах, непрерывно кочуя между Францией, Шотландией, Уэльсом и Северной Англией и неизменно храня верность династии Ланкастеров, даже перед лицом сокрушительного поражения.

Дожидаясь прибытия королевы с севера, ланкастерская армия стояла в Халле (Гуле), где городской совет снабжал ее провизией, поскольку пополнить запасы продовольствия по морю из Восточной Англии было невозможно из-за йоркистских судов, патрулировавших побережье у города Кингс-Линн. 12 января отряды лорда Невилла взбунтовались, бросились в город Беверли и принялись с неописуемой жестокостью убивать, терзать и мучить его жителей, дав южанам представление о том, что их вскоре ожидает.

К 20-му числу Маргарита и ее части воссоединились с основным войском в Йорке, где в тот день большое собрание ланкастерских аристократов ратифицировало ее соглашение с Марией Гелдернской, предусматривавшее передачу шотландцам Берика и брак принца Уэльского с принцессой Маргарет, а также поклялось убедить Генриха VI принять эти условия. Вести об этом договоре были переданы королю Франции, союзнику Шотландии, и он весьма обрадовался и повелел открыть все порты Нормандии королеве и ее друзьям, если у нее появится в том нужда. Маргарита, полагая, что Карл лично придет ей на помощь в случае необходимости, теперь готовилась выступить на юг, нисколько не задумываясь о том, как англичане примут королеву, подстрекавшую заклятых врагов Англии вторгнуться в ее пределы.

В тот же день ланкастерское войско, под командованием Сомерсета и Нортумберленда, двинулось на Лондон через Грэнтем, Стэмфорд, Питерборо, Хантингдон, Ройстон и Сент-Олбанс. Как только они перешли Трент, солдаты-северяне принялись грабить, насиловать, пытать, мучить, жечь и мародерствовать, как им заблагорассудится, по словам Бенета, «опустошая и разоряя все города и селения, стоявшие у них на пути». Они разграбляли аббатства и монастыри, предавали огню целые деревни, амбары, житницы и даже помещичьи дома и замки, предварительно расхитив их богатства, угоняли скот и воровали съестные припасы. Эта военная кампания происходила зимой, а значит, выдалась особенно тягостной и полной лишений, и потому можно предположить, что многие мародеры всего-навсего пытались добыть еду, но похищение продовольствия почти наверняка означало для сельских сообществ голодную смерть, особенно в такое время года, когда зимние припасы уже заканчивались.

Многие бежали на юг, спасаясь от жестокости северян и передавая страшные рассказы об их чудовищных зверствах. Автор «Кройлендской хроники» описывал ужас, охвативший монахов его аббатства и их соседей из близлежащих деревень, которые принесли аббату свои ценности, надеясь спрятать их в монастыре, к немалой тревоге братьев.

Мы собрали наши драгоценные облачения и прочие сокровища, кроме уставов и грамот о правах и привилегиях, и скрыли их в заветных тайниках в стенах. Каждый день в обители совершались торжественные процессии, читались молитвы и проливались слезы. Все ворота, и монастырские, и городские, стерегли неусыпно, день и ночь.

К счастью, солдаты королевы прошли мимо них, на расстоянии каких-нибудь шести миль. «Славу Господу, не отдавшему нас на растерзание этим зверям», – писал хронист.

Автор «Кройлендской хроники» слышал, что ряды королевского войска пополнились «бесчисленными бедняками и нищими, которые полезли, как мыши, из своих нор», чая добычи, а передовой отряд его растянулся в длину на тридцать миль. Он говорит, что они совершили множество ужасных преступлений, «убивая всех, кто сопротивлялся, не щадя и духовенство и грабя остальных, даже выкапывая из земли спрятанные ценности, местонахождение которых узнавали у их владельцев на допросах под страхом смерти».

Пока войско королевы проходило по восточной части Мидлендса, центральных графств, жители юга и Восточной Англии бросались к оружию. Клемент Пастон писал: «Местные лорды из последних сил сдерживают свой простой люд, ибо он жаждет подняться против северян, и все это ради блага юга». Сэр Джон Уэнлок деятельно готовил рекрутов, набранных в Хартфордшире и пяти других графствах, расположенных к северу от Лондона. Слухи о зверствах королевского войска заставили перейти к бывшему врагу многие города, в том числе Ковентри, который до сих пор отличался скорее проланкастерскими симпатиями. Тем временем отряды валлийских солдат, избежавших гибели при Мортимерс-Кроссе, спешили присоединиться к королеве.

Уорик, склонный иногда в кризисных ситуациях проявлять нерешительность, медлил в Лондоне, хотя ему следовало бы энергично набирать войско в Мидлендсе, центральных графствах, и противостоять той угрозе, которую представляла наступающая армия королевы. Вместо этого он ждал, пока она не дошла до Хартфордшира, и только тогда стал вербовать рекрутов в Лондоне, Кенте и восточных и южных графствах. 12 февраля совет уполномочил Эдварда Йоркского, все еще идущего на столицу, призывать под свои знамена королевских вассалов запада с их вооруженными отрядами, чтобы те выступили против врагов короля.

В тот же день король Генрих, в сопровождении герцога Норфолка, выехал из Лондона в Барнет, а через несколько часов за ним последовал Уорик, который направился из столицы в Уэйр с большим войском и артиллерией. Четыре дня спустя войско королевы достигло Лютона. Уорик устроил засаду к югу от города, растянув сети с замаскированными в них усеянными шипами рогульками и «подметными каракулями», то есть заградительными орудиями из двух перевитых железных прутов со страшными заостренными концами: такие орудия рассыпали по дороге, чтобы затруднить проход вражеской коннице. Однако бывший сторонник Йорков, сэр Генри Лавлейс, обнаружил их, послал предупреждение королеве Маргарите, и та приказала своему войску повернуть на запад и двинуться по дороге на Данстейбл, а не на Сент-Олбанс. Одновременно некоторые из ее взбунтовавшихся частей грабили и разоряли деревни и села между Хитчином и Бантингфордом.

Подразделение армии Уорика под командованием местного мясника поджидало королеву в Данстейбле, но в последовавшей затем схватке уступило врагу, потеряв двести человек, и было вытеснено из города. Мясник, не в силах вынести позор поражения, тотчас же покончил с собой, и «Хроника Грегори» не скупится на язвительные и едкие обвинения в его адрес, обличая его нерадение и трусость. Затем армия королевы проследовала по Уотлинг-стрит в направлении Сент-Олбанса.

17-го числа король Генрих прискакал в Сент-Олбанс на переговоры с Уориком, который теперь ожидал появления авангарда королевы. Граф располагал большим войском, точная численность которого нигде не указывается, и пользовался поддержкой Норфолка, наследника Саффолка Джона де ля Поля и Арундела, хотя никто из них не владел военным искусством, как Уорик, и не имел его боевого опыта, а также поддержкой куда более надежных лордов Фоконберга, Буршье и Бонвилла. Он поделил свое войско на три части, расположив слабейшую, с большим числом лучников, в городе, а две другие – за его стенами, на дорогах, ведущих в Харпенден и в Сэндридж, причем последняя проходила по общинному выгону под названием Ничейная Земля, Номенсленд-Коммон. Тропинка, пробегавшая по дну Бич-Боттом, Буковой низины, пролегала между двумя этими частями войска и позволяла им сообщаться друг с другом.

Уорик также располагал подразделением из пятисот бургундских солдат; в предстоящей битве им надлежало осыпать противника зажженными стрелами; кроме того, они были вооружены примитивным прототипом пулеметов, так называемыми рибадекинами: из них можно было поражать врага свинцовыми пулями, стрелами с железными наконечниками и «греческим огнем», зажигательной смесью смолы, селитры, горючих масел, причем одновременно, залпом. Кроме того, Уорик имел отряд арбалетчиков, снаряженных большими деревянными щитами-павезами с упором; такие щиты закрывали арбалетчиков, позволяя им освободить руки, когда они выпускали во врага стрелы.

Кентскими рекрутами Уорика командовал один из его наиболее доверенных приближенных, сэр Генри Лавлейс, пользовавшийся репутацией самого опытного и искусного английского воина и, возможно, сражавшийся за Джека Кейда в 1450 году. Уорик назначил Лавлейса управляющим своим двором, а во время прежних военных кампаний ставил его во главе своего авангарда или поручал ему свою артиллерию и интендантскую часть. Лавлейс был взят в плен Ланкастерами при Уэйкфилде и приговорен к смерти, но королева помиловала его, когда он, уступив уговорам лорда Риверса, перешел в стан Ланкстеров и поклялся никогда более не воевать против королевы. Маргарита столь возликовала, заручившись поддержкой такого прославленного воина, что в обмен на непоколебимую верность пообещала ему четыре тысячи фунтов и титул графа Кентского, когда король вернет себе престол. Лавлейс направился на юг вместе с королевской армией, но, выехав из Лютона, поскакал в лагерь Уорика, хотя вовсе не намеревался сражаться за своего прежнего лорда, но коварно замышлял предать его.

Хронисты той поры, несомненно несколько преувеличивая, оценивали численность войска королевы в 80 тысяч человек, а во главе его стояли Эксетер, Сомерсет, Девон, Шрусбери, Нортумберленд, Клиффорд, Грей, Рос и другие преданные королеве пэры. Авангардом командовал сэр Эндрю Троллоп, а основными соединениями руководил Сомерсет, располагавший тридцатитысячным конным отрядом. Сэр Джон Грей командовал кавалерией. В войске королевы насчитывалось всего двадцать четыре южанина, включая пять эсквайров и бакалейщика из Лондона, и, по-видимому, обе стороны поспешно набрали неопытных рекрутов, не склонных ни обучаться военному делу, ни подчиняться дисциплине. Недостаток провизии тоже отрицательно сказывался на боевом духе войска, и к тому времени, как оно достигло Сент-Олбанса, ланкастерское войско уже распадалось. Разжившись награбленной добычей, многие северяне из войска королевы дезертировали и вернулись домой, а те, кто остался, зачастую оказывались ни на что не годными на поле брани. Впрочем, когда дело дошло до битвы, ланкастерские командиры сумели добиться соблюдения дисциплины и выстроить в боевой порядок наиболее надежных из своих людей, хотя некоторые «не хотели ни слушаться своих офицеров, ни повиноваться им».

Достигнув Сент-Олбанса, Уорик полагал, что королева находится в девяти милях от него, однако она застала его врасплох, войдя в город не со стороны Веруламия, а с северо-запада, восточнее Сент-Питерс-стрит. Уорик разместил своих лучников на улицах и в нескольких зданиях, включая постоялые дворы «Красный лев» и «Королевская лилия», чтобы не дать королеве войти в город, но на рассвете 17 февраля ее командиры попытались прорваться в Сент-Олбанс. Поначалу они отступили под градом смертоносных стрел, обрушившихся от Креста Элеоноры, с рыночной площади, и были вынуждены отойти за реку Вер. На противоположном берегу они провели военный совет, и в результате Троллоп принял решение провести свой авангард по узким тропам к северу от луга Роумленд, а оттуда на Сент-Питерс-стрит, тем самым обойдя возведенные йоркистами баррикады. Несмотря на тяжелые потери, нанесенные вражескими стрелами, они сумели вытеснить лучников Уорика из города на пустошь Бернардс-Хит, где граф приложил немалые усилия, чтобы перегруппировать их. Время уже клонилось к полудню, пошел снег.

Вскоре Уорик заново построил своих людей, растянув их ряд от Буковой низины, Бич-Боттом, поперек дороги на Сэндридж. Вдоль этой дороги они разбросали подметные каракули, а артиллерию и бургундцев с рибадекинами разместили перед строем. Когда авангард Ланкастеров под командованием Троллопа приблизился, йоркисты обстреляли его из пушек, но без особого успеха, так как порох отсырел от падающего снега. Некоторые «пулеметы» взорвались или выстрелили по своим владельцам, нанеся им тяжелые ранения: восемнадцать человек сгорели заживо от собственного огня.

За войском Троллопа прибыл Сомерсет с основными частями королевской армии. Йоркисты снова попытались обстрелять врага из артиллерийских орудий, но теперь их пушки уже совсем ни на что не годились, а их стрелы, выпущенные против ветра, не долетали до цели. Тем не менее Ланкастерам и их сторонникам нелегко было прорвать строй йоркистов, и Уорик мог бы одержать победу, если бы не предательство Лавлейса, который из осторожности удерживал свой отряд, не давая ему выйти на поле брани, пока не убедился, что Ланкастеры начинают выигрывать, и тогда дезертировал и ринулся на соединение с ними. В брешь, оставленную в рядах йоркистов изменой Лавлейса, вражеские командиры вскоре бросили свои силы, направив туда атаку конных рыцарей, и те смяли йоркистские отряды.

После этого стало темнеть, и Уорик осознал, что ему грозит поражение. Его левый фланг уже обратился в бегство, и потому он приказал трубить отступление и увел свой центр с поля брани, выстроив его в укрепленной оборонительной позиции между Сэндриджем и фермой Чипсайд, севернее Сент-Олбанса. Здесь он и остался и сражался до наступления сумерек.

Часть его войска, не покинувшая поле битвы, с трудом сдерживала вражеский натиск и тщетно ожидала, что граф вернется к ней с подкреплениями. Ланкастерские силы сеяли в рядах йоркистов хаос, и отбить их атаки было невозможно. Однако Уорик был занят тем, что пытался установить дисциплину среди своих неопытных рекрутов, составлявших большую часть его войска; многие дезертировали во время битвы, так как их почти не кормили. Граф и вправду испытывал искушение двинуть свой центр на юг и вновь вступить в бой, но ему стали возражать несколько его офицеров, которые убеждали его совсем уйти с поля брани и направиться в Лондон. Хотя Уорик упрямо настаивал на том, что должен выручить своих людей, к тому времени, как он пробился к ним, его левый фланг на пустоши Бернардс-Хит уже обратился в беспорядочное бегство, охваченный паникой, а вражеские солдаты безжалостно преследовали его солдат и жестоко убивали, где только могли. По словам Уитхэмстеда, во время сражения пребывавшего в аббатстве Сент-Олбанса и оставившего наиболее подробный рассказ о нем, те, кто спасся, бежали под покровом темноты. При виде избиения и резни еще большее число неопытных рекрутов Уорика бросилось в бегство, спасая свою жизнь.

Поскольку наступила тьма и продолжать битву сделалось бессмысленно, а также поскольку было очевидно, что Ланкастеры и их сторонники одержали решающую победу, – на самом деле это была самая убедительная их победа на протяжении всей войны, – Уорик велел трубить отступление и организованно увел остатки своего войска с поля брани. Затем он двинулся на запад и шел всю ночь с отрядом из четырех тысяч человек, намереваясь примкнуть к силам Эдварда Йоркского. Он оставил поле, усеянное телами двух-четырех тысяч убитых. Одним из них был сэр Джон Грей.

После битвы Генриха VI обнаружили под дубом: он сидел, с улыбкой созерцая разгром йоркистов. Рядом с ним стояли лорд Бонвилл и сэр Томас Кириелл, назначенные Уориком охранять его. Ланкастерские офицеры тотчас же арестовали их, но король обещал пощадить их. Затем его сопроводили в шатер лорда Клиффорда, где он воссоединился с женой и сыном. Он возрадовался, узрев их после стольких месяцев разлуки, обнял и поцеловал, возблагодарив Господа за то, что тот вернул ему любимых.

Впрочем, жители Сент-Олбанса пришли в ужас, узнав о поражении йоркистов, ибо догадывались, чем оно для них обернется. Автор «Хроники Грегори» возлагал вину за него на неопытных, необученных рекрутов Уорика и на неумелость его разведчиков, не предупредивших его о том, что ланкастерская армия совсем близко. Ваврен и другие винили во всем Лавлейса. К счастью, большинство пэров, состоявших в войске графа, спаслись бегством; в плен попали только лорды Бонвилл, Бернерс и Чарлтон, а также брат Уорика Джон Невилл.

18 февраля по требованию королевы семилетний принц, облаченный, подобно воину, в бригандину из пурпурного бархата, был благословлен отцом, а затем посвящен в рыцари. Потом принц лично посвятил в рыцари еще тридцать человек. Первым преклонил перед ним колени Троллоп со словами: «Милорд, я не заслужил такой чести, ведь я убил всего пятнадцать врагов, ибо стоял, не двигаясь, на одном месте, и это они набежали на меня». Уильям Тейлбойс также удостоился рыцарского звания за доблесть, проявленную на поле брани.

Затем состоялась куда более мрачная и зловещая церемония. Бонвилла и Кириелла привели пред очи короля, королевы и принца, дабы огласить им приговор. Памятуя об обещании Генриха обойтись с ними милостиво, они ожидали, что с ними поступят снисходительно, ибо они, пока охраняли короля, неизменно обращались с ним достойно. Однако королева, вмешавшись, прежде чем ее супруг успел сказать что-либо, обратилась к принцу и спросила: «Мой милый сын, какой смертью надлежит умереть этим рыцарям?» Наступило потрясенное молчание, которое прервал детский голосок: «Пусть им отрубят головы». Бонвилл в ужасе ответил: «Да покарает Господь тех, кто научил тебя таким речам!»

Казнь Бонвилла и Кириелла вызвала ярость в стане йоркистов. Неся стражу и охраняя короля, оба они выполняли приказ своего командира, а кроме того, не принимали участия в сражении. Однако Бонвилл незадолго до описываемых событий перешел к йоркистам, и потому королева сочла его изменником, а данного факта оказалось достаточно, чтобы подписать ему смертный приговор. Кровопролитие на этом не завершилось, и еще несколько пленных йоркистов были жестоко казнены по приказу королевы.

Потом король и королева со своими свитами отправились в аббатство Сент-Олбанса возблагодарить Господа за победу. На паперти их встретил аббат с монахами, поющими торжественные гимны, а затем они проследовали в собор на службу. После этого Генриха и Маргариту проводили в отведенные им покои в гостевом доме аббата, где им предстояло пробыть ближайшие несколько дней.

Весть о поражении Уорика достигла Лондона в Пепельную среду, 18 февраля. С этого дня «мы пребывали в неописуемом страхе», как выразился один йоркист, живший в Лондоне, а епископ Бошан говорил венецианскому посланнику, что при получении этого известия «весь город охватил ужас». Один богатый горожанин, Филип Мэлпас, дом которого одиннадцать лет тому назад разграбили мятежники Кейда, был так напуган, что бежал за границу, в Антверпен. Когда волна страха захлестнула Лондон, улицы опустели, купцы закрыли ставни и заперли лавки, а жители забаррикадировались у себя в домах. Поскольку Уорик бросил их, лорд-мэр велел городскому ополчению обходить дозором стены, а сам присоединился к стражам. Лондон уже много лет сочувствовал делу Йорков, а слухи о поведении ланкастерского войска тем более располагали горожан в его поддержку. На юго-востоке Англии уже распространялось мнение, что войны роз превратились в конфликт между севером и югом и что нынешний триумф Ланкастеров означает для процветающего юга страшную угрозу, надвигающуюся с севера.

19-го числа до Лондона дошел слух, что Эдвард Йоркский пребывает в Котсволдских холмах. Уорик стремительно поскакал туда и встретился с ним либо в Бёрфорде, либо в Чиппинг-Нортоне. Поприветствовав графа, Эдвард извинился за то, что «он столь беден, ибо у него нет денег и он даже вынужден сам оплачивать довольствие своим людям». Впрочем, многих более заботила защита собственных семей и домов от армии королевы, чем выплата за то денежного довольствия, и Уорик велел ему приободриться, ибо простой народ на его стороне. Затем они сформулировали план: немедля броситься в Лондон и провозгласить Эдварда королем, прежде чем туда прибудут Ланкастеры, ведь оба они сейчас осознали, что это их единственный шанс на победу.

Тем временем, пока король и королева наслаждались приемом, оказываемым им аббатом Сент-Олбанса, победоносные северяне Маргариты с воодушевлением разоряли и грабили аббатство, город и близлежащие деревни, оставляя после себя одни развалины. Аббат Уитхэмстед убедил Генриха издать прокламацию, запрещающую подобное поведение, однако никто не обратил на нее внимания, «ибо они творили всяческие бесчинства, получив, по их собственным словам, от королевы и северных лордов позволение грабить и завладевать всем, что только найдут на сем берегу Трента, в виде вознаграждения за службу». Королева тщетно пыталась остановить их, обещая прощение всем, кто совершил какие-либо преступления, но они не внимали ей. Чинимое ими насилие и в самом деле доказывало, что йоркистская пропаганда не преувеличивала, и столь поразило аббата своей жестокостью, что он мог только сделать вывод о сущем озверении, до которого довела этих людей бедность, и об их глубоко укоренившейся ненависти к процветающему югу. Король настоял, чтобы королева приказала им, по крайней мере, воздержаться от дальнейшего разорения аббатства, и на сей раз, по-видимому, ее увещевания хотя бы отчасти увенчались успехом, хотя несколько дальше, по всему Хартфордширу и Мидлсексу, ее солдаты безудержно грабили и опустошали села и деревни.

К этому времени у королевского войска почти совершенно истощились припасы, и королева послала капеллана и оруженосца к лорд-мэру Лондона с не допускающим возражений приказом предоставить им «хлеба, провизии» и денег. Испуганный лорд-мэр поспешно распорядился нагрузить немалое число подвод монетой, мясом, рыбой и другими припасами, однако сочувствующие йоркистам горожане, ободренные вестью о том, что Эдвард и Уорик уже идут на Лондон, разъярились, восстали, захватили подводы и заперли городские ворота, выставив над ними стражника, так что никто не мог попасть в город или выйти из него. Провизию они разделили между собой и съели, а что касается денег, то «мне неведомо, куда они делись, – прокомментировал один лондонский хронист. – Не иначе как кошель их проглотил!»

Узнав, что лондонцы пренебрегли ее требованиями, королева пришла в такую ярость, что позволила своим солдатам разграбить и опустошить всю сельскую местность Хартфордшира вплоть до самых ворот столицы. Если бы король и королева перегруппировали свои части и двинулись на Лондон, «все сложилось бы, как им было угодно», однако Маргарита не сумела упрочить свои успехи. И она, и король опасались и далее оттолкнуть от себя лондонцев, обрушив на столицу свои отказывающиеся подчиняться войска, а их офицеры вполне могли посоветовать им подождать и перехватить йоркистов, когда те будут двигаться на Лондон. Какими бы мотивами она ни руководствовалась, Маргарита заколебалась, и, как вскоре подтвердил лорд Риверс в письме миланскому посланнику, «Ланкастеры потерпели поражение безвозвратно».

Получив весть о победе при Сент-Олбансе, лорд-мэр Лондона написал королю и королеве, заверяя, что готов повиноваться, если они обещают ему не отдавать город на разграбление солдатам и не допустить там насилия. 20 февраля Маргарита послала к лорд-мэру герцогиню Бедфордскую и герцогиню Бэкингемскую, и те «передали, что король и королева не намерены разорять главный город и сердце королевства, и в том клялись, – писал Уильям Вустерский, – но вместе с тем не готовы были примириться со злодеями и простить их».

Отцы города решили отправить этих знатных леди назад к королю и королеве вместе с четырьмя олдерменами, чтобы достичь соглашения, по условиям которого Генрих и Маргарита могли войти в столицу, если не допустят ее разграбления, не подвергнут ее карам и воспрепятствуют разгулу в ней насилия. Но до лондонцев доходило слишком много слухов о зверствах королевского войска, а кроме того, они смертельно устали от дурного правления Ланкастеров и их королевы-француженки. «Воистину, великое случается зло, когда страной правит женщина, – писал анонимный лондонский наблюдатель того времени, —

я говорю о королеве Маргарите, вознамерившейся управлять Англией самовластно и уничтожить линию законных наследников. Потому-то и ожидало ее падение, к великой ее скорби и досаде. А теперь, не добившись своего, хотя бы даже ценой бунтов, беспорядка и хаоса во всей Англии, она и злобная ее клика преисполнились решимости не оставить в сих краях камня на камне».

Горожане медлили и колебались, не зная, стоит отпереть ворота королеве или нет. Решающую роль сыграла весть о разграблении Сент-Олбанса. Лорд-мэр и несколько его олдерменов были в буквальном смысле единственными людьми в Лондоне, которые ее поддерживали, и, совершенно предсказуемо, они не пользовались популярностью и были вынуждены уступить разгневанным горожанам, опасавшимся за свои дома, своих женщин и свое имущество. Городские ворота заперли.

Примерно 21-го числа Маргарита разделила свое войско; большая его часть отступила вместе с ней в Данстейбл, а другой отряд, состоявший из лучших ее людей, был послан в Барнет, где остановился на привал. Людей ее постепенно охватывало негодование, оттого что им не выплачивали денежное довольствие и почти не выдавали пайков. Многие готовы были взбунтоваться, и королева осознавала, что должна как можно скорее найти съестные припасы и деньги, иначе ей грозит катастрофа. Перебравшись в Барнет, она отправила жителям Лондона два послания, в которых уверяла их в своих добрых намерениях. Ее командиры предупредили ее, что двигаться далее на юг и принуждать лондонцев к повиновению нельзя, однако северян, понявших, что возможность разграбить столицу и ее пригороды от них ускользает, охватила ярость. Сотни дезертировали, но, поскольку после победы при Сент-Олбансе в ряды ланкастерского войска влилось множество новых рекрутов, армия в большей или меньшей степени сохранила свою численность.

После этого Маргарита снова послала делегацию знатных леди и олдерменов в Лондон на переговоры, чтобы обсудить условия его сдачи, приказала его жителям объявить Эдварда Йоркского изменником и обещала им амнистию. Они не поверили ей, и правильно сделали, ведь ее следующим шагом стала отправка элитной части из четырехсот солдат в Олдгейт. Здесь они потребовали впустить их в город именем короля, но лорд-мэр, изрядно запуганный народом, отказал. Другой отряд королевского войска добрался до Вестминстера, но встретил сопротивление негодующих горожан, которые оттеснили его, осыпая угрозами.

Вдовствующая герцогиня Йоркская пребывала тогда в своей резиденции замке Бейнардс, и с каждым днем ее охватывало все большее волнение за судьбу своих младших сыновей, Джорджа и Ричарда, которых Ланкастеры, если бы вошли в город, могли взять в заложники, тем самым обеспечив повиновение их брата. Поэтому она посадила их на корабль и отправила в Бургундию, к герцогу Филиппу, под защитой которого им предстояло находиться до тех пор, пока опасность не минует и они не смогут вернуться в Англию. Сама она осталась в Лондоне, молясь за благополучное возвращение старшего сына.

Осознав, что вторгнуться в Лондон она не сможет, Маргарита повелела отступить в Данстейбл, надеясь успокоить горожан и заставить их забыть о страхах. Одновременно к столице приближался Эдвард. Весьма дальновидно он отправил впереди своего войска гонца, чтобы тот объявил, будто Ланкастеры позволили своим солдатам грабить и разорять невозбранно, и уверил лондонцев, что Эдвард запретил своим людям грабеж и разбой.

Отступление Маргариты дало Эдварду шанс приблизиться к Лондону беспрепятственно, а горожане, стремясь продемонстрировать поддержку йоркистам, собрали весьма внушительную для того времени сумму, сто фунтов, и послали Эдварду для финансирования армии. Миланский посланник сообщал своему повелителю, что восторженная поддержка, оказываемая лондонцами Эдварду, вероятно, означает, что он и Уорик восторжествуют над врагами.

27 февраля Эдвард Йоркский во главе войска из 20 тысяч рыцарей и 30 тысяч пехотинцев через распахнутые ворота вступил в город и овладел Лондоном. Жители радостно приветствовали его, признавая в нем своего спасителя, избавившего их от ланкастерской угрозы. Даже в восемнадцать лет он своим обликом производил глубокое впечатление. Люди восклицали: «Слава Руанской Розе!», а какой-то лондонец, обыгрывая созвучие его титула и названия весеннего месяца, предложил: «Возвеселимся же, гуляя в новом вертограде и украшая чудный, приветный сад в марте этой прекрасной белой розой и благоуханной травой, эмблемами графа Марча!» Одесную Эдварда скакал Уорик, его могущественнейший и преданнейший союзник, также приветствуемый восторженными возгласами, ведь он давно пользовался любовью и расположением лондонцев. Эдвард поехал в замок Бейнардс увидеться с матерью, а его войско тем временем стало лагерем за городскими стенами, в Кларкенуэлл-Филдс.

Эдвард уже не мог никого уверить, в отличие от своего отца, что взялся за оружие якобы лишь для того, чтобы устранить влияние на Генриха VI корыстных, коварных советников. Теперь англичане признавали, что за беспорядок и хаос, заполонившие всю страну, несет непосредственную ответственность слабый правитель Генрих VI. Следовательно, ныне главной целью йоркистов стало отстранение его от власти и коронация Эдварда. В сущности, у них не оставалось выбора, поскольку, несмотря на теплый прием, оказанный ему в Лондоне, положение его было шатким, формально он был провозглашен изменником, объявлен вне закона и лишен всех прав, а кроме того, не имел достаточно средств и не пользовался поддержкой большинства вельмож.

Желая проверить, точно ли к Эдварду питают расположение люди, в верности которых он отчаянно нуждался для достижения успеха, в воскресенье, 1 марта, лорд-канцлер Джордж Невилл обратился к толпе горожан, смешавшихся с солдатами йоркистской армии в Сент-Джонс-Филдс, объявив, что Эдвард Йоркский – законный король Англии и что Генрих Ланкастерский был узурпатором. Когда епископ осведомился, что думают по этому поводу лондонцы, те закричали: «Да! Да! Эдвард – законный король!» – и захлопали в ладоши, а солдаты застучали по своим доспехам. «Я был тому свидетелем. Я слышал их!» – писал один хронист. На следующий день Эдвард в сопровождении Уорика, Фоконберга и Норфолка поскакал в Кларкенуэлл и устроил смотр своим войскам, зная, что, так или иначе, они вскоре снова понадобятся ему на поле брани.

На это время пришлась сессия парламента, и потому надо было создать впечатление, что Эдвард – король, избранный волей народа, а согласие народа должно было выражаться в публичных одобрительных возгласах, которыми народу надлежало Эдварда приветствовать. О подобном одобрении уже свидетельствовала сцена в Сент-Джонс-Филдс, и 3 марта архиепископ Кентерберийский, епископы Солсбери и Эксетера, а также Уорик, Норфолк, лорд Фицуолтер и другие пэры держали совет в замке Бейнардс, и по его результатам все присутствующие вельможи согласились предложить трон Эдварду. На следующий день делегация лордов и простого народа, возглавляемая Уориком, отправилась в замок Бейнардс и вручила ему петицию, умоляя принять корону и титул английского монарха, а толпа лондонцев тем временем кричала: «Король Эдвард! Храни Господь короля Эдварда!» – и молила «отомстить» за них «королю Генриху и его жене». Эдвард милостиво принял петицию лордов и вскоре после этого был провозглашен королем под именем Эдуарда IV в замке Бейнардс.

Эдуард IV, в отличие от Генриха IV, был не узурпатором, а законным наследником короны Плантагенетов, в его лице по праву вернувших себе престол спустя шестьдесят два года после того, как он был захвачен домом Ланкастеров. Однако, хотя палата лордов парламента признала его притязания на престол более обоснованными, чем таковые притязания Генриха VI, исход соперничества на самом деле решал тот факт, что Эдуард подчинил себе столицу и имел военное превосходство над Ланкастерами. Он взошел на трон благодаря усилиям небольшой группы вельмож, возглавляемой Уориком, который осознал, что единственный способ сохранить свое положение – поддержать притязание на престол Йорков.

В день его коронации самые именитые граждане Лондона были созваны в собор Святого Павла, где восторженными одобрительными возгласами встретили своего нового сюзерена, когда он появился, уже провозглашенный королем. В соборе он совершил благодарственный молебен, а затем по приглашению лорда-канцлера отправился во главе торжественной процессии в Вестминстер-Холл, дабы принести там монаршие обеты, как положено новому государю. После этого, облаченный в королевские одеяния и бархатную, отороченную горностаем шапку, знак монаршего достоинства, он воссел на королевскую скамью под приветственные возгласы собравшихся лордов, которые затем сопроводили его мимо огромных толп, машущих монарху и радостно окликающих его, в Вестминстерское аббатство, где аббат и монахи преподнесли ему корону и скипетр святого Эдуарда Исповедника. Он отслужил еще молебны у главного алтаря и у раки святого Эдуарда Исповедника, а затем вернулся на хоры и воссел на коронационный трон святого Эдуарда Исповедника, поспешно туда помещенный. Он обратился к прихожанам, утверждая свое право на престол. Когда он завершил речь, лорды вопросили собравшихся, хотят ли они видеть Эдуарда своим королем, и те тотчас же воскликнули, что воистину признают его своим законным монархом. Вельможи один за другим преклонили перед ним колени и присягнули на верность, кладя свои ладони между его ладонями, а затем аббатство наполнилось величественными звуками гимна «Тебя, Боже»; в заключение король еще раз отслужил молебен, после чего покинул церковь и прошествовал к причалу, расположенному возле Вестминстерского дворца, где вступил на борт ладьи, доставившей его обратно в замок Бейнардс.

В тот же день, позднее, к нему явились его советники с планами официальной коронации, однако Эдуард поклялся, что не возложит на себя корону, пока Генрих VI и Маргарита не будут пленены и казнены или отправлены в изгнание. В своей речи, произнесенной в Вестминстерском аббатстве, Эдуард уже объявил, что Генрих утратил право на трон, отказавшись соблюдать условия «Акта о согласии» и позволив своей супруге начать войну с законными наследниками престола. По словам Бенета, Генрих был низложен, «потому что правил, как тиран, подобно своему отцу и деду до него», иными словами, не обладая законным королевским титулом. Уоркворт говорит, что «свергнутого с престола королем Эдуардом Генриха большинство англичан ненавидели из-за его коварного и своекорыстного окружения, а не из-за его собственных слабостей, несовершенств и изъянов его натуры. Поэтому они были очень рады сменить одного монарха на другого».

5 марта до миланского посланника Просперо ди Камулио дошли слухи о том, что Генрих VI, узнав о восшествии на трон Эдуарда, якобы отрекся от престола в пользу своего сына. Королева же якобы пришла в такую ярость, что «подмешала королю яд. По крайней мере, он сумеет умереть, если ничто более ему не по силам!». Хотя слухи эти были совершенно безосновательны, они доказывали, насколько дурной славой пользовалась королева в народе, если ее считали способной на такое злодеяние.

Дом Йорков в лице Эдуарда IV теперь утвердился на троне, но низложенный король и королева до сих пор пребывали на свободе и командовали внушительным войском. Никто не верил, что конфликт завершится на этой стадии.

18. Кровавый луг

«Итак, в городах и весях все величали Эдуарда королем». Его сторонники и пропагандисты приветствовали его восшествие на престол как реставрацию истинной линии Плантагенетов. Теперь все надеялись, что Господь призрит на королевство и попустит восстановить мир и доброе правление.

5 марта новый король написал жителям Ковентри, благодаря их за поддержку и преданность. Этим посланием он намеревался предотвратить их возвращение в стан Генриха VI, которого они прежде поддерживали столь неколебимо. Эдуард также вознаградил Уорика за его неоценимую службу, назначив его лордом-камергером Англии, капитаном Дувра и лордом – смотрителем Пяти Портов; кроме того, он сохранил за собой пост капитана Кале.

После того как йоркисты заняли Лондон, Генрих VI, Маргарита Анжуйская, принц Эдвард и все ланкастерское войско, «мало доверяя Эссексу, еще того менее – Кенту и совсем не доверяя Лондону, удалились в северные графства, где только и могли сыскать поддержку, опору и прибежище». Вместе с ними были увезены на север их пленники. Ланкастеры двинулись по направлению к Йорку, потрясенные и глубоко опечаленные, а их солдаты по пути грабили и разоряли, оставляя за собой опустошение и хаос.

Отступив на север, Ланкастеры фактически передали военную инициативу Йоркам. Генрих мог бы отдать приказ наступать на столицу, но королевское войско к этому времени сделалось настолько неуправляемым и настолько погрязло в насилии, что Генрих не решился это сделать, с отвращением наблюдая творимые его солдатами зверства и догадываясь, чем обернулся бы его выбор и какой ущерб он нанес бы репутации Ланкастерской династии.

Королевское войско разбило лагерь под стенами Йорка, а Генрих тем временем рассылал письма своим верным вассалам, перечисляя «злодеяния графа Марча» и повелевая им набрать людей и «в полном вооружении» как можно скорее явиться на подмогу монарху. Королева также призвала всех верных подданных короля Генриха под его знамена и обратилась к Марии Гелдернской за подкреплениями. Мария откликнулась, прислав небольшой отряд. Некоторые хронисты утверждают, что всего за несколько дней Маргарита увеличила численность своего войска до 60 тысяч, но на самом деле речь, вероятно, шла скорее о тридцати. Ее полководцы: Сомерсет, Нортумберленд и Клиффорд – теперь начали планировать решающую кампанию и убеждали Генриха и Маргариту остаться в Йорке, когда они храбро поскачут навстречу врагу.

Король Эдуард знал, что если он срочно не предпримет никаких шагов против Ланкастеров, то его власть никогда не упрочится; он должен был победить Генриха VI не только на словах, но и на деле. 5 марта он отправил Норфолка в Восточную Англию вербовать солдат, а на следующий день послал Уорика на север, «придав ему множество людей» и поручив набирать ратников в йоркистское войско в его владениях, расположенных в Мидлендсе, центральных графствах. Два дня спустя Уорик получил полномочия призвать на войну королевских вассалов Нортгемптоншира, Уорикшира, Лестершира, Стаффордшира, Глостершира, Шропшира, Дербишира, Ноттингемшира и Йоркшира; им полагалось явиться со своими отрядами. 11-го числа пехотинцы Эдуарда, набранные по большей части в Уэльсе и Кенте, вышли из Лондона и двинулись на север. В их обозе следовало немало телег с оружием, пушками и провизией.

Сам Эдуард выехал из Лондона 13-го, через Бишопсгейт, и выступил на север, на Сент-Олбанс, с большим войском, ряды которого по пути пополнялись новыми рекрутами. Слухи о бесчинствах ланкастерской армии по-прежнему заставляли многих поддерживать йоркистов. Впрочем, войско Эдуарда вело себя немногим лучше, по крайней мере поначалу, так как в Сент-Олбансе, хотя аббат Уитхэмстед просил нового короля запретить грабежи, многие солдаты проигнорировали запрет и так разорили монашеские кельи, что аббату и братии пришлось переселиться в стоящие на отшибе поместья, пока аббатство не будет приведено в порядок.

Тем временем мать короля, герцогиня Сесили, оставалась в Лондоне и неутомимо трудилась, стараясь обеспечить поддержку своему сыну среди горожан, которых охватил страх, когда на юг стали просачиваться ужасающие слухи о зверствах, чинимых северянами королевы. Это существенно облегчило ее задачу, ведь почти все лондонцы теперь объявили себя сторонниками йоркистов.

16 марта Эдуард прибыл в Баркуэй, а день спустя – в Кембридж и встретился там с сэром Джоном Говардом, недавно явившимся из аббатства Бери-Сент-Эдмундс, где аббат и монастырь, «движимые любовью», собрали королю сто фунтов. Ковентри прислал ему сто ратников, в то время как другие отряды поставили города Кентербери, Бристоль, Солсбери, Вустер, Глостер, Лестер, Ноттингем и Нортгемптон. К 22-му Эдуард прибыл в Ноттингем, где, после нескольких ложных сообщений, получил точные известия, что Сомерсет и Риверс во главе большого войска заняли позицию, приготовившись защищать речную переправу в Феррибридже в Йоркшире. К 27-му Эдуард дошел до Понтефракта, по словам миланского посланника, «по пути пополняя свое войско тысячами вновь прибывших». «Говорят, королева чрезвычайно осторожна и, предпочитая обороняться, чем она, по слухам, готова пока ограничиваться, усмирит, и подчинит себе страну, и наголову разгромит всех, кто поднимется против нее». Теперь Эдуард с тыла приблизился к ланкастерской армии, перегородившей дорогу на Йорк, где помещались Генрих VI, Маргарита Анжуйская и их сын. По словам Холла, поблизости стояло лагерем почти тридцатитысячное войско Ланкастеров, а в армии Йорка насчитывалось 25 тысяч, и вскоре ее должны были пополнить подкрепления – отряды, возглавляемые Уориком и Норфолком.

В обоих войсках, вместе взятых, числилось от шестидесяти до ста с лишним тысяч солдат, возможно, два процента всего населения тогдашней Англии, но источники расходятся, определяя их размеры: согласно одним, ланкастерская армия превосходила йоркистскую, а по другим, силы были равны. Уитхэмстед рассматривал надвигающееся сражение как проявление борьбы севера и юга, а Ваврен говорит, что командиры северян уступали офицерам южного войска.

Ланкастерская армия действительно состояла главным образом из северян и находилась под командованием Сомерсета, Эксетера, Нортумберленда, Девона, Троллопа, а также лордов Фицхью, Хангерфорда, Бомонта, Дейкера из Гилсленда, Роса и Грея из Коднора. Она включала как минимум девятнадцать пэров, – и это служило доказательством, что многие вельможи по-прежнему хранили верность Генриху VI, – тогда как йоркисты могли похвастаться только восемью: в их войске числились Уорик, Норфолк, Буршье, Грей де Уилтон, Клинтон, Фоконберг и лорды Скруп и Дейкер (Ричард Файнс). Сомерсету, главнокомандующему ланкастерской армией, было всего двадцать четыре года, а королю Эдуарду, главнокомандующему йоркистов, не исполнилось и девятнадцати. Сомерсет и Эксетер командовали передовыми силами Ланкастеров, занявшими позицию в деревушке Таутон, неподалеку от Йорка, в то время как во главе йоркистского авангарда стоял Фоконберг.

28 марта король Эдуард выслал лорда Фицуолтера вперед во главе отряда, чтобы захватить мост через реку Эйр, расположенный к югу от Феррибриджа, но Фицуолтер и его люди попали в засаду, устроенную лордом Клиффордом, который командовал крупным кавалерийским соединением. Столь многие были перебиты или утонули в реке, что из людей Фицуолтера почти никого не осталось в живых, сам он погиб, а бывший рядом с ним Уорик был ранен в ногу. Когда весть об этом поражении распространилась в рядах йоркистов, боевой дух их резко упал. Король Эдуард и его командиры встревожились оттого, что уныние скажется на их способности сражаться, но Уорик спас ситуацию, совершив драматический жест: на глазах у всего войска он зарубил своего коня и поклялся, что станет скорее биться в пешем строю и умрет вместе со своими людьми, чем отступит хотя бы на дюйм.

Тем временем король Генрих отправил королю Эдуарду послание, предлагая провести переговоры и установить перемирие, поскольку завтра наступало Вербное воскресенье, но король Эдуард отклонил эту просьбу. Он знал, что большой отряд основных сил ланкастерской армии под командованием Сомерсета и Риверса в двух милях отсюда ожидает только знака, чтобы обрушиться на йоркистов, если они сломят сопротивление Клиффорда и попробуют переправиться через реку, а чтобы одержать победу, он должен упорно, во что бы то ни стало сражаться и идти вперед. Соответственно, он послал в бой йоркистский авангард под началом Джона де ля Поля, герцога Саффолкского, и тот сумел оттеснить ланкастерских воинов назад, до конца моста. Гонцы тотчас же полетели к королю Эдуарду сообщить о случившемся, и тот, видя, что потребуются подкрепления, бросил на Феррибридж основные части своего войска и повелел своим людям прийти на помощь Саффолку, а сам спешился и стал сражаться вместе со своими солдатами.

В этот момент, в разгар жестокой битвы, люди Ланкастеров разрушили мост. Йоркисты неустрашимо построили узкий плот, намереваясь переправить своих солдат через реку, но этот плот захватили враги. Когда йоркисты предприняли успешную, но кровавую попытку отбить его, последовала еще одна отчаянная схватка. В конце концов они сумели переправиться через реку в нескольких милях выше по течению в Каслфорде и разбить лагерь на противоположном берегу под сильным снегопадом и ледяным градом. В итоге они одержали верх, а их победа продемонстрировала врагам превосходные полководческие качества нового короля; постоянно усиливая свой авангард, он добился победы, зная, что на данном этапе это критически важно. Сторонники Ланкастеров, притом что бились яростно, не получили достаточно подкреплений, хотя и похитили немалое число йоркистских коней, владельцы которых сражались в пешем строю вместе со своим королем.

Впрочем, в этом бою был убит лорд Клиффорд. Когда йоркисты переправились через Эйр в Каслфорде, Фоконберг первым переплыл реку и ступил на землю во главе авангарда. Клиффорд попытался заманить его в ловушку на противоположном берегу, и на болотах Бразертона разгорелась жаркая битва. Клиффорд сражался с героическим мужеством, однако, поняв, что его люди окружены и не справятся с врагом, отдал приказ отступать через долину Динтингдейл и деревушку Сэкстон; к тому времени он столь изнемог от усталости, что неосмотрительно снял с себя латный воротник, и, когда он скакал с поля боя, в незащищенную шею ему вонзилась стрела без наконечника, и он умер в страшных мучениях. Эдуард не забыл и не простил Клиффорду жестокое убийство своего брата Рэтленда после битвы при Уэйкфилде и, вероятно, с удовлетворением решил, что теперь брат его отмщен.

На ночлег король Эдуард остановился в замке Понтефракт. На рассвете 29 марта, в Вербное воскресенье, оба войска проснулись и обнаружили, что вокруг бушует снежная буря. Вскоре после этого йоркисты двинулись на север и в одиннадцать часов утра стали лагерем на холме к югу от деревушки Сэкстон, в десяти милях от Йорка, спиной к этому селению. Когда Эдуард выстроил людей в боевой порядок, их ряды протянулись на целую милю вдоль гребня холма. Одновременно выдвинулись на север из Тэдкастера по дороге, ведущей из Лондона, через Статтон и Коксфорд Ланкастеры; они заняли позицию в полумиле к северу от йоркистов на возвышенности, в ста футах над лугом и деревней Таутон, в шести милях севернее Феррибриджа. Внизу, у них под ногами, начинался покатый склон, сбегающий в долину.

Войска теперь стояли друг против друга, разделяемые участком земли, который вскоре будет наречен Кровавым лугом, и полем, до сих пор именуемым Норт-Эйкерс, Северными угодьями. С точки зрения наступательной стратегии ланкастерское войско занимало господствующую высоту и как будто выигрышную позицию. В тылу йоркистов располагалась дорога на Лондон, а за нею – река Эйр: йоркистов легко было победить, оттеснив к этой дороге, и окружить, прижав к реке или даже загнав в ее воды. Однако, если бы йоркисты одержали верх, ланкастерские солдаты оказались бы в чрезвычайно уязвимом положении. Справа от них, в дальнем конце луга, проходил овраг, вдоль которого протекала река, называемая Кок-Бек, Петушиный ручей, и разлившаяся сейчас из-за сильных дождей и снегопадов. Слева от них, немного в стороне, ближе к Сэлби и Кейвуду, пролегала дорога на Тэдкастер и река Уорф, тоже вышедшая из берегов. Единственным путем к бегству оставался для ланкастерских войск в случае разгрома Тэдкастерский мост через реку Уорф.

«Прискорбная битва при Таутоне», самая крупная, самая долгая и одна из самых важных в ходе войн Алой и Белой розы, произошла в Вербное воскресенье, в разгар снежной бури, длившейся весь день. Бой начался, как только оба войска заняли позиции. Как это ни печально, хронисты сообщают о применявшихся тогда тактике и стратегии чрезвычайно неточные сведения, и единственным, кто оставил детальный, хотя и неподтвержденный, рассказ о ней, был Ваврен. Эдуард привез с собой большое количество пушек, но нет никаких свидетельств, что из них стреляли по врагу, возможно, по причине ужасных погодных условий.

Сначала ланкастерские части пребывали в невыигрышном положении, поскольку ветер дул им в лицо и они не могли как следует разглядеть врага или правильно оценить расстояния. Их стрелы залп за залпом либо перелетали вражеские позиции, либо не долетали до них, а единственным звуком, достигавшим их слуха сквозь вихри метели, был издевательский смех лучников Фоконберга, сопровождавшийся смертельным градом стрел с утяжеленными древками, которые чинили опустошение и производили панику в рядах потрясенных ланкастерских солдат. Они не догадывались, что йоркисты подбирали с земли тысячи вражеских стрел и выпускали обратно, в их же владельцев, проворно отступая назад после каждого выстрела по команде Фоконберга, чтобы ускользнуть от очередного посланного наугад шквала не попадающих в цель ланкастерских стрел.

Вскоре ланкастерское войско осознало, что происходит и что оно несет ужасные потери, но при этом еще не продвинулось вперед и не добилось никакого успеха. Ему был отдан приказ сложить луки и стрелы и броситься в атаку по лугу. Йоркисты также сложили луки и стрелы и ринулись на врага, а Нортумберленд и Сомерсет двинулись вниз с холма во главе ланкастерского авангарда, по пути нанося немалый урон противнику и разгромив кавалерийский фланг Эдуарда, который люди Сомерсета изгнали с поля брани после погони.

За этим последовала одна из наиболее страшных и кровавых битв в английской истории: на два часа ланкастерские и йоркистские солдаты вступили в ожесточенную рукопашную схватку, под непрерывно летящим мокрым снегом и пронизывающим ветром. По приказу короля Эдуарда никому из пленников не давали пощады; не полагалось оставлять в живых даже рядовых пехотинцев. Эдуард, памятуя о судьбе отца и брата, преисполнился решимости отомстить. Сам он без устали отдавал приказы, оказывал помощь своим солдатам и вместе со своими людьми уносил с поля битвы раненых. Когда его солдаты дрогнули и заколебались, а дух их, кажется, упал, Эдуард спешился в гуще боя и, заново вселив в них уверенность в победе, выстроил их в боевой порядок, восклицая, что намерен в этот день выжить или умереть вместе с ними.

Уорик в разгар рукопашной сумел удержать свою позицию, хотя именно его людей особенно теснили противники. «В тот день в Таутоне произошла страшная бойня, – писал Ваврен, – и долгое время никто не мог понять, кто же побеждает, столь яростным выдалось это сражение». Столь многие погибли, что снег окрасился кровью, однако на протяжении всего боя убитых, раненых или падающих с ног от усталости заменяли резервные части; многие из обессилевших не могли подняться и были затоптаны теми, кто пришел занять их место.

Время приближалось к вечеру, но не было заметно никаких признаков, что битва утихает, и каждый фут земли, завоеванный одной стороной, в отчаянной борьбе вновь отбивала другая; тысячи погибли, и самый воздух трепетал от пронзительных криков раненых и умирающих. Кто же одерживает верх, оставалось неясным до наступления сумерек, когда наконец ланкастерских солдат оттеснили в западный конец луга. В этот момент большой отряд, присланный Норфолком, который, будучи смертельно болен, не мог лично принять участия в битве, прискакал из Сэкстона на Норт-Эйкерс и атаковал левый фланг ланкастерской армии. Ланкастерские солдаты, поняв, что битва проиграна и что все они погибнут, если не спасутся бегством, кинулись прочь с поля брани. Когда они дрогнули и смешали строй, йоркистские кавалеристы бросились к своим лошадям, стоявшим в тылу, вскочили в седло и ринулись в погоню за убегающими. Когда они пролетали мимо, король и Уорик, упоенные победой, крикнули им вслед: «Щадите рядовых! Убивайте лордов!» Солдаты не вняли их призыву.

К вечеру и так уже вздувшиеся воды реки Кок-Бек поднялись еще выше из-за сильного снегопада, однако для многих побежденных это был единственный путь к спасению, и вскоре почти все ланкастерское войско обратилось в беспорядочное бегство и бросилось вниз по обрывистым склонам оврага, оскальзываясь на снегу и на льду, а потом кидалось в ледяные воды выходящей из берегов реки, в которой вскоре отчаянно забарахтались тысячи охваченных паникой людей, из последних сил пытавшихся спастись от ярости и стрел преследующей их йоркистской армии, которая методично и жестоко убивала всех, до кого только могла добраться.

Большинство спасающихся бегством ланкастерских солдат бросались к импровизированному мосту из досок, наведенному в Коксфорде, однако они не предполагали, что в реке будет столь сильное течение. Многие утонули, а других перебили враги, стрелы которых градом сыпались на беглецов посреди густого снегопада. Йоркисты тоже ринулись к мосту, и там, когда они попытались не пропустить на переправу ланкастерских солдат и не дать им вырваться на свободу, завязался ожесточенный бой. Мост не был рассчитан на множество отчаянно сражающихся людей, и, когда он с тошнотворным треском обрушился, сотни йоркистских и ланкастерских солдат вместе рухнули в ледяную, глубокую воду, где большинство из них утонули или задохнулись в безумной давке. Они испускали свой последний вздох и беспорядочно бились в волнах, и тут, когда их преследователи пытались переправиться по их телам, как по мосту, на другой берег, их стали затаптывать своими копытами вражеские кони. Вскоре воды Кок-Бека окрасились кровью на всем течении, вплоть до далекой реки Уорф.

Подоспевающие к мосту все новые и новые ланкастерские беглецы обнаруживали, что моста больше нет, и тут люди Уэнлока безжалостно убивали их или преследовали до самого Тэдкастера или даже дальше. Йоркистские солдаты гнались за убегающими людьми Ланкастеров долгое время после битвы и даже разрушили мост через реку Уз в Тэдкастере, где утонуло еще больше побежденных.

В целом сражение длилось десять часов, с одиннадцати утра до примерно девяти вечера, хотя разгром и резня продолжались еще дольше, а некоторых беглецов преследовали до самого Йорка. Когда избиение завершилось, солдаты стали падать наземь от изнеможения и засыпать среди мертвых и раненых. Йоркисты одержали решающую, полную победу, но заплатили за нее дорогую цену.

Битва при Таутоне, возможно, стала наиболее кровавым сражением из тех, что когда-либо происходили на английской земле. Потери были высоки, поскольку большое число людей сражалось в довольно замкнутом пространстве. Когда 30 марта на рассвете встало солнце, луг и Норт-Эйкерс усыпáли тела убитых. Король Эдуард предположил, что в бою погибли примерно 20 тысяч человек; его герольды, обозрев усеянное трупами поле брани, назвали число 28 тысяч, и эту цифру приводят несколько хронистов того времени. Впрочем, эти оценки основаны только на подсчете тел, лежавших на поле, и не включали в себя погибших во время разгрома и преследования, а потому истинное число убитых, вероятно, равнялось скорее 40 тысячам. Из них, по словам Джона Пастона, восемь тысяч составляли йоркисты, хотя 8 апреля венецианский посланник сообщал, что йоркисты потеряли всего восемьсот солдат. Каковы бы ни были реальные цифры потерь, все источники данной эпохи сходятся на том, что число убитых было чрезвычайно высоко; на самом деле потери, понесенные обеими сторонами в битве при Таутоне, в пропорциональном выражении превосходят число убитых в сражении на Сомме.

Согласно официальному йоркистскому изложению событий, содержащемуся в «Истории прибытия в Англию короля Эдуарда IV», йоркистские солдаты вспоминали о Таутоне как о «великой битве», но вспоминали с горечью, ибо в этой битве погибли «многие из их отцов, сыновей, братьев и родных, а также многие из их соседей». Разгром при Таутоне сломил могущество великих северных семейств, а Ланкастеры потеряли нескольких лучших полководцев: среди павших были граф Нортумберленд, лорд Рэндольф Дейкер из Гисленда, лорд Скруп из Болтона, сэр Ричард Перси, лорды Уэллс, Уиллоуби и Невилл и сэр Эндрю Троллоп. Лорд Дейкер, во время небольшого затишья в сражении на Норт-Эйкрс, решил, что не подвергнется опасности, если на минуту остановится и выпьет воды, и, сняв шлем, зачерпнул в него воды из маленького притока реки, который протекал по полю брани. К несчастью, его узнал молодой йоркистский солдат, скрывавшийся поблизости за кустами бузины, он поднял лук и застрелил Дейкера. Лорд Дейкер был погребен вместе со своим конем на кладбище Сэкстона; в 1861 году, к немалому удивлению сельских жителей, череп его лошади был вырыт из земли.

В битве погибли столь многие, что, по слухам, кровь обагрила всю заснеженную равнину от Таутона до Йорка. Поскольку могильщикам предстояло выполнить гигантскую работу, похоронив много тысяч тел, король Эдуард заплатил им особо. В Сэкстоне была вырыта огромная яма, в которой погребли сотни погибших, в том числе лорда Клиффорда. Другие были захоронены в большом рву на Кровавом лугу, возле берега реки Кок-Бек; в XIX веке местные жители заметили, что там растет на удивление густая, сочная трава. В Лоу-Лидс, у поля брани, до сих пор можно увидеть могильные курганы, а маленький деревянный мост через Кок-Бек теперь отмечает место, где некогда, в воде, в грязи и в снегу, возвышалась целая гора, сложенная из сотен тел ланкастерских солдат. В пятидесятые годы XIX века владелец соседнего поместья Таутон-Холл приказал расширить свои погреба, и рабочие нашли множество скелетов и разрозненных костей, похороненных под его домом: все это были останки погибших в битве при Таутоне.

На протяжении долгих лет на этом поле обнаруживали предметы, принадлежавшие павшим. Однажды пахарь вырыл кольцо XV века с надписью «En loial amour tout de mon coer»[32]. «Многие леди, – печально заметил автор „Хроники Грегори“, – потеряли в этой битве своих возлюбленных». В другой раз на поле нашли перстень с изображением льва, эмблемы Перси, и девизом: «Теперь будет так»; сейчас он принадлежит герцогу Нортумберлендскому. В музее Йоркского замка хранятся обнаруженные на поле арбалет и гизарма, подобие секиры с длинным древком, предназначенной для перерезания сухожилий у лошади или совлечения с седла противника.

Таутон стал для англичан глубочайшим потрясением. Жестокость столь беспрецедентных масштабов поражала даже в тот воинственный век, а миланский посланник заметил: «Всякому, кто задумается хоть сколько-нибудь о несчастии королевы и о множестве погибших в этой битве и вспомнит о лютой жестокости, царящей в этой стране, и о состоянии ума победителей, надлежит, мне кажется, молиться Господу за мертвых, но не в меньшей степени и за живых».

Во время битвы Генрих VI и Маргарита Анжуйская находились в Йорке. Вместе с Эксетером, Росом и доктором Джоном Мортоном, хорошо образованным, утонченным и проницательным священнослужителем, который впоследствии станет архиепископом Кентерберийским, но сейчас принадлежал к верным сторонникам Ланкастеров, они ожидали вестей о ее исходе. Узнав о сокрушительном поражении ланкастерского войска, в буквальном смысле почти уничтоженного, они решили спастись бегством, «уложили все, что могли увезти с собою», собрали свой обоз и бежали из города через ворота Бузем-Бар, двинувшись на север через лес Голтрис, а Маргарита в ярости поклялась отомстить дому Йорков. «Король Генрих и его супруга были побеждены, – писал Ваврен, – и потеряли ту корону, что Генрих IV, узурпировав трон, некогда силой отобрал у Ричарда II. Недаром говорят, что неправедно нажитое добро впрок не идет».

Эдуард IV, возможно, и одержал потрясающую победу, однако она оставалась неполной, пока Генрих, Маргарита и их сын пребывали на свободе и являли собой символ и средоточие сопротивления йоркистской власти, а его положение на троне обречено было оставаться непрочным, пока они не умрут или не окажутся у него в плену. Особенно, и довольно долго, станет в будущем досаждать ему королева.

«Одержав верх над Ланкастерами при Таутоне, – писал Ваврен, – король Эдуард возблагодарил Господа за славную победу. Затем пред очи его явились множество рыцарей, графов и баронов и стали вопрошать, что теперь содеять им ради всеобщего блага, и король ответствовал, что он не успокоится до тех пор, пока не убьет или не пленит короля Генриха и его жену или не изгонит их из страны, ибо он торжественно поклялся поступить так». Его лорды посоветовали ему двинуться на Йорк, так как слышали, что королева пребывает там со своими сторонниками, но, прежде чем они отправились в путь, король повелел казнить сорок два ланкастерских рыцаря и других взятых в плен во время битвы или после нее. Многие приверженцы Ланкастеров теперь выбирали изгнание, а другие, замечал миланский посланник, «покидали» короля Генриха и «смиренно склонялись перед новым королем». Теперь, когда многие лорды отреклись от своих прежних клятв и присягнули на верность Эдуарду, он мог упрочить свое положение и сделаться правителем королевства не только номинально, но и фактически. Многие полагали, что, ниспослав ему столь блестящую победу, Господь явил свое благоволение. Хотя все еще находились те, кто считал Эдуарда узурпатором, они теперь пребывали в меньшинстве; к тому же ланкастерская группировка не в силах была бросить вызов его власти. Тем не менее, несмотря на то что он контролировал большую часть Англии, Ланкастеры по-прежнему удерживали северные приграничные графства и несколько стратегически важных замков в Уэльсе.

Эдуард, зная, что должен заручиться поддержкой на севере, действительно помиловал нескольких северных вельмож, взятых в плен при Таутоне, включая брата Нортумберленда, сэра Ральфа Перси. Другим позволили бежать, а впоследствии даровали прощение. Лорд Риверс прибыл к Эдуарду и признал его законным королем, вслед за чем Эдуард простил ему его прежние ланкастерские симпатии и обещал помилование ему и его сыну Энтони Вудвиллу, каковое и было издано в июле того года. К марту 1463 года и лорд Риверс, и его сын были включены в состав королевского совета. Кроме того, король вознаградил тех, кто сражался на его стороне. Брат Уорика Джон Невилл проявил на поле брани такую доблесть, что король возвысил его, возведя в звание пэра и даровав титул лорда Монтегю.

В Страстную пятницу, 3 апреля, весть о победе короля дошла до лорд-мэра Лондона; герцогиня Йоркская узнала об этом на следующее утро, получив письмо, отправленное королем 30 марта. Весь ее двор в великом волнении собрался в главном зале замка Бейнардс, чтобы выслушать это послание, когда она зачитает его вслух. В субботу лорд-канцлер Джордж Невилл объявил о победе у Креста Святого Павла, и народ чрезвычайно возрадовался. Распространился также слух о том, что Генрих VI якобы попал в плен, но миланский посланник проницательно заметил по этому поводу, что «добрые вести вечно склонны приукрашивать: так пестрые сорняки произрастают на плодородной почве». В Дувре и Сэндвиче разожгли огромные костры, чтобы передать эту весть королевскому гарнизону Кале, а тот в ответ развел третий сигнальный огонь.

Утром после битвы король Эдуард с триумфом поскакал в Йорк, «во главе пышной торжественной процессии», однако, когда он приблизился к городским воротам Миклгейт-Бар, лицо его омрачилось, ибо он узрел наверху разлагающиеся головы своего отца, брата и дяди Солсбери. При виде этого ужасного зрелища он явно побледнел от гнева и скорби и поклялся, что Ланкастеры почувствуют на себе всю силу и ярость его мести и что виновных в гибели его родных разыщут, чего бы это ни стоило, и предадут жестокой казни. Прибыв в Йорк, он первым делом повелел снять головы своих родных с пик и, как полагается, захоронить вместе с их телами в замке Понтефракт.

У жителей Йорка Эдуард встретил теплый прием. «Все духовенство вышло приветствовать его, – говорит Ваврен, – и оказывало ему знаки почтения, приличествующие сюзерену и принцу, смиренно умоляя его простить их, если они чем-то нанесли ему обиду, и он милостиво даровал им прощение и гостил в городе целую неделю, к великой радости жителей, устраивавших в его честь празднества». Представители всех крупных городов Йоркшира прибывали к нему и заверяли в своем повиновении и покорности, а он своими указами назначал там мировых судей для ареста любых мятежников, буде таковые случатся. Офицеры королевского войска вскоре обнаружили нескольких сторонников Ланкастеров, скрывающихся в городе, и устроили на них облаву. Девон забаррикадировался в старинном нормандском замке, но не имел сил и средств удержать его, а потому был взят в плен, как и Уилтшир, который был вскоре после этого пленен в Кокермуте и заточен в темницу. Король повелел казнить в Йорке через отсечение головы графа Девона, сэра Болдуина Фулфорда и сэра Уильяма Хилла, троих видных сторонников Ланкастеров, в назидание горожанам. Теперь вместо голов йоркистов ворота Миклгейт-Бар «украсили» головы ланкастерских сторонников в качестве мрачного напоминания о том, какая судьба постигнет тех, кто поднимет мятеж против законного правителя.

5 апреля Эдуард отпраздновал Пасху в Йорке, приказав своим командирам вербовать новых солдат. Затем он поскакал на север во главе своего войска, устремившись в Дарем, а оттуда в Ньюкасл и преследуя короля Генриха и королеву Маргариту, которые бежали в Шотландию в сопровождении Сомерсета, Эксетера, Роса и Мортона. Город Ковентри заплатил Уорику четырнадцать фунтов в возмещение расходов на наем четырнадцати человек, которым он велел броситься с погоню за низложенным королем. К 7 апреля Ланкастеры-беглецы ненадолго остановились отдохнуть в Ньюкасле; оттуда они продолжили путь в Алник, и уже из Алника королева отправила срочное письмо епископу Сент-Эндрюса, регенту Шотландии, умоляя его выдать им охранную грамоту, дабы они смогли ступить на землю этого королевства. В замке Уорк, неподалеку от деревни Карем, Генриха и Маргариту осадил отряд йоркистов под командованием сэра Роберта Огла. Приближенные покойного графа Нортумберленда собрали пять-шесть тысяч человек, чтобы снять осаду, и их вмешательство позволило королю и его свите бежать через маленькие, узкие задние ворота замка и далее спешно проследовать в Берик. Там, ожидая вестей из Шотландии, они несколько дней наслаждались покоем; королева даже отправилась на охоту и застрелила оленя. Однако Ланкастеры знали, что затишье продлится недолго.

В Шотландии Мария Гелдернская оказалась в трудном положении. Герцог Бургундский приходился ей дядей, а он надеялся заключить союз с Эдуардом IV. Если бы его племянница демонстративно проявила участие и расположение к врагам Эдуарда, то это могло бы поставить под угрозу задуманный альянс. Уорик прекрасно осознавал, какая дилемма стоит перед королевой-регентшей, и воспользовался этим обстоятельством, прибегнув к дипломатическому давлению. Он быстро добился от нее согласия не предоставлять военную помощь Ланкастерам. Тем не менее он не мог помешать шотландцам приютить низложенную королевскую семью, и необходимая охранная грамота была выдана. Генрих, Маргарита, принц и шесть тысяч их сторонников перешли через границу в шотландский Галлоуэй. Генрих обрел прибежище в монастыре «серых братьев», францисканцев-конвентуалов в Керкубри, тогда как его жена и сын отправились дальше, ко двору Марии Гелдернской, пребывавшему тогда во дворце Линлитгоу; там королева Мария оказала им теплый прием и повелела приготовить покои. Маргарита немного пожила там, потом в Дурисдире, потом в Дафрисе и, наконец, в Ланарке, пока епископ Сент-Эндрюса не приказал в июле отвести ей более удобные помещения в аббатстве Линклуден под Эдинбургом.

Йоркисты преследовали Ланкастеров, как загнанных зверей, по пятам до самой шотландской границы, и, если бы сумели захватить их в плен, Эдуард IV оказался бы избавлен в будущем от многих трудностей и тягот. Однако им это не удалось, и они вернулись на юг в весьма скверном расположении духа. Сам Эдуард 1 мая прибыл в Ньюкасл, где приказал казнить Уилтшира, голова которого затем была выставлена на всеобщее обозрение на Лондонском мосту.

Поскольку север Англии все еще в значительной мере сочувствовал Ланкастерам, Эдуард не осмелился продвинуться дальше Ньюкасла. Север на какое-то время останется незавоеванным, и Маргарита Анжуйская воспользуется этим, разжигая неприязнь к йоркистам через пропаганду и призывая местных помещиков соблюсти некогда данные клятвы верности. 18 апреля Просперо ди Камулио предрек: «Если короля и королеву Англии, вместе с прочими беглецами, не захватят в плен, то, несомненно, за нынешними последуют новые возмущения и волнения». Он также предсказал, что «вскоре взаимные обиды и взаимные обвинения разлучат короля Эдуарда и графа Уорика. Король Генрих и королева Маргарита одержат победу». Как ни странно, оба эти пророчества окажутся абсолютно верными.

Вскоре королева убедила шотландское правительство заключить с нею договор, предусматривавший брак принца Эдварда и сестры Якова III Маргарет Стюарт. В свою очередь, Генрих VI, как и обещал, отдаст шотландцам Берик, а когда вернет себе английский трон, дарует шотландцам земли в Англии и сделает епископа Сент-Эндрюса архиепископом Кентерберийским. Более того, Англия вступит в трехстороннее соглашение с Шотландией и Францией, своими извечными противницами. Узнав об этом договоре, Эдуард IV издал прокламацию, в которой полностью перечислялись его условия, а Маргарита обвинялась в «подстрекательстве к неслыханной, чудовищной жестокости по отношению к подданным нашим и разжигании оной, а также в ненасытном стремлении причинить им всяческое зло». Затем он отправил разгневанное письмо королю Якову, говоря: «Поелику вы приняли у себя и дали приют изменникам и мятежникам, злоумышляющим против нас, извольте сей же час, немедля, выдать их нам». Регенты от имени Якова отказали; они не желали расторгнуть столь выгодный союз и рисковать браком принцессы Маргарет.

Впрочем, жить Ланкастерам в Шотландии было нелегко. Хотя королева Мария взяла принца Эдварда ко двору, дабы он научился там всем рыцарским добродетелям, его мать оказалась в отчаянном финансовом положении. Заложив свою золотую и серебряную посуду для нового наступления на йоркистов, она была вынуждена прибегнуть к последнему средству и брать деньги в долг у королевы-регентши. В мае – июле Мария ссудила Маргарите в общей сложности двести фунтов, но у той не было возможности вернуть их. Вскоре, по словам французского хрониста Ле Муана, «она уже испытывала недостаток в самом необходимом». Тем не менее, несмотря на всю ее бедность, Эдуард IV опасался ее больше, чем «всех принцев Ланкастерского дома, вместе взятых».

25 апреля Маргарита от имени Генриха VI официально передала Берик шотландцам. Излишне говорить, что факт его сдачи привел англичан в ярость и сделался в руках йоркистов отличным оружием пропаганды. Тем не менее утрата последнего английского укрепленного приграничного города означала, что Эдуард потерял бесценный плацдарм для вторжения в Шотландию; она ослабила его позицию на возможных дипломатических переговорах и дала потенциальное преимущество французам, союзникам Шотландии. Хуже всего было то, что в шотландских руках Берик превращался в центр для подготовки и совершения ланкастерских рейдов в Нортумберленд.

Усмирив несколько вспышек недовольства и волнений на севере, Эдуард IV 2 мая покинул Ньюкасл и вернулся в Лондон, где его встречали как героя, который спас город от жестокости северян. Летом король неоднократно объявлял призыв в армию, а это свидетельствует о его страхе перед неизбежным, по его мнению, ланкастерским вторжением. Фоконберг был оставлен в качестве полновластного наместника короля на севере с указаниями любой ценой защитить его от нападений Ланкастеров. В мае Джефри Гейту было поручено оборонять замок Кэрисбрук и остров Уайт от вторжения с юга, а в июле лорду Феррерсу, сэру Уильяму Герберту и сэру Джеймсу Баскервиллю был дан приказ собрать ополчение в Херефордшире, Глостершире и Шропшире для защиты королевства от врагов короля, шотландцев и французов. Эдуард предпочитал не рисковать.

В июне королева Маргарита вторглась в Англию во главе войска, состоящего из шотландцев, приближенных графов Дугласа и Энгуса. В этом походе принимали также участие принц Эдвард, Эксетер, лорд Ружмонт Грей, сэр Хамфри Дейкер, сэр Роберт Уиттингем, сэр Генри Беллингем и сэр Ричард Танстолл. Целью ее было овладеть Карлайлом, который она также пообещала шотландцам; ее войско осадило город и сожгло городские предместья, но было отброшено братом Уорика Монтегю, в чьи обязанности входило защищать северную границу страны от нападений.

Неустрашенные, сторонники Ланкастеров, к которым теперь присоединился сам Генрих VI, возглавивший их войско, вторглись еще дальше на юг, направляясь к Дарему. Однако король Эдуард повелел архиепископу Йоркскому собрать своих арендаторов и немедля вооружить и снарядить их, дабы они изготовились примкнуть к отряду под командованием Фоконберга и Монтегю. Когда 26 июня ланкастерские штандарты были подняты над Райтоном и Бранспетом, части, набранные архиепископом и переданные теперь под начало самого Уорика, оттеснили захватчиков, и те два дня спустя отступили на север.

Уорик начал методично уничтожать ланкастерских мятежников в сельской местности, примыкающей к реке Тайн, и к июлю, благодаря его присутствию в этом регионе, йоркисты закрепились на севере и постепенно стали преодолевать ланкастерское сопротивление. 31 июля король назначил Уорика хранителем восточных и западных марок на северной границе и дал ему указание привести север к присяге на верность или подчинить его силой. Спустя месяц в Милане распространился слух, будто Уорик не дал ланкастерским войскам вторгнуться в Нортумберленд. Теперь Эдуард, почти не отвлекаясь на замирение севера, мог сосредоточиться на Уэльсе, где враги еще удерживали несколько стратегически важных крепостей, и, не теряя времени, послал туда войско, чтобы разбить и этих противников.

В пятницу, 26 июня, Эдуард IV был препровожден лорд-мэром и олдерменами Лондона в Тауэр, где, по обычаю, ему предстояло провести одну ночь незадолго до коронации. Там он посвятил в рыцари ордена Бани двадцать восемь человек, в том числе своих братьев Джорджа и Ричарда, и еще пять – на следующее утро. Эти рыцари, в синем облачении с белыми шелковыми капюшонами на плечах, по образцу священства, потом прошествовали перед Эдуардом в составе торжественной процессии по улицам города к Вестминстерскому дворцу, чтобы пробыть там ночь непосредственно перед коронацией.

Утром в воскресенье, 28 июня 1461 года, Эдуард издал прокламацию, в которой обещал своим подданным править милосердно и справедливо, а также обличал «угнетение народа, убийства, вымогательства, лжесвидетельство, грабеж, самый упадок торговли, на коем зиждилось благополучие подданных», то есть все злоупотребления и злодеяния, характеризовавшие царствование Ланкастеров. Прокламация вызвала самый живой отклик у лондонских купцов, весьма и весьма пострадавших при предшественнике Эдуарда.

Прежде чем покинуть дворец, Эдуард даровал своему брату Джорджу, в ту пору двенадцатилетнему, титул герцога Кларенса; в том же году он посвятит его в рыцари ордена Бани. Младшему брату короля, Ричарду, исполнилось всего восемь, и какое-то время он еще должен был пребывать под опекой матери.

В то воскресенье Эдуард был коронован в Вестминстерском аббатстве на великолепной церемонии, под приветственные возгласы собравшихся. «Не могу и описать, как любит его и восторгается им простой народ, в глазах его Эдуард подобен некоему богу, – сообщал один лондонский купец. – Все королевство, забыв на день обо всех делах, празднует его восшествие на престол, словно бы ниспосланное нам свыше. Пока он кажется справедливым государем, он как будто намерен исправить все изъяны, отличавшие предыдущее царствование, и править по-иному, не так, как делалось это до него».

29-го король вновь отправился в Вестминстерское аббатство, дабы отслужить благодарственный молебен, а на следующий день – в собор Святого Павла, дабы присутствовать на праздновании восьмисотлетия храма и насладиться устроенными по этому случаю затейливыми живыми картинами. Всюду его встречал восторженный прием. Лондонцам было очевидно, что он обладает задатками великого правителя; по крайней мере, он значительно превосходил Генриха VI.

19. «Человек, вполне достойный быть королем»

В отличие от Генриха VI, Эдуарду был свойствен облик истинно королевский. Сэр Томас Мор говорил, что «[л]ицом он был красив, телом складен, крепок и силен»[33]. Полидор Вергилий, который, подобно Томасу Мору, никогда не видел его воочию, но полагался на описания, данные теми, кто знал его лично, изображал Эдуарда как человека «очень высокого, превышающего ростом почти всех прочих, пригожего, миловидного и широкоплечего». В 1789 году, когда скелет Эдуарда обнаружили рабочие, заново перекрывавшие полы на клиросе часовни Святого Георгия в Виндзоре, выяснилось, что рост его превосходил шесть футов три дюйма (то есть составлял более 190 см), а на черепе сохранились пряди золотисто-каштановых волос.

Коммин вспоминал, что в юности Эдуард был «самым прекрасным принцем, коего» ему «случалось зреть». В ноябре 1461 года спикер палаты общин, сэр Джеймс Стрейнджвейс, обращаясь к королю в парламенте, упомянул о «красоте всего облика, которую Господь Всемогущий соблаговолил ниспослать вам». Эдуард осознавал, какое впечатление производила на окружающих его привлекательная внешность, и с наслаждением всячески выставлял ее напоказ, облачаясь в великолепные, экстравагантного фасона одеяния, подчеркивающие в глазах созерцателей его статность и атлетическое сложение. По меркам того времени он строго соблюдал правила гигиены, ибо ему мыли голову, ноги и ступни каждый субботний вечер, а иногда и чаще. Однако он чрезвычайно любил яства и питие, а впоследствии даже принимал рвотное, чтобы снова с жадностью поглощать обильные изысканные кушанья. Вполне предсказуемо, с возрастом он стал неумолимо полнеть, но в молодости, двадцати с небольшим лет, отличался стройностью, энергичностью, быстротой и проворством. На своем погрудном портрете, хранящемся в Королевской коллекции в Виндзоре и представляющем собой выполненную фламандским художником копию оригинала, который, по-видимому, был написан до 1472 года, могучий, широкоплечий Эдуард весьма напоминает своего внука, Генриха VIII. Менее удачная версия этого портрета выставлена в Национальной портретной галерее.

В 1561 году Коппини описывал Эдуарда как «молодого, осторожного и великодушного». Он обладал мужеством, решительностью и находчивостью, которой умело пользовался, и был прагматичен, щедр, остроумен и безжалостен, когда этого требовали обстоятельства. Впрочем, Коммин, неоднократно встречавшийся с королем, заключил, что тот не был наделен «выдающимся умением управлять государством или дальновидностью, но поражал своей неустрашимой храбростью». Манчини утверждает, что Эдуард, подобно многим высоким людям, был мягок, добр и весел от природы; обыкновенно он был терпим, покладист, неспесив, прост в общении и любил развлечения и удовольствия, но, когда гнев его пробуждался, он наводил ужас на тех, кто посмел не угодить ему.

Вергилий описывает Эдуарда как человека «острого ума, одаренного недурной памятью, усердного в осуществлении задуманного, стойкого в несчастиях, щедрого к друзьям. Воспитанием было привито ему глубокое, искреннее человеколюбие, однако среди частных лиц он вел себя более фамильярно, чем предписывала ему честь его королевского достоинства». Умение находить общий язык с людьми различных слоев и классов было присуще ему от рождения. «Он был нечванлив и всегда доступен для своих друзей, – писал Манчини, – и для каждого имел наготове теплое приветствие». Если кто-то при нем проявлял беспокойство и тревогу, король милостиво, ободряющим жестом клал руку ему на плечо, тем самым успокаивая взволнованного. Он прекрасно владел искусством придворной учтивости, и если полагал, что незнакомцы хотят получше разглядеть его, то приглашал их подойти к нему поближе. Как личность он пользовался большой популярностью.

По словам Мора, Эдуард «никогда не падал духом при несчастии»; в мирное время он был «справедлив и милостив»[34]. Он слыл благочестивым в общепринятом смысле слова и, хотя был умен, не принадлежал к числу интеллектуалов, но с удовольствием коллекционировал книги, которые возил с собою повсюду, куда бы ни направлялся, а потом, когда его книжное собрание сделалось слишком обширным и громоздким, разместил коллекцию в Виндзоре, где она заложила основы Королевской библиотеки, существующей по сей день. Хотя он лично предпочитал иллюминированные рукописи, он стал покровительствовать Уильяму Кэкстону, первому английскому печатнику. Король бегло говорил по-латыни и по-французски и писал изящным курсивным почерком, что было немалой редкостью для средневекового английского монарха. Его чрезвычайно увлекала тогдашняя наука алхимия, способная, как полагали в ту пору, обращать низменные металлы в золото.

В своих вкусах Эдуард руководствовался требованиями Бургундского двора, который в то время считался законодателем мод в сфере стиля, культуры, манер и этикета. Он тратил крупные суммы на одежду, драгоценности и посуду, но стал играть роль покровителя искусств и воплотил свои давно лелеемые надежды перестроить или расширить королевские дворцы лишь на поздних этапах своего правления. Сегодня о почти бесследно исчезнувшей пышности и великолепии его царствования свидетельствуют часовня Святого Георгия в Виндзоре и Большой зал в кентском замке Элтем.

Прочно утвердившись на троне, Эдуард отныне предался наслаждениям. По природе своей он был расточителен и столь любил роскошь и удовольствия, что это не пошло ему на пользу. По словам Коммина, «он более привык к наслаждениям, чем любой иной принц его времени». Он хорошо танцевал, отличался во всех спортивных играх и предпочитал скорее предаваться всевозможным утехам, чем заниматься государственными делами. Едва ли не единственным человеком, который внушал ему страх и благоговейный трепет, была его грозная мать, которая, согласно письмам Пастонов, «могла управлять королем, как пожелает».

Главным пороком Эдуарда была его чувственность, и вскоре его распутство сделалось притчей во языцех. «Он только и думал что о женщинах, – с неодобрением писал Коммин, – и преследовал их, не зная меры, а еще об охоте и о собственных удовольствиях». Манчини полагал, что он

был человек чрезвычайно развратный. Более того, по слухам, он дерзко и высокомерно поступил с многочисленными женщинами, после того как соблазнил их, ибо едва только он удовлетворял свою похоть, как бросал этих леди, несмотря на все мольбы их, передавая их другим придворным. Он преследовал без разбора всех подряд, замужних и девиц, знатных и неродовитых. Впрочем, ни одной из них он не овладел силой. Их сопротивление преодолевал он деньгами и посулами, а завоевав, отвергал их. В его окружении находилось немало тех, кто потворствовал его порокам и сам принимал в них участие.

Мор писал о его «велик[ом] смолоду пристрасти[и] к плотской похоти»[35], ибо не было на свете ни единой женщины, на которую он не устремил бы свой взор, чтобы он тотчас же не возжелал ее и не принялся преследовать. Кройленд, наряду со многими современниками Эдуарда, считал, что король «неумеренно потворствует своим страстям и плотским желаниям». Впоследствии стали говорить, что чувственные излишества, которым он предавался в юности, непоправимо подорвали его здоровье и ослабили его. Впрочем, ни одна его связь не продлилась долго и ни одной из его возлюбленных не позволено было вмешиваться в политику. До нас дошли имена только двух из них: Элизабет Люси, замужней женщины, связь которой с Эдуардом приходится на начало его царствования и которая родила ему сына, Артура Плантагенета, а может быть, еще и дочь, и Элизабет Шор, которую обычно неправильно именуют «Джейн»: она была единственной, кого он, по слухам, искренне любил и кто неотлучно пребывала при нем в последние годы его правления.

Несмотря на всю свою приверженность наслаждениям, Эдуард был необычайно талантливым воином и полководцем. В девятнадцать лет он уже мог считать себя участником нескольких крупных сражений и победителем в двух решающих битвах. На поле брани он был «мужествен, решителен и доблестен»; по словам Вергилия, он «неустрашимо выступал против врага, внушая ему ужас, и одержал победу во всех войнах, которые ему случилось вести». Много позже Коммин замечал, что он сражался во многих битвах и не проиграл ни одной. Бросаясь в гущу боя, в рукопашную схватку, он явно ощущал некое воодушевление, хотя и не терпел войны бесцельной, ведущейся ради удовлетворения собственных амбиций, и старался избежать таковой, насколько возможно. Он отказался от призыва в армию более чем на сорок лет и ограничил его кампаниями, целью которых была только защита королевства. В отличие от своих предшественников, он не притязал на владения континентальной Франции: «Он не создан был выдерживать все труды и тяготы, которые необходимо было бы вытерпеть королю Англии, чтобы завоевать Францию».

Эдуард как можно чаще подчеркивал свой королевский статус, являясь на публике в короне, жалуя крупные денежные вознаграждения лицам, которых исцелял своим прикосновением (одной из «установленных служебных обязанностей» короля было возложение рук на головы больных, страдающих мучительным кожным недугом, золотухой, каковое прикосновение якобы излечивало от болезни), и нередко притом восседая на мраморном троне, председательствуя в Суде королевской скамьи в Вестминстере, дабы увериться, что правосудие вершится справедливо. Он любил атрибуты монархии, торжественность и пышность, требуемые протоколом величественные обряды и церемонии и проявления подобострастия.

Как монарх Эдуард превосходил Генриха VI почти во всем, в особенности на государственном и военном поприще. Он был твердым и решительным правителем, проницательным и прозорливым, обладал практическими способностями и деловой хваткой, а также с готовностью лично брался за любое дело. В конце концов его усилия восстановить авторитет монархии и превратить ее в институт, внушающий уважение и благоговение, увенчались успехом. Мор, называющий Эдуарда великим монархом, говорит, что он снискал любовь своих подданных небольшими проявлениями заботы и внимания, которые производили на них более глубокое впечатление, чем любые широкие жесты. Мор приводит пример подобного поведения, повествуя, как однажды король пригласил лорд-мэра и олдерменов Лондона в Виндзор «не для какого-либо поручения, но лишь для того, чтобы поохотиться и повеселиться с ними»[36]. Он, несомненно, пользовался любовью народа. «К тем, кто жаловался на притеснения и искал справедливости, он с готовностью преклонял слух свой», – писал Манчини. «Когда в чем-либо обвиняли его лично, он просил извинения, если не мог устранить причину содеянного. Он испытывал к чужестранцам большее расположение, чем иные принцы». Кроме того, он необычайно терпимо относился к ереси, и за все его царствование был сожжен на костре всего один лоллард.

Эдуард был умелым и энергичным администратором, неизменно деятельным и неизменно доступным для своих подданных. Говорили, будто он знал имена и размер состояния всех хоть сколько-нибудь значимых людей в стране, а помимо того, лично занимался многими аспектами управления, особенно касающимися охраны порядка. Это подтверждает беспрецедентное число писем и изданных им судебных распоряжений, на которых стоит его личная печать и которые хранил королевский секретарь.

Двор Эдуарда создавался по образцу двора Филиппа Бургундского. «В те дни, – вспоминал автор „Кройлендской хроники“, – можно было узреть королевский двор, достойный величайшей монархии, славящийся своими несметными богатствами и привлекающий представителей всех народов». Такое великолепие не видано было при дворе со времен Ричарда II. Ученых и мудрецов ожидал здесь теплый прием. Здесь неукоснительно следовали детально разработанным правилам учтивого поведения и этикета, поскольку считали их неотъемлемыми внешними признаками общества, где соблюдается порядок. Эти ритуалы были столь сложны, что в то время появилось множество книг, посвященных хорошим манерам. Число шагов, которые полагалось сделать навстречу гостю, определялось его социальным статусом. Решение, кого именно пропустить первым, превратилось в утонченное искусство, а стоящим ниже на социальной лестнице надлежало отказываться пройти первыми точно указанное число раз, в соответствии с их общественным положением, и лишь потом учтиво согласиться. Пажам и сыновьям знатных семейств запрещалось пить вино, пока они не прожевали еду, облокачиваться на стол, ковырять в носу или в зубах, чистить ногти во время трапезы, класть грязные приборы на скатерть или есть с ножа.

В царствование Эдуарда была составлена так называемая «Черная придворная книга», в которой зафиксировали права и обязанности всех членов королевского двора, а также детали церемониала, которые полагалось соблюдать при дворе. Своим появлением эта книга была обязана решимости короля установить экономию и положить конец бездумному мотовству. Деньги, сбереженные таким образом, тратились на всевозможные атрибуты величия, чтобы пышность и богатство короля произвели впечатление как на его собственных подданных, так и на иностранных путешественников. Тем самым великолепный и в каком-то смысле отличающийся расточительностью двор Эдуарда IV был устроен на началах куда более разумных, нежели дворы его предшественников.

С течением времени Эдуард модернизировал и украсил многие из своих дворцов, прежде всего Гринвич, Вестминстер, Виндзор и Элтем. Он щедро выделял деньги на «приветные покои», стены которых покрывали яркие, разноцветные шпалеры. Одной из его любимых резиденций был лондонский Тауэр, где роскошные королевские апартаменты защищались мощными укреплениями и откуда удобно было выезжать в Лондон. Там Эдуард проводил больше времени, чем любой монарх до него.

Во всех дворцах Эдуарда королевские апартаменты, его «Роскошные палаты», состояли из трех покоев: внешнего, или зала для приемов, где он давал аудиенции посланникам или иноземным путешественникам; внутреннего, или личного, где он принимал частных посетителей; и опочивальни. В этих покоях Эдуарду прислуживали примерно четыреста человек, находящиеся под началом лорда-камергера сэра Уильяма Гастингса. Наиболее важную роль в этой иерархии играли камердинеры (постельничие), обеспечивавшие личные потребности короля. Ниже рангом стояли рыцари, оруженосцы и джентльмены-дворецкие, в обязанности которых входило непрерывно следить за соблюдением протокола, а еще ниже – подавальщики, дворцовые стражи, гонцы, факелоносцы, комнатные слуги и пажи, обыкновенно набиравшиеся из сыновей лордов, мальчиков, которых посылали ко двору для завершения образования и подготовки к рыцарскому поприщу, а также для выполнения при короле лакейских обязанностей, приличествующих челяди, например уборки за многочисленными придворными псами.

Королевские апартаменты, известные как Покои, превращались в сцену, на которой совершались пышные придворные церемонии и демонстрировалось великолепие английской монархии, плелись политические интриги, а аристократы непрерывно боролись за власть, соперничая за монаршую благосклонность. После лорда-камергера наиболее важными придворными служащими были королевский секретарь, капеллан, королевский раздатчик милостыни и дворецкие, и все они могли оказывать немалое влияние благодаря своей постоянной близости к государю. Любой член королевского двора мужеского пола званием выше обычного джентльмена обязан был носить золотое ожерелье из солнц и белых роз в честь дома Йорков.

Каждое утро Эдуард вставал на рассвете и шел к мессе, а потом завтракал холодными закусками и элем. Облачали его оруженосцы, которые спали в его опочивальне на низеньких кроватях, днем задвигавшихся под монаршее ложе, или на соломенных тюфяках. Двадцать оруженосцев и джентльмен-дворецкий прислуживали ему за трапезой, вкушавшейся со строгим соблюдением этикета, причем за столом каждый день ели за счет монарха две тысячи человек. Рядом с королем стоял подавальщик, держа наготове умывальный таз и полотенце, чтобы король мог омыть руки после трапезы, а еще при особе монарха неизменно состоял «доктор медицины», советовавший, какой рацион и режим питания предпочесть, хотя можно предположить, что его рекомендации учитывались далеко не всегда. Королевские повара слыли непревзойденными в искусстве кулинарии и готовили не только традиционные, но также иноземные, экзотические блюда. Пока король трапезничал, тринадцать менестрелей, услаждая его слух, играли и пели на галерее над Большим залом.

Ночью Эдуард спал на роскошной постели под балдахином, которую стелили согласно сложному ритуалу, требующему участия двух сквайров, двух камердинеров, телохранителя короля и джентльмена-дворецкого, которые застилали ложе верхними фланелевыми простынями из беленого льна, клали на него подушку в форме валика и покрывало из горностаевого меха, а затем окропляли святой водой.

Летом Эдуард ничего так не любил, как охотиться в Виндзорском лесу. Здесь по строгим церемониальным правилам устраивались пикники, под деревьями накрывались столы, уставленные жареным мясом всевозможных видов и замысловатой формы сахарными пирогами, именовавшимися «лакомствами». Король флиртовал с придворными дамами в шелковых шатрах или плавал по Темзе в золоченой барке, наслаждаясь музыкой, смехом и остроумной светской беседой. Коммин мрачно заметил, что Эдуард «совершенно отдался танцам, псовой и соколиной охоте и пирам», а монастырских хронистов шокировало платье его придворных, в особенности короткополые дублеты мужчин, носившиеся поверх узких, обтягивающих ноги штанов и открывавшие «без всякого стыда срамные части». Экстравагантные головные уборы знатных леди с остроконечным, в виде шпица, верхом или едва державшиеся на голове сооружения из проволоки и газа, известные под названием «бабочек», также вызывали осуждение моралистов, которые видели в них приманку и прельщение дьявола.

Королевский двор славился щедрым гостеприимством. В 1466 году, когда у короля Эдуарда гостил брат королевы Богемской, Ярослав Лев из Рожмиталя, на него произвел глубокое впечатление не только устроенный в его честь пир из пятидесяти блюд, но и учтивость и безукоризненные манеры придворных. Дворянин из его свиты Габриэль Тетцель, оставивший воспоминания об этом визите, был также поражен великолепием и пышностью йоркистского двора и удивительным почтением, выказываемым королю его родственниками и его знатью. Тетцель объявил двор Эдуарда «самым блистательным, какой только есть во всем христианском мире».

После Таутона Эдуард IV обнаружил, что относительно легко утвердился на троне, хотя все еще находились в оппозиции к нему и потенциально угрожали ему восстанием сторонники Ланкастеров, а впоследствии и недовольные йоркисты, полагавшие, что он не сумел сдержать своих обещаний, данных при восшествии на престол. Он осознавал, что, дабы выжить, должен устранить ланкастерскую угрозу и дома, и за границей и придерживаться общей политики умиротворения и примирения по отношению к своим подданным, в особенности наиболее влиятельным.

Самой серьезной проблемой, стоявшей перед ним, стало политическое переустройство, задача, выполнение которой потребует нескольких лет. Его главными целями было вернуть авторитет короны, восстановить закон и порядок, заручиться поддержкой подданных и объединить нацию под властью сильного и устойчивого правительства, заложив тем самым основы своей династии. Он хотел добиться расположения процветающих и влиятельных торговых классов, особенно в Лондоне, и одним из первых его шагов был запрет на ввоз низкокачественных товаров, предпринятый, чтобы защитить интересы английской промышленности. Еще одним его приоритетом было снискать благосклонность других европейских народов, особенно французов и бургундцев, и тем самым избежать расходов, которые неминуемо повлекла бы за собой война.

В первое десятилетие своего царствования король был занят восстановлением королевской власти, и некоторым реформам пришлось подождать. Впрочем, в этот период начала оживляться английская торговля, а к английской короне стали относиться с бóльшим почтением. Эдуард не сумел устранить придворные группировки; более того, оказывая предпочтение Невиллам, он как будто потворствовал существованию подобных партий. Впрочем, в отличие от Генриха VI, он твердой рукой сдерживал «систему покровителей и клиентов».

Эдуард начал восстанавливать закон и порядок на местном уровне, заменяя коррумпированных шерифов людьми более честными и добросовестными, а коррумпированных чиновников – более профессиональными и высококвалифицированными. В 1464 году он сопровождал своих судей в служебной поездке по западу Англии, где вознамерился покарать «мятежников и нарушителей мира», желая, чтобы его подданные увидели, как он лично добивается соблюдения законов. Он принял меры против фальсификации выборов в парламент, настаивая, чтобы голосовать позволялось только обладавшим таким правом по закону, и не давая местным лордам и их свитам запугивать кандидатов в депутаты парламента. Подобные меры имели лишь ограниченный успех, поскольку Эдуард не всегда решался оттолкнуть от себя вельмож, получавших выгоду от злоупотреблений. Большего успеха он достиг в попытках искоренить пиратство; постепенно плавание по морю снова сделалось безопасным, что очень пришлось по нраву купцам. Судя по источникам той эпохи, в царствование Эдуарда наблюдалось повсеместное улучшение в сфере охраны порядка.

И наконец, существовала такая неотложная, первостепенной важности проблема, как инспектирование и пересмотр королевских финансов. Эдуард начал с того, что принял несколько «Актов о возвращении», отменяющих пожалования земель и денежных пособий, сделанные Генрихом VI, хотя неизменно сопровождал их списками исключений, дабы не нарушить свою политику примирения. Естественно, это вызывало некоторые трудности, но Эдуард уже избрал свои приоритеты. Затем он изгнал многочисленных придворных служителей – приверженцев Ланкастеров, заменив их собственными приближенными. Он попытался даже закрыть Итонский колледж, но епископ Уэйнфлит убедил его этого не делать.

В начале царствования Эдуарда ежегодные расходы короны составляли 50 тысяч фунтов. Королевские доходы едва покрывали эту сумму, и король иногда не мог расплатиться по счетам. В конце 1461 года он завладел имениями Генриха VI, включая доходы, получаемые от герцогства Ланкастерского, и они, вкупе с доходами от его собственного йоркистского наследства и от большого числа конфискованных ланкастерских поместий, принесли ему дополнительную прибыль в размере примерно 30 тысяч в год. Впрочем, значительную их часть в 1461 году поглотили награды и субсидии его верным сторонникам, и до 1465 года Эдуарду приходилось расходовать деньги очень осторожно. В этом году парламент пожизненно передал ему доходы от таможенных пошлин, собираемых в английских портах, что составляло дополнительные 25 тысяч фунтов в год, цифру, которая будет возрастать, когда пройдет период упадка в торговле.

Эдуард IV обладал некоторыми деловыми и финансовыми способностями и мог также проявлять жестокость и безжалостность в достижении своих целей. По мере того как его положение упрочивалось, он стал требовать от своих состоятельных подданных принудительных займов, известных под названием «добровольных благотворительных приношений», и даже неприкрытых даров. Излишне говорить, что такие меры не пользовались популярностью, однако в результате корона впервые за много десятилетий обрела платежеспособность, а это было выдающимся достижением для эпохи Средних веков.

Одной из первоочередных задач короля в начале его царствования было возвращение долгов, причитавшихся с короны лондонским купцам и итальянским банкам. Поскольку за Генрихом VI закрепилась репутация монарха, не отдающего занятые деньги, ему перестали предоставлять кредиты. Эдуард IV решил всеми силами избежать повторения такого позора и к концу своего царствования заплатил долги, составлявшие в общей сложности 97 тысяч. Чтобы добиться этого, он усилил контроль за расходами короны, рационализировал управление ее финансами и поставил препоны на пути коррупции. Для управления поместьями короны он назначил профессиональных сборщиков податей и смотрителей земельных угодий, отказавшись от неэффективной, громоздкой и неповоротливой системы руководства, существовавшей при его предшественнике. Управляющие поместьями короны стали подотчетны так называемой Счетной палате – финансовому департаменту королевского двора – и выведены из подчинения казначейству, а это означало, что король получал положенные ему доходы без особых промедлений, а расхождения в платежных грамотах можно было заметить быстро. Вскоре Счетная палата заменила казначейство, сделавшись главным финансовым ведомством государства.

В 1467 году король принес в парламенте обещание «жить на собственные средства», не занимая денег, и не вводить обременительные налоги, если только на то не будет «важных, весомых причин», таких как, например, защита королевства. В шестидесятые годы парламент проголосовал за выделение королю в общей сложности 93 тысяч фунтов, и большая часть этой суммы была потрачена на подавление восстаний. С 1463 года Эдуард стал деятельно участвовать в торговле шерстью с целью получения собственной выгоды и экспортировать тысячи мешков шерсти и шерстяного сукна; постепенно это предприятие добилось исключительных успехов и позволило ему заплатить его собственные долги, а также дать работу множеству людей.

Манчини замечал, что, «хотя он не пытался завладеть чужим имуществом, [Эдуард] так жаждал денег, что, преследуя эту цель, приобрел славу человека алчного и жадного. Он неизменно уверял своих не всегда добровольных жертвователей, что деньги требуются ему для нужд государства, либо истинных, либо мнимых, но имеющих хотя бы видимость истинности, и при этом не столько вымогал у них средства, сколько, казалось, умолял о финансовой помощи». Впрочем, между 1461 и 1463 годом политическая ситуация складывалась таким образом, что он был вынужден требовать средств у своих подданных, и это, естественно, не внушило им особой любви к монарху.

Наряду с королем величайшим героем Англии слыл Ричард Невилл, граф Уорик, опора и главный союзник Эдуарда. Уорик буквально контролировал правительство первые три года нового царствования, вознесенный к высотам власти волной публичной популярности и всячески эту популярность эксплуатировавший. В народе он пользовался такой любовью, что, по словам некоего агента французского короля, когда бы он ни появился на людях, в сопровождении своей обычной свиты из шестисот ливрейных служителей, толпы сбегались к нему с приветственными криками: «Уорик! Уорик!» «Народу представляется, будто Господь снизошел с небес». Никто – и в особенности сам граф – не сомневался, что король обязан восшествием на трон именно ему. В Европе открыто говорили, что Эдуард правил «по произволению графа Уорика», а шотландцы видели в Уорике «главу королевства». Уорик и король были не только связаны узами родства, дружбы, взаимной симпатии и долгом благодарности, но и взаимной выгодой, которую извлекали из своих приятельских отношений: Уорик оказывал королю услуги, далеко не всегда руководствуясь альтруистическими мотивами, а король нуждался в его поддержке. В верности многих вельмож, внешне подобострастных приверженцев нового режима, Эдуард поневоле сомневался, ведь на деле они относились к новой власти без энтузиазма, а то и вовсе вели себя как прагматичные циники. Напротив, Уорик показал себя верным другом Эдуарда и его отца и в радости, и в горести, а в свои тридцать два года был на тринадцать лет старше короля и значительно превосходил его политическим опытом. Поначалу ему было нетрудно упрочить свое положение, а пока он использовал свои немалые таланты и энергию, чтобы помочь Эдуарду удержаться на троне, Эдуард, естественно, не чувствовал обиды и негодования. Он назначил Уорика своим главным советником и позволил ему контролировать внешнюю политику, возложив на него всю ответственность за военную сферу и защиту королевства. Сейчас он еще не возражал, чтобы граф разделял с ним бремя правления, пока сам он наслаждается более легкомысленными радостями царствования.

«Мне кажется, в этом королевстве все вращается вокруг Уорика», – заметил миланский посланник, однако, хотя Эдуард IV во многих отношениях полагался на графа, он не позволял ему управлять собой. Это было очевидно далеко не всем, даже самому Уорику, который, естественно, преувеличивал свое влияние на короля, это было неясно и большинству иностранных наблюдателей, склонных чрезмерно высоко оценивать его роль. Один гражданин Кале писал королю Франции: «Они говорили мне, что у них в Англии всего два правителя: месье де Уорик и еще один, чье имя я запамятовал». Как замечал Коммин, графа «можно величать едва ли не отцом короля, ибо он сослужил королю ни с чем не сравнимую службу и дал ему ни с чем не сравнимое воспитание». Просперо ди Камулио уже предвидел раздор между королем и его кузеном, однако мало кто отличался такой проницательностью.

Современники считали Уорика «самым храбрым и самым отважным рыцарем из ныне живущих». «Воистину, рыцарству он, происходивший из рода славного, честного и добродетельного, служил путеводной звездой». Его доход в это время составлял 3 тысячи 900 фунтов в год, то есть намного превышал богатство любого другого вельможи. Главными его поместьями были замок Шерифф-Хаттон и замок Мидлем, где он содержал самую большую свиту той эпохи, состоящую из 20 тысяч приближенных. Кроме того, он владел роскошной резиденцией в Лондоне, где посетителей встречали щедрым гостеприимством. На публике он всегда появлялся в великолепных одеяниях, а его приветливые манеры и неизменная вежливость обыкновенно производили впечатление на всех, кто с ним сталкивался.

Однако, несмотря на все его богатство, у Уорика не было сына, который мог бы сделаться его преемником. В его блестящем браке родились только две дочери, Изабелла, которой к тому времени исполнилось десять, и Анна, которой сравнялось пять. Этим девочкам предстояло однажды унаследовать все огромное состояние Уорика, и потому они считались богатейшими наследницами Англии. Им надобно было найти высокородных мужей, и Уорик уже начинал подбирать потенциальных кандидатов.

Уорик приложил немало усилий, чтобы восстановить авторитет короны, однако, хотя сам он не лелеял тайных замыслов взойти на престол, он жаждал власти и отчаянно нуждался в ней. Он считал себя не просто представителем аристократии, но человеком совершенно исключительным, самой судьбой назначенным властвовать в силу своих дарований и талантов. Однако его более интересовало самовозвеличивание и дилетантское занятие международной политикой, чем реформирование правительства у себя дома, в Англии, или королевские финансы, притом что эти сферы король полагал жизненно важными. Главной целью Уорика было превратить семейство Невилл в самую могущественную силу в стране и тем самым подчинить себе вельмож. Впрочем, не приходится удивляться, что его собратья-вельможи завидовали его власти и богатству и не спешили предложить ему дружбу и поддержку. Он уже успел оттолкнуть от себя сэра Уильяма Герберта своими честолюбивыми замыслами в Уэльсе и обрел еще нескольких врагов в лице других аристократов, в том числе лорда Одли и Хамфри Стаффорда. Однако он имел такое влияние на короля, что никто не осмеливался критиковать его.

Эдуард за многое испытывал благодарность к Уорику, однако он твердо решил, что в Англии будет только один правитель, а именно он сам. Как это его желание будет согласовываться с амбициозными планами Уорика, рано или поздно могло показать только время.

Одним из органов управления, нуждавшихся в реформе, был совет. Лорд – главный судья Фортескью описывал в ту пору, как надобно совет преобразовать. По его мнению, в этом августейшем органе отныне не должны преобладать «принцы крови и величайшие лорды страны, имеющие немало собственных дел, которые желали бы они представить на рассмотрение в совете, и потому уделяющие мало внимания делам короля». Вместо этого в будущем туда надлежало назначить двенадцать «лиц духовного и двенадцать светского звания, из числа самых мудрых и способных, каких только можно сыскать во всех частях страны». Иными словами, набирать членов совета предполагалось не из аристократии, а из меритократии, то есть из среды наиболее одаренных и талантливых, и клятву верности они должны будут приносить не кому иному, как только королю, в свою очередь получая постоянное место в совете.

Эдуард IV до известной степени последовал наставлениям Фортескью и стал полагаться на избранную группу из двенадцати доверенных лиц, на которую возложил широкий круг обязанностей и которой передал широкий же круг полномочий, назначив их своими наместниками в различных частях королевства и тем самым удовлетворив их жажду власти. Эти советники по большей части были высококвалифицированными чиновниками, обязанными своим возвышением и продвижением по службе королю и издавна поддерживавшими дом Йорков. Не все они принадлежали к классу вельмож: находились среди них и джентльмены, специалисты по церковному праву и государственные служащие. До сих пор бóльшую часть мест в совете занимало высокопоставленное духовенство; при Эдуарде IV он превратился в скорее светское учреждение.

Ведущее положение среди этих советников отводилось сэру Уильяму Гастингсу, близкому другу и наперснику короля, которому было доверено управление территориями вокруг Лестера, в прошлом сочувствовавшего Ланкастерам: в этих краях Гастингс обладал беспрецедентной властью. Сэр Уильям Герберт был назначен губернатором Южного Уэльса, и там слово его было законом; главной сферой влияния Невиллов считался север Англии, расположенный вдоль приграничных областей-марок (в шестидесятые годы Невиллы непрерывно заседали в совете и, более того, даже преобладали в нем), тогда как Норфолк и Саффолк контролировали Восточную Англию, а новый граф Девон и Хамфри Стаффорд – юго-западные графства. В совете состояли также Генри Буршье, сэр Джон Говард и Джон Типтофт, граф Вустер.

Типтофт остается одной из наиболее загадочных и отвратительных личностей своего времени. Он был сыном Джона Типтофта, члена парламента от Хантингдона и потомка старинной нормандской семьи. Типтофт-старший исполнял должность хранителя королевского гардероба и лорда – верховного казначея Англии при Генрихе IV и послал своего сына учиться в Баллиол-колледж Оксфорда. В 1443 году, после смерти отца, Типтофт унаследовал его состояние и ушел из университета. Шесть лет спустя он женился на сестре Уорика Сесили Невилл и стал графом Вустером по праву жены. Будучи тесно связан с Уориком, он вступил в его свиту, а это помогло ему возвыситься в царствование Эдуарда IV.

Типтофт три года прослужил лордом – верховным казначеем Англии при Генрихе VI, в 1547 году совершил паломничество в Святую землю, а затем провел два года в Италии, в Падуе, где изучал римское право, греческий, латынь и гуманистическую культуру Ренессанса. После этого он быстро приобрел репутацию выдающегося филолога-латиниста, и в самом деле став самым известным ученым среди английской аристократии и одним из первых английских гуманистов. Он переводил Цицерона, и его труды в числе первых напечатал Уильям Кэкстон. Кроме того, он собрал коллекцию ценных манускриптов, и за границей поговаривали, будто он лишил Италию ее самых чудесных жемчужин, чтобы украсить ими Англию. Разумеется, Типтофт в своем поведении сознательно подражал итальянским аристократам, избрав их в качестве ролевой модели, и следовал многим принципам тогдашнего искусства управления государством, которые будут сформулированы Макиавелли в трактате «Государь». Типтофт энергично поддерживал Эдуарда IV, на которого произвел большое впечатление и который назначил его лордом – верховным констеблем Англии; отныне граф использовал свои многочисленные таланты и дарования, чтобы вместе с другими приверженцами Йорков подавить ланкастерское сопротивление йоркистской власти.

Однако Типтофт приобрел известность не только глубокими знаниями и гуманистической ученостью. Этот подчеркнуто благочестивый, яркий и экстравагантный человек с холодными, навыкате, глазами по временам проявлял садистическую жестокость. Как гласит «Большая Лондонская хроника», «все знали, что граф Вустер беспощаден и немилосерден». В 1467 году он «приговорил к смерти двоих сыновей графа Десмонда, пребывавших в возрасте еще столь нежном, что один из них, у которого на шейке вскочил нарыв, сказал, обращаясь к палачу, готовящемуся отрубить ему голову: „Добрый господин, будьте осторожнее, у меня на шее чирей“». Кроме того, Типтофт, по-видимому, с наслаждением изобретал новые способы казней и заимствовал новые виды пыток и мучений за границей и «по таковой причине, а также из-за иных подобных жестокостей был люто ненавидим простонародьем, а случалось, даже подвергался клевете, хотя и не всегда заслуживал дурной славы». Многие сетовали на то, что он выносит судебные приговоры, опираясь скорее на законы Падуи, чем Англии.

Эдуард IV терпимо относился к своим вельможам, даже таким, как Типтофт, и неизменно стремился примирить их. Он осознавал, что, дабы сохранить власть, должен всячески располагать и привязывать к себе широкие слои аристократии, на которые мог бы опираться в случае необходимости, и вознаграждать тех, кто поддерживает его. Он изо всех сил старался привлечь на свою сторону колеблющихся, нерешительных аристократов разумным покровительством и обещанием возвышения. Некоторых ему удалось переманить; другие сохранили верность Генриху VI; находились и те, кого заботила только собственная выгода и собственные интересы: они принимали любые награды и привилегии, но не спешили объявлять о своей верности той или иной стороне. Пытаясь заручиться более широкой поддержкой среди лордов, Эдуард в начале своего царствования возвел в звание пэра или возродил его для более чем тридцати пяти человек. Он не даровал звание пэра «новым людям», происходившим из торговых классов; хотя он ценил их таланты и услуги, он вознаграждал их «деньгами, а не титулами». Тем самым они не превращались в угрозу вельможам, богатство и влияние которых король не мог игнорировать.

Он старался не допускать соперничества между йоркистскими аристократами, которые враждовали друг с другом в попытках захватить желанные высокие посты и должности, обещавшие высокий же доход. Когда в совете обсуждались важные вопросы, например внешняя политика, восстания или война, король всегда призывал своих вельмож и спрашивал их мнения. Он недвусмысленно давал им понять: он неизменно рассчитывает, что на своих землях они будут достойно защищать власть, хранить мир и вершить правосудие от его имени; в свою очередь, они могут рассчитывать на его щедрое покровительство.

Влиятельные лондонцы давно присягнули на верность Йоркам и их сторонникам, и король всегда учитывал их нужды и интересы, стараясь формулировать свою политику так, чтобы им это было выгодно. Благодаря его торговым предприятиям между королем и лондонскими купцами зародилось чувство взаимной симпатии, и многих он почтил своей дружбой. В его правление, несмотря на непопулярные «недобровольные приношения», которых он время от времени у них требовал, и на вольности, которые он позволял себе с их женами и дочерями, они процветали и благодарили Господа за его добродетели.

20. Беглецы

Овладев Бериком, шотландцы не видели далее смысла поддерживать ланкастерских беглецов и утратили всякий интерес к их борьбе за трон. Марии Гелдернской все труднее становилось содержать их, и к лету 1461 года королева Маргарита осознала, что терзаемый междоусобными раздорами и раздираемый политическими группировками шотландский двор едва ли окажет ей финансовую помощь. Она могла рассчитывать лишь на расположение отдельных людей, например графа Энгуса, который предлагал ей своих воинов в обмен на обещание герцогского титула и герцогских владений в Англии. Она поняла, что может надеяться только на Карла VII и должна обратиться за помощью именно к нему.

В июле королева отправила Сомерсета и еще двоих посланников, лорда Хангерфорда и сэра Роберта Уиттингема, ко французскому двору просить войск, корабли и ссуду в размере 20 тысяч крон. Кроме того, она поручила Пьеру де Брезе ходатайствовать о еще одном займе, в 80 тысяч крон, и еще одном флоте, который позволил бы Ланкастерам занять Нормандские острова и превратить их в плацдарм для вторжения в Англию. «Если бы намерения королевы обнаружились, – писал Брезе, – ее друзья примкнули бы к ее врагам, возжелав убить ее». Карл позволил Брезе собрать суда и людей для планируемого вторжения, и с помощью французов Ланкастеры действительно оккупировали в тот год остров Джерси, хотя затем Йорки вновь отвоевали его.

Прося о помощи чужеземцев, давнишних врагов Англии, – хотя это действительно была единственная возможность, на которую она всерьез могла рассчитывать, – Маргарита сделала ланкастерское движение вдвойне непопулярным в Англии и предоставила йоркистам отличный пропагандистский повод. Ее деяния изменили ход войн Алой и Белой розы, и в результате он попал в зависимость от хитросплетений дипломатии и постоянно меняющихся альянсов, лежавших в основе всей европейской политики конца XV века. Она вовлекла в конфликт иноземных правителей, тем самым позволив им поставить под угрозу благополучие Англии, стравливать враждующие группировки и подстрекать население к восстанию.

Прежде чем Сомерсет, Хангерфорд и Уиттингем успели получить аудиенцию, скончался Карл VII, и на трон взошел его сын Людовик XI. По-видимому, это не предвещало королеве Маргарите ничего хорошего, ведь Людовик терпеть не мог семью своей матери, Анжуйский королевский дом, и тотчас же напомнил об этом Маргарите, посадив Хангерфорда и Уиттингема под домашний арест в Дьеппе, а Сомерсета заточив в замке Арк.

До сих пор Людовик сочувствовал йоркистам, и весть о его восшествии на престол была встречена при дворе Эдуарда IV с некоторым облегчением, поскольку приход Людовика к власти уменьшал риск французского вторжения. Однако этот восторг продлился недолго. В шестидесятые годы XV века международную политику определяло соперничество между Францией и ее вассалом Бургундией; и Франция, и Бургундия хотели привлечь Англию на свою сторону, но Франция, хотя и более могущественная, издавна считалась врагом Англии, тогда как Нидерланды, находившиеся под властью Бургундии, были основным рынком сбыта английской шерсти.

Главной целью Людовика было завоевать герцогство Бургундское, а также Бретань и включить их в состав французского королевства. Могущество Бургундии одновременно и возмущало, и пугало его, и потому он решил во что бы то ни стало помешать Эдуарду IV заключить оборонительный союз с герцогом Филиппом. Людовика неспроста прозвали «пауком, опутавшим своей сетью весь мир», ибо в паутину своих политических интриг он вовлек всю Европу, а на портретах он предстает человеком непривлекательной внешности, со слишком длинным, искривленным носом, неизменно сложенными в пренебрежительной усмешке губами, двойным подбородком и глазами, глядящими из-под тяжелых век настороженно и недоверчиво.

Эдуард IV находился в том положении, когда мог диктовать условия, и осознавал это. Он был холост и мог вступить в брачный союз с представительницей либо французского, либо бургундского правящего дома. Оставалось только посмотреть, кто предложит более выгодные условия.

30 августа лорд Хангерфорд написал королеве Маргарите из Дьеппа, послав три экземпляра письма различными маршрутами и сообщая, что их с Уиттингемом вызвали пред очи короля Людовика. «Мадам, не предавайтесь страху и утешьтесь, – писал он, – но остерегайтесь пускаться куда-либо по морю, пока не получите от нас следующую весть». Однако, к своему удивлению, посланники обнаружили, что Людовик весьма благожелательно настроен по отношению к ним и к их госпоже, ведь теперь в его планы входило добиться расчленения Англии в ходе гражданской войны. Он уже решил проводить агрессивную политику против Бургундии и не хотел, чтобы Эдуард IV объединился против него с Филиппом. Поэтому он обещал Хангерфорду и Уиттингему поддерживать королеву в ее попытках поднять смуту на севере Англии. Это действительно сулило немалую выгоду Ланкастерам, ведь король Франции был могущественным союзником. Отныне главным желанием Маргариты сделалось встретиться с ним и заключить официальный франко-ланкастерский альянс.

Тем временем шпионы короля Эдуарда перехватили одно из писем Хангерфорда, доказывавшее, что Маргарита интригует против него заодно с французами. Отныне он и его правительство будут жить в постоянном страхе вторжения. Полагая, что центром вражеского удара станет север, король послал Уорика захватить великий замок Алник в Нортумбрии, резиденцию графа Нортумберленда, который погиб при Таутоне и вскоре будет посмертно объявлен вне закона, лишен всех прав и имущества. Младший брат Нортумберленда, сэр Ральф Перси, покорился Эдуарду, и теперь ему была поручена защита важного звена обороны, королевского замка Данстенбург на берегу Нортумбрии. В сентябре Уорик взял не только замок Алник, но и замок Бэмбург. Главные цитадели Нортумбрии теперь перешли в руки йоркистов.

Король Эдуард возложил задачу сокрушить Ланкастеров в Уэльсе на своих наместников лорда Феррерса и сэра Уильяма Герберта, причем последнему в июле пожаловал титул лорда Герберта, владетеля Рэглана, Чепстоу и Гауэра. Их первой целью было захватить замок Пембрук, который сдался 30 сентября. Взяв замок, Герберт обнаружил там четырехлетнего Генри Тюдора; тот жил в замке вместе с матерью и ее вторым мужем, Генри Стаффордом. Герберт выкупил попечительство над мальчиком за тысячу фунтов, увез его из-под опеки матери и поместил в собственную семью. Следующие девять лет мальчик почти безотлучно проведет в роскошно убранном замке Рэглан, где Герберт, человек грубый и зачастую склонный к насилию, как ни странно, проявит себя достойным опекуном, даст ему отличное образование и задумает женить его на своей дочери Мод Герберт.

К 4 октября в руках врагов Эдуарда оставались только два валлийских замка, Каррег-Кеннен в графстве Дивед, который откроет ворота йоркистам в 1462 году, и могучая крепость Харлех.

Эдуард IV намеревался назначить Герберта своим уполномоченным в Южном Уэльсе вместо Джаспера Тюдора, бежавшего через Ирландию в Шотландию. Это была нелегкая задача, ведь нашлось немало тех, кто сожалел об уходе Джаспера и негодовал на возвеличение Герберта. Более того, во время этой кампании Герберт снова повздорил с Уориком, на сей раз из-за спорных имений, прилагавшихся к титулу лорда Ньюпорта, и эта ссора быстро переросла в долгое, ожесточенное соперничество, подогреваемое завистью Уорика к тому положению, которое Герберт занял в Уэльсе. Уорик давно лелеял мечту создать «во владениях принца Уэльского» оплот собственной власти, и теперь Герберт мешал осуществлению этого замысла.

Первый парламент в царствование Эдуарда собрался в ноябре в Расписном покое Вестминстерского дворца. Обращаясь к спикеру, король провозгласил «свое законное и неоспоримое право на престол» и возблагодарил Всемогущего Господа за то, что Тот возвратил корону его дому, а также принес обещание «править достойно и милосердно, взяв за образец моих светлейших предшественников». 1 ноября он возвел своего брата Ричарда в достоинство герцога Глостера и отправил его в Мидлем, резиденцию Уорика, дабы он жил и воспитывался там вместе с сыновьями других пэров, как подобает его высокому рангу. В тот же день Эдуард возвысил лорда Фоконберга, даровав ему титул графа Кентского.

И король, и парламент стремились восстановить моральный, политический и юридический авторитет парламента, и явка вельмож оказалась весьма высока. Лорд-канцлер объявил, что обычаи «ливреи и содержания»[37] отныне запрещены законом. По приказу короля предстояло разработать обширную программу правовой реформы. Чтобы дать властям восстановить закон и порядок, всех подданных короля призывали предавать убийц и воров суду, а те, кто получил прощение за прежние преступления, подвергались самым суровым наказаниям, если совершали преступления повторно. Во все концы страны были разосланы уполномоченные, дабы обеспечить честность соблюдения законов, и, вполне предсказуемо, суды вынесли обвинения рекордному числу злодеев. На глазах англичан и вправду вершилось правосудие.

4 ноября были приняты «Акты об объявлении вне закона» Ланкастеров и их сторонников, всего ста пятидесяти человек, включая «узурпатора» Генриха VI, Маргариту, «прежде величавшуюся королевой Англии», Эдварда, которого в этих грамотах называли ее сыном, но не сыном Генриха, Сомерсета, Эксетера, Девона, Уилтшира, Нортумберленда, Фортескью, Бомонта, Роса, Клиффорда, Хангерфорда, Уэллса, Невилла, Дейкера и Троллопа. Многих из них уже не было в живых, и таким образом они избегли мести земных властителей, в каковом случае подлежало конфискации все состояние их родственников, но все они были объявлены изменниками, нарушившими присягу на верность своему верховному лорду Эдуарду IV. Конфискация столь обширной ланкастерской собственности означала, что Эдуард сможет по-королевски вознаградить своих приверженцев; за изъятием вражеских владений последовало широкомасштабное перераспределение земель, титулов, должностей и имений среди йоркистов разного уровня. В казну конфисковывалось и с тех пор пребывало в собственности короны также герцогство Ланкастерское, а всем верным подданным монарха под страхом смерти запрещалось вступать в любое общение с бывшим королем и королевой.

Вдова лорда Клиффорда Маргарет Бромфлит пришла в ужас, вообразив, что месть короля обрушится и на ее семилетнего сына Генри, наследника своего отца, ныне лишившегося всего достояния. К счастью, одна из ее бывших нянек, служившая в замке Скиптон, недавно вышла за пастуха и перебралась в Лонсборо, где у семьи леди Клиффорд было имение, и эта бывшая няня согласилась приютить Генри и вырастить его как своего сына. Когда в Скиптон явились королевские стражи порядка, леди Клиффорд объявила, что послала сына вместе с его младшим братом в Нидерланды, где они будут пребывать в безопасности и где отныне будут воспитываться. Ей поверили, но все же изгнали из Скиптона, и она поселилась у своего отца в Лонсборо, где, по крайней мере, утешалась тем, что может видеться с сыном.

Еще одним мальчиком, которого парламент лишил титула, оказался Генри Тюдор, чье графство Ричмондское было передано брату короля Кларенсу. Объявленный же вне закона герцог Эксетер отправился в изгнание за море, и Коммин видел, как «он бродит, босой, из дома в дом, прося подаяние».

Другие сторонники Ланкастеров предпочли остаться в Англии и неутомимо трудиться ради восстановления на троне Генриха VI. В начале 1462 года Джон де Вир, двенадцатый граф Оксфорд, род которого мог проследить свое происхождение вплоть до времен Вильгельма Завоевателя, установил связь с изгнанной королевской семьей, пребывавшей тогда в Шотландии. Оксфорд был одним из главных агентов королевы в Англии и стоял во главе группы заговорщиков, замышлявших восстановить Ланкастеров на троне путем вторжения и свергнуть Эдуарда IV. К несчастью для графа, его курьер оказался йоркистским двойным агентом и доставил письма прямо к королю. Из них выяснилось, что Оксфорд, узнав, что Эдуард планирует двинуться на север, чтобы разгромить ланкастерских мятежников, вознамерился пойти за ним следом с более многочисленным войском, притворяясь, будто готов предложить ему помощь, чтобы, улучив момент, напасть на короля и убить его. Согласно этому заговорщическому плану, Сомерсету, находившемуся в Брюгге, надлежало вернуться в Англию, Генриху VI предстояло перевести через границу войско шотландцев, а Джасперу Тюдору полагалось высадиться на южное побережье из Бретани.

23 февраля Оксфорд был допрошен Типтофтом и признан виновным в государственной измене вместе со своим сыном Обри и другими заговорщиками, включая сэра Томаса Тадденхема: всех приговорили к смертной казни. Оксфорда подвергли чудовищным пыткам: вырвали внутренности, оскопили и, еще пребывающего в сознании, сожгли заживо. Эдуард IV позволил его второму сыну Джону унаследовать графский титул и поместья отца и женил его на сестре Уорика Маргарет Невилл, чтобы заручиться его преданностью, но, несмотря на это, Джон де Вир сохранит верность идеалам отца и до конца дней своих останется верным сторонником Ланкастеров.

Королева Маргарита собиралась нанести визит Людовику XI и ожидала от него немалой помощи, в особенности узнав, что он деятельно участвовал в заговоре Оксфорда. Поэтому она преисполнилась отвращения, услышав от своих французских агентов, что Сомерсет похвалялся Людовику, будто влюблен в королеву и та разделяет его чувства. Когда Сомерсет вернулся в Шотландию, Маргарита, не скрываясь, дала ему понять, насколько им недовольна, и в их отношениях на время воцарилась напряженность. К тому же она была разочарована тем, что никто из ее посланников не смог добиться от Людовика ничего, кроме обещаний помощи. Однако Эдуард IV полагал, что появление в Шотландии Сомерсета предвещает ланкастерское вторжение, и решился на превентивные меры, оказывая дипломатическое давление на Марию Гелдернскую, чтобы та перестала покровительствовать изгнанникам. Он даже предложил ей вступить с ним в брак, но Мария не желала связывать себя никакими узами, и из этого замысла ничего не вышло.

Маргарита поняла, что должна встретиться с Людовиком лично и просить его о помощи, и в начале апреля 1462 года поднялась на борт французского судна и, взяв с собою принца и сэра Джона Фортескью, отплыла из Керкубри во Францию. В Страстную пятницу, 16 апреля, они высадились в Бретани, где королеву тепло встретил герцог Франциск II, который преподнес ей 12 тысяч крон. В Бретани ожидал ее и Джаспер Тюдор; узнав о ее прибытии, он прискакал, чтобы к ней присоединиться. Герцог сообщил ей, что король Людовик отправился на юг Франции, поэтому она без промедления поехала дальше в Анжер. Там она встретилась со своим отцом, королем Рене. И он, и она были совершенно разорены, и Рене пришлось занять восемь тысяч флоринов, чтобы «оказать ей приличествующий ее положению пышный прием». К тому же он не в силах был предложить дочери никакой помощи, ведь все его скудные средства поглощала требующая огромных затрат, бессмысленная война с Арагоном. Прогостив у отца две недели, Маргарита попрощалась с ним и двинулась навстречу королю Людовику.

В мае, дабы показать Марии Гелдернской, что Эдуард не шутит, Уорик перевел через границу войско и захватил один шотландский замок. Уловка удалась. В этом же месяце Мария встретилась с графом в Карлайле и подписала перемирие сроком до 24 августа. Уорик полагал, что это положит начало более продолжительному и прочному миру и рано или поздно закроет Шотландию для Ланкастеров.

Королева Маргарита, следуя по пятам за французским двором несколько недель, наконец догнала его в Амбуазе. Когда ее допустили к королю, она поразила всех присутствующих, распростершись у ног Людовика, и, обратившись к нему с взволнованной мольбой, просила помочь ее мужу вернуть трон. Людовика как будто не растрогало ее горе. Выказав притворное безразличие, он вознамерился принудить королеву к соглашению, выгодному ему самому. «Уверяю вас, – писал он одному из своих министров, – я предвижу тут немалую прибыль».

После того как его мать, королева Мария, и король Рене оказали на него давление, Людовик дал Маргарите еще одну аудиенцию и сообщил, что, если она согласится уступить ему Кале, он одолжит ей 20 тысяч франков, чтобы профинансировать вторжение в Англию. Однако поначалу Маргарита отказывалась, говоря, что не осмеливается оттолкнуть от себя англичан еще больше, отдав Кале. Людовик согласился с этим, а в июне, желая угодить королеве, выпустил Пьера де Брезе из темницы, куда тот был заточен за какую-то мелкую провинность. 13-го числа Людовик вновь встретился с Маргаритой и предложил ей в обмен на Кале две тысячи ратников под началом Брезе, 20 тысяч франков наличными и разрешение вербовать людей в Нормандии. Маргарита сдалась. 28 июня они подписала от имени Генриха VI мирный договор с Францией, гарантировавший двадцатилетнее перемирие и воспрещавший всем англичанам ступать на французскую землю, если только они не предоставляли грамоты, что являются верным подданными короля Генриха. И та и другая страна клялась не вступать в альянсы с врагами своей союзницы, а также с восставшими их подданными. В тот же день Людовик передал Маргарите обещанные 20 тысяч франков, а Маргарита, в свою очередь, дала слово в течение года оставить Кале или заплатить «неустойку» в размере 40 тысяч франков.

Подписав договор, королева отправилась в Руан рекрутировать солдат, а Людовик тем временем послал свои корабли разорять побережья Англии. Брезе уже набрал войско численностью от восьмисот до двух тысяч ратников и наемников. Когда вести о соглашении между Людовиком и Маргаритой просочились в Англию, ее заклеймили как изменницу за то, что она предложила вернуть Кале Франции, а король Эдуард повелел эскадре из семидесяти судов опустошать французские берега и перехватывать любой флот, который попытается отплыть оттуда в Шотландию или Англию. В июле он назначил Фоконберга, своего самого испытанного и прославленного ветерана, лордом-адмиралом Англии.

В октябре 1462 года, предвидя ланкастерское вторжение из Франции, сэр Ричард Танстолл, верный сторонник королевы, составил увенчавшийся успехом заговор с целью вырвать замок Бэмбург из рук его коменданта, брата сэра Ричарда Уильяма, и разместил там ланкастерский гарнизон. 19-го королева Маргарита, принц Эдвард и Пьер де Брезе отплыли из нормандского Онфлёра с двухтысячным войском на десятке кораблей к побережью Нортумберленда. Йоркистский гарнизон в Тайнмуте не дал им высадиться и обстрелял из пушек. После этого их корабли попали в яростный шторм, и несколько затонули. Когда буря снова утихла, они поплыли дальше вдоль побережья и пристали в Алнике, где их предупредили, что к Алнику во главе сорокатысячной армии приближается Уорик. Этой вести оказалось достаточно, чтобы большинство наемников бросили королеву и кинулись спасаться на корабли, пока Маргарита, Брезе и принц безутешно глядели, как удаляется по волнам их флот. В конце концов им удалось найти рыбака, который согласился отвезти их дальше вдоль побережья, но тут поднялся еще один шторм, и его лодка разбилась о скалы неподалеку от Бэмбурга: провизию, вещи и оружие, которые они сумели сохранить, смыло за борт, а сами они чудом спаслись.

Королева ожидала, что верные сторонники Ланкастеров стекутся к ней в Бэмбург, но те, кто мог бы присоединиться к ней, пришли в ужас, узнав, что она почти не привезла с собой солдат, и решили, что безопаснее будет сохранить нейтралитет. Неустрашимая королева усилила размещенный в Бэмбурге гарнизон Танстолла французскими войсками, которые приплыли вдоль побережья и присоединились к ней, а потом двинулась дальше, к замку Данстенбург и захватила его, а оттуда направилась к замку Алник, который осадили ее оставшиеся солдаты. Не имея запасов провизии, он почти тотчас же капитулировал, а вскоре после этого в руки Ланкастеров перешел и замок Уоркворт. Завладев этими крепостями, королева фактически захватила весь Нортумберленд, однако к ней примкнули лишь немногие англичане, а местных жителей возмущало присутствие на их земле французских гарнизонов. Маргарита повелела всем замкам запастись достаточным количеством продовольствия, чтобы выдержать осаду, а потом двинулась на север в Берик, где ее ждали Генрих VI, Сомерсет, Эксетер, Рос, Хангерфорд и Мортон.

Мария Гелдернская не возрадовалась, когда Маргарита снова попросила у нее помощи, и дала лишь какие-то крохи на финансирование ее последней кампании. Оставив принца в Берике, король и королева пошли в поход на Англию, в сопровождении только своей свиты и оставшихся у Маргариты восьмисот солдат.

30 октября весть о ланкастерском вторжении принес в Лондон нарочный. Необходимость реагировать на эту новую угрозу поставила ресурсы короля на грань истощения, и он был вынужден вводить высокие налоги и занимать деньги у лондонских купцов, чтобы покрыть расходы на набор войска. Затем он разослал уполномоченных на юг и на запад вербовать армию, распорядился, чтобы в Ньюкасл отправили корабли с грузом провизии, а Уорику приказал выехать на север, повелев ему осадить Берик. В начале ноября король Эдуард двинулся со своим войском на север, чтобы дать бой захватчикам; его сопровождал тридцать один пэр – непревзойденное число для той поры, – включая нескольких, которые недавно отреклись от Ланкастеров и присягнули на верность Йоркам.

Вскоре весть о том, что Эдуард наступает во главе войска, достигла Маргариты. После этого она назначила Сомерсета комендантом гарнизона замка Бэмбург, дав ему в поддержку Роса, Пембрука и сэра Ральфа Перси, который недавно предал короля и переметнулся в стан Ланкастеров. Тем временем ее войско разоряло и бесчинствовало, а ее солдаты вторгались в монастыри Хексема и Дарема и вымогали там деньги. Когда в Дарем прибыл Эдуард IV, его встретил разгневанный аббат с требованием вернуть ему четыреста марок, которые вынудила одолжить ей королева, а настоятель Хексема тем временем писал всем, в ком мог рассчитывать на сочувствие, включая сестру Уорика, и жаловался, что королева заставила его дать ей денег, «нагнав на него страха несказанного».

13 ноября, получив сведения о численности йоркистского войска и осознав, что ее маленькая армия не в силах ему противостоять, Маргарита «покинула поле брани» и вместе с Генрихом VI, Пьером де Брезе и более чем четырьмястами солдатами, «охваченная ужасом, бежала» из Бэмбурга на маленькой каравелле, взяв на борт ее столько груза, сколько мог вместить трюм, надеясь, что их спасет какой-нибудь французский корабль. Когда они приблизились к Святому острову, Линдисфарну, писал один лондонский хронист, «на них обрушился такой шторм, что ей поневоле пришлось сойти с каравеллы и пересесть в рыбачью лодку, и так она прибыла в Берик, а означенная каравелла со всем грузом затонула». Четыреста ее солдат выбрались на побережье Святого острова и вынуждены были сдаться двоим местным йоркистам, после чего некоторых из них взяли в плен, а некоторых, не столь удачливых, казнили в назидание прочим. Узнав о бегстве Маргариты, Эдуард решил броситься в погоню, однако, прежде чем сумел ринуться за ней по пятам, слег с сильнейшим приступом кори и оказался прикован к постели в Дареме.

Тем временем Уорик отвоевал у Ланкастеров замок Уоркворт и превратил его в свой главный штаб. Затем он осадил замок Бэмбург, занимавший прекрасную стратегическую позицию, поскольку, точно страж, возвышался над скалистым побережьем Нортумбрии. Ланкастерский гарнизон его под командованием Сомерсета держался сколько мог, а Уорик отправлял Сомерсету послания, обещая ему щедрое пожизненное вознаграждение, если он сдастся. В свою очередь, Сомерсет потребовал, чтобы, после того как он передаст Уорику Бэмбург, комендантом замка назначили сэра Ральфа Перси, чтобы пребывающим вместе с ним лордам вернули их поместья и чтобы солдатам его гарнизона сохранили жизнь. Уорик согласился с этими условиями, и в сочельник Сомерсет вручил ему ключи от замка. В стенах замка Уорик обнаружил провизию и личные вещи Маргариты и послал их королю Эдуарду. После этого Сомерсет официально принес присягу на верность Эдуарду IV и ускакал на север осаждать Алник, чтобы помочь Уорику, который послал один отряд захватить этот замок, а другой – завладеть замком Данстенбург.

Некоторое время Эдуард лелеял надежду привлечь Сомерсета на свою сторону и потому был готов проявить большую снисходительность, зная, что отступничество одного из самых преданных приверженцев станет для его врагов сокрушительным ударом. Возможно, перейти в стан Йорков побудила Сомерсета в том числе жажда наживы или соперничество с де Брезе за благосклонность королевы; безусловно, в его отношениях с Маргаритой в последнее время появилась напряженность.

Вести осаду посреди зимы было столь же трудно нападающим, сколь и обороняющимся – ее выдерживать. Провизии не хватало, погодные условия были отвратительны. По словам хрониста Уоркворта, осаждавшие Алник солдаты вскоре начали жаловаться, «что им пришлось, страдая от холода и дождя, окопаться здесь так надолго, что они совсем пали духом и не в силах сражаться». Тем не менее к празднику Богоявления, 6 января 1643 года, и Алник, и Данстенбург сдались йоркистам, а Пембрук, не желая идти на компромисс с Эдуардом IV, вернулся в Шотландию.

Сдачей этих нортумберлендских замков, в сущности, завершилась военная кампания, король возвратился на юг, оставив Уорика защищать границу, и тот приступил к выполнению этой задачи с похвальной энергией и искусством. «Король Эдуард владел отныне всей Англией, за исключением замка в северном Уэльсе, носящего название Харлех», – заметил Уоркворт.

Теперь, когда Маргарита оказалась заперта в Шотландии, король решил помешать ей, лишив французской поддержки, и отправил посольство для обсуждения с Людовиком XI договора о дружбе или, по крайней мере, перемирия. Услышав о его намерении, королева поставила себе цель саботировать любые попытки Эдуарда привлечь Людовика на свою сторону, а также преисполнилась решимости убедить французского короля предоставить ей дополнительную помощь, чтобы вернуть трон.

После падения нортумберлендских замков французские и шотландские наемники Маргариты последовали за ней на север в Шотландию, где они перегруппировались, и перед самым Великим постом 1463 года, возглавляемые королевой и де Брезе, переправились через реку Твид в Нортумберленд. Сэр Ральф Перси, не заслуживающий доверия комендант Бэмбурга, впустил французских наемников королевы в замок и тем самым позволил ланкастерским войскам захватить его для Генриха VI. Перси был также комендантом замка Данстенбург, и едва его гарнизон увидел приближающуюся армию королевы, как тоже сдался, а 1 мая из-за предательства сэра Ральфа Грея завоевателям открыл ворота замок Алник. В том же месяце, несколько позднее, Маргарита, Генрих VI и де Брезе обосновались в Бэмбурге, превратив его в свой штаб. Вернув себе контроль над нортумберлендскими крепостями, Маргарита теперь номинально овладела большей частью севера, хотя местное население оказывало ей поддержку нехотя, не испытывая особого восторга. Оно устало от постоянных раздоров и междоусобных войн, уже ощутив преимущества мира, который принесло двухлетнее правление Эдуарда. Впрочем, в Лондоне и органы управления, и граждане пришли в ужас, узнав о стремительном успехе ланкастерского завоевания, и король вновь отправил Уорика на север, повелев «не дать великим мятежникам Гарри и Маргарите ускользнуть по морю». 1 июня брат Уорика Монтегю был назначен хранителем Восточной марки.

Тем временем парламент по воле короля отменил объявление Сомерсета вне закона и вернул ему титулы и поместья. Эдуард всячески демонстрировал свое дружеское расположение к Сомерсету и пожаловал ему почетное место при дворе, охотился и пировал с ним и брал его с собою в путешествия по стране. «Король чрезвычайно благоволил к нему, настолько, что много ночей позволял ему почивать вместе с собою в своей постели», и в честь его устраивались рыцарские турниры. Некоторое время казалось, будто благодаря усилиям Эдуарда Сомерсет навсегда забыл о тех, кого предал.

В начале июня, подозревая, что Людовик XI отречется от нее ради союза с йоркистами, Маргарита обратилась за помощью к Филиппу Бургундскому; она узнала, что 24 июня в Сент-Омере состоится мирная конференция с участием Англии, Франции и Бургундии, и встревожилась, опасаясь, что Филипп подпишет перемирие или союзническое соглашение с Англией и Францией, которое оставит ее в политической изоляции, без поддержки какой-либо европейской державы. В день начала конференции Филипп послал ей символический дар, тысячу крон, отчего она весьма воспрянула духом; впрочем, она не сознавала, что это было жалкое подношение, предназначенное заставить ее замолчать и по возможности держаться подальше от Сент-Омера.

Во время конференции Эдуард IV и Людовик XI через своих посланников заключили перемирие и согласились не оказывать поддержку: Эдуард – врагам Людовика, а Людовик – врагам Эдуарда, – и это фактически закрывало Францию для Ланкастеров-изгнанников. Теперь Маргарита отчаянно хотела пересечь Ла-Манш и лично встретиться с Филиппом, чтобы упредить его и не дать вступить ни в какой союз с Францией или Англией. Хотя они никогда не испытывали друг к другу расположения, Филипп оставался ее последней надеждой.

Уорик надеялся упрочить только что провозглашенные дружественные отношения между Эдуардом и Людовиком, устроив брак своего сюзерена с какой-нибудь французской принцессой. Собственная дочь Людовика была еще слишком юна, и вместо нее Людовик предложил Бону Савойскую, сестру своей супруги-королевы, а Филипп, опасаясь, что подобный альянс станет угрожать Бургундии, «нанес ответный удар», предложив Эдуарду в жены одну из своих племянниц. Эдуард не пожелал вступить в брак ни с одной из обсуждавшихся невест, но склонялся к союзу с Францией.

В июне лорд Монтегю отразил нападение Ланкастеров на Ньюкасл, а моряки, верные королю, перехватили суда, шедшие из Франции с грузом провизии для королевы. Это стало для Маргариты ударом, ведь Людовик едва ли согласился бы заместить утраченное. Одновременно ланкастерские войска осаждали замок Норем, расположенный на берегу реки Твид и принадлежавший епископу Даремскому. Им помогали шотландцы, которые выигрывали от захвата замка куда больше, чем Ланкастеры, но королева нуждалась в их поддержке, и ей ничего не оставалось, как только согласиться. Осада продолжалась восемнадцать дней, пока не явился Уорик и с помощью Монтегю и отряда местной обороны не обратил шотландцев и ланкастерских солдат в бегство.

Королева и ее партия, преследуемые по пятам врагами, вновь бросились в замок Бэмбург. Во время их бегства произошел один из наиболее знаменитых и часто представляемых в романтическом ключе эпизодов войн Алой и Белой розы. Многие современные историки видят в нем всего-навсего легенду, однако остается фактом, что хронист Жорж Шатлен слышал эту историю от самой королевы в том же году.

По пути королева и ее сын отстали от своей свиты; внезапно из близлежащих кустов выскочила и набросилась на них шайка разбойников, похитила ее вещи, сорвала с нее украшения, а потом с бранью силой повлекла ее к своему главарю. Он схватил ее за платье и взмахнул обнаженным мечом, готовясь перерезать ей горло и угрожая насилием, издевательствами и пытками, но тут она упала на колени и, сложив руки, заплакала и взмолилась о пощаде, прося его смилостивиться над ней, не калечить и не уродовать ее тело, чтобы потом ее смогли опознать после смерти. «Ибо я дочь и супруга короля, – произнесла она, – а в прошлом вы признавали меня своей королевой. А посему, если вы запятнаете руки моей кровью, все на свете, от мала до велика, ужаснутся совершенному вами жестокому злодеянию».

При этих словах разбойник совершенно преобразился. Возможно, когда-то он служил солдатом в ланкастерском войске и сражался за нее. Теперь уже он преклонил перед нею колени и поклялся скорее умереть, чем причинить ей вред или бросить на произвол судьбы ее или принца. Он поведал ей, что носит прозвище Черный Джек, и тайными тропами провел их в пещеру возле реки в Дипден-Вудс, которая существует и по сей день и известна под названием Пещеры королевы. Здесь они затаились и провели в этом укрытии два дня, пока их не нашли де Брезе и его оруженосец, Барвиль, долго их искавшие. Попрощавшись с Черным Джеком и даровав ему прощение за все преступления, которые он совершил, королева и де Брезе поскакали в Карлайл, а оттуда через шотландскую границу в Керкубри.

Пока она находилась там, английский шпион по прозванию Корк замыслил похитить ее и привезти к Эдуарду IV. Он хорошо заплатил своим людям, и однажды ночью они схватили де Брезе и Барвиля и бросили в маленькую шлюпку, а там связали и заткнули рот кляпом. После этого нетрудно было пленить оставшуюся без всякой охраны королеву и ее сына, затащить их на борт и выйти в море. Там они провели целую ночь, но с рассветом королева узнала де Брезе и украдкой помогла ему избавиться от пут. Освободившись, он сумел сильным ударом оглушить Корка и сесть на весла. Какое-то время шлюпку носило по неспокойным волнам залива Солуэй-Ферт, пока наконец она не села на мель в заливе Керкубри-Бэй, месте диком и уединенном. Де Брезе перенес королеву на берег и опустил на песок, чтобы привести ее в чувство, а Барвиль тем временем спасал принца. Придя в себя после испытаний, они пешком добрались до близлежащей деревушки и попросили приютить их. Де Брезе послал Барвиля в Эдинбург, расположенный в ста милях от места их спасения, чтобы заручиться поддержкой королевы Марии. Он вернулся с вестью, что Мария согласна встретиться с Маргаритой, но только наедине, и что помолвка принца Эдварда и Маргарет Стюарт расторгнута по настоянию герцога Бургундского. Ошеломленная и разгневанная, Маргарита сама отправилась в Эдинбург, но не заставила передумать смущенное правительство Шотландии. Единственное, что готова была сделать для нее королева-регентша, – это помочь ей вернуться к друзьям в Нортумберленд.

Теперь Маргарита оказалась в отчаянном положении, она была совершенно разорена и вынуждена одолжить у одного шотландского лучника мелкую монету достоинством в грот, чтобы сделать пожертвование в праздник своей небесной покровительницы, святой Маргариты. Когда она отправилась назад вместе с де Брезе в Бэмбург, то по пути встретилась с мужем и сыном, но их запасы провизии скоро истощились, и, по словам Шатлена, они «дошли до столь жалкого состояния и столь чудовищной нищеты, что за пять дней вкусили лишь одну селедку, разделив на троих, а хлеба не более, чем хватило бы на один день».

Тем временем происки Ланкастеров на севере не могли не сказаться на положении Сомерсета, хотя тот нисколько не был вовлечен в их интриги. При дворе нашлось немало тех, кто негодовал на его назначение командующим гарнизоном Ньюкасла и кто не мог забыть о поддержке, которую прежде оказывал Ланкастерам он сам и его семья, и в конце июля король отослал его от двора для его же собственной безопасности; по-видимому, герцог был отправлен в один из королевских замков Уэльса.

Теперь Маргарита Анжуйская преисполнилась решимости лично умолять герцога Бургундского о помощи, особенно после июля 1463 года, когда узнала, что на север во главе большого войска идет Уорик, и поняла, что у нее нет никакой надежды дать ему отпор. Попрощавшись с Генрихом VI в Бэмбурге и пообещав вернуться весной с новой армией, королева вместе с Брезе, Эксетером, Фортескью, Мортоном и еще двумястами сторонниками отплыла во Францию на четырех рыболовецких судах, а Генрих тем временем отправился в Берик.

31 июля, после непрерывных яростных шквалов, длившихся полдня, маленькая флотилия королевы была вынуждена пристать во фландрском Слёйсе, так как корабли получили серьезные повреждения и не могли следовать дальше. Маргарита была совершенно разорена, у нее не осталось ни денег, ни королевских одеяний, ни каких-либо ценных вещей: она все продала, чтобы профинансировать свои военные кампании. Всей одежды у нее только и было что короткое красное платье, обрезанное до колен, как у крестьянок, в котором она смело предстала перед местными жителями. Вся ее свита состояла из каких-нибудь семи дам, одетых столь же бедно, сколь их госпожа. Когда речь заходила о деньгах и съестных припасах, она могла рассчитывать только на де Брезе, притом что сам он пребывал в крайней бедности, потратив все свое состояние, 50 тысяч крон, на помощь ей.

Маргарита полагалась на устаревшую, выданную Филиппом много лет тому назад охранную грамоту, считая, что та обеспечит ей безопасный проезд по его землям, однако в Слёйсе ей был оказан холодный прием. Местные жителя хранили верность своему герцогу, помнили, что эта женщина во дни своего процветания была его смертельным врагом, и «издевались с неприкрытым злорадством» над ее несчастьями. По словам Шатлена, «воистину, она являла собой самое печальное и прискорбное зрелище, ведь, будучи некогда могущественной государыней, она низверглась столь низко и претерпевала страдания столь великие, что едва ли не умирала от голода и нужды, и потому ей ничего не оставалось, кроме как уповать на милосердие того, кто во всем свете питал к ней глубочайшую неприязнь». Однако, несмотря на полное разорение и враждебность фламандцев, королева преисполнилась решимости встретиться с Филиппом и воспрепятствовать проведению мирной конференции в Сент-Омере. Она надеялась, что ее участь растрогает Филиппа и он окажет ей помощь.

Едва сойдя на берег, Маргарита послала гонца к герцогу с просьбой предоставить ей аудиенцию, говоря, что «прибыла смиренно, как подобает нищей, умолять его светлость дать приют ей и ее дитяти, в каковой просьбе он ей, верно, не откажет, ибо она уповает на его великодушие и щедрость как на последнюю надежду». Филипп сочувствовал ей, но одновременно стремился заключить договор о дружбе с Эдуардом IV и тем самым сохранить торговые связи между Англией и Бургундией, и потому не хотел, чтобы королева Ланкастерского дома поставила его в неловкое положение перед английскими посланниками. Поэтому он стал тянуть время, отговариваясь болезнью и втайне надеясь, что она уедет, а потом прислал сказать, что отправился в паломничество в церковь Богоматери Булонской, а поскольку находящийся в руках англичан Кале располагается совсем рядом, он не советует ей ехать на поклонение вместе с ним. Маргарита отвечала присланному им вестнику: «Я стану искать его, пусть даже и подвергнувшись опасности. Хотя бы мой кузен герцог Бургундский отправился на край света, я последую за ним».

Вестник поспешил назад к Филиппу и сообщил, что ничто не может поколебать решимость королевы добиться своего и что «она увидится с ним, чего бы это ни стоило». Филипп отвечал, что, если уж это неизбежно, он встретится с нею в Булони, несомненно рассчитывая, что по пути ее захватят в плен англичане. Затем его рыцарственный дух и хорошие манеры возобладали над себялюбием, и он послал сказать Маргарите, что встретится с нею в Сен-Поле. К тому времени, как он прибудет туда, английские посланники уже уедут домой.

Когда встреча состоялась, ее участники предпочли не упоминать о прежних расхождениях, скрыв их под маской изысканной вежливости. Герцог объявил королеве, что в Бургундии все очень рады ее приезду и что он сочувствует ее несчастиям, однако он не стал связывать себя дальнейшими обещаниями, сказав лишь, что на переговорах с королем Эдуардом IV будет неизменно учитывать ее интересы. Уезжая из Сен-Поля, он послал брильянтовый перстень и две тысячи золотых крон Маргарите, сто крон – де Брезе и по сто крон – ее придворным дамам. В сентябре он отправил к королеве в качестве наперсниц и компаньонок свою сестру, герцогиню де Бурбон, и ее дочь, которая была замужем за братом Маргариты Иоанном Калабрийским. Маргарита очень подружилась с герцогиней; она однажды сказала ей, что ни в одной книге не описаны все злосчастья, что ей пришлось пережить, и подробно изобразила все свои страдания. На это герцогиня заметила, что, если когда-нибудь будет сочинена книга об испытаниях, выпадавших на долю дам королевской крови, беды Маргариты с лихвой превзойдут все, что им суждено было претерпеть.

В сентябре Маргарита отправилась в Брюгге, где ее с истинно королевской пышностью принимал сын Филиппа Шарль, граф де Шароле. На пиру, устроенном в ее честь, королева, чье монаршее достоинство и изысканные манеры нисколько не умалила ее бедность, указала, что он должен первым, прежде нее и принца, погрузить персты в чашу для омовений рук. Однако тот, следуя примеру своего отца, который всегда настаивал на оказании должного почтения коронованным особам, наотрез отказался первым омыть пальцы, говоря, что сыну герцога не пристало опустить руки в воду одновременно с сыном короля. Этот случай чуть было не спровоцировал дипломатический конфликт. Бургундский двор, где величайшее значение придавалось этикету, необычайно встревожился, опасаясь, что сделался свидетелем оскорбления, нанесенного тому или иному правителю, и граф даже послал гонцов к своему отцу, герцогу, спросить совета по этому вопросу о первенстве. Тот согласился, что Шарль поступил подобающим образом и не посрамил честь Бургундии.

В Брюгге Маргарита познакомилась с хронистом Жоржем Шатленом и по его просьбе поведала ему о своих злоключениях, которые он и изложил весьма подробно в своей летописи. Его воображение было воспламенено ее красотой и претерпленными ею страданиями, и он с болью услышал, как она призналась, что неоднократно помышляла покончить с собой: «Но, к счастью, страх Божий и неизреченная благодать Его удержали меня, не дав совершить смертный грех».

Несколько поправив свое положение за счет полученных от Филиппа 12 тысяч крон, Маргарита поскакала дальше в Нанси увидеться с отцом, королем Рене. Осознавая безнадежность ее борьбы и отдавая себе отчет в том, что возвращаться в Шотландию ей опасно, он убедил ее остаться пока во Франции и предоставил ей свой замок Кёр-ла-Петит в герцогстве Бар. Там она основала маленький двор, дав приют изгнанникам, в том числе сэру Джону Фортескью, доктору Джону Мортону, сэру Роберту Уиттингему и Джорджу Эшби, своему секретарю – хранителю печати. Рене выделил ей пенсию, составлявшую шесть тысяч крон в год, однако эти деньги не покрывали ее расходов, и по большей части она жила в изгнании на хлебе и воде или, может быть, лишь чуть лучше. Это вынуждало ее наносить длительные визиты различным родственникам, включая бабушку, Иоланду Арагонскую, брата, Иоанна Калабрийского, и тетю, вдовствующую королеву Марию Французскую, жившую в замке Амбуаз. Время от времени она наведывалась в Париж в надежде пробудить у короля Людовика сочувствие к своей борьбе за трон, но тщетно. Кроме того, она попыталась заручиться поддержкой императора Священной Римской империи Фридриха III, короля Португалии и графа Шарля де Шароле, но также не преуспела.

Все ее надежды на будущее были отныне связаны с десятилетним сыном. Она могла посвящать какое-то время его образованию и воспитанию и назначила Фортескью его главным наставником. Фортескью написал для мальчика трактат об английских законах «De Laudibus legum Angliae» («Похвала английским законам») и хорошо его обучил, возможно прибегая к помощи Джорджа Эшби. Эдвард расцвел под его мудрым руководством и, без сомнения, только выиграл от нового, более размеренного и спокойного существования. Мать прививала ему придворные манеры и умение непринужденно держаться в обществе, а кроме того, он, по обычаю, как считалось обязательным для мальчика его положения, обучался военному делу у ее придворных.

В начале декабря 1463 года продолжительные переговоры короля Эдуарда IV с шотландцами принесли плоды: они заключили перемирие, одним из условий которого было данное Яковом III обещание не помогать более Ланкастерам и их сторонникам. Это не вызвало у шотландцев угрызений совести, поскольку они полагали, что теперь дело Генриха VI обречено. 8 декабря Генрих VI пересек границу со своим маленьким двором и снова обосновался в замке Бэмбург, откуда в течение нескольких месяцев будет править тем, что осталось от его королевства, то есть нортумберлендскими крепостями.

Некоторое время Сомерсет пребывал во все возрастающем раздражении оттого, что король Эдуард не выплачивает ему пособие, обещанное годом ранее. Возможно, он также ощущал чувство вины из-за того, что отрекся от Генриха VI. В декабре 1463 года он наконец порвал с Эдуардом IV и поскакал из Уэльса в Ньюкасл, заранее выслав вперед гонца, чтобы предупредить своих людей и велеть им открыть ворота. На постоялом дворе неподалеку от Дарема он был опознан и, разбуженный посреди ночи звуком шагов за дверью своей комнаты, вынужден бежать через окно в одной рубашке, босой. Тем временем йоркистский гарнизон в Ньюкасле узнал о том, что он должен туда явиться, и обратил в бегство его приближенных. Поэтому герцогу пришлось покинуть Англию и направиться ко двору Маргариты Анжуйской в Бар, где он принялся молить о прощении за свою измену, и королева, обрадовавшись тому, что он вновь вернулся к ней, с готовностью с ним примирилась.

Эдуарда IV глубоко оскорбило предательство Сомерсета, особенно после того, как он всячески выказывал ему свое расположение. Хуже того, измена Сомерсета возвестила начало нового ланкастерского заговора против короля, ведь в Уэльсе Пембрук делал все возможное, чтобы поднять восстание в пользу Генриха VI, а в начале 1464 года сторонники низложенного короля активизировались на севере. Сомерсет и сэр Ральф Перси возмущали простой народ, подстрекая к мятежу, а небольшой отряд из Алника прорвался на контролируемую йоркистами территорию и захватил замок Скиптон в Йоркшире. Генрих VI доезжал на юге до самого Ланкашира, чтобы набрать сторонников, и вскоре Ланкастеры и их приверженцы настолько укрепили свои позиции, что смогли совершить успешные рейды с севера и завладеть замками Байвэлл, Лэнгли и Хексем. В поддержку Генриха VI произошел ряд незначительных восстаний в Восточной Англии, Глостершире, Чешире, Ланкашире, Стаффордшире и Уэльсе, но все они были подавлены королем Эдуардом с методичной и основательной жестокостью. Сэр Уильям Тейлбойс был обнаружен в угольной шахте неподалеку от Ньюкасла, где он скрывался с тремя тысячами марок, предназначенными в качестве денежного довольствия ланкастерским войскам, но теперь их захватили люди лорда Монтегю и распределили между собой.

В это время королева Маргарита попыталась привлечь на сторону Ланкастеров герцога Бретонского. Пембрук уговорил герцога предоставить ему корабли и людей для завоевания Уэльса, и ему было позволено набрать флот в Сен-Мало, откуда он и отплыл в марте в составе эскадры под командованием Алена де ла Мотта, вице-адмирала Бретани. Однако, услышав известие о подавлении ланкастерских восстаний, Пембрук повернул назад, и планируемая экспедиция в Уэльс не состоялась.

Тем не менее сведения, полученные под пыткой у ланкастерских агентов, убедили правительство, что происходят какие-то важные события. 1 апреля прославленный Хамфри Невилл из Бранспета, пренебрегая прощением, данным ему королем Эдуардом, поскакал в Бэмбург и предложил Генриху свой меч. Несмотря на неудачи последних недель, Генрих был настроен оптимистически и полагал, что вот-вот вернет себе трон.

К этому времени Уорик убедил короля Эдуарда, что единственный способ восстановить порядок на севере – это превратить перемирие с шотландцами в вечный мир. Шотландцы согласились на переговоры, и в апреле король послал Монтегю на север сопровождать шотландских посланников в Йорк. Однако Сомерсет, Рос, Хангерфорд, Хамфри Невилл, сэр Ральф Грей и сэр Ральф Перси устроили западню, спрятав восемь человек, вооруженных копьями и луками, в лесу неподалеку от Ньюкасла, чтобы не дать Монтегю прибыть к шотландским посланникам в Норем. Но Монтегю уже предупредили о засаде, и он изящно ускользнул от заговорщиков и спешно поскакал дальше, но тут, 25 апреля, обнаружил, что Сомерсет и его единомышленники с пятьюстами ратниками подстерегают его на пустоши Хеджли-Мур, между Морпетом и Вулером. Последовала короткая, но яростная схватка. Рос и Хангерфорд, осознав, что терпят поражение, вырвались из гущи боя, но сэр Ральф Перси сражался до конца, пока, смертельно раненный, не пал на поле брани вместе с большинством своих людей. Его смерть стала сокрушительным ударом для дела Ланкастеров: многие северяне поддерживали их исключительно из преданности сэру Ральфу Перси.

Битва завершилась победой Монтегю, рассеявшего вражеское войско. Затем он съездил в Норем за шотландскими посланниками и сопроводил их в Йорк, где было заключено перемирие сроком на пятнадцать лет. Сомерсет и его выжившие соратники тем временем присоединились к Генриху VI в Тайндейле, затворились там и принялись обсуждать свои следующие шаги.

21. «Остерегайтесь любви, берегитесь ее чар»

В это время Эдуарда IV занимало совсем иное. Он совершенно изумил весь свет, влюбившись в женщину, вовсе ему не подходящую. Элизабет Вудвилл, старшей дочери лорда Риверса, исполнилось двадцать семь; она была на четыре года старше Эдуарда и уже успела овдоветь. Ее муж, сэр Джон Грей из Гроуби, погиб, сражаясь за Ланкастеров, в битве при Сент-Олбансе; он оставил ее с двумя маленькими сыновьями, Томасом и Ричардом. Старший мальчик унаследовал от отца поместье Брэдгейт в графстве Лестершир; там Элизабет и жила.

Прежде Элизабет служила одной из придворных дам королевы Маргариты, а это сразу же превращало ее в представительницу вражеского лагеря. Она была среднего роста, стройна и очень хороша собой, с длинными золотисто-белокурыми кудрями и манящей, обольстительной улыбкой. Однако Эдуард не замечал, что она также расчетлива, честолюбива, неискренна, алчна, безжалостна и надменна.

К 1464 году его подданные были озабочены тем, что «он столь долго не имеет жены, и опасались, что он ведет жизнь нецеломудренную», согласно «Хронике Грегори». Целомудрием он и вправду не отличался, но наконец-то встретил женщину, не готовую разделить с ним ложе и удовольствоваться ролью случайной любовницы, которую можно бросить, едва утолив желание. К каким бы уловкам он ни прибегал, она их разгадала, ускользнула и стала требовать законного брака. Однако она не принадлежала к сословию пэров и считалась «коммонер», то есть лицом, не носящим титула, а ни один английский король не вступал в брак с женщиной из числа своих нетитулованных подданных со времен завоевания Англии нормандцами и даже раньше.

Вскоре холодная красота Элизабет совершенно околдовала Эдуарда. О его ухаживании за Элизабет ходило много непристойных слухов; поговаривали даже, будто он попытался ее изнасиловать, но она схватила кинжал, притворилась, что вонзит его себе в грудь, и воскликнула, что пусть она даже и недостойна стать королевой и сама это знает, но ценит свою честь выше жизни. «Остерегайтесь любви, берегитесь ее чар, – писал автор „Хроники Грегори“, – ведь любовь не остановится ни перед чем, заставит всякого забыть о долге и ввергнет в бездну несчастий». Когда Эдуард предложил Элизабет руку и сердце, честолюбивая красавица восторжествовала, ведь королевские браки редко заключались по любви. Манчини заметил, что в своем выборе супруги Эдуард «был движим похотью». Решение жениться на нетитулованной дворянке из семьи с проланкастерскими симпатиями король принял импульсивно, едва ли руководствуясь планом создать при дворе новую группировку в противовес могуществу и влиятельности Невиллов. Такое намерение он возымел позднее.

Вудвиллы были старинным семейством, издавна жившим в Нортгемптоншире и, по слухам, происходившим от нормандца по имени Гийом де Видвиль, а дед и отец Элизабет верно служили нескольким ланкастерским королям. Лорд Риверс начал свою карьеру как сельский сквайр, однако повысил свой социальный статус и вызвал невероятный скандал, женившись на вдове Бедфорда, Жакетте Люксембургской. Вступив в брак, они приобрели известность как самая красивая чета в Англии и произвели на свет четырнадцать детей. В царствование Генриха VI Риверс примкнул к Саффолку и Бофортам, а также поддерживал связи с влиятельными семействами Буршье и Феррерс. Его фамильное имение располагалось в нортгемптонширском Графтоне.

Риверс и его старший сын Энтони слыли высокообразованными, одаренными людьми и даже за пределами Англии пользовались славой доблестных рыцарей, а Энтони в особенности отличался на турнирах. Манчини описывает Энтони как «человека доброго, серьезного и справедливого. Сколь бы высоко судьба ни возносила его, он никому не причинял вреда, но делал добро многим и многим». Благочестивый и даже аскетичный, он любил книжную ученость, а его трактат «Достопамятные мысли и изречения философов» стал первой книгой, которую напечатал Уильям Кэкстон.

Несмотря на все это, Элизабет была неподходящей партией для короля, брак которого считался делом национальной важности, а избрав ее, Эдуард IV проявил возмутительную политическую недальновидность и безответственность. Женившись на ней, он не приобрел ни финансовых, ни политических преимуществ и лишился шанса заключить путем брака выгодный союз с какой-либо иностранной державой. О том, что он осознавал, в сколь неподходящий брак вступает, свидетельствовал следующий факт: Эдуард распорядился, чтобы венчание его совершилось в строжайшей секретности.

В конце апреля 1464 года король поскакал на север сокрушить ланкастерских мятежников. По пути он остановился в Стоуни-Стратфорде, возле Нортгемптона, где повелел шерифам шестнадцати графств «призвать в полном вооружении на защиту отечества» всех мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, «дабы те присоединились к нему тотчас же». Затем, 1 мая, до рассвета, он тайно поскакал в Графтон, якобы на охоту. Там ранним утром он обвенчался с Элизабет Вудвилл в маленькой часовне, называемой Пустынью и скрытой в близлежащих лесах. Во время проведенных недавно раскопок там были обнаружены изразцы с изображением белых роз и геральдического щита Вудвиллов. Единственными свидетелями были оставшийся неизвестным священник, мать Элизабет герцогиня Бедфордская, два джентльмена и молодой певчий, помогавший священнику во время совершения обряда. После церемонии Эдуард и его супруга отправились в постель, дабы осуществить свой брак физически, но потом ему пришлось вернуться в Стоуни-Стратфорд. Той же ночью он вновь возвратился в Графтон, и его теща тайно провела молодую жену в его опочивальню. Он четыре дня прогостил у Риверса и его супруги-герцогини, и на первый взгляд его пребывание в Графтоне выглядело как обычный монарший визит, хотя по ночам, опять-таки при пособничестве Жакетты, в его опочивальню проникала Элизабет. Впрочем, вскоре этой идиллии пришел конец, и к 10 мая Эдуард ускакал к своему войску в Лестер.

За те три недели, что прошли со времени его поражения при Хеджли-Мур, Сомерсет перегруппировал свои отряды и набрал еще больше рекрутов на севере. Затем он двинулся на юг, решив во что бы то ни стало вернуть на трон Генриха VI, который в ту пору остановился в замке Байвелл. Однако у Монтегю, который бросился ему наперерез, стремясь обезвредить эту новую угрозу, было по крайней мере в два, а может быть, и в восемь раз больше людей, – Уоркворт утверждает, что в армии Монтегю насчитывалось десять тысяч солдат, хотя современные историки склонны думать, что их было, может быть, четыре тысячи по сравнению с пятьюстами солдатами Ланкастеров, – а кроме того, Монтегю умело поддерживали опытные, испытанные воины, лорды Грейтстоук и Уиллоуби.

Войска встретились лицом к лицу 15 мая в Хексеме, к югу от реки Тайн. Люди Сомерсета окопались на большом лугу, с трех сторон окруженном рекой и крутыми лесистыми холмами. Герцог полагал, что занял хорошую оборонительную позицию, однако на деле он и его солдаты попали в смертельную ловушку, подобие бутылочного горлышка: на луг внезапно ринулось войско Монтегю, заблокировав единственный выход и стремительно бросившись в лобовую атаку. При виде его армию Сомерсета охватила паника, она смешала строй и обратилась в бегство. Многие принялись судорожно взбираться вверх по склонам холмов и укрываться в лесах; впоследствии им осталось только сдаться на милость победителя. Те, кто не дрогнул и грудью встретил врага, были беспощадно перебиты или взяты в плен. Сомерсет и сам был пленен, его войско уничтожено, а ланкастерское сопротивление на севере тем самым подавлено навсегда.

Следующие несколько дней йоркисты провели, выслеживая ланкастерских лордов, бежавших с поля боя. Тотчас же после битвы по желанию короля Монтегю приказал казнить Сомерсета и других захваченных в плен пэров. Герцог был обезглавлен, а его останки погребены в аббатстве Хексем. Он никогда не был женат, и у него остался один внебрачный сын, Чарльз Сомерсет, сделавшийся предком герцогов Бофорт. Брат Сомерсета, двадцатипятилетний Эдмунд Бофорт, после смерти герцога стал самовольно величать себя герцогом Сомерсетом, но официально не получил права унаследовать этот титул и еще несколько лет прожил в Бургундии, сражаясь в качестве наемника за герцога Филиппа.

17 мая Рос, Хангерфорд и еще трое аристократов были казнены через отсечение головы в Ньюкасле. На следующий день Монтегю поскакал на юг в замок Мидлем, где повелел казнить сэра Филиппа Вентворта и троих ланкастерских сквайров. Сэра Томаса Файндерна и сэра Эдмунда Фиша такая же судьба постигла в Йорке, а другие, взятые в плен в Хексеме, были признаны виновными в государственной измене на суде, в котором председательствовал лорд – верховный констебль Англии, садист Джон Типтофт. Всех предали казни, а сэр Уильям Тейлбойс последовал за ними несколько недель спустя.

Генрих VI едва избежал пленения йоркистами после Хексема. Вражеские солдаты уже двигались к замку Байвелл, когда гонец принес весть о поражении Ланкастеров, и король, спасаясь, покинул эту крепость в столь великой спешке, что бросил свой шлем, увенчанный короной, свой меч, свою церемониальную шапку, доспехи и другие ценные вещи. Один хронист иронично заметил, что «король Генрих оказался в тот день лучшим наездником, ведь он скакал столь быстро, что никто не мог догнать его».

После этого он более года провел в бегах, скрываясь в надежных местах в Ланкашире, Йоркшире и в Озерном крае. Невозможно воссоздать хронологию его перемещений, поскольку о них мало что известно: в отличие от путешествий его супруги, его собственные документированы плохо. Его единственным спутником был его камергер, сэр Ричард Танстолл. В какой-то момент под видом монахов они нашли приют в одном йоркширском монастыре и, по слухам, скрывались также в Болтон-Холле неподалеку от Соли в Вест-Райдинге, где в их честь был назван колодец и где, по преданию, Генрих оставил сапог, перчатку и ложку, хранящиеся теперь в Музее Ливерпуля, однако, поскольку все эти предметы были изготовлены не ранее XVI века, рассказ о его пребывании в Болтон-Холле, вероятно, вымышлен.

В благодарность за службу Эдуард пожаловал Монтегю титул и имения графа Нортумберлендского и даровал большинство наследственных земель семейства Перси. Впрочем, замок Алник все еще занимали сторонники Ланкастеров; 23 июня Уорик появился под его стенами с войском и потребовал сдаться. Гарнизон согласился, при условии что его солдат пощадят, и Алник перешел в руки Невиллов.

В конце мая капитулировали замки Данстенбург и Норем, и непокоренным остался только Бэмбург, где забаррикадировались после Хексема сэр Ральф Грей, Хамфри Невилл из Бранспета и другие. Уорик прибыл туда со своим войском 25 мая и послал честерского герольда объявить гарнизону помилование, если он сдастся. Впрочем, оно не распространялось на Грея, потому что он переходил из одного лагеря в другой слишком часто. Король Эдуард не хотел повредить замок артиллерийским обстрелом, и Уорик предупредил Грея, что за каждый залп, выпущенный его большими железными пушками, «Ньюкаслом» и «Лондоном», который причинит подобный вред, заплатит головой один из его защитников. Грей по-прежнему отказывался отворить ворота, поэтому Уорику не осталось ничего иного, кроме как прибегнуть к бомбардировке замка из своих орудий. Крупные фрагменты каменной кладки обрушились вниз, в море, а ядра из медной пушки, носящей название «Дижон», разрушили покои Грея: он был оглушен падающими обломками камней и, бесчувственный, оставлен своими людьми, которые сочли его погибшим. Вскоре орудия пробили в стенах брешь, торжествующие йоркисты хлынули в образовавшийся пролом и взяли замок. Невилла и гарнизон отпустили, не чиня никаких препятствий, а лежащего в обмороке Грея захватили в плен и привезли на юг, дабы предать суду печально известного Типтофта, который и приказал казнить его через отсечение головы.

Падение Бэмбурга лишило Ланкастеров и их сторонников последнего плацдарма на севере. Оставался всего один бастион вражеского сопротивления, а именно замок Харлех в Уэльсе, служивший надежным прибежищем ланкастерским беглецам с 1461 года. «Этот укрепленный замок столь неприступен, что, по слухам, завладеть им невозможно», – писал автор «Хроники Грегори». Осенью 1464 года Эдуард IV назначил лорда Герберта комендантом замка Харлех, поручив ему взять цитадель для йоркистов и выделив на эти цели средства в размере двух тысяч фунтов. Герберт начал длительную осаду, но враг тем не менее пребывал за грозными стенами Харлеха, совершенно невредимый и уверенный в том, что на помощь ему придет Пембрук. Эта часть Северо-Западного Уэльса в значительной мере по-прежнему сочувствовала Ланкастерам, а Пембрука местные жители считали героем. В своих песнях барды предвидели его возвращение и живописали, как он вернет трон Генриху VI и сокрушит йоркистов. На самом деле Пембрук находился в это время на севере Англии, а вскоре ему предстояло отбыть на континент, чтобы просить о поддержке европейских правителей. Тем не менее ждать Герберту пришлось долго.

Чтобы подавлять ланкастерское сопротивление, требовались заоблачные суммы, а подданные Эдуарда отчаянно негодовали на обременительные налоги, которыми он их обложил, и не могли простить ему, что он девальвировал монету, так как полагали, что «мера сия очень повредит простому народу». Обещанный золотой век все не наступал.

Вот уже почти год Уорик вел с Людовиком XI переговоры по поводу заключения брака между Эдуардом и Боной Савойской. Уорик думал, что нерушимый альянс Англии и Франции, скрепленный подобным союзом, – единственный способ помешать двуличному, уклончивому французскому королю и далее демонстрировать свое расположение к Ланкастерам, а Людовик, в свою очередь, хотел с помощью подобного союза упрочить перемирие, заключенное в Сент-Омере. В октябре Уорику надлежало прибыть в Сент-Омер на другую мирную конференцию, и там он надеялся завершить переговоры о браке Эдуарда и Боны.

Герцог Бургундский, естественно, не желал такого союза; он хотел, чтобы Эдуард заключил с ним оборонительное соглашение против Франции, которое способствовало бы росту торговли между герцогством и Англией. Эдуард уже склонялся к тому, чтобы отдать предпочтение Бургундии, но в данный момент изо всех сил пытался добиться на переговорах снятия бургундских ограничений на импорт английских товаров и хотел выиграть время. Зная, что его брак – отличный козырь, который можно разыграть на переговорах, он много месяцев уклонялся от прямого ответа, однако в последнее время у него, конечно, появилась и другая причина медлить и не говорить ни «да» ни «нет». Впрочем, он осознавал, что скрывать свою тайну сможет недолго.

Летом 1464 года посланник Эдуарда лорд Уэнлок нанес Людовику визит в Эдене и был представлен облаченной в роскошные одеяния Боне Савойской, которая произвела на него глубокое впечатление. Людовик предложил Уэнлоку огромное вознаграждение, если тот убедит Эдуарда согласиться на брак с Боной, а Уорик присоединился к хору голосов, умоляющих Эдуарда заключить этот союз, так как не желал альянса с герцогом Бургундским, в отличие от Людовика не стремившимся ни оказывать Уорику почести, ни вознаграждать материально. На самом деле Уорик не в силах был противиться Людовику, который льстил ему и обольщал сладостными надеждами, называя «кузеном» и обещая сделать его полновластным принцем со своим собственным европейским герцогством.

4 сентября в Рединге собрался большой совет вельмож. Несколько дней затем Уорик оказывал на короля невероятное давление, убеждая заключить брачный союз с Францией, и Эдуард наконец понял, что не может более уклоняться от прямого ответа. 14 сентября он сообщил совету словно громом поразившую всех весть, объявив, что он уже четыре месяца как женат. Потрясенные вельможи, с ужасом узнавшие, кто их новая королева, не пытались скрыть своего неудовольствия и откровенно сказали королю, что «она ему не ровня, сколь бы ни была она пригожа и хороша собой, и ему наверняка ведомо, что она не годится в жены такому принцу, как он». Большинство пэров считали Вудвиллов выскочками и с отвращением ожидали их неизбежного возвышения.

Брак короля вызвал не только скандал, но и политические раздоры. «Он не только оттолкнул от себя знать, – писал Манчини, – но и нанес жестокое оскорбление» своей матери и братьям, и Кларенс «без стесненья дал волю своему гневу, злобно понося малоизвестное, ничем не прославившееся семейство Элизабет». Некоторые аристократы заявили, что «не унизятся и не станут оказывать ей королевские почести, полагающиеся по ее высокому положению», а многие его придворные были «глубоко оскорблены» его выбором невесты. Убежденные, несгибаемые йоркисты вознегодовали оттого, что он женился на женщине, отец, брат и муж которой сражались за Генриха VI. Но более всего вельмож, и в особенности Уорика, привел в ярость тот факт, что Эдуард совершил столь важный шаг, не обсудив его с ними, и раздосадовало то обстоятельство, что он поставил их перед fait accompli[38]. Людовик, получив весть об этом браке, выразил надежду, что Уорик поднимет против Эдуарда восстание. На самом деле отдаленным последствием этого брака станет роковой разлад между йоркистами, который окажет серьезное влияние на судьбу династии.

Еще до того, как узнал о браке короля, Уорик стал испытывать недовольство и раздражение. Он обладал властью и несметными богатствами, однако король упрямо и с годами все чаще сдерживал его, утверждая в государственных делах собственную волю. Попытки Уорика распространить сферу своих помещичьих интересов еще и на земли Уэльса не удались, и он впустую потратил время и силы, ведя переговоры о браке Эдуарда с Боной Савойской. Теперь его выставили на посмешище. Но более всего оскорбило его нежелание Эдуарда довериться ему и посвятить в свою тайну; это оттолкнуло Уорика от короля.

Едва узнав о поступке Эдуарда, Уорик написал нескольким друзьям за пределами Англии. Сохранилось только одно из этих писем, адресованное королю Франции; в этом послании говорится, что между графом и королем произошла размолвка, почти наверняка сопровождавшаяся высказанными в запальчивости взаимными обвинениями. Однако Людовик вскоре услышал, что им удалось преодолеть разлад. Сколь бы ни разгневался Уорик, он все еще лелеял надежды заключить договор дружбы между Эдуардом и Людовиком.

После того как Уорик примирился с Эдуардом и прежняя приязнь их друг к другу была восстановлена, по крайней мере внешне, положение его как будто не поколебалось. Он по-прежнему был главным советником короля и самым могущественным человеком в королевстве. Однако брак Эдуарда послужил неким признаком его решимости действовать независимо от Уорика и выстраивать собственную политику. С течением времени, по мере того как возрастало влияние Вудвиллов, они могли проявлять к Уорику только враждебность, а его власть постепенно клонилась к закату, и ему ничего не оставалось, кроме как на словах одобрять и поддерживать политику, которую он осуждал. Уоркворт писал: «Разрыв между ними делался все глубже и глубже». Главной причиной отчуждения Уорика от короля явился не столько брак монарха и Элизабет Вудвилл, сколько разногласия по поводу внешней политики. Уорик все еще надеялся на возвышение и вознаграждения, обещанные королем Людовиком, однако Эдуард преисполнился решимости во что бы то ни стало заключить союз с Бургундией, и потому честолюбивые планы Уорика постоянно терпели крах.

Однако пока он проглотил обиду и притворился, будто все как всегда. В Михайлов день Элизабет Вудвилл в сопровождении Кларенса и Уорика вступила под своды Редингского аббатства, где ее представили вельможам и народу как супругу и королеву их сюзерена. Собравшиеся преклонили колени и оказали ей все возможные почести, а последовавшие затем празднества продлились неделю.

Новая королева осознавала, какового мнения о ней придерживается народ, и потому, когда бы она ни появлялась публично, неукоснительно настаивала на соблюдении наиболее тщательно разработанного, сложного церемониала, чтобы подчеркнуть свой королевский статус. Даже ее брату Энтони надлежало преклонять колени, обращаясь к ней. Подобно своему супругу, она следовала придворной моде, принятой в Бургундии, однако ее двор не отличался такой безумной расточительностью, как двор Маргариты Анжуйской, и управлялся значительно лучше. Ее вдовья доля составляла четыре тысячи марок в год, то есть меньше, чем причиталось Маргарите, однако она жила по средствам, не превышая расходов. Эдуард подарил ей дворец Гринвич, ранее принадлежавший Маргарите, а также лондонский особняк, известный под названием Ормондс-Инн, на Найтрайдер-стрит, расположенный прямо за городскими стенами в Смитфилде. В 1465 году король повелел снять со стены Куинз-колледжа, колледжа Королевы, Кембриджского университета, герб ее предшественницы и заменить гербом своей супруги.

Элизабет прекрасно умела манипулировать королем и использовала свое значительное влияние на него, чтобы обеспечить возвеличение и преуспеяние своей семьи, к немалому недовольству более древней знати. На важные посты при дворе королевы назначались ее родственники, представители семейств Вудвилл и Буршье. По словам Манчини, «она пополнила свою партию многими людьми, прежде никому не известными и не игравшими значительной роли, и представила их ко двору, чтобы они одни вершили частные дела короны, раздавали или продавали чины и должности и, в сущности, управляли самим королем». Вудвиллы, алчный, хищный клан, быстро сделались наиболее могущественной силой в государстве, но одновременно препятствием для продвижения многих и многих. Их влияние при дворе возросло несказанно, «к восторгу королевы», однако «к неудовольствию всей страны». Как пишет Манчини, Вудвиллов, «конечно, ненавидели люди высокого происхождения, ибо родственников королевы возвышали и ласкали в ущерб тем, кто превосходил их знатностью и мудростью». Самое главное, эта новая группировка проявляла деятельную враждебность к Невиллам, чье влияние на короля вызывало у нее негодование. Сам Уорик преисполнился решимости никогда не играть при Вудвиллах подчиненной роли, а они, в свою очередь, со временем, естественно, воспротивились заключению союза с Францией, которого столь жаждал Уорик, и стали поддерживать короля в его стремлении сформировать альянс с Бургундией. Это неизбежно привело к разрыву между королем и Уориком, дружеские отношения между которыми так и не восстановились после удара, нанесенного им неосмотрительной, опрометчивой женитьбой короля. Во внешней политике противодействие Вудвиллов угрожало личным амбициям Уорика, непосредственно связанным с благоприятным исходом переговоров о союзе с Францией, и создавало опасную напряженность при дворе. Возрождение там соперничающих партий в будущем не предвещало ничего хорошего дому Йорков.

К «тайному неудовольствию» Уорика и других вельмож, Эдуард всячески продвигал Вудвиллов, назначая их на прибыльные должности и устраивая для них блестящие браки. Лорд Риверс мгновенно сделался одним из самых могущественных людей при дворе. Его наследник, Энтони, уже был обеспечен всем необходимым, поскольку вступил в брак с наследницей покойного лорда Скейлса, титул которого Энтони теперь получил. Младшие сыновья, Лайонел и Эдвард, получили соответственно сан епископа Солсберийского и чин адмирала флота. Первый брачный союз, возвысивший семейство Вудвиллов, был заключен в сентябре 1464 года, когда сестра королевы Маргарет обручилась с Томасом, лордом Молтреверсом, сыном и наследником графа Арундела, а в январе 1465 года девятнадцатилетний брат Элизабет, Джон, вступил в «сатанинский брак» с вдовствующей герцогиней Норфолкской, «юной девочкой» шестидесяти семи лет. Примерно в феврале 1466 года король устроил брак еще одной сестры королевы, Кэтрин Вудвилл, и представителя ланкастерского лагеря Генри Стаффорда, герцога Бэкингема, опека над которым к тому времени была передана королеве. Юный Бэкингем, еще несовершеннолетний, «считал ниже своего достоинства обвенчаться» с этой девицей «по причине ее незнатного происхождения», но ему не оставили выбора, и он был вынужден покориться.

Затем последовали свадьбы других сестер королевы. Анна вышла за Уильяма, виконта Буршье, кузена короля, Элинор – за лорда Грея де Рутина, отец которого недавно удостоился титула графа Кентского вместо скончавшегося Фоконберга, Мэри – за Уильяма, сына и наследника лорда Герберта, причем король пожаловал жениху титул и владения барона Данстера, хотя на них претендовал сам Уорик как наследник Монтегю, Жакетта – за лорда Стрейнджа, а Марта – за сэра Джона Бромли.

Весной 1466 года Эдуард пожаловал отцу своей супруги титул графа Риверса и назначил его лордом-казначеем Англии, тем самым нанеся оскорбление Уорику, дядя которого, лорд Маунтджой, был смещен с этого поста, чтобы освободить его для Риверса. Отношения короля и Уорика лишь ухудшились в октябре того же года, когда сын королевы, Томас Грей, женился на Анне Холланд, дочери герцога Эксетерского и сестры короля Анны Плантагенет. Этот брак привел Уорика в ярость более, чем прочие обиды, поскольку король заплатил герцогине Эксетерской четыре тысячи марок, чтобы расторгнуть прежний сговор между Анной и сыном брата Уорика, Нортумберленда. Казалось, королева намеренно наносит Уорику одно оскорбление за другим.

Большинство аристократов не осмеливались навлечь на себя монарший гнев, отказываясь связать своих детей узами брака с представителями семейства Вудвилл; более того, они даже вынуждены были отвергнуть все прочие предложения. Это означало, что большинство подходящих в качестве женихов наследников пэров исчезли с «брачного рынка», и это раздражало Уорика, потому что у него были две дочери, еще ни с кем не помолвленные. Возможно, чтобы как-то смягчить Уорика, король в сентябре 1464 года возвел его брата Джорджа Невилла в сан архиепископа Йоркского.

Чего король не мог пожаловать Вудвиллам, так это популярности, которой они так и не обрели. Массовое возвышение родственников королевы повсюду вызывало осуждение. На это сетовали не только аристократы, но и простой народ, которого возмутила неуместность подобного фавора. Даже придворный шут Эдуарда решился в его присутствии отпустить остроту по этому поводу, обыгрывая созвучие английского слова «реки» и фамилии «Риверс»: «Реки столь переполнились, что через них и не переправиться!»

Теперь, когда король вступил в брак, Уорик уже не мог скрепить предлагаемый альянс с Францией брачным союзом. Однако Людовик не увидел в этом препятствия для дальнейших переговоров с Уориком с целью сблизить их страны. Эдуард в последнее время попытался завязать дружеские отношения с Бургундией и Бретанью, намереваясь создать с ними альянс, и Людовик решил всеми силами этому воспротивиться. Уорик по-прежнему оказывал на Эдуарда давление, чтобы тот согласился с планом, задуманным им и Людовиком, а Эдуард отказывался принять окончательное решение и примкнуть к той или иной стороне.

У Ланкастеров, возможно, и вырвали жало, однако до сих пор существовали те, кто лелеял надежду вернуть им трон. В конце 1464 года граф Ормонд отправился в Португалию выяснить, не согласится ли португальский король, потомок Джона Гонта, помочь Генриху VI. Вскоре Ормонд написал королеве Маргарите в герцогство Бар, что король с радостью окажет ей поддержку, но эти обещания оказались пустыми словами. Фортескью в ответ написал графу, что все они «пребывают в великой бедности, но пока королева жалует нам еду и питье, дабы мы не страдали от чрезмерной нужды». Подданные короля Рене в Баре постоянно убеждали его больше поддерживать дочь и даже писали баллады о ее горькой участи, но Рене сам был слишком беден, чтобы предложить Маргарите больше, чем уже выделил.

У нее все еще оставались друзья в Англии, и она с радостью получила от них весть о том, как недоволен Уорик женитьбой короля. В то же время ее агенты при французском дворе, информированные куда хуже, сообщили ей, что война между Уориком и Эдуардом неизбежна. Восхищенная этим мнимым поворотом событий, Маргарита снова обратилась к Людовику за помощью, чтобы вернуть своему мужу королевство. «Поглядите только, с какой надменностью она пишет!» – заметил Людовик, позабавленный высокомерным тоном ее послания. Однако он не стал помогать ей; он даже отнял у нее де Брезе, отправив его воевать с Бургундией. Маргарита никогда больше не увиделась с де Брезе, поскольку в 1465 году он погиб в битве при Монлери, и она утратила самого преданного, самого верного своего защитника.

В Троицын день 1465 года Элизабет Вудвилл была коронована под именем Елизаветы архиепископом Буршье в Вестминстерском аббатстве на пышной, торжественной церемонии. Уорик не присутствовал на коронации, так как был отправлен с посольством в Бургундию. Из-за промедления Эдуарда и его решимости сблизиться с Филиппом надежды Уорика создать альянс с Францией быстро таяли, и к концу этого года в отношениях Англии и Франции воцарилась ощутимая напряженность.

К июлю 1465 года Генрих VI уже год как перебирался на севере из одного тайного убежища в другое, полагаясь на преданность своих сторонников, готовых предоставить ему приют и защиту от йоркистских агентов, которые его выслеживали. В этом месяце он и его верный Танстолл, к которому присоединился Томас Мэннинг, бывший хранитель королевской печати, гостили у сэра Ричарда Темпеста в Уоддингтон-Холле в Ланкашире, неподалеку от йоркширской границы. Темпесту весьма льстило, что он мог дать в своем доме прибежище человеку, в котором видел своего законного монарха, однако его брат Джон, живший по соседству и часто наведывавшийся к нему, отнюдь не испытывал симпатий к Ланкастерам, и потому было решено сохранить личность высокого гостя в тайне. Сделать это было нетрудно, поскольку Джон Темпест никогда не видел короля. Однако другой гость Ричарда Темпеста, «монах-доминиканец из Абингдона», знал короля в лицо и без всяких угрызений совести поступил, как считал своим долгом. Он отправился в дом Джона Темпеста и рассказал ему, что гость его брата – не кто иной, как Генрих VI.

Поначалу Джон не знал, как быть, и пребывал в растерянности. Он не хотел возглавить вооруженный рейд на дом собственного брата, но, будучи верным подданным Эдуарда IV, не мог позволить ему ускользнуть. Наконец 13 июля он взял с собой двоих соседей, Томаса Толбота и его кузена Джона, и с горсткой людей поскакал в Уоддингтон-Холл, где семья и гости его брата как раз принялись за трапезу. Джон потребовал, чтобы незнакомец назвал свое истинное имя, и попробовал было стащить его со стула, но Танстолл вскочил, обнажил меч и бросился на защиту Генриха. Последовала краткая, но яростная схватка, во время которой Танстолл сломал Джону Темпесту руку. Затем Танстолл схватил Генриха за руку и, разя направо и налево, проложил себе путь сквозь ряды вражеских ратников, намереваясь спастись из дома в близлежащий лес Клизероу-Форест. Но не успели он и король добежать до опушки, как люди Джона вскочили на оставленных поблизости коней и бросились за ними в погоню. Король, Танстолл, Мэннинг и другие, бежавшие вместе с ними, укрылись в лесу, а оттуда кинулись вниз по склону к реке Риббл, но к четырем часам дня всех их, как раз когда они пытались переправиться через реку по камням для перехода, в местечке, называемом по этому броду Бангерли-Хиппингстоунс[39], захватили преследователи.

Эдуард IV находился с королевой в Кентербери, когда 18 июля получил от монаха, возможно того самого «доминиканца из Абингдона», весть о пленении Генриха VI. Он тотчас же повелел объявить об этом публично и приказал отслужить благодарственный молебен в Кентерберийском соборе.

Генрих был под стражей доставлен на юг и передан в Ислингтоне Уорику, который уже ждал там со своим отрядом, чтобы сопроводить его в Лондон. 24-го низложенный король въехал в столицу верхом на маленькой лошадке, без шпор, позорным образом притороченный за ноги к стременам кожаными ремнями, а за пояс привязанный к седлу веревкой, и с соломенной шляпой на голове. Пока он проезжал по городу, вдоль улиц Чипсайд и Корнхилл, а потом через ворота Ньюгейт, толпы зевак стекались поглазеть на него, осыпая насмешками и даже забрасывая мусором и камнями. Кто-то выкрикивал непристойности в адрес королевы Маргариты, обвиняя ее в «бесстыдстве и разврате». Наконец печальная процессия прибыла в Тауэр, где Генриха предстояло заточить.

Верные, испытанные йоркисты, в частности Роберт Рэтклифф, были назначены его тюремщиками, им выделялось по три фунта в неделю на его содержание. Денно и нощно его неусыпно стерегли также два сквайра, два йомена короны, то есть стражника, и их люди. Хронисты, сочувствующие Ланкастерам, утверждают, что с Генрихом в заключении плохо обращались, однако, хотя ему, возможно, не так часто позволяли мыться или менять одежду, его тюремщики проявляли по отношению к нему услужливость и предупредительность, изъявляли ему почтение и не отказывали в утешении: например, ему разрешалось принимать у себя капеллана, который каждый день приходил за него молиться, а также иных посетителей: Уоркворт говорит, что «всякому дозволялось приходить к нему и беседовать с ним». Впрочем, подобная свобода общения имела и оборотную сторону. Один посетитель, имя которого до нас не дошло, бросился на Генриха с кинжалом и ранил его в шею. Генрих вполне предсказуемо простил его, хотя и мягко упрекнул в том, что он-де «поступил дурно, напав на короля, помазанника Божия». Другой бестактный посетитель спросил узника, чем он, узурпатор, может оправдать свое многолетнее царствование, на что Генрих, отстаивая свое право на трон, отвечал: «Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем»[40].

Однако, несмотря на все удобства и блага, – король Эдуард даже посылал ему вино из собственных погребов, – Генрих во время заточения, по-видимому, ушел в себя. Он проводил время по большей части за чтением или за молитвой, но иногда бывал принужден посмотреть в глаза реальности, признать свое поражение и заточение и тогда задыхался от стыда или, расплакавшись, начинал сетовать на судьбу, вопрошая, какие грехи совершил он, чем заслужил такое тюремное заключение. Однако в целом он переносил свое заточение терпеливо и стойко.

Весть о пленении мужа стала для Маргариты сокрушительным ударом и лишила ее любых надежд на ланкастерскую реставрацию, ибо, даже если бы она убедила Людовика XI или герцога Филиппа профинансировать экспедиционный корпус для вторжения в Англию, Эдуард держал Генриха в заложниках в практически неприступной крепости, обеспечивая тем самым ее покорность, и она не могла рисковать его жизнью.

28 сентября 1465 года Джордж Невилл был возведен в сан архиепископа Йоркского, однако отсутствие на церемонии короля и королевы дало пищу слухам о новом разрыве между Эдуардом и Уориком. К январю 1466 года Уорик уже отчаивался сохранить в будущем добрые отношения с королем Людовиком и извлечь из них выгоду. Как ни старался он убедить Эдуарда, тот не видел смысла в альянсе с Францией и все более сближался с Бургундией; посланники Филиппа недавно приезжали в Англию обсуждать брак между сестрой Эдуарда, Маргаритой Йоркской, и наследником Филиппа, графом де Шароле. Уорик знал, что Людовик вскоре услышит об этом, если уже не услышал, и хотел уверить французского короля в том, будто его влияние на Эдуарда настолько велико, что он без труда заставит его забыть о Бургундии и уговорит восстановить дружеские отношения с Францией. Поэтому он подделал письмо Эдуарда Людовику, в котором тот якобы обещал, что Англия не вторгнется во Францию и никак не помешает ей подавить восстание в герцогстве Нормандском, недавно отнятом Людовиком у брата, на что в реальности Эдуард тогда не согласился бы. Фактически отсылка такого письма была равносильна совершению государственной измены, но Уорику это было уже безразлично; кроме того, он знал, что переговоры Эдуарда с Филиппом Бургундским продвинулись не столь далеко, чтобы тот мог вскоре начать войну с Францией.

Не подозревая об обмане Уорика, Эдуард отправился в замок Фозерингей, где 30 января он сам, его находившаяся на последних месяцах беременности королева, его мать и множество родственников и друзей присутствовали в соборной церкви на торжественном перезахоронении останков герцога Йоркского и графа Рэтленда, в течение пяти лет покоившихся в скромных могилах в Понтефракте, а ныне перевезенных в составе длинной, пышной процессии из Йоркшира. Оба они были погребены теперь на клиросе, возле гробницы Эдварда, герцога Йоркского, погибшего при Азенкуре. В 1495 году герцогиня Сесили по ее собственной просьбе была похоронена рядом со своим супругом, а столетие спустя Елизавета I заказала и оплатила памятник Йорку в классическом вкусе, который можно увидеть в церкви и сегодня.

После этого король и королева вернулись в Вестминстер, где королева затворилась в своих покоях, дабы ожидать рождения их первого ребенка. Эдуард надеялся, что это будет сын, который упрочит непрерывность династии и обеспечит престолонаследие, и лейб-медик его жены, доктор Доменико Сериго, уверил, что на свет появится мальчик. Мужчинам, даже лекарям, по обычаю, запрещалось входить в покои королевы во время ее предродового затвора, однако доктор Сериго решил непременно стать первым, кто объявит королю, что у него родился сын, так как надеялся получить вознаграждение. Он подолгу обретался в коридорах, ведущих в покои королевы, и наконец 11 февраля 1466 года сумел проникнуть в переднюю перед той комнатой, где рожала Елизавета. Услышав крик новорожденного младенца, он громко осведомился, «кто родился у королевы», и одна из ее придворных дам отчитала его, воскликнув: «Кто бы ни родился у ее величества в стенах этого покоя, уж совершенно точно под дверью этого покоя стоит дурак!» Оказалось, что на свет появилась девочка, и доктор поспешно ретировался, не повидавшись с королем.

Эдуард вознаградил свою супругу, преподнеся ей ожерелье стоимостью сто двадцать пять фунтов, в честь рождения «нашей дражайшей дочери», которую окрестили Элизабет, а обряд совершил сам архиепископ Кентерберийский. В качестве крестного отца был избран Уорик, а восприемниц от купели – бабушки маленькой принцессы, герцогини Йоркская и Бедфордская.

После этого над королевой был совершен величественный очистительный обряд в Вестминстерском аббатстве, куда ее сопровождали два герцога, ее собственная мать и шестьдесят знатнейших леди. Затем она дала во дворце роскошный пир. В это время при дворе гостил Ярослав Лев из Рожмиталя, брат королевы Богемской, и пировал за королевским столом вместе с Уориком, который представлял своего сюзерена, поскольку, по обычаю, присутствовать на очистительном обряде, совершаемом над женой, королю не полагалось. Гостей было так много, что столы были расставлены в четырех больших залах. Уорик провел Рожмиталя по всем этим залам, останавливаясь, чтобы проследить за его реакцией на такое великолепие. Свите его гостя, включая мемуариста Габриэля Тетцеля, было позволено стать в уголке королевского зала и созерцать Елизавету за трапезой.

Это был самый роскошный из всех покоев, украшенный разноцветными шпалерами. Елизавета сидела в одиночестве за столом, поставленном на возвышении, в золоченом кресле, в течение всего пира, который продолжался три часа, и все это время ни она, ни ее гости не произнесли ни единого слова, а ее придворные дамы, все без исключения знатного рода, обязаны были вставать перед нею на колени. Даже ее матери надлежало преклонять колени, если она хотела к ней обратиться. После пира состоялся бал, и королева взирала на танцующих. Ей оказывались почести столь изысканные, «что я никогда нигде не видел подобных», замечал Тетцель. День завершился выступлением королевского хора, услаждавшего слух королевы и ее гостей чудесным пением: двор Йорков славился прекрасной музыкой.

В глазах иностранных гостей Уорик представал столь же могущественным, сколь и прежде. Их поражало его богатство и влияние и даже больше – его роскошное и теперь уже вошедшее в пословицу гостеприимство. Принимая пана Рожмиталя и его свиту, он пригласил их на пир из шестидесяти перемен блюд.

15 апреля граф по приказу Эдуарда прибыл в Кале, чтобы встретиться с Шароле и обсудить союз с Бургундией. Уорик не пытался скрыть свое неприятие этого плана и дал понять, что намерен заключить альянс с Францией, чего бы это ни стоило. Встреча Уорика и Шароле прошла без особого успеха.

Вскоре после этого Уорик и Людовик увиделись в Кале и подписали двухлетнее перемирие, по условиям которого Людовик вновь пообещал не поддерживать Маргариту Анжуйскую, а Эдуард поклялся не помогать Бургундии или Бретани в ущерб Франции. Людовик также согласился найти французского супруга Маргарите Йоркской и обеспечить ее приданым. Эдуард пошел на это перемирие лишь для того, чтобы хоть сколько-то «подсластить пилюлю» Уорику, но не собирался соблюдать его условия и в самом деле вскоре после того нарушил их, выдав охранную грамоту посланникам Франциска II Бретонского, позволяющую им прибыть в Англию. Эдуард преисполнился решимости во что бы то ни стало настоять на своем: англичане, может быть, и недолюбливали бургундцев, но испытывали истинную ненависть к французам, ибо не могли ни простить, ни забыть унизительные поражения, которые претерпели от них в конце Столетней войны.

В октябре 1466 года Эдуард IV и Филипп Бургундский заключили неофициальное соглашение, предусматривающее подписание договора о дружбе. Условия его еще предстояло выработать. Королева Маргарита, услышав о том, что англо-бургундский альянс неизбежен, и зная, сколько сил и времени Уорик потратил, пытаясь заключить союз с Францией, сделала вывод, что граф наверняка сильно разочарован и раздосадован. Она также отдавала себе отчет в том, что Людовик стремился к дружественным отношениям с англичанами. Если Уорика удастся уговорить переметнуться из стана йоркистов к Ланкастерам, то Людовик, возможно, согласится профинансировать ланкастерское вторжение в Англию, поскольку он очень почитал Уорика, а граф обладал полководческим талантом, способным привести эту кампанию к победе.

Смирив свою гордость, так как Уорик был одним из ее заклятых врагов, Маргарита тайно послала в Англию вестника осторожно выведать, каково настроение Уорика. Однако возле Харлеха его задержали люди Герберта, обыскали и нашли письмо королевы. Его отправили в Лондон под конвоем, и там, на допросе с пристрастием, он признался, что королева действительно искала политического сближения с Уориком. Эдуард потребовал у Уорика объяснений, но тот отрицал, что когда-либо вступал в сговор с этой «чужеземкой».

Надежды Маргариты потерпели крах, однако она знала, что совсем скоро ее сын сможет поднять знамя Ланкастеров от своего собственного имени: он, разумеется, уже готов был броситься в бой, так как нравом напоминал более мать, чем отца. Он вырос среди интриг и ужасов войны и с раннего детства перенимал ее предрассудки, пристрастные, предвзятые и вредные мнения. Миланский посланник во Франции сообщал, что принц, «хотя ему всего тринадцать лет, говорит только о том, как будет рубить головы и воевать, словно судьбы мира подвластны ему или он – бог войны». Через несколько лет, когда этот отрок достигнет зрелости, трон под Эдуардом IV мог зашататься, однако до тех пор Маргарите, по-видимому, надлежало смириться.

В начале 1467 года, после того как рухнули его планы заключить для своих дочерей ряд брачных союзов, Уорик замыслил другой план, затмевающий все прежние. Величайшие наследницы Англии, Изабелла и Анна, должны были сделать блестящие партии: за кого же выдать их, как не за братьев короля, Кларенса и Глостера? Кларенс мог жениться на Изабелле, а Глостер – на Анне.

Нельзя было отрицать, что герцог Бургундский уже предлагал Кларенсу в жены свою внучку, дочь Шароле Марию, но Эдуард IV не испытывал восторга от этой перспективы, так как Марии предстояло в будущем унаследовать Бургундию, а это превращало ее супруга в полновластного, независимого герцога. Эдуард не хотел, чтобы его брат обрел такую власть на континенте, а также чтобы его вовлекли в европейскую политику, опасаясь, что Англии это не сулит ничего хорошего. Правда заключалась в том, что Эдуард не доверял Кларенсу.

Джорджу Плантагенету исполнилось семнадцать, это был высокий, белокурый, красивый юноша, который держался под стать королю, каковым он себя и воображал. Он мог быть остроумным и обаятельным, когда ему того хотелось, но одновременно отличался слабохарактерностью, неуравновешенностью, впечатлительностью, изменчивостью и с легкостью поддавался чужому влиянию. Он давно уже не скрывал зависти к брату и донимал его бесконечными просьбами и претензиями, так как страдал непомерным честолюбием. Хотя Эдуард щедро пожаловал ему обширные земельные угодья, особенно в юго-западных графствах, хотя он имел собственный пышный двор со штатом прислуги, составлявшим триста человек, на содержание которого ежегодно требовалось четыре тысячи фунтов, он мучился недовольством, ведь он жаждал именно власти, а Эдуард пока не допускал его к управлению государством, ибо осознавал его многочисленные слабости.

Когда Уорик предложил ему жениться на Изабелле, Кларенс быстро увидел все преимущества подобного брака. Однако он не сумел сохранить этот план в тайне, и вскоре слух о нем дошел до короля, чрезвычайно его встревожив. Он не хотел, чтобы его братья связали себя узами свойства с Уориком, как не хотел, чтобы они повздорили из-за наследства Уорика в случае смерти графа. Действительно, после заключения таких браков дом Йорков получил бы это огромное наследство, но также мог пострадать, если бы Уорик начал интриговать против Эдуарда, пытаясь сделать одну из своих дочерей королевой, или стал подстрекать его братьев к измене.

Эдуард призвал к себе Кларенса и Глостера и потребовал, чтобы они сказали ему правду. Кларенс заверил, что ничего не слышал о таком браке, хотя, по его мнению, «это была бы недурная партия». Тут король «разгневался несказанно» и отослал их с глаз долой, строго-настрого запретив Кларенсу даже задумываться о браке с дочерью Уорика. У графа и так достаточно было власти, ему не стоило распространять свое влияние на королевский дом путем брачного союза. Кроме того, Эдуард видел в таком браке заговор с целью нейтрализовать власть Вудвиллов.

В результате действий Эдуарда между ним и Уориком воцарилось «тайное недовольство», и король стал подозревать, что граф и Кларенс могут ослушаться его и, несмотря на запрет, все-таки осуществить брачный план. Поэтому он приказал своим агентам в Риме сделать все возможное, чтобы папа не дал Кларенсу и дочери Уорика разрешение на брак, требовавшееся, поскольку брат короля и его потенциальная невеста состояли в близком родстве, не допускавшем по церковным законам брачного союза.

В июне 1467 года внебрачный сын Филиппа Бургундского, Антуан, Великий Бастард Бургундский, прибыл в Англию якобы для того, чтобы сразиться на турнире с Энтони Вудвиллом, лордом Скейлсом, – ведь оба они славились по всей Европе как непревзойденные рыцари, победители многочисленных рыцарских поединков, – но также для того, чтобы обсудить предлагаемый англо-бургундский альянс с королем. Одним из вопросов, который предстояло обговорить, была свадьба Шароле и Маргариты Йоркской. «Если этот брак будет заключен, – прокомментировал миланский посланник во Франции, – они [французы] обещают начать переговоры с графом Уориком, чтобы тот вернул на английский трон Генриха, а посланник прежней королевы уже прибыл сюда».

Разумеется, альянс Англии с Бургундией освободил бы Людовика от его клятвы не помогать Ланкастерам, а сам он вполне осознавал, что ланкастерское вторжение помешало бы Эдуарду присоединиться к Бургундии в ее войне с Францией. Он все еще подумывал, не обратиться ли ему к Уорику, когда в феврале 1467 года брат Маргариты Анжуйской, Иоанн Калабрийский, взмолился этого не делать, уверяя, что Уорик всегда был ее врагом и причиной падения Генриха VI. «Уж лучше бы Его Величество помог его сестре вернуть королевство, чем оказывать расположение графу Уорику». Людовик спросил, какое поручительство дадут ему Ланкастеры: не предложат ли они принца в заложники? Однако ни Иоанн Калабрийский, ни Маргарита не готовы были принять такие условия. Людовик пренебрег советом Иоанна и продолжал интриговать, чтобы примирить Уорика и Маргариту. Главным препятствием для исполнения его плана был их раздор; разумеется, Людовику сначала потребовалось бы применить всю силу убеждения, чтобы помирить их. Маргарита раскаивалась в том, что прежде неудачно пыталась привлечь Уорика на свою сторону, так как сохранила о графе самые неприятные воспоминания, и заново убедила себя в том, что он заклятый враг ее мужа и самый коварный изменник. Уорик же, в свою очередь, как всем было известно, возлагал на Маргариту ответственность за смерть своего отца, брата, дяди и кузена. Убедить их помириться было трудной задачей, особенно с тех пор, как Маргарита объявила, что не желает иметь дела с графом. Однако Людовик не принадлежал к числу тех, кто легко отступает от задуманного.

3 июня архиепископ Невилл, лорд-канцлер, не явился в парламент, послав своего слугу сказать, что болен. «Недуг» его, по-видимому, проистекал от неудовольствия, вызванного теплым приемом, оказанным Великому Бастарду Бургундскому и сопровождавшимся к тому же роскошными увеселениями. Эдуард не доверял Джорджу Невиллу и имел на то веские причины, ибо он только что обнаружил, что архиепископ, не спросив разрешения, как требовал обычай, всячески улещивал папу, надеясь получить кардинальскую шапку для себя самого, а также разрешение на брак своей племянницы Изабеллы с Кларенсом, несмотря на запрет, наложенный Эдуардом на этот союз. Поэтому 8-го числа король сместил Невилла с поста лорда-канцлера и заменил его Робертом Стиллингтоном, епископом Бата и Уэллса. Несомненно, он сделал это, чтобы продемонстрировать Невиллам, что вполне способен положить предел их могуществу и честолюбивым устремлениям.

Спустя неделю Филипп Бургундский, уже давно жаловавшийся на нездоровье, скончался, передав трон сыну, который стал известен под именем Карла Смелого. Весть о смерти герцога заставила Великого Бастарда Бургундского тотчас же покинуть Англию со всей своей свитой. Вскоре после этого в Лондон прибыло французское посольство, которое король встретил весьма радушно. Эдуард не делал окончательного выбора ни в пользу той, ни в пользу иной стороны, на случай если новый герцог Бургундский не согласится на достаточно выгодные для Англии условия предлагаемого договора. Впрочем, несмотря на роскошный прием, который оказал им король в Виндзоре, французские посланники отбыли домой, заручившись всего-навсего неопределенным обещанием Эдуарда направить во Францию посольство когда-нибудь в будущем.

Благодаря дипломатии Эдуарда условия предлагаемого союза с Бургундией оказались столь выгодными для Англии, что даже Уорику не оставалось ничего иного, кроме как на них согласиться. Впрочем, втайне он все еще обдумывал, как бы саботировать этот альянс и убедить Эдуарда вместо этого примкнуть к Людовику; в июне Уорик встречался с французским королем в Руане и обсуждал, как лучше этого добиться, однако по возвращении обнаружил, что его брат снят с должности лорда-канцлера и что король обращается с ним и с членами его семьи весьма холодно.

Уорика охватило негодование. По словам Уоркворта, «он принял на службу столько рыцарей, оруженосцев и джентльменов, сколько мог, дабы увеличить свое войско, а король тем временем делал все, дабы ограничить власть и могущество графа. Они несколько раз пытались примириться, но не находили более радости в обществе друг друга». Однажды, когда Уорик отправился к королю в Вестминстер вопросить, не согласится ли он принять посланников Людовика, чтобы обсудить создание альянса, Эдуард предпочел его не заметить; вместо этого он обвел взглядом зал. Уорик с достоинством удалился, кипя от гнева. На следующий день он привел пред очи короля французских посланников, причем при этой сцене присутствовала также королева и ее родственники. Эдуард снова проигнорировал появление Уорика, и французы были глубоко оскорблены. Когда они отплывали из Вестминстера на его барке, граф возмущенно воскликнул: «Вы видели, какие изменники окружают Его Величество?» Один из посланников постарался успокоить его, говоря: «Милорд, прошу вас, не горячитесь, ведь впоследствии вы будете отомщены». Уорик отвечал: «Узнайте же, что именно эти изменники сместили с должности лорда-канцлера моего брата!» Теперь ему было очевидно, что Вудвиллы победили и что Эдуард объединяется с ними против него. В «Кройлендской хронике» утверждается, что Уорик проявлял дружелюбие к королеве и ее родным до тех пор, пока не узнал, что они, вопреки его желаниям, употребляют все усилия, продвигая союз с Бургундией, который и был заключен в ноябре этого года. Этого альянса желали не только король и Вудвиллы, но и лондонские купцы, которым он приносил немалую выгоду, а значит, этот союз служил интересам нации, способствовал ее процветанию и взывал к патриотическим чувствам граждан, настроенных против Франции.

Уорик решил, что ему не остается ничего иного, кроме как перейти на сторону Людовика. Если Людовик сможет предложить ему больше, чем Эдуард, он согласится, так как был не готов играть подчиненную роль при Вудвиллах, и отныне будет редко появляться при дворе, если там пребывали родственники королевы. «С этого мгновения началась вражда между этими соперничающими семействами, вражда смертельная, не угасавшая до тех пор, пока не погубила совершенно обе партии».

22. Тайные переговоры

В 1467 году королева Елизавета родила еще одну дочь, Мэри, и послала ее во дворец Гринвич воспитываться вместе с ее сестрой Элизабет под присмотром гувернантки Маргарет, леди Бернерс. В октябре королеве на содержание дочерей была назначена сумма в размере четырехсот фунтов в год.

Король праздновал Рождество в Ковентри, и там было замечено, что герцог Кларенс «ведет себя дружелюбно». Вскоре после Крещения, «с помощью тайных доброжелателей», архиепископ Невилл убедил Уорика явиться на совет в Ковентри, где они с королем как будто примирились. Но на самом деле все осталось по-прежнему. Переговоры между Англией и Бургундией двигались к своему успешному завершению, и в феврале 1468 года Эдуард и Карл подписали договор, предусматривавший женитьбу последнего на Маргарите Йоркской. После заключения этого договора надежды Людовика XI и Уорика потерпели крах, и Уорик делал все возможное, чтобы сорвать его подписание. Даже теперь он снова принялся убеждать Эдуарда отказаться от сотрудничества с Бургундией, а когда Эдуард дал ему понять, что об этом не может быть и речи, он велел своим служителям подстрекать лондонских ремесленников к мятежу, предупреждая, что они ничего не выиграют от этого альянса. Многие поверили пропаганде, распространяемой графом, а некоторые зашли даже столь далеко, что стали замышлять нападения на фламандских купцов, живущих в Саутварке. Впрочем, как только они сели в лодки, чтобы переправиться через реку, городские власти, уже извещенные о том, что начинаются волнения, не позволили им продвинуться дальше. Однако кровопролитие удалось предотвратить с большим трудом. Нимало не испуганный, Эдуард IV весной заключил альянс с Бретанью, что сделалось для Людовика источником постоянной тревоги и неприятностей.

Даже сейчас сторонники Ланкастеров тайно пытались восстановить Генриха VI на троне, несмотря на суровые кары, которые ожидали их в случае пленения. По словам Уильяма Вустера, на Троицу «некий Корнелиус, сапожник, служивший у Роберта Уиттингема, который находился в ту пору с королевой, был пойман с письмами, каковые письма он тайно доставлял в Англию от приближенных королевы Маргариты, и был мучим до тех пор, пока не сознался. Тогда он обвинил в получении посланий от королевы Маргариты многих и многих». Другой ланкастерский агент, некий Хокинс, также был подвергнут пытке. Затем этих двоих допросил лорд главный судья Маркем, честный и справедливый человек, который отказался принять изобличение ими сообщников, так как оно было получено под пыткой; лорд Риверс предложил королю сместить Маркема с должности, и Эдуард согласился. Несчастного Корнелиуса снова подвергли допросу с пристрастием, терзая раскаленными щипцами, однако он умер, так и не открыв имена других приверженцев королевы, с которыми она состояла в тайной переписке.

В июне – ноябре 1468 года правительство приняло меры, чтобы выследить всех подозреваемых в сочувствии к Ланкастерам, и произвело множество арестов. Под подозрение попали несколько лордов, семьи которых поддерживали Генриха VI, и осенью был задержан брат Девона Генри Кортни вместе с Томасом, сыном лорда Хангерфорда, и Джоном де Виром, графом Оксфордом. Всем вменялась в вину организация нового заговора с целью вернуть престол Генриху VI, однако улик против них было мало, и потому Оксфорда вскоре отпустили, в то время как прочие остались в заключении.

На 1468 год пришлось падение сэра Томаса Кука, наглядно показавшее всем, какую власть приобрели Вудвиллы. Кук был богатым лондонским купцом, в прошлом лорд-мэром, он считался умным и проницательным человеком, пользовался уважением коллег и расположением короля. В свое время Маргарита Анжуйская пыталась одолжить у него денег, но он отказал ей. Тем не менее Вудвиллы подозревали его в сочувствии Ланкастерам; агент Хокинс назвал его имя под пыткой, утверждая, что некогда пробовал занять у него денег от имени Маргариты; Кук снова не согласился, однако это не спасло его ни от гнева Вудвиллов, ни от сетей, которые они на него расставили.

Дом Кука украшала прекрасная шпалера, которой весьма восхищалась герцогиня Бедфордская, мать королевы. Герцогиня потребовала, чтобы Кук продал ей этот ковер за цену значительно меньшую, чем те восемьсот фунтов, которые он за него некогда заплатил, и Кук отказал ей. Вудвиллы отомстили, обвинив его в тайных происках в пользу Ланкастеров и повторив показания Хокинса, а Риверс отправил своих людей обыскать дома Кука в Лондоне и в сельской местности. Затем, находясь в официальной должности лорда верховного констебля Англии, он обвинил Кука в недонесении о государственной измене за то, что тот утаил свои связи с королевой Маргаритой, и наложил на него гигантский штраф в размере восьми тысяч фунтов, который его, в сущности, разорил. Королева Елизавета, решив получить свою долю, настояла на соблюдении древнего права, называемого «золотом королевы» и позволявшего ей требовать дополнительной уплаты денег из имущества осужденного, в ее случае восьмисот марок. Столкнувшись с таким жестоким обхождением, Кук и вправду переметнулся в стан Ланкастеров, но более не добился процветания и умер в относительной бедности.

3 июля 1468 года Маргарита Йоркская сочеталась браком с Карлом Смелым во фландрском городе Дамме. «Узнав об этой свадьбе, граф Уорик несказанно вознегодовал, – писал автор „Кройлендской хроники“, – ведь ему претила самая мысль о том, чтобы Бургундия хоть сколько-то возвысилась и упрочилась благодаря альянсу с Англией. По правде говоря, он испытывал к этому человеку [герцогу Бургундскому] смертельную ненависть». Спустя пять дней после венчания самозваный герцог Сомерсет, живший на правах изгнанника в Брюгге, уехал из города, прежде чем туда прибыла новая герцогиня, и отправился к королеве Маргарите в Бар.

Тем временем Людовик XI решил во что бы то ни стало разрушить новый альянс Эдуарда, поддержав Ланкастеров, и выделил Пембруку деньги, корабли и людей. В начале июля граф высадился в Уэльсе, в устье реки Деви возле Харлеха, и двинулся на восток, подстрекая народ на восстание против Йорков и их сторонников. Это вынудило лорда Герберта предпринять новый штурм замка Харлех, который он безуспешно осаждал уже четыре года. Герберт набрал войско из семи – десяти тысяч ратников на валлийской границе, затем разделил их на два соединения и начал атаку, взяв Харлех в клещи с востока и юга. Тем временем Пембрук стремительно продвигался вглубь Уэльса, сметая все на своем пути и всюду проводя от имени Генриха VI ассизы, выездные сессии суда присяжных. Вести о его удивительных успехах быстро достигли Франции, и королева Маргарита приготовилась отправиться в Париж, чтобы просить Людовика послать подкрепления Пембруку в помощь. Однако она возрадовалась слишком рано. 14 августа, оказав лишь символическое сопротивление, Харлех сдался, и последний бастион Ланкастеров перешел в руки йоркистов. Вступив в крепость, люди Герберта обнаружили множество писем, свидетельствующих о связи королевы Маргариты с ее английскими сторонниками, и тотчас же переслали их королю Эдуарду.

Пембрук был потрясен падением Харлеха. Он двинулся дальше на Денби, сжег город и захватил замок, но за ним по пятам бросились и изгнали его оттуда Герберт и его брат сэр Ричард. После этого он был вынужден распустить своих людей и скрыться от преследователей под видом крестьянина с тюком сена на спине. Так он добрался до побережья, где сел на корабль, отплывающий в Бретань; команда оказалась неопытна, и ему самому пришлось вести судно и выбирать курс. 8 сентября, в довершение всех выпавших на долю Джаспера Тюдора унижений, благодарный Эдуард IV пожаловал графство Пембрукское в качестве награды за взятие Харлеха Герберту.

Впрочем, Тюдор был не единственным, кого привело в ярость возвышение Герберта; Уорик негодовал на придворные почести, оказываемые новому графу, и завидовал расположению, которого удостаивал его король. Его связей с Вудвиллами было достаточно, чтобы Уорик увидел в нем врага, но столь же возмутили его планы Герберта завладеть землями, конфискованными у Перси и Тюдоров и ныне отданными Уорику и Кларенсу, чтобы обеспечить своим дочерям богатое приданое и тем самым усилить свое влияние, связав их узами брака с другими знатными вельможами. Уорик серьезно опасался, что Эдуард согласится с замыслами Герберта, если принять во внимание неприязнь, воцарившуюся между ним самим и королем, а также очевидную решимость Вудвиллов оскорблять его где только возможно. Таким образом, соперничество между Уориком и Гербертом с каждым днем росло и, пожалуй, стало последней каплей, побудившей Уорика отвергнуть дело йоркистов.

Между осенью 1468 и весной 1469 года, как гласит «Большая Лондонская хроника», «в городе ходили упорные слухи о раздоре между семейством королевы и графом Уориком, которого простой люд этой страны любил чрезвычайно», будучи одновременно враждебно настроенным к Вудвиллам и часто сетуя на «великую власть и могущество, что обрели ныне в этом королевстве лорд Риверс и его отпрыски». Уорик не скрывал своих обид и жаловался на то, что король «решительно предпочитает оказывать почести скорее джентльменам-выскочкам, недавно возвысившимся, чем древним, знатным родам».

Уорик все еще поддерживал связь с королем Людовиком через своего агента, Уильяма Манипенни, но был встревожен растущей враждебностью Эдуарда к Франции, из-за которой тот недавно подвигнул парламент проголосовать за выделение 62 тысяч фунтов на вторжение в эту страну. Уорик сопротивлялся данному решению изо всех сил и теперь возлагал все свои надежды на Людовика. Вероятно, он догадывался, что Людовик интригует, чтобы примирить его с Маргаритой Анжуйской, и, пожалуй, размышлял, примкнуть ему к Ланкастерам или нет. Однако на самом деле он жаждал подчинить себе Эдуарда и править от его имени: согласиться на союз с Маргаритой он мог, только придя в совершенное отчаяние.

Уорик также возобновил попытки получить папское разрешение на брак Изабеллы и Кларенса, но натолкнулся на нежелание папы ему содействовать, поскольку тот уже заверил посланников Эдуарда IV, что не даст подобной грамоты ни в коем случае. Не дрогнув и не отступив, Уорик начал переговоры о цене.

Уорик не жалел ни своей жизни, ни своего богатства, самоотверженно жертвуя собой и своим состоянием, чтобы возвести на трон дом Йорков, а его отец и брат умерли за их дело. Однако альянс с Бургундией, объявленный королем запрет на брак Изабеллы и Кларенса, возвышение Вудвиллов, ведущая роль Герберта в Уэльсе, смещение с должности Джорджа Невилла и подчиненное положение, на которое отныне обрек Уорика Эдуард, – все это, вместе взятое, заставило Уорика забыть о прежней верности Йоркам и превратило его в их ненавистника и заклятого врага, совершенно оттолкнув от бывших друзей. Согласно «Кройлендской хронике», более всего уязвил его альянс с Бургундией.

Теперь Уорик по большей части отсиживался в своих северных имениях, пребывая в самом мрачном настроении, и дважды ослушался Эдуарда, проигнорировав призывы ко двору. Встревоженный король потратил две тысячи фунтов на укрепление английских оборонительных сооружений. Затем снова вмешался архиепископ Невилл и убедил Уорика примириться с Вудвиллами. Последовала формальная церемония примирения между Уориком и королем и Уориком и Риверсом, однако это ничего не изменило. Впрочем, находясь при дворе, Уорик обнаружил, что Кларенс тоже чрезвычайно досадует на свою участь, завидуя брату и негодуя на то, что Эдуард не назначает его ни на какие важные посты и не допускает к власти. И Кларенс, и Уорик были рассержены тем, что Эдуард запретил брак Кларенса и Изабеллы, а кроме того, Кларенс ненавидел Вудвиллов, считая, что именно они не дают ему воспользоваться теми «правами», которые, по его мнению, полагались ему как брату короля.

Кларенс пал жертвой харизматичности Уорика, и на протяжении этой зимы и весны они разрабатывали планы с целью разжечь ненависть народа к Вудвиллам и подорвать авторитет Эдуарда, хотя, в отличие от Уорика, Кларенс стремился не подчинить себе короля, а низложить его и занять его место. Нет никаких доказательств, что Уорик и Кларенс подстрекали к мелким мятежам и волнениям, происходившим в то время на севере Англии, однако союзник Уорика в Ридсдейле сэр Джон Коньерс уже приготовился взяться за оружие и сражаться за графа. Впрочем, Уорик предпочел ждать, пока его положение не упрочится настолько, что успех его восстания против короля будет гарантирован. «Возвращайтесь домой, – сказал он Коньерсу, – еще не время подниматься на борьбу».

В начале царствования Эдуарда IV его подданные ожидали процветания и мира; вместо этого они стали свидетелями «одной битвы за другой, нескончаемых волнений и бед, а также великого разорения множества простых людей», причем за все эти несчастья им еще пришлось и заплатить. Главенствующая роль Невиллов и возрождение придворных группировок в том числе убедили подданных Эдуарда, что он, подобно Генриху VI, не в силах подчинить себе вельмож. Некоторых из них он так и не сумел привлечь на свою сторону, поскольку они завидовали власти и могуществу, выпавшему на долю Уорика и Невиллов, или негодовали на то, что король отдает предпочтение людям не столь знатным, но весьма одаренным и мудрым.

Страна в целом была по-прежнему раздираема беспорядками и беззаконием, и Эдуард еще не сумел успешно решить эти проблемы. Во многих областях страны путешествовать было опасно, и мало кто отваживался выходить из дому ночью. Конец шестидесятых годов XV века ознаменовался тревожным падением закона и порядка, которое явилось по большей части следствием бесчинств и разбоя йоркистских вельмож на своих собственных землях; междоусобные войны этих пэров неизбежно приводили к вспышкам насилия. Особенное недовольство царило на севере, где оно усугублялось поведением настроенных против короля вельмож вроде Уорика. Оно представляло для Эдуарда IV столь же серьезную угрозу, сколь и ланкастерские восстания в начале шестидесятых годов. Проланкастерские хронисты утверждают, что к 1469 году народ Англии разочаровался в йоркистском правлении, поскольку Эдуард не сумел выполнить свои обещания, данные при восшествии на престол, так как слишком увлекся внешней политикой и разгромом ланкастерского сопротивления. Уоркворт говорит, что пятнадцатое налогообложение, на которое в 1469 году дал согласие парламент, «встревожило и испугало народ», потому что король обещал не вводить поборы, слишком для него обременительные, а он и так уже страдал от невыносимых налогов, требующихся для оплаты военных кампаний.

Нет никаких свидетельств, что сам король утратил тогда популярность; впрочем, нельзя отрицать, что Уорик пользовался большей любовью, чем король, и принялся сейчас эксплуатировать народные симпатии к своей персоне и всячески разжигать в собственных целях народное недовольство нынешним правлением. До сих пор, когда речь шла о замирении севера и поддержании там порядка, Эдуард мог полагаться на Невиллов, но теперь неприязнь Уорика лишила его уверенности, что он может на них рассчитывать. Графу не стоило труда пробудить дремлющие обиды северян, и вскоре север превратился в рассадник антийоркистских настроений, а страна оказалась на грани новой гражданской войны.

Позиции Эдуарда упрочились бы, если бы у него родился сын, который мог бы наследовать, но в марте 1469 года королева произвела на свет еще одну дочь, Сесили. Хотя малышка была «очень пригожей», а при рождении ее «король и знать возрадовались несказанно», они предпочли бы, чтобы у короля появился сын. Отсутствие у короля наследника мужского пола начинало беспокоить всю страну.

Правительственные агенты все еще выслеживали и арестовывали приверженцев Ланкастеров, действовавших от имени Маргариты Анжуйской, передававших ее письма сторонникам и координировавших планы грядущего ланкастерского вторжения. Задержанных подвергали пыткам, чтобы они открыли имена других изменников. Некоторые захваченные шпионы называли на первый взгляд почтенных купцов и горожан, и власти реагировали на их признания новыми арестами и казнями. В январе 1469 года Генри Кортни и Томас Хангерфорд предстали перед судом, были признаны виновными в государственной измене и казнены после ужасных мук, по закону полагавшихся за подобное преступление. Сэр Ричард Рос, пребывавший в заточении в Тауэре с тех пор, как попал в плен после Таутона в 1461 году, рискуя жизнью, послал графу Оксфорду стихотворение, в котором начальные буквы первых двух слов каждой строки составляли акростих, в свою очередь складывавшийся в зашифрованные анаграммы призывов к восстанию. Так с помощью закодированного послания Рос обратился ко всем сторонникам Генриха VI, прося поддержать Уорика в борьбе против Эдуарда IV, а Оксфорд распространил его среди своих доверенных людей. Совсем скоро враги Эдуарда неминуемо должны были сплотиться, выступив против него единым фронтом.

К весне 1469 года Уорик тайно заключил союз с Людовиком XI, который пообещал пожаловать ему графства Голландия и Зеландия, если он сумеет свергнуть с престола короля Эдуарда. Возможно, Уорик и не намеревался заходить столь далеко, но он, безусловно, деятельно строил планы ограничить власть Эдуарда и фактически править от его имени. Однако Кларенс восторженно поддержал замысел Людовика, ибо его главной целью было захватить трон, и в это время он пытался подорвать авторитет Эдуарда, распуская ни на чем не основанные слухи, будто король – не сын Ричарда, герцога Йоркского, но незаконнорожденный отпрыск герцогини Сесили и лучника из Кале по имени Блейборн. Эта сплетня быстро получила известность в Европе, где ее злорадно повторили и Людовик XI, и Карл Бургундский, а в 1483 году в Англии к ней снова прибегнет в своих собственных интересах герцог Глостер. Ни Кларенс, ни позднее Глостер не постыдились запятнать честь собственной матери, а она, глубоко возмущенная, решительно отвергла эти слухи.

Весной 1469 года Уорик, его жена и дочери на время вернулись в Кале, чтобы Уорик мог исполнить свои обязанности капитана. Северяне, после того как их предрассудки, их обиды и страхи усугубились под влиянием подстрекательской пропаганды графа, теперь забеспокоились и принялись жаловаться на жестокое угнетение и непомерные налоги, вину за которые они возлагали на Вудвиллов. По всему этому региону прокатились волнения, а весной вспыхнуло несколько беспорядочных мятежей. Уорик, из своего штаба в Кале, письмами и через своих агентов поддерживал связь с недовольными северными лордами и мелкопоместными дворянами-джентри и замышлял широкомасштабное восстание против короля, которое предстояло возглавить сэру Джону Коньерсу, женатому на кузине Уорика, одному из наиболее преданных его сторонников. Их план предусматривал, чтобы Коньерс и родственники Уорика, включая архиепископа Невилла, а также их союзники, подняли на борьбу против короля своих арендаторов и свои свиты, чтобы сокрушить Вудвиллов, вернуть Невиллам влияние при дворе и подчинить себе короля. Примерно 28 мая они откликнулись на призыв к оружию, начав восстание и подстрекая к бунту народ.

Одновременно в йоркширском Ист-Райдинге вспыхнул другой мятеж. Его возглавлял таинственный «Робин из Холдернесса», истинная личность которого осталась неизвестной. Этот бунт никак не был связан с тем, что устроил Коньерс, поскольку его цель заключалась в том, чтобы вернуть Генри Перси графство Нортумберлендское. Тем самым его лидеры оказывались врагами Невиллов, и брат Уорика, Джон Невилл, которому принадлежало теперь это графство, двинулся на Йоркшир с вооруженным отрядом и рассеял мятежников.

Весть о восстаниях на севере не успела достигнуть короля 1 июня, поскольку к тому времени он отправился в паломничество по Восточной Англии в храм Святой Девы Уолсингемской, в сопровождении Глостера, Скейлса и сэра Джона Вудвилла, но, вероятно, дошла до него вскоре после этого. Однако почти две недели Эдуард ничего не предпринимал. Лишь 18-го числа он наконец «пробудился», стал энергично разрабатывать стратегию подавления мятежа и начал набирать солдат.

Тем временем Уорик вернулся в Англию и 28 июня направил своим «слугам и доброжелателям» призыв вооружиться и двинуться вместе с ним на мятежников-северян, как повелел король. На самом деле Уорик намеревался присоединиться к этим самым мятежникам, однако его рекруты об этом не догадывались. Впрочем, король заподозрил неладное и издал приказ, запрещающий его подданным устраивать незаконные сборища, если только он сам не даст им на то разрешение.

В конце июня Эдуард прибыл в Кройлендское аббатство в Линкольншире, где переночевал, а потом отправился дальше по реке Нен в замок Фозерингей. Там он провел неделю с королевой и 5 июля двинулся в Стэмфорд, а Елизавета тем временем вернулась в Лондон. Из Стэмфорда король написал мэрам различных городов, приказывая прислать ему отряды солдат, вооруженных и готовых к бою. Пять дней спустя из Ньюарка он стал рассылать подобные же письма, требуя, уже более настойчиво, чтобы там собрались рекруты. Однако, как пишет автор «Кройлендской хроники», «простые люди являлись к нему медленнее, чем он предполагал», и их оказалось мало: судя по тревожным донесениям, доставляемым с севера, на одного его солдата приходились трое мятежников. Зная, что победить ему не удастся, он неохотно двинулся во главе своего войска на юг, в Ноттингем, чтобы призвать подкрепления с запада и ожидать их там.

Уорик наконец сумел приобрести у папы разрешение на брак Изабеллы и Кларенса, и оно пришло в начале июля. Вооружившись этой грамотой, граф 4 июля покинул Англию, отплыв в Кале вместе с Кларенсом, архиепископом Невиллом и графом Оксфордом. Он планировал государственный переворот, который предусматривал возобновление гражданской войны в Англии. Герцогиня Йоркская догадалась, что происходит, и отправилась в Кентербери, надеясь убедить Кларенса не принимать участия в заговоре, но тщетно. Кларенс слишком многое поставил на карту, чтобы порвать сейчас с заговорщиками.

Прибыв в Кале, Уорик и Кларенс были «торжественно встречены и радостно приняты» графиней Уорик и двумя ее дочерьми. 11 июля Кларенс и Изабелла обвенчались в церкви Богоматери в замке Кале, причем обряд совершил архиепископ Невилл. По словам Ваврена, «на свадьбе присутствовало совсем мало гостей, а празднества длились всего два дня, ибо Кларенс сочетался браком во вторник, а уже в воскресенье вернулся в Англию». Женитьба Кларенса упрочила его союз с Уориком и показала, что он разделяет интересы графа.

Во вторую неделю июля, по словам Уоркворта, сэр Джон Коньерс двинулся на юг через Йоркшир, ведя за собой «множество рыцарей, сквайров и простолюдинов, в общей сложности двадцать тысяч человек». Коньерс стал величать себя «Робином из Ридсдейла», явно избрав маску Робин Гуда, народного героя. Автор «Кройлендской хроники» утверждает, что войско мятежников насчитывало 60 тысяч человек: очевидно, оно было внушительным, ведь слухи о его приближении вызвали панику на юге.

Восставшие должны были объединиться со свитой Уорика в Мидлендсе, а их лидеры неизменно старались не атаковать самого короля и на марше обошли Ноттингем. Эдуард медлил, не зная, как реагировать на эту новую угрозу, и потерял много драгоценного времени, призывая на помощь Уорика из Кале, а потом, когда Уорик не явился, стал ждать прихода Герберта, графа Пембрука. Герберт вел войско из 43 тысяч валлийцев, а на западе Хамфри Стаффорд, граф Девон, собрал семь тысяч лучников. Тем временем король приказал Вудвиллам укрыться в замках Восточной Англии и Уэльса, но Риверс и его сын сэр Джон Вудвилл, остановившиеся в замке Герберта в Чепстоу, присоединились к Эдуарду, когда он двинулся на север, наперерез мятежникам. В Йоркшире Нортумберленд заставил отряды Ридсдейла рассеяться, однако они просто перешли границу с Ланкаширом и там перегруппировались.

В Кале, 12 июля, Уорик издал манифест, которым провозглашал, что он и архиепископ Невилл, уступая мольбам верных подданных короля, взяли на себя обязанность спасти Его Величество от «неких лживых и алчных лиц, подчинивших его себе, захвативших власть и сеющих мятеж и раздор в собственных интересах». Далее он перечислял такие всем известные обиды народа, как «дурное правление», «непомерные налоги и непосильные поборы» и несправедливый суд. Он обещал англичанам, что будет ходатайствовать перед королем, прося удалить коварных советников, Вудвиллов и Герберта, графа Пембрука, снизить налоги и в будущем преклонять слух свой к верным лордам, состоящим с ним в родстве, иными словами, к самому Уорику и Кларенсу. Если король не выполнит эти требования, его ожидает та же судьба, что и Эдуарда II, Ричарда II и Генриха VI, то есть низложение. Манифест завершался призывом ко всем верным подданным короля оказать Уорику вооруженную поддержку и обещанием графа явиться в Кентербери через три дня. Агенты Уорика уже прибыли в Кент и вербовали там людей.

16 июля, позднее, чем намеревались, Уорик и архиепископ Невилл вернулись в Англию, не встретив сопротивления, и были восторженно приняты в Кенте. В Кентербери к ним стекались толпы вооруженных людей, а простой народ приветствовал Уорика как своего спасителя. 18-го он покинул Кентербери и двинулся на Лондон во главе уже весьма внушительной армии; два дня спустя лорд-мэр позволил ему пройти далее на север по городу, полагая, что граф ведет подкрепления королю. По пути его приветствовали восторженными криками толпы простого народа.

Тем временем Пембрук со своими валлийскими отрядами спешил воссоединиться с королем, после того как к нему примкнет Девон со своим войском. Однако вечером 24-го, придя в Бэнбери, графы повздорили из-за того, кому положены лучшие комнаты на постоялом дворе. Пембрук как главнокомандующий стал настаивать, что именно он должен занять такие помещения, однако Девон, прибывший первым, возразил, будто прежде они договорились иначе, мол, кто явится первым, тот и селится в лучших комнатах. Пембрук повелительным тоном приказал Девону освободить их, и Девон, весьма раздраженный, так как только что соблазнил дочку хозяина постоялого двора, ушел в ярости вместе со всеми своими людьми.

На следующее утро Пембрук прискакал назад к своему войску, разбившему лагерь у Эджкот-Хилла, в шести милях к северо-востоку от Бэнбери. Лагерь располагался на западном берегу притока реки Червелл, в долине Дейнс-Мур. На следующий день, задолго до того как ожидал, Пембрук заметил армию северян Робина Ридсдейла, которая застала его врасплох, не подготовленным к битве. Несмотря даже на то, что Девон вновь присоединился к нему со своими лучниками, его войско все же значительно уступало по численности армии мятежников, которые выстроились в боевом порядке на Блэкбёрд-Хилле, к северо-востоку от Дейнс-Мура.

Битва при Эджкоте началась на рассвете 26 июля 1469 года, когда обе стороны приблизились к переправе через реку и попытались взять ее, причем Пембрук вырвался вперед с отрядом своих конников и мужественно защищался от бешеного натиска северян. Несмотря ни на что, он сумел завладеть переправой и удержать ее, войско северян отступило и принялось ждать подкреплений от Уорика, а пока перегруппировалось в боевой порядок. Тем временем к Пембруку присоединились сэр Уильям Парр и сэр Джефри Гейт со свежими силами, но войско йоркистов все же уступало по численности мятежникам.

Потом вдалеке показалась пятнадцатитысячная армия, состоявшая из жителей Кента и солдат гарнизона Кале; Уорик заранее выслал ее вперед; при виде ее, Девон и его лучники бежали, полагая, что это вся армия Уорика. После того как Девон обратился в бегство, линия обороны Пембрука оказалась прорвана в нескольких местах, однако он все же возглавил яростную атаку на врага и вынудил мятежников отступить. Его брат, сэр Ричард, сражался героически, дважды вторгаясь в расположение противника и рубя врагов секирой, «но сам притом не получил ни одной смертельной раны». Йоркисты почти уже одержали победу, как вдруг в тыл им с оглушительными криками бросилось вниз с холма второе подкрепление мятежников численностью пятьсот человек; это явился авангард Уорика под знаменами, украшенными эмблемой графа с изображением медведя и суковатого посоха. Этого было достаточно, чтобы валлийцев Пембрука охватил ужас и они в панике кинулись с поля брани, причем многие попытались перейти вброд реку. Обе стороны понесли тяжелые потери, но более всего убитых, от двух до четырех тысяч человек, оказалось среди валлийцев Пембрука.

Мятежники и Невиллы одержали блестящую победу. Пембрук попал в плен вместе со своим братом, трусливый Девон бежал в Сомерсет, а Риверс и сэр Джон Вудвилл скрылись, зная, что Уорик попытается выследить их.

После битвы братьев Герберт привели в штаб Уорика и Кларенса в Нортгемптон, где они предстали перед победителями и без сожаления были приговорены к смертной казни по обвинению в государственной измене. Юридического оправдания подобной кары не существовало, поскольку ни Герберт, ни его сторонники не изменяли своему законному сюзерену и не совершали никаких преступлений. Тем не менее оба они были казнены через отсечение головы 27 июля. Жена Герберта когда-то обещала ему, что, если с ним что-то случится, она принесет обет до конца дней своих хранить вдовье целомудрие. Прежде чем его увели на смерть, он написал ей последнее письмо: «Молись за меня и сдержи некогда данное мне обещание, ибо при жизни я любил тебя всем сердцем».

Англичан потрясла казнь Герберта: он был одним из главных столпов, на которых держался трон Эдуарда. Его смерть означала, что графство Пембрукское снова делается выморочным и что Джаспер Тюдор почти наверняка попытается вернуть его себе. Кроме того, ничто теперь не мешало честолюбивым устремлениям Уорика в Уэльсе.

Утрата могущественного опекуна оставила юного Генри Тюдора без защитника, и овдовевшая графиня Пембрук забрала его с собой в местечко Уэбли, что в Херефордшире, где ему предстояло жить с ней и ее детьми. Его мать, Маргарет Бофорт, на сей раз попыталась вернуть себе опеку над ним, но не преуспела.

После Эджкота Коньерс со своими северянами возвратились домой; нет никаких свидетельств, что Коньерс получил какие-либо награды за безупречную службу Уорику, однако он сохранил графу верность. 17 августа беглый граф Девон был взят в плен простыми жителями Сомерсета в Бриджуотере, где, по словам Холла, «его и укоротили на целую голову».

Тем временем 29-го числа король решил, что оставаться в Ноттингеме в ожидании Пембрука небезопасно, и поскакал на юг. В деревушке Олни, неподалеку от Ковентри, он узнал о сокрушительном поражении графа при Эджкоте, и эта весть заставила многих из его знатных приближенных дезертировать, бросив его в одиночестве, незащищенным и уязвимым. Ему не оставалось ничего иного, кроме как отпустить тех лордов, что еще составляли его свиту, и предаться на милость врага. Его не покинули только Глостер и Гастингс.

Архиепископ Невилл вскоре услышал, что король находится в Олни и «что все те, кого он возвысил, бежали, бросив его, и посему он отправился по совету графа Уорика с несколькими всадниками» схватить его. В полночь короля разбудил топот множества копыт и крики у него под окном. Выглянув наружу, он увидел на улице отряд солдат, облаченных в ливреи Уорика. Затем раздался громкий стук в дверь. Служители короля отворили, и в передней показался архиепископ Невилл в полном вооружении. Архиепископ учтиво поприветствовал короля и велел ему немедленно одеваться. Эдуард отказался, говоря, что устал и не успел еще отдохнуть. Однако архиепископ продолжал настаивать, ведь он прибыл не с визитом вежливости. «Сир, – промолвил он, – вам надлежит встать и отправиться к моему брату Уорику; полагаю, вы не можете отказаться». Эдуард смиренно сделал, как ему велели, а разбуженные от сна Глостер и Гастингс беспомощно глядели на него. Вскоре король собрался и поскакал вместе с архиепископом и его солдатами на личную встречу с торжествующими Уориком и Кларенсом. Теперь Невиллы взяли над ним верх.

2 августа Эдуард предстал перед Уориком и Кларенсом в Ковентри. Он вежливо поздоровался с ними и не стал жаловаться на то, как они с ним обошлись. Для Уорика пленение короля в каком-то смысле обернулось разочарованием. Теперь, когда король у него в руках, что же с ним делать? Сам он не обладал королевской властью, положение его собственное и Кларенса было не столь прочным, чтобы они могли предать Эдуарда суду и казнить, не опасаясь ответных мер, да к тому же не заручились достаточной поддержкой, чтобы свергнуть его с престола и вместо него возвести на трон Кларенса. На самом деле, считаясь с мнением Эдуарда как монарха и одновременно удерживая его в плену, они поставили себя в чрезвычайно неприятное положение, ибо заточить в темницу собственного помазанного на царство сюзерена не шутка. Более того, теперь, когда у кормила власти больше не было короля, управление государством поневоле пришлось приостановить.

Уорик и Кларенс попробовали разрешить эту дилемму, заключив Эдуарда в замке Уорик как почетного пленника и пытаясь править Англией от его имени. Уорик, приложив большую государственную печать Англии, разослал членам палаты лордов предписания явиться на заседание парламента в Йорк 23 сентября, поскольку нынешний режим нуждался хотя бы в видимости законности. Однако подданные короля упорно хранили ему верность, а вельможи решили скорее ограничить власть Уорика, чем содействовать ее укреплению. Не получая от них помощи, граф обнаружил, что править Англией не может. В отличие от короля, он не имел средств и возможностей оказывать покровительство, чтобы заручиться с его помощью верностью знати, и даже родственники графа Невиллы указывали ему, сколь опасное деяние он совершил. Все чувствовали, что на сей раз Уорик зашел слишком далеко.

Тем временем Эдуард, не унывая, вел себя как послушная марионетка, поступал, как ему велели, подписывал все, что бы ни положил перед ним Уорик, и неизменно проявлял ко всем учтивость и добродушие. Он вполне осознавал, что Уорик не сможет сохранять этот статус-кво, но мыслил достаточно реалистично, чтобы ни от кого не ожидать пока никаких попыток его освободить. Тем не менее Уорик опасался, что кто-нибудь попробует вызволить короля, и потому повелел глухой ночью перевезти короля в йоркширский замок Мидлем.

Когда Эдуард IV был взят в плен, королева Елизавета пребывала в монарших покоях лондонского Тауэра, и Уорик позволил ей остаться там, настояв лишь, чтобы она «жила скромно, избегая всяческой пышности». Однако он преисполнился решимости отомстить другим Вудвиллам. Один из его агентов выследил и задержал лорда Риверса и сэра Джона Вудвилла в лесу Дин и доставил их в Ковентри, где их и приговорили к смерти по приказу Уорика и Кларенса. Обоих казнили через отсечение головы 12 августа в предместье Ковентри Госфорд-Грин, прямо за городскими стенами. Тело Риверса было перевезено в Кент и там погребено в церкви Всех Святых в Мейдстоне, где на месте его портрета, некогда выполненного на латунной пластине, осталась ныне одна выемка. Теперь титул графа Риверса перешел его сыну Энтони, а его должность лорда – верховного казначея Англии была пожалована бывшему стороннику Ланкастеров, сэру Джону Лэнгстрозеру. Узнав о судьбе отца и брата, королева Елизавета поклялась отмстить тем, кто совершил это злодеяние.

Ненависть Уорика распространялась также на вдову Вудвилла, герцогиню Бедфордскую. Вскоре после казни графа она была арестована по обвинению в колдовстве. Уорик подкупил двоих мужчин, которые показали в суде, будто она сделала непристойные свинцовые фигурки, долженствующие изображать Эдуарда IV и Элизабет Вудвилл, и творила над ними ведьмовские обряды, дабы посредством черной магии соблазнить короля и заставить жениться на ее дочери. Кроме того, «свидетели» утверждали, будто с помощью другой фигурки она пыталась извести Уорика. Герцогиня, памятуя о том, какая судьба постигла Элинор Кобем тридцатью годами ранее, тотчас же написала лорд-мэру Лондона, прося о защите. Лорд-мэр передал было это послание Кларенсу, но тут вспомнил, как герцогиня пыталась спасти Лондон от зверств северного войска Маргариты Анжуйской в 1461 году, и стал энергично вступаться за нее перед советом. Дальнейшее расследование показало, что подлинность улик против нее вызывает глубокие сомнения. Свидетели были подкуплены, чтобы дать против нее показания, однако, когда дошло до судебного разбирательства, они не захотели приносить присягу в суде, обвинение против нее рассыпалось, и герцогиню освободили. В феврале 1470 года ее официально признал невиновной, и снял с нее все обвинения Эдуард IV.

К концу августа 1469 года власть Уорика уже рушилась, а правительство стало погружаться в анархию. Многие лорды пользовались пленением Эдуарда, чтобы вновь начать междоусобные войны, отомстить старым врагам или нарушить ход правосудия на своих землях. Народ злился на Уорика за то, что тот заточил короля, и объяснял все свои беды и невзгоды его поведением. В Лондоне собирались разгневанные толпы, угрожая властям насилием, а Кларенс и архиепископ Невилл тщетно пытались поддержать хотя бы подобие порядка в Вестминстере. Уорик сам издал несколько прокламаций, требующих от имени короля гражданского повиновения, однако народ их игнорировал. Ситуация выходила из-под контроля, и Уорик был вынужден издать еще одно предписание, отменяющее сессию парламента в Йорке.

В этот момент Хамфри Невилл из Бранспета, после битвы при Хексеме до сих пор скрывавшийся неподалеку от озера Дервент-Уотер, поднял знамя Генриха VI и стал подстрекать своих соотечественников-северян к восстанию. Он имел большую свиту, и множество людей откликнулись на его призыв. Уорик поскакал на север с войском, чтобы подавить восстание, но не сумел этого сделать, поскольку его солдаты стали угрожать ему дезертирством, если он не уверит их в том, что Эдуард IV жив и невредим. Кроме того, вельможи не поддержали Уорика, хотя они, несомненно, не ослушались бы, если бы их призвал король. Поэтому Уорику ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к авторитету Эдуарда, и архиепископ Невилл спросил Эдуарда, не согласится ли он поддержать Уорика и помочь ему подавить мятеж, если ему в известных пределах вернут свободу. Король, который получал тайные донесения о происходящем от своих сторонников и от бургундских агентов, объявил, что готов сотрудничать, заверив архиепископа, что не таит злобы на Невиллов. Затем он был доставлен в Йорк, где вступил в город под звуки фанфар, в составе торжественной процессии; толпы простого народа стекались радостно приветствовать его, а лорды окружали, торопясь вновь принести присягу. Когда по требованию Уорика король призвал своих вассалов к оружию, все подчинились ему беспрекословно и даже встретили его слова восторженными возгласами. Потом королевское войско под командованием Уорика двинулось на север и сокрушило мятежников Хамфри Невилла почти без усилий. Сам Невилл был взят в плен Уориком и привезен в Йорк, где 29 сентября обезглавлен в присутствии короля.

Уорику ничего не оставалось, кроме как сдержать обещание и предоставить Эдуарду бóльшую свободу. И ему, и Кларенсу стало теперь ясно, что их победа оказалась бесплодной и, в сущности, ничего им не принесла. Теперь им предстояло исправить положение и при этом не навлечь на себя обвинения в государственной измене. На самом деле они больше не могли удерживать Эдуарда в заточении. Король втайне призвал своих верных лордов и сторонников: Глостера, Гастингса, Бэкингема, Эссекса, Арундела, Нортумберленда (который не поддержал восстание, поднятое его братом), Говарда, Динема и Маунтджоя, – и все они немедленно поскакали к нему. В начале октября с благословения Уорика Эдуард выехал из Йорка и отправился в Понтефракт, навстречу свободе.

Окруженный теперь своими верными лордами, король передал Уорику, что возвращается в Лондон. Он с триумфом вошел в свою столицу в сопровождении тысячи верховых, был с небывалым воодушевлением встречен горожанами и выслушал официальные поздравления с возвращением от лорд-мэра и олдерменов, облаченных в алые мантии, и от почетных граждан, облаченных в синие. Архиепископ Невилл и граф Оксфорд ждали в архиепископской резиденции Мор в Хартфордшире, когда король призовет их к себе в Лондон, чтобы представиться его верными сторонниками, однако он запретил им приближаться к столице.

Эдуард тотчас же принялся восстанавливать свой авторитет, придерживаясь политики примирения, которая, как он надеялся, убедит тех, кто его оставил, вернуться к нему и вновь присягнуть на верность. Хотя Уоркворт говорит, что, оказавшись в Лондоне, король «поступал, как ему заблагорассудится», Эдуард вынужден был проявлять осторожность, а обосновавшись в Вестминстере, мудро упоминал об Уорике и Кларенсе в учтивом, мягком тоне, ни разу не выказав в их адрес своего нерасположения.

Гибель Герберта создала в Уэльсе вакуум власти, которым на юге этого края не преминули воспользоваться сочувствующие Ланкастерам: они стали возмущать народ, поднимая на восстание, захватывать королевские замки и использовать их как плацдарм, чтобы терроризировать местное население. В декабре король принял меры, чтобы исправить положение, наделив своего в ту пору всего лишь семнадцатилетнего брата Глостера полномочиями отвоевать замки, захваченные валлийскими мятежниками, и юный герцог достойно справился с этой задачей, чем снискал похвалы.

Уорик и Кларенс пробыли на севере по крайне мере еще месяц после того, как Эдуард отбыл в Лондон. Затем король вызвал их в столицу на заседание большого совета, которое задумывалось как съезд, где будут оглашаться, во всеуслышание обсуждаться и по возможности заглаживаться все обиды. Когда Уорик и Кларенс в декабре появились в Вестминстере, король устроил торжественную церемонию примирения, превратив ее в настоящий спектакль и изо всех сил попытавшись уверить всех, будто не затаил зла на брата и кузена. По словам Джона Пастона, король «говорит о милордах Уорике и Кларенсе неизменно милостиво, заявляя, что они лучшие друзья его, однако придворные его говорят о вышеназванных лордах совсем по-иному, и потому, чтó может произойти от одного сказанного в запальчивости, опрометчивого слова, я и сам не ведаю». Вскоре после этого Уорик и Кларенс вернулись на север, где и оставались до конца зимы. Спустя непродолжительное время король даровал полное и безусловное помилование всем, кто участвовал в мятежах прошлым летом. Тем не менее он основательно подрезал Уорику крылышки, и тот, вероятно, с тревогой осознал, что его влияние в правительстве теперь уменьшилось, как никогда, и с каждым днем убывает. Эдуард, возможно, и обходится с ним любезно, но никогда уже ему не поверит, а тем более не позволит ему подчинить себя.

Людовик XI не замедлил воспользоваться политическими беспорядками в Англии и объявил о своем намерении заключить союз с домом Ланкастеров. В декабре, приняв его приглашение, Маргарита отправилась из герцогства Бар в Тур, чтобы встретиться с Людовиком. При французском дворе она в слезах воссоединилась с отцом, а Людовик оказал ей теплый прием, уверив, что восстановление на троне Генриха VI будет одной из главных его целей.

Вести о событиях во Франции породили в Англии ни на чем не основанные слухи, будто королева находится в Арфлёре с экспедиционной эскадрой, готовясь отплыть в любую минуту. На самом деле она все еще пребывала в Туре, где обсуждала стратегию будущего вторжения с Людовиком и своими родственниками. Вскоре она уже писала своим сторонникам в Англии, что им надлежит приготовиться к восстанию против йоркистов, ибо быстро приближается время, когда король Генрих вернет себе то, что принадлежит ему по праву.

23. Королева и месье де Уорик

К февралю 1470 года Уорик осознал, что король не сделает ничего, чтобы загладить нанесенные ему обиды, и постепенно приходил в отчаяние. Он снова начал интриговать вместе с Кларенсом, и оба они решили, что на сей раз удовольствуются только низложением короля и возведением на престол Кларенса. Уорик, вероятно, понял, что Кларенс – человек неуравновешенный и нельзя рассчитывать, что он вернет ему прежнее могущество, однако единственной альтернативой Кларенсу был Генрих VI, а Уорик все еще не хотел заключать союз с Маргаритой Анжуйской, даже если бы она согласилась на такой альянс: Уорик тем более не мог ожидать от нее, что, после того как ее муж вновь взойдет на трон, она позволит ему сосредоточить в своих руках прежнюю власть при дворе.

Стратегия Уорика заключалась в том, чтобы, подстрекая народ, поднять восстание против короля. Затем, пока Эдуард будет занят его подавлением, он заручится поддержкой короля Людовика, чтобы свергнуть Эдуарда. Уорик надеялся, что восстание приведет к вооруженному столкновению, во время которого король будет побежден и с легкостью свергнут с престола или даже убит.

Едва задумав этот план, Уорик деятельно начал претворять его в жизнь, используя все средства в своем распоряжении: богатство, влияние, которым пользовался как могущественный феодал на определенной территории, и свою исключительную харизматичность. Он снова прибегнул к прежней тактике и стал эксплуатировать обиды простого народа, чтобы спровоцировать его на восстание, целенаправленно воздействуя на низшие классы и джентри, которые всегда поддерживали его, а не на знать, которая всегда относилась к нему с подозрением. Вполне предсказуемо, на его пропаганду поддались именно простолюдины.

К концу февраля, пока Эдуард IV добросовестно старался вновь утвердиться на троне, Уорик и Кларенс установили контакты с несколькими недовольными нынешней политикой джентльменами из Линкольншира и Йоркшира, сочувствовавшими Ланкастерам и искренне негодовавшими на короля из династии Йорков и его обременительные налоги. Главным из них был Роберт, лорд Уэллс и Уиллоуби. Уорику не составило труда склонить этих людей и их арендаторов к восстанию, используя их личные обиды и выдвигая в качестве цели восстановление на троне Генриха VI, к тому же Уэллс и другие лидеры грядущего мятежа с легкостью собирали людей под свои знамена.

Впрочем, в начале марта король призвал лорда Уэллса, его родственника, Томаса де ла Лэнда, и сэра Томаса Димока в Лондон, чтобы даровать им помилование за участие в предыдущем восстании. Опасаясь вызвать неудовольствие Эдуарда, они послушались. Тем временем Кларенс договорился, что в отсутствие отца возглавит мятежников сэр Роберт Уэллс, сын лорда Уэллса, а затем сам поскакал в Лондон, заявив, что лично будет просить за лорда Уэллса и не даст королю двинуться на север, чтобы встретиться с сэром Робертом на поле брани. Однако, прибыв в Лондон 4 марта, Кларенс не сделал ничего подобного.

В этот день сэр Роберт Уэллс велел вывесить на церковных дверях в графстве Линкольн призыв в войско, подписанный Уориком и Кларенсом. Всем годным к воинской службе мужчинам полагалось 7 марта явиться к сэру Роберту в полном вооружении, на поле Рэнби-Хау, в семи милях от Хорнкасла, чтобы дать отпор королю, который, как уверяли предводители восстания, придет на север покарать простой народ за участие в прошлогодних мятежах.

Как только лорд Уэллс отправился в Лондон, йоркистский рыцарь сэр Томас Бёрг разрушил его дом, захватил имущество и угнал скот. Это привело в ярость местных сторонников Ланкастеров, и 30 тысяч их откликнулись на призыв сэра Роберта и прибыли к нему, крича «Да здравствует король Генрих!» и осыпая насмешками короля Эдуарда. Одновременно сэр Джон Коньерс, лорд Скруп из Болтона и лорд Фицуолтер готовили восстание в Йоркшире, якобы в знак протеста против действий короля, не возвратившего графство Нортумберлендское Генри Перси.

6 марта король покинул Лондон и отправился в аббатство Уолтем в Эссексе, где на следующий день получил весть о прокламации сэра Роберта и о большом войске, собирающемся в Линкольншире, чтобы вернуть трон Генриху VI. Эдуард созвал своих командиров и велел им вербовать солдат, а затем послал за лордом Уэллсом и Димоком, приказав к нему присоединиться. Он не вызвал к себе Кларенса, так как еще не знал, что герцог принадлежал к числу главных зачинщиков мятежа.

8-го числа король прибыл в Ройстон, откуда выслал «повестки» Кларенсу и Уорику, которые уже написали ему, предлагая помощь в подавлении восстания. На следующий день Эдуард прибыл в Хантингдон, созывая рекрутов, которым предстояло собраться 12-го числа в Грэнтеме. Он явно ожидал французского вторжения, поскольку писал: «Мы располагаем точными сведениями, что наши мятежники и внешние враги в самом скором времени намереваются напасть на наше королевство». Затем он поскакал в сторону Линкольншира, приказав лорду Уэллсу написать сыну и арендаторам, что им надлежит сдаться на милость короля, их законного монарха; в противном случае король поклялся казнить Уэллса.

Когда король двинулся навстречу мятежникам, не обнаруживая и следов той вялости и апатии, что овладела им перед Эджкотом и оказалась для него столь губительной, лишь очень немногие осмелились примкнуть к бунтовщикам; даже сторонники Уорика и Кларенса не решились это сделать. 11-го король прибыл в Фозерингей, откуда выслал еще несколько «повесток», веля своим вассалам собраться в Стэмфорде. Вскоре после этого разведчики донесли ему, что мятежники прошли Грэнтем и сейчас находятся в сорока милях от них, двигаясь в сторону Лестера, где Уорик пообещал встретить их с двадцатитысячным войском. Потом граф собирался вместе с ними подождать, что будет дальше, надеясь, что король пойдет на север; в таком случае йоркширские бунтовщики выступят против него в лобовой атаке, а Уорик и сэр Роберт тем временем возьмут его в клещи с тыла, тем самым отсекая Эдуарду отход на юг.

Король не собирался продвигаться дальше на север. Вместо этого на рассвете 12-го числа он повел свое войско на соединение с более крупным, которое ожидало его в Стэмфорде. Здесь он узнал, что армия сэра Роберта находится уже в пяти милях к западу от города, в Эмпингеме в Рэтленде, и приказал своему авангарду наступать на них, захватив их артиллерию.

В это самое время явился гонец с письмом от Уорика и Кларенса, в котором те обещали привести Эдуарду подкрепления и присоединиться к нему в Лестере вечером этого же дня. Совершенно очевидно, что это была западня: подкрепления предназначались сэру Роберту, и Эдуард решил тотчас же двинуться на запад и дать сэру Роберту бой. Впрочем, перед тем как он выступил в поход, его лорды, дабы воспрепятствовать дезертирству, посоветовали ему продемонстрировать всему миру, какая судьба ожидает тех, кто изменяет королю. Эдуард приказал немедля казнить лорда Уэллса через отсечение головы, что и было сделано на глазах у потрясенных солдат, построенных ради созерцания экзекуции. Затем к сэру Роберту Уэллсу послали герольда сообщить о казни отца и пообещать монаршее милосердие, если он сдастся. Сэр Роберт пришел в ужас от этих вестей и не подчинился королю.

Войско короля встретилось с мятежниками на поле в Эмпингеме и нанесло им удар столь стремительно, что Уорик и Кларенс не успели привести им подкрепления. В распоряжении Эдуарда находилась внушительная артиллерийская батарея, и когда он из всех своих орудий обстрелял мятежников, крестьяне сэра Роберта понесли столь тяжелые потери, что запаниковали и обратились в бегство. Некоторые кинулись с поля брани в такой спешке, что на бегу сбрасывали свои сюрко, и потому впоследствии эта битва получила название «поля потерянных плащей». У мятежников не было никаких шансов выстоять против испытанных, хорошо вооруженных войск короля или опытных приближенных вельмож. Хотя многие бунтовщики облачились в ливреи Кларенса, некоторые из них пришли в такое смятение, что не в силах были понять, за кого сражаются, и в разгар битвы закричали не «За Уорика!» или «За Кларенса!», а «За короля Генриха!». По словам Ваврена, большинство обратившихся в беспорядочное бегство были бы убиты, если бы король не повелел своим людям прекратить преследование. Сэра Роберта Уэллса, сэра Томаса де ла Лэнда и других лордов, командовавших восставшими, взяли в плен. Тем временем среди трупов, усеявших поле битвы, было найдено тело человека, опознанного как слуга Кларенса, а при нем обнаружены письма герцога и Уорика, подтверждавшие их роль в этом восстании.

В тот же день Эдуард с триумфом вернулся в Стэмфорд. Своей победой он обеспечил себе контроль над Лондоном, Восточной Англией и Восточным Мидлендсом, а в Йоркшире восстание, возглавляемое сэром Джоном Коньерсом, после блестящей победы Эдуарда потерпело неудачу. 13 марта, зная теперь об истинных намерениях Уорика, король издал прокламацию, запрещающую любым его вассалам призывать своих людей на войну.

Когда на следующий день он явился в Грэнтем, к нему привели взятых в плен лидеров мятежников, и те публично признали свою вину. Они также открыли королю, что восстание инициировали Уорик и Кларенс и что они обещали им помощь в борьбе против него. Сэр Роберт Уэллс все время повторял, что Уорик и Кларенс неоднократно говорили ему, будто намерены возвести Кларенса на трон. Все трое были приговорены к смертной казни: де ла Лэнд и Димок были казнены 15-го в Грэнтеме, а Уэллс – 19-го в Донкастере. А официальный отчет о восстании и копию признания сэра Роберта король приказал распространить и зачитать по всему королевству.

13 марта король направил срочный призыв Уорику и Кларенсу, повелевая им предстать перед ним «смиренно и покорно», в сопровождении лишь немногих слуг, чтобы ответить на серьезные обвинения в государственной измене. Уорик и Кларенс не ответили на его призыв и, рекрутировав еще больше людей, отправились на север через Бёртон-на-Тренте, Дерби и Честерфилд, куда дошли 18-го, намереваясь поднять другое восстание. По пути они высылали вперед гонцов с воззванием, требуя, чтобы жители Йоркшира брались за оружие и присоединялись к ним под угрозой смертной казни.

Король тоже поскакал на север, отправив Уорику и Кларенсу из Ньюарка еще один призыв, который остался без ответа. В Донкастере он получил от них послание, в котором они требовали гарантий безопасности, если они явятся к нему; разгневанный, он отказался дать подобные обещания. Спустя два дня он выстроил свое войско в боевой порядок; согласно письмам Пастона, «говорили, будто в Англии никогда не видели столько ладных, пригожих людей, да к тому же столь достойно вооруженных». Королевская армия двинулась на юг в сторону Честерфилда, а затем обнаружила, что Уорик послал своих разведчиков вперед найти в Ротереме жилище, где можно было бы остановиться на ночлег, и потому король стал наступать на этот город, но, явившись туда, обнаружил, что город опустел. Он догадался, что граф намеренно завлек его туда, а потом выяснил, что мятежники под командованием сэра Джона Коньерса и лорда Скрупа замышляли устроить на него засаду поблизости, но опоздали. Тем временем Уорик развернул свое войско на запад, к Манчестеру, надеясь заручиться помощью лорда Стэнли и его ланкаширских отрядов, а затем двинуться вместе с ними на соединение с йоркширскими мятежниками. Впрочем, Стэнли не стал поддерживать ни ту ни другую сторону конфликта.

Уорик предпочел бы повернуть назад под покровом ночи и двинуться на восток, чтобы вызвать короля на бой, но граф Шрусбери, один из его командиров, внезапно дезертировал с большим отрядом, тем самым не оставив графу иного выбора, кроме как бежать. Подкрепления Шрусбери присоединились к Эдуарду, который на время прервал преследование Уорика и Кларенса и поскакал в Йорк, «чтобы дать своим людям подкрепиться, поесть и попить», а также принять изъявления покорности от сдавшихся в плен Скрупа и других мятежников, которые, все без исключения, подтвердили, что за северными восстаниями стоят Уорик и Кларенс.

Эдуарда беспокоило, что могущественный Джон Невилл, граф Нортумберленд, до сих пор хранивший ему верность, оставит его и переметнется в стан своего брата, Уорика, и 25 марта он лишил его графства Нортумберлендского и передал эти владения молодому Генри Перси, отец которого погиб в битве при Таутоне. Это решение пришлось весьма по нраву северянам и явно было принято, чтобы уравновесить могущество Невиллов, которые считались величайшими соперниками графов Перси в этом регионе. Король даровал Джону Невиллу титул маркиза Монтегю, чтобы возместить утрату графского титула, но не наделил никакими землями, тем самым не дав ему возможности жить так, как требовал его высокий аристократический статус. Новый маркиз обиженно сетовал, что Эдуард-де подарил ему «сорочье гнездо», и даже титул герцога Бедфорда, присвоенный его сыну Джорджу, его не смягчил.

Эдуард совершил серьезную ошибку, но как будто загладил ее, предложив выдать за Бедфорда свою старшую дочь, Елизавету Йоркскую, так как знал, что, если с ним что-нибудь случится, Монтегю гарантирует право Елизаветы наследовать ему. Король решил любой ценой воспрепятствовать коронации Кларенса и дочери Уорика Изабеллы и понимал, что отныне может полагаться не только на верность Монтегю, но и на его своекорыстие, ибо кто может противиться соблазну увидеть своего сына на троне?

24 марта король издал прокламацию, где Уорик и Кларенс осуждались как изменники и «великие мятежники», а за головы их назначалась награда. Затем он огласил еще один официальный вызов, требуя, чтобы Уорик и Кларенс явились к нему не позднее 28 марта или готовились встретить смерть, как полагается предателям. 27-го он выступил из Йорка со своим войском, чтобы выследить их, двигаясь через Ноттингем и Ковентри.

Уорик знал, что ему не по силам дать бой королю. Вместе с Кларенсом они спешно поскакали в замок Уорик, забрали графиню и ее дочь Анну и как можно быстрее пустились на юг. 18 марта Изабелла Кларенс приехала в Эксетер, где остановилась в епископском дворце, и Уорик задумал встретиться там с ней, а затем всем вместе бежать в Кале, который, как он надеялся, сохранил ему верность и в котором он, возможно, найдет поддержку. Однако сначала они отправились в Саутгемптон: в тамошний порт вскоре должен был войти один из самых больших кораблей Уорика, «Троица». Впрочем, король, предвидя их появление в Саутгемптоне, послал лордов Риверса и Говарда им наперерез, и они захватили в порту не только «Троицу», но и все остальные суда, принадлежавшие Уорику, и арестовали их команды. Уорик и Кларенс вынуждены были двигаться дальше в Эксетер по суше, там воссоединились с герцогиней Изабеллой, находившейся в ту пору на девятом месяце беременности, присвоили какой-то корабль и 3 апреля вышли в море.

14 апреля король прибыл из Уэллса в Эксетер и обнаружил, что преследуемые от него ускользнули. Лишенный возможности свершить над ними правосудие, Эдуард двинулся на восток вдоль побережья в Саутгемптон, где повелел Типтофту учинить суд над людьми, захваченными на кораблях Уорика. Двадцать джентльменов и йоменов были повешены, подверглись вырыванию внутренностей и четвертованы, но больше всего привело в ужас толпы зевак, что, уже казненных, Типтофт приказал обезглавить их, а обнаженные тела подвесить за ноги. Заостренные с обоих концов колья загнали им в задний проход, а на вышедшие с другой стороны острия насадили отрубленные головы. По словам Уоркворта, «после этого простой народ навсегда возненавидел графа Вустера за беззаконную, чудовищную и неслыханно жестокую казнь, к которой он приговорил пленников».

Тем временем Уорик появился под стенами Кале, комендантом которого служил лорд Уэнлок. За двенадцать часов до прибытия Уорика Уэнлок получил от Эдуарда IV приказ не дать «великому мятежнику» высадиться на берег, и потому Уорика встретил не теплый прием, как он ожидал, а залпы артиллерийских орудий. Граф всегда считал Уэнлока одним из наиболее надежных своих заместителей, и его переход в стан врага стал для Уорика тяжелым ударом.

Какое-то время корабль Уорика стоял на якоре близ Кале; затем, 16 апреля, у Изабеллы начались роды. Несмотря на все мольбы Уорика, Уэнлок все же не позволил им сойти на берег и, даже когда ее муки сделались невыносимы и стало очевидно, что она не может разрешиться от бремени, он продолжал упорствовать. Хотя участь герцогини и вызывала у него лично сочувствие, верность королю вынуждала его подчиняться приказу Эдуарда; впрочем, он каким-то образом сумел послать Уорику две фляги вина для его дочери и тайное послание, в котором сообщал, что если граф и его спутники пройдут вдоль побережья, высадятся в Нормандии и затем получат помощь от Людовика XI, то он, Уэнлок, и гарнизон Кале его поддержат.

К счастью для Изабеллы, ее мать оказалась умелой, искусной повитухой и смогла помочь ей во время тяжелых родов, однако спасти младенца ей не удалось. Пол ребенка до сих пор не установлен точно: это был либо безымянный, мертворожденный сын, либо дочь, нареченная Анной и умершая тотчас же после появления на свет. Маленькое тельце доставили на берег в Кале и похоронили там, а потом Уорик поплыл в сторону Онфлёра, по пути нападая на бретонские и бургундские торговые суда и захватывая их.

Своевременное появление Уорика во Франции дало Людовику возможность осуществить планы, которые он уже давно разрабатывал. Уорик и Кларенс стали на якорь неподалеку от Онфлёра 1 мая, причем их официально приветствовали представители Людовика, адмирал Франции и архиепископ Нарбоннский. Французский король повелел им передать Уорику, что сделает все, что в его силах, чтобы помочь ему вернуть былое могущество в Англии, или путем заключения альянса с Ланкастерами, или любыми иными способами, которые граф предложит сам. Оба эти варианта помогли бы Людовику осуществить его намерение и вбить клин между Англией и Бургундией, однако он хотел, чтобы решение вернуть трон Ланкастерам или хотя бы попытаться это сделать принимал Уорик.

Уорик в ответ попросил аудиенции, однако король, прежде чем дать согласие встретиться с ним, настоял, чтобы захваченные им бургундские корабли скрыли там, где они не бросили бы тень на его репутацию. Бургундские шпионы вскоре сообщили герцогу Карлу об их захвате, и он предупредил французского короля, что намерен напасть на Уорика и Кларенса, как только обнаружит их, не важно, на суше или на море. Если же Людовик станет помогать им, то нарушит условия договора, заключенного в Сент-Омере.

Людовик все еще надеялся добиться примирения и альянса между Уориком и Маргаритой Анжуйской, что позволило бы Генриху VI вернуть английский трон. Он пригласил и королеву Маргариту, и Уорика к себе в Анжер, хотя поначалу Уорик отказался принять это предложение. Миланский посланник во Франции сообщал: «Граф Уорик не хочет быть здесь, когда сюда прибудет королева, но желает, чтобы Его Величество заранее обсудил эти дела с королевой и убедил ее согласиться на брак принца, ее сына, с дочерью Уорика». Однако после некоторых уговоров Уорик согласился встретиться с Людовиком, который пообещал ему увидеться с ним наедине и взять на себя роль посредника.

8 июня в Амбуазе на Луаре Людовик сначала принял Уорика, и Кларенс присутствовал при этой аудиенции. Уорик знал, что пребывает в отчаянном положении, и к этому времени убедил себя, что единственный выход для него – это отказаться от плана возвести на трон Кларенса и заключить союз с Ланкастерами. Поэтому он намекнул, что готов разделить участь Генриха VI и Маргариты Анжуйской и сражаться за них, а Людовик заверил его, что убедит королеву Маргариту простить его и гарантировать ему ведущую роль в правительстве Англии, если их планам будет сопутствовать успех. Людовик умел быть очень красноречивым, и Уорик позволил себя уговорить. Французский король пообещал ему флот, людей и деньги для завоевания Англии, если он, как только одержит победу, сумеет связать Англию мирным договором с Францией и помочь Людовику в его планируемом нападении на Бургундию. Уорик с радостью принял эти условия, особенно когда Людовик предложил Уорику скрепить союз с Маргаритой женитьбой Эдварда Ланкастера на его дочери Анне Невилл.

Людовик дал понять Уорику, что, по его мнению, Кларенс ненадежен и что его собственный план вернуть трон Генриху VI имеет больше шансов на успех, нежели первоначальный замысел Уорика возвести на престол Кларенса. Кларенс был неглуп и очень быстро понял, что во французском плане ему не отводится совершенно никакой роли, кроме поддержки Уорика, и что его тесть заинтересован не столько в том, чтобы сделать его королем, сколько в том, чтобы добиться собственных целей.

Примерно в это время Людовик обратился к Маргарите, предлагая ей подписать перемирие между Францией и домом Ланкастеров сроком на тридцать лет в обмен на его обещание помочь Генриху VI вернуть королевство. Маргарита с готовностью согласилась, и, оказывая любезность своим новым союзникам, Людовик избрал принца Эдварда в качестве крестного отца своему сыну, которого королева Шарлотта родила ему в конце месяца. Тем временем в Англии Эдуард IV набирал войско для защиты юга от потенциального вторжения, возглавляемого Уориком и Кларенсом.

Вскоре после встречи с Уориком Людовик принял королеву Маргариту в Амбуазе и, не теряя времени, перешел прямо к делу: с его помощью у Ланкастеров появлялся реальный шанс победить Эдуарда IV, однако достичь этой цели можно было лишь при поддержке Уорика, и он попросил королеву серьезно обдумать возможный союз с графом, поскольку тот был единственным, кто мог завоевать для нее Англию.

Маргарита была потрясена, затем пришла в ужас, а затем в ярость. Когда же она обрела дар речи, то разразилась целой тирадой аргументов, почему такой союз невозможен. Людовик подождал, пока буря не уляжется, и терпеливо выслушал Маргариту, а потом без обиняков сказал ей, что ее доводы, возможно, и разумны, однако, чтобы вернуть трон своему мужу, она должна забыть о личных чувствах и занять прагматическую позицию. Если она не сможет этого сделать, то он не сможет ей помочь. Согласно сообщению, содержащемуся в коллекции манускриптов Харли, «королева решительно воспротивилась», повторяя, что «у короля Генриха, у нее и у ее сына есть друзья, которые отвернутся от них, если они примирятся с графом, и что предложение короля принесет им больше горя и страданий, чем пользы. А посему она умоляла короля оставить этот замысел». Уорик, восклицала она,

пронзил ее сердце и нанес ей раны, которые никогда не исцелятся; они будут кровоточить до Страшного cуда, когда она взмолится Господу о ниспослании ей справедливости и отмщения врагу. Именно из-за него начались все бедствия, именно из-за его гордыни и дерзости и оказался поколеблен мир в Англии, именно из-за них и произошли возмущения и те роковые войны, что опустошили страну. Именно его усилиями ее и ее сына лишили всех прав, объявили вне закона и изгнали из королевства, так что им пришлось просить милостыню в чужих краях, и он не только оскорбил ее как королеву, но и осмелился запятнать ее женскую честь, распуская о ней различные лживые, коварные слухи и утверждая, будто она изменила своему лорду супругу, а этого она ему никогда не простит.

Людовик продолжал настаивать, а Фортескью к нему присоединился, понимая, что этот альянс – единственный способ вернуть трон Генриху VI. Миланский посланник сообщил, что «Его Величество каждый день тратил и до сих пор тратит немало времени, убеждая королеву заключить союз с Уориком и отпустить принца вместе с графом на войну в Англию. Доныне королева упорно не желает уступить и стоит на своем». Впрочем, в конце концов Людовик отверг все ее возражения и уговорил ее дать аудиенцию Уорику, и она согласилась, говоря, что о своем окончательном решении сообщит ему после встречи с графом. Она ни за что не желала отпустить принца с Уориком в Англию, несмотря на уверения Людовика, что его присутствие вдохновит английский народ на восстание против Йорков и поможет вернуть трон Ланкастерам. Она опасалась подвергнуть своего сына опасностям, которые неизбежно таила в себе подобная экспедиция, хотя Людовик неумолимо настаивал, что мальчик непременно должен отправиться с Уориком. Маргарита сказала, что передаст ему свое решение только после беседы с Уориком.

15 июля двор переехал в Анжер, где королеве Маргарите официально представили графиню Уорик и ее дочь Анну. Учитывая враждебность, испытываемую Маргаритой к графу, встреча едва ли проходила в дружеской, непринужденной обстановке. Дальше было только хуже, ибо в тот же день Людовик сообщил ей, что граф готов согласиться на брак Анны и принца Эдварда. Тут Маргарита впала в истинную ярость. «Как?! – воскликнула она. – Неужели он выдаст свою дочь за моего сына, которого столь часто клеймил как рожденного от прелюбодеяния или подмененного в колыбели?» И она «никак не желала согласиться», утверждая, что уж лучше она женит Эдварда на наследнице Эдуарда IV, Елизавете Йоркской, ведь благодаря подобному браку дом Ланкастеров вернет себе трон после смерти Эдуарда, если у него не родится сын, который мог бы ему наследовать. И с этими словами показала Людовику письмо, полученное ею из Англии на прошлой неделе, в котором предлагалось выдать принцессу Елизавету за принца Эдварда.

Людовик передал все, что сказала Маргарита, Уорику, чтобы тот ясно, последовательно и четко выстроил свои аргументы, и вечером 22-го числа граф, наконец введенный Людовиком к оледеневшей, застывшей от гнева королеве, униженно пал на колени, «обращаясь к ней в самых трогательных выражениях, какие только можно вообразить», как пишет Шатлен, «умоляя о прощении за все зло, что он причинил ей, и смиренно прося даровать ему прощение и вернуть свое королевское расположение». Согласно рассказу, содержащемуся в упомянутом манускрипте из коллекции Харли, он признал, что «это из-за его деяний король Генрих и она сама были изгнаны из королевства Англии», но извинял свое поведение тем, что полагал, будто они «замыслили уничтожить его самого и всех его друзей и забрать себе их богатства, чего он никогда не заслуживал. Он сообщил ей, что не кто иной, как он, попытался свергнуть короля Эдуарда и поднять возмущение в его королевстве», и пообещал в будущем «стать врагом его в той же мере, в какой прежде слыл его другом и творцом его удачи, возведшим его на трон». Теперь же он объявлял себя верным другом и подданным короля Генриха.

Впрочем, королева, выслушав все это, «почти не удостоила его ответом и продержала его на коленях целую четверть часа». Видя, что дело оборачивается не так, как он замышлял, король Людовик вмешался и предложил лично поручиться за верность графа. Маргарита потребовала, чтобы Уорик публично опроверг все клеветнические слухи, касающиеся отцовства ее сына, и он заверил ее, что так и поступит, не только во Франции, но и в Англии, когда завоюет для нее королевство. Наконец, после долгих уговоров, королева простила Уорика.

Затем Людовик ввел в покои графа Оксфорда, который был встречен куда теплее. Маргарита даровала прощение и ему, говоря, что вина его не столь тяжка, ибо ей известно, что он и его друзья сильно пострадали от раздоров, ознаменовавших царствование короля Генриха.

В течение следующих трех дней Людовик, Маргарита и Уорик деятельно обсуждали условия своего союза. После долгих переговоров королева наконец согласилась на брак принца Эдварда и Анны Невилл, хотя подчеркнула, что не позволит им обвенчаться, пока Уорик не докажет свою верность, выступив против короля Эдуарда на поле брани, и что брак их не должно осуществлять телесно, пока большая часть Англии не будет завоевана для Ланкастеров. Посему принцу надлежит оставаться во Франции, пока граф будет сражаться в Англии.

Людовик со своей стороны пообещал предоставить деньги, солдат и флот. Все участники альянса осознавали, что Генрих VI никогда не исцелится и не укрепится рассудком настолько, чтобы снова править Англией, поэтому Маргарита согласилась с тем, чтобы, «вновь завоевав ко всеобщей радости Англию», Уорик был назначен регентом и правителем королевства. Если Генрих умрет до того, как принц достигнет совершеннолетия, Уорик сделается его опекуном. А если принц умрет, не оставив наследников, «то королевство навеки перейдет Кларенсу и его наследникам».

Кроме того, участники союза сошлись на том, что Эксетер, Сомерсет и «все рыцари, сквайры и прочие, подвергшиеся изгнанию и бесчестию ради короля Генриха, должны вернуться в Англию и получить назад свое достояние». Наконец, предполагалось, что Англия присоединится к Франции в наступательном альянсе против Бургундии.

Согласие между Уориком и Маргаритой Анжуйской удивило наблюдателей в Европе. Коммин замечал, что до сих пор Маргарита проклинала Уорика как человека, который сделал все, чтобы низложить и заточить в темницу Генриха VI, а теперь женит своего единственного сына на «дочери своего злейшего врага!».

25 июля 1470 года принц Эдвард был обручен с Анной Невилл в Анжерском соборе. «Сегодня, – проговорил король Людовик, – мы сочетали браком королеву Англии с графом Уориком». Обряд совершился в присутствии короля Франции, короля Рене, королевы Маргариты, герцогини Кларенс и графа и графини Уорик.

До нас не дошло никаких сведений о том, какие чувства испытывали друг к другу помолвленные. Хронист Джон Роуз описывает Анну Невилл как «пригожую, любезную и прекрасную собой, добродетельную и премилостивую», но это всего-навсего обыкновенные придворные комплименты, которых можно ожидать от приближенного, весьма почитающего ее семейство. Королевой Маргаритой Анну, несомненно, пугали в детстве, а сейчас ее заставляли оказывать глубокое уважение этой грозной аристократке, которой предстояло в будущем стать ее свекровью и которая совершенно недвусмысленно дала ей понять, что она не желает такой невестки и согласилась на этот брак только потому, что видела в нем средство вернуть на английский трон династию Ланкастеров. Да и шестнадцатилетний принц не был самым привлекательным женихом, ведь он уже снискал печальную славу своей жаждой войны и насилия и глубоко проникся материнской злопамятностью и ее желанием во что бы то ни стало отомстить врагам.

Пока они еще не могли пожениться, поскольку состояли в отдаленном родстве, будучи соответственно правнуком и правнучкой Джона Гонта, и перед папой ходатайствовали о разрешении на брак. Жизненно важно было убедить папу в срочности и настоятельной необходимости их свадьбы, но, чтобы ускорить его решение, требовались деньги. Поэтому Людовик занял у одного купца из Тура определенную сумму, чтобы заплатить кому нужно взятки, а потом отправил своих посланников в Ватикан. После обряда обручения Анна была передана под опеку королевы Маргариты.

Кларенс тем временем отказался присутствовать на обручении и, рассерженный и мрачный, отсиживался в Нормандии. Он намеревался сам взойти на трон, свергнув Эдуарда IV, но Уорик без колебаний отрекся от него и теперь стал поддерживать и защищать притязания Ланкастеров. Все, что он мог предложить Кларенсу, это неопределенное обещание, что он унаследует трон, если у принца Эдварда и Анны Невилл не будет детей. И ради этого Кларенс предал брата, оклеветал мать и рисковал своим состоянием и самой жизнью.

Маргарита выполнила свою часть сделки, и теперь должен был сдержать слово Уорик. 30 июля в Анжерском соборе граф на частице Истинного Креста принес клятву верности королю Генриху, королеве Маргарите и принцу Эдварду и дал обет бороться за право дома Ланкастеров на английский престол. Маргарита, в свою очередь, поклялась обращаться с графом как с верным и покорным ей подданным и никогда не упрекать его за прежние деяния.

Все стороны согласились, что экспедиционный корпус возглавят Уорик и Джаспер Тюдор, недавно прибывший во Францию, и что Маргарита и ее сын последуют за ними в Англию, когда там минует опасность. Уорик с оккупационным флотом высадится на юго-восточном побережье Англии, а Джаспер поведет войско на Уэльс, где может рассчитывать на поддержку многих валлийцев, сохранивших верность Ланкастерам. Уорик уже послал весть о своем появлении своей свите в Йоркшире, и его приближенные уже вооружались, а королева Маргарита написала своим сторонникам в Англии, веля приготовиться к восстанию, как только Уорик вторгнется в королевство.

31-го числа Маргарита, принц и Анна Невилл переехали из Анжера в Амбуаз, а через день или чуть позже Уорик отправился на побережье готовиться к походу. Королева Маргарита вскоре присоединилась к нему в нормандском Арфлёре, чтобы помочь рекрутировать солдат. Его вторжения уже ожидали в Англии, судя по письмам Пастонов, в которых 5 августа отмечаются следующие слухи: «Простолюдины опасаются, что Кларенс и Уорик со дня на день попытаются высадиться на английских берегах».

Кларенс пока стерпел оскорбления и присоединился к Уорику, и вместе они составили манифест, обращенный к «почтенному, благочестивому и благоразумному народу Англии», переправили его через Ла-Манш и вывесили в различных городах и весях на церковных дверях, и на Лондонском мосту, и на всевозможных зданиях в Чипсайде. В манифесте весьма резко говорилось о дурном правлении Эдуарда IV и угнетении народа и несправедливости, которые стали его результатом, а в заключение Уорик обещал, что «навсегда избавит королевство от порабощения любыми чужеземцами и сделает его свободным и суверенным, как и прежде».

Кларенс особенно заботился о том, чтобы этот и другие пропагандистские материалы выставили на всеобщее обозрение в Лондоне, а также ездил в Кале, чтобы собрать и сплотить местный гарнизон. По словам Коммина, пока он пребывал там, в Кале появилась загадочная «немногословная» англичанка, сказавшая лорду Уэнлоку, что она подруга герцогини Изабеллы и прибыла утешить ее после потери ребенка. Он не поверил ей, а когда он стал настаивать, открыла ему, что истинная цель ее – предложить Уорику мирные переговоры с Эдуардом IV, и в подтверждение своих слов показала Уэнлоку особые грамоты. Уэнлок, несомненно надеясь, что время, когда ему приходится хранить верность враждующим партиям скоро завершится, отпустил эту англичанку.

Она тотчас же отправилась к Кларенсу, объявив что прибыла из Англии служить придворной дамой при его герцогине и будет благодарна, если он ее примет. Когда они остались наедине в запертом помещении, эта агентесса под прикрытием, работающая на йоркистов, передала Кларенсу письмо от Эдуарда IV, в котором тот обещал герцогу, что, если он оставит Уорика и вернется в Англию, он простит его и вернет ему прежнее положение при дворе. Кларенса обрадовало послание брата, и он испытал серьезный соблазн, желая принять это предложение, но в конце концов решил, что сейчас союз с Уориком принесет ему большую выгоду, нежели альянс с Эдуардом. Тем не менее он проявил осторожность, не стал окончательно отвергать предложение брата и отослал назад его шпионку, через нее обещая присоединиться к Эдуарду, как только представится возможность. Согласно Коммину, шпионка, имя которой так и осталось неизвестным и которая после этого исчезла из всех официальных документов, «одна задумала и осуществила предприятие, совершенно уничтожившее графа Уорика и всю его партию». Отсюда мы можем сделать вывод, что она сыграла куда более важную закулисную роль, чем свидетельствуют дошедшие до нас тогдашние источники.

Ко второй неделе августа миланский посланник сообщал, что высадка Уорика в Англии ожидается со дня на день. Карл Бургундский был глубоко обеспокоен присутствием графа во Франции, неоднократно выражал протест Людовику по поводу укрывательства английских изменников и даже угрожал ему войной, если он не изгонит их. Когда Людовик проигнорировал эти требования, Карл направил свой флот блокировать устье Сены, чтобы Уорик со своим войском не смог отплыть из Франции. Бургундская блокада на много дней задержала его отплытие, а поскольку Людовик не слишком-то щедро снабдил его деньгами, графу в это время трудно было оплачивать стол и кров для своих людей. Кроме того, он очень хотел, чтобы его дочь вышла за принца Эдварда, прежде чем он отправится в Англию, но, когда папское разрешение на брак не явилось в назначенное время, ему оставалось лишь довольствоваться обещанием Людовика, что с Анной будут обращаться как с особой королевской крови и что ее выдадут замуж за Эдварда, как только придет согласие на брак.

Хотя Эдуард IV был проинформирован своими посланниками и шпионами о событиях во Франции, он, видимо, недооценивал опасность. Коммин язвительно обвиняет его в том, что он был более увлечен охотой, чем защитой своей страны от нападения. «Возможное вторжение графа Уорика не столь заботило его, сколь волновало оно герцога Бургундского, ибо герцог Бургундский знал о тайных перемещениях сторонников графа Уорика и часто предупреждал о них короля Эдуарда, однако тот нисколько не опасался. Мне кажется, истинное безумие – не бояться своего врага, видя, сколь он силен и могуществен».

В начале августа лорд Фицхью, зять Уорика и член его северной свиты, инсценировал притворное восстание в Йоркшире. Эта хитрость, задуманная, чтобы выманить короля из Лондона, удалась, и 5 августа Эдуард стал собирать свои войска. Прежде чем выступить в поход, он поселил королеву Елизавету, снова ожидавшую ребенка, в лондонском Тауэре, где ей отвели роскошные апартаменты, которые она подготовила к своему «предродовому затвору». Кроме того, она распорядилась «сделать в королевских покоях изрядный запас провизии и всячески укрепить оные», а король разместил там дополнительный склад вооружения и несколько крупных орудий из Бристоля.

К середине августа Эдуард прибыл в Йоркшир и двинулся из Йорка в Рипон. В последние месяцы его правление не пользовалось популярностью, и он обнаружил, что подданные встречают его не столь восторженно, как прежде. Впрочем, он сумел набрать более трех тысяч человек и получил подкрепление в виде еще трех тысяч конников, приведенных сэром Уильямом Гастингсом, а тем временем до него дошли вести, что лорд Монтегю рекрутировал шесть тысяч и намерен присоединиться к королю. 7 сентября Эдуард прибыл в Йорк и стал рассылать своим вассалам письма, скрепленные личной печатью, в которых повелевал явиться к нему, дабы в составе его войска разгромить изменников в его королевстве. Однако громить оказалось некого, потому что, получив известие о приближении короля, лорд Фицхью бежал на север, чтобы укрыться в Шотландии.

Истинная опасность надвигалась с юга, ведь на противоположном берегу пролива Ла-Манш мощный шторм разметал бургундские корабли, блокировавшие устье Сены, и теперь ничто не мешало Уорику начать наступление.

24. Возвращение Генриха VI

9 сентября Уорик и Кларенс во главе флотилии из шестидесяти кораблей, на борту которых размещался их экспедиционный корпус, отплыли с нормандского мыса Ла-Гог. Вместе с ними на завоевание Англии отправлялись Джаспер Тюдор, граф Оксфорд и Томас Невилл, Бастард лорда Фоконберга. Эдуард IV, узнав, что Уорик готовится к вторжению, послал королевский флот, чтобы не дать им высадиться, однако эти корабли разбросало штормом, и английские берега остались без защиты. 13-го, пока Эдуард еще пребывал в Йоркшире, эскадра графа подошла к юго-западным графствам и пристала в Дартмуте и Плимуте.

Уорик до сих пор пользовался в Англии большой популярностью. Коммин говорит, что, хотя сезон ведения войны приближался к концу, «несметные множества людей стекались к нему, готовые за него сражаться». На пути в Эксетер он, по словам Уоркворта, «многократно увеличил свое войско», а в Плимуте его сторонники провозгласили Генриха VI королем. В Эксетере Уорик издал прокламацию, в которой объявлял, что его вторжение «совершается с согласия благороднейшей принцессы, Маргариты, королевы Англии, а также преславного и могущественного принца Эдварда». Подписана эта прокламация была Уориком, Кларенсом, Джаспером Тюдором и Оксфордом и призывала всех верных подданных Генриха VI, «истинного и несомненного короля Англии», взяться за оружие и свергнуть узурпатора Эдуарда, дурное правление которого изображалось в этой прокламации весьма красноречиво. Кроме того, прокламация воспрещала солдатам экспедиционного корпуса грабить и насиловать. Никто не желал повторения зверств 1461 года.

Джаспер Тюдор отправился в Уэльс, чтобы набрать там еще людей, а Уорик тем временем двинулся в северном направлении, надеясь соединиться со своими сторонниками из Кента и с севера. По всей Англии приверженцы Ланкастеров стекались под его знамена, а многие дезертировали из армии короля Эдуарда, чтобы примкнуть к Уорику, «и было их столько, что с каждым днем ряды его росли». Теперь целью его было выследить короля, встретиться с ним на поле брани и, как он надеялся, победить в бою. Сначала он пошел в Ноттингем, получив вести, что Эдуард набирает там войско. К тому времени, как он добрался до Ковентри, под его началом уже находилась армия, по разным оценкам насчитывавшая от тридцати до шестидесяти тысяч человек. Вскоре к нему присоединились Шрусбери и лорд Стэнли.

Узнав о нашествии Уорика, Лондон погрузился в хаос. В конце сентября верные Уорику жители Кента пошли на столицу и устроили беспорядки, напав на живших в Саутварке фламандских и голландских ткачей и разрушив их дома. Лорд-канцлер, епископ Стиллингтон, бежал, укрывшись в охраняемом законом убежище, а Уорик, узнав об этом, вновь назначил вместо него на должность лорда-канцлера своего брата, архиепископа Невилла.

29 сентября до Эдуарда IV дошла весть о том, что Уорик приближается и что Монтегю с большим войском идет на помощь своему сюзерену, готовясь сокрушить мятежников. Поэтому король стремительно поскакал на юг ему навстречу. В Донкастере, по словам Коммина, «король остановился (как говорил потом он сам) в укрепленном доме, куда не было входа, кроме как по подъемному мосту. Войско его стало на постой в окрестных деревнях. Однако, когда король сидел за трапезой, начальник его караула и менестрели вбежали в покой, принеся весть о том, что маркиз Монтегю и некоторые другие вскочили на коней и велели всем своим людям кричать: „Спаси Господь короля Генриха!“» Сначала Эдуард не поверил, но затем все-таки послал гонцов, чтобы узнать правду, «и схватился за оружие, и поставил стражу на всех входах в свой замок, дабы защитить его». Затем он облачился в доспехи, как и его товарищи Гастингс и Риверс «и многие другие рыцари и сквайры».

Монтегю, по словам Уорика, «ненавидел короля и намеревался взять его в плен, а посему, когда до королевского приюта оставалась всего миля, он объявил своим ратникам, что примкнет к Уорику. Впрочем, один из его людей тотчас же покинул этот сбор, дабы сообщить о сем королю Эдуарду, и умолял его не вступать в бой, ибо у него недоставало сил напасть на Монтегю». Предательство Монтегю стало для короля тяжелейшим ударом, так как Эдуард полагался на него, рассчитывая, что тот будет оборонять север, пока сам он двинется на юг, чтобы разбить Уорика, ныне пребывавшего в Ковентри.

К этому моменту солдаты Эдуарда дезертировали во множестве, и его войско сократилось до каких-нибудь двух тысяч. В ужасе он осознал, что власть стремительно от него ускользает и что ему не остается ничего иного, кроме как бежать. В сопровождении Гастингса, Глостера, Риверса и тех частей, что сохранили ему верность, король бросился на восток через весь Линкольншир, едва не утонув по пути в заливе Уош, и в десять часов вечера в воскресенье, 30 сентября, прискакал в порт Кингс-Линн в Норфолке, намереваясь покинуть Англию и искать убежища у своего союзника Карла Бургундского. К счастью, по словам Коммина, «Господь ниспослал королю спасение» и он нашел два больших, неповоротливых голландских судна, «нагруженных товарами» и отплывающих в Голландию, а пока стоящих на якоре. Капитаны согласились взять на борт Эдуарда и его отряд из семисот-восьмисот человек, и в восемь часов утра 2 октября они вышли в море. «У короля не нашлось ни пенса» и ни одной перемены платья, и потому он «пожаловал капитану за перевоз добротный плащ, подбитый куньим мехом, и пообещал когда-нибудь щедро вознаградить. Что же до его свиты, то мир не видывал столь жалкого сборища». Вскоре корабли вошли в порт Алкмар на территории Голландии, принадлежавшей герцогству Бургундскому.

Тем временем герцог Карл послал в Кале Коммина, чтобы обеспечить лояльность лорда Уэнлока и его гарнизона Эдуарду IV. Однако Уэнлок, внешне демонстрируя верность королю Эдуарду, втайне давно вел переговоры с его врагами. Коммин осознал это и отправился в Булонь предупредить герцога. Там они получили весть о поражении Эдуарда; прошел даже слух о том, что Эдуард убит, и Карл ему поверил. Герцог послал Коммина обратно в Кале и далее собирать информацию и сделать все, что в его силах, чтобы сохранить альянс с Англией, но когда он прибыл туда, то обнаружил, что Уэнлок и весь гарнизон носят эмблему Уорика с изображением медведя и суковатого посоха. Хуже того, вернувшись к себе в занимаемое жилище, он увидел, что двери покрыты росписями, белыми крестами и стихами, прославляющими пакт Людовика и Уорика. Коммин немедленно встретился с Уэнлоком, но, хотя тот согласился и далее поддерживать союз Англии с Бургундией, он добавил, что готов сделать это, если королем будет не Эдуард IV, а Генрих VI.

1 октября весть о бегстве Эдуарда из Йоркшира была оглашена в Лондоне. Королева Елизавета, находившаяся на восьмом месяце беременности, почувствовала, что оставаться в Тауэре уже небезопасно, и той же ночью, вместе со своими детьми и с матерью, укрылась в Вестминстерском аббатстве, воспользовавшись законным правом на убежище. Когда она явилась туда, «в великой бедности, покинутая всеми друзьями», аббат Томас Миллинг принял ее тепло и, вместо того чтобы поместить ее вместе с чернью в крестообразном огромном здании убежища, отдал в ее распоряжение три лучшие комнаты в собственном доме на территории аббатства.

Едва появившись в Вестминстере, королева получила весть о том, что авангард Уорика вступил в Лондон, не встретив сопротивления. Елизавета тотчас же послала аббата к лорд-мэру и олдерменам, прося их взять под контроль лондонский Тауэр и обеспечить защиту города от жителей Кента и остальных частей наступающей армии Уорика. Мэр, однако, отдавал себе отчет в том, что противостоять столь многочисленному войску – сущее безумие и что ему и его коллегам целесообразнее будет договориться с Уориком, а затем умолить его оградить город от наиболее склонных к насилию членов его свиты.

Уорик послал своего уполномоченного, сэра Джефри Гейта, в Лондон впереди войска, чтобы принять капитуляцию города и освободить Генриха VI. Гейт не пользовался популярностью у горожан, потому что в свое время подстрекал жителей Кента на мятеж, и против него поднялся ропот. Тем не менее 3-го числа комендант Тауэра сдал крепость Гейту и лорд-мэру, а это означало, что теперь именно Гейт ответствен за жизнь и благополучие Генриха VI. Поступая в соответствии с указаниями Уорика, Гейт послал епископа Винчестерского освободить короля. Генрих вышел из темницы «глубоко потрясенный, совершенно подавленный обрушившимися на него бедами и невзгодами». Согласно Уоркворту, он «был одет не столь достойно, сколь подобает принцу, и не содержался в столь безупречной чистоте, сколь пристало принцу». Гейт распорядился, чтобы его перевезли в королевские апартаменты Тауэра и поселили в роскошных покоях, приготовленных для предродового затвора королевы Елизаветы.

5-го числа архиепископ Невилл вступил в Лондон во главе большого войска и взял под контроль Тауэр. На следующий день Уорик и Кларенс, в сопровождении Шрусбери, Стэнли и основной части армии, вошли в Сити в составе торжественной процессии и отправились прямо в Тауэр, где преклонили колени перед Генрихом VI и приветствовали его как своего «законного монарха». При их появлении многие пройоркистски настроенные рыцари и сквайры, а также некоторые члены совета стали укрываться в убежищах при различных церквях и монастырях, а сравнимое число приверженцев Ланкастеров и Невиллов – эти же убежища тем временем покидать. Одним из тех, кому пришлось спасать свою жизнь, был Томас Говард, придворный казначей Эдуарда IV, который, после неудачной попытки бежать за границу и присоединиться к своему сюзерену, нашел убежище в Колчестере.

Уорик приказал, чтобы с короля «совлекли прежние одеяния и облачили» в мантию синего бархата, а затем он и другие лорды сопроводили его в Лондон, пройдя по Чипсайду во дворец епископа Лондонского, что возле собора Святого Павла, где королю предстояло на время остановиться. Здесь они посадили его на трон и возложили на голову его корону. Уорик оказал Генриху «монаршие почести», говорит Уоркворт, «и так ему вновь была возвращена корона, чему все его приверженцы возрадовались несказанно». Однако присутствующие на церемонии заметили, что король сидит на троне вялый, беспомощный и безучастный, ни дать ни взять мешок с шерстью. «Он превратился в бледную тень, жалкое подобие себя прежнего», в марионетку, которой манипулировали Кларенс и Уорик, ныне правивший Англией от имени короля в должности лорда-наместника. Как гласит «Большая Лондонская хроника», Генрих не возликовал, когда ему вернули престол, «но всего лишь возблагодарил Господа и направил все свои помыслы на служение и угождение Ему и отверг почти всю мирскую тщету и суетную пышность». По словам Коммина, он напоминал «безмолвное коронованное теля» и, вероятно, был совершенно потрясен новым поворотом событий. Ум его, никогда не отличавшийся остротой или уравновешенностью даже до пребывания в темнице, еще более притупился в результате плена. В последующие месяцы «все, что совершалось от его имени, творилось не по воле его и без его ведома». Впрочем, он отнюдь не впал в безумие и вполне сумел даровать помилование человеку, который ударил его кинжалом во время его заточения в Тауэре.

В тот же день у Креста Святого Павла народу было объявлено о позорном бегстве Эдуарда IV, а сам он провозглашен низложенным. Отныне во всех письмах, грамотах, указах и других документах год правления Генриха VI обозначался следующим образом: «На сорок девятый год царствования Генриха VI и первый год его возвращения на престол». Поэтому историки называют этот период реставрации Генриха Возвращением.

Вернувшие себе власть Ланкастеры и их союзники вскоре стали говорить, что беды предшествующего правления Генриха произошли по вине «окружавших короля злодеев», которые своей алчностью подорвали его авторитет, а королевство лишили благополучия и процветания. Именно эти «лживые, коварные лорды», а не сам Генрих, якобы несли ответственность за утрату английских владений во Франции. Теперь в стране будет установлен новый порядок, и первым его признаком стало обращенное к главным чиновникам двора Эдуарда IV требование оставить свои должности, на которые затем назначили людей с безупречным ланкастерским прошлым.

11 октября король Эдуард благополучно прибыл в Гаагу. Оттуда он переехал в Сен-Поль, где провел несколько дней в обществе герцога Бургундского. Эдуард умолял герцога помочь ему вернуть королевство, но Карл пока не готов был поддержать ту или иную сторону. Он хотел подождать и посмотреть, сдержит ли Уорик свое обещание заключить союз с Людовиком XI, и не собирался предпринимать ничего, что могло бы вызвать враждебность графа к Бургундии. Эдуарду пришлось смириться и ждать, и он переехал в Брюгге, где поселился во дворце сеньора Грютхёйзе, губернатора Голландии. По словам Коммина, Грютхёйзе «обошелся» с Эдуардом и его спутниками «очень достойно», «ибо он подарил им множество всяческих одеяний» и оказывал им почести, подобающие прибывшему с визитом монарху.

Тем временем в Париже Людовик узнал о реставрации Генриха VI и приказал пропеть в соборе Нотр-Дам благодарственный гимн «Те Деум» («Тебя, Бога, славим»), а также отметить это событие трехдневными каникулами и празднествами. Потом он велел главным чиновникам городской администрации подготовиться к торжественной встрече королевы Маргариты, принца Уэльского и графини Уорик и ее дочерей, которым предстояло остановиться в Париже по пути в Англию.

13-го числа Уорик приказал возложить на короля Генриха корону, облачить его в парадные одеяния короля Эдуарда и провести его по улицам Лондона в собор Святого Павла, причем сам нес шлейф его мантии. Толпы зевак стекались посмотреть на это зрелище, и «все без исключения предавались радости и хлопали в ладоши, восклицая: „Боже, спаси короля Генриха!“» После церковной службы, во время которой король возблагодарил Господа за возвращение ему трона, он поселился в Вестминстерском дворце.

В тот же день Джон Типтофт, граф Вустер, предстал перед судом в Вестминстер-Холле и был признан виновным в государственной измене. Хотя Уорику поневоле приходилось придерживаться в отношении йоркистской аристократии примирительной политики, он, не испытывая никаких угрызений совести, арестовал всеми ненавидимого Типтофта. После бегства Эдуарда IV граф укрылся в лесу в графстве Хантингдоншир, где его и обнаружили на верхушке дерева, а оттуда привезли в Лондон. Граф Оксфорд, который председательствовал в суде и отца и старшего брата которого обрек на смертную казнь в 1462 году человек, ныне величаемый повсеместно не иначе как «английский мясник», объявил Типтофта виновным по всем пунктам обвинения и приговорил «пройти пешком на площадь Тауэр-Хилл, где ему отрубят голову», то есть, учитывая все обстоятельства, вынес сентенцию весьма снисходительную.

В три часа дня шерифы Лондона встретили своего пленника у ворот Темпл-Бар, намереваясь казнить его тем же вечером. Однако предстоящая казнь привлекла огромные толпы; одни явились просто «поглазеть» на Типтофта, а другие жаждали его крови и растерзали бы его на месте, если бы его не защищал отряд тяжеловооруженной стражи. К тому времени, как процессия, с трудом пробившись сквозь толпу, добралась до моста Флит-Бридж, уже почти стемнело, и потому шерифы испросили у начальника тюрьмы Флит разрешения одолжить им тюрьму и посадить туда Типтофта до утра. На следующий день они сумели препроводить его на Тауэр-Хилл. На эшафоте он не проявлял никаких чувств и не обращал внимания на насмешки и проклятия глазеющей толпы, снизойдя лишь до разговора с монахом-итальянцем, который упрекнул его в жестокости, на что он надменно ответствовал, что он-де все свои деяния совершал ради блага государства. Затем он попросил палача отделить его голову от туловища тремя ударами топора, в честь Святой Троицы. Так умер единственный представитель йоркистской аристократии, которого казнило правительство эпохи Возвращения. 20 октября Джон Лэнгстрозер, настоятель аббатства госпитальеров, был назначен вместо него лордом – верховным казначеем Англии.

В октябре Джаспер Тюдор появился в Херефорде, где жил у племянницы леди Герберт и ее мужа, сэра Ричарда Корбета, его племянник Генри Тюдор. Корбет передал мальчика, которому исполнилось тринадцать, дяде, и тот увез его в Лондон, чтобы представить Генриху VI. Полидор Вергилий утверждает, что при встрече с ним король, указывая на юного Генри Тюдора, сказал Джасперу: «Воистину, вот тот, перед кем должны будем склониться и кому передать власть мы и наши противники». Однако чрезвычайно маловероятно, чтобы Генрих VI произнес что-то подобное, ведь в ту пору Ланкастерская династия возлагала все свои надежды на принца Уэльского. В случае его смерти трон унаследовал бы Кларенс, и даже в подобном случае нашлись бы другие, кто мог бы оспорить его право на престол, например потомки герцогов Сомерсета и Эксетера. Никто тогда не мог предвидеть, что Генри Тюдор однажды станет королем Генрихом VII и основателем одной из наиболее могущественных династий, которой суждено было править Англией. Полидор Вергилий был официальным историком Генриха VII, и этот рассказ, несомненно, выдумал для того, чтобы польстить своему повелителю, утверждавшему, что именно он – наследник Ланкастеров.

Теперь Джаспер величал себя графом Пембруком, хотя лишение гражданских и имущественных прав в отношении его еще не было отменено. Он также попытался вернуть Генри Тюдору титул и земли графа Ричмонда, но не добился успеха, поскольку титул этот еще носил и землями распоряжался Кларенс.

После представления ко двору юный Генри навестил свою мать и ее мужа Генри Стаффорда в Уокинге, а затем, 12 ноября, снова встретился с Джаспером и вместе с ним вернулся в Уэльс. В следующий раз Маргарет Бофорт суждено было увидеть сына только через четырнадцать лет, и следующее их свидание произойдет при совершенно иных обстоятельствах, ведь тогда он будет королем.

К ноябрю 1470 года, пишет Роуз, Уорик «управлял всей Англией и вызывал страх и почтение во множестве стран». Занимая пост лорда-наместника, он не только правил от имени короля, но также вернул себе должности лорда-камергера Англии и капитана Кале. Кларенс был назначен лордом-наместником Ирландии, а состав совета остался в значительной мере таким же, каким был при Эдуарде IV, иными словами, в нем преобладали люди не столько знатные, сколько способные. Кларенс, исключенный из совета Эдуардом IV, теперь был возращен туда, а Монтегю в совет не вошел, поскольку был послан на север исполнять обязанности хранителя Восточной марки. Места в совете не получили также ни Шрусбери, ни Оксфорд, ни Стэнли, ни Девон, ни Пембрук; Уорик предпочитал, чтобы они властвовали над своими собственными землями. Самозваные герцоги Эксетер и Сомерсет до сих пор находились в Бургундии, где существовали на пособие, получаемое от герцога Карла, однако их присутствие стало его сильно смущать с тех пор, как он гостеприимно принял в своем герцогстве Эдуарда IV, и он от всей души надеялся, что теперь, когда опасность миновала, изгнанники отбудут домой.

Однако положение Уорика было не столь прочным, как могло показаться. Многие несгибаемые, бесстрашные сторонники Ланкастеров все еще не доверяли ему и отказывались сотрудничать с ним, видя в нем изменника, виновного в падении дома Ланкастеров. Не мог граф рассчитывать и на верность тех йоркистов, которые прежде поддерживали его в его усилиях возвратить себе власть и ограничить влияние Вудвиллов, ибо многие из них полагали, что он зашел слишком далеко, свергнув Эдуарда. На самом деле единственными, на кого он мог положиться, были его приверженцы из клана Невиллов и те сочувствующие Ланкастерам аристократы, кто выиграл от возвращения Генриха VI и защищал собственные интересы. Остальная часть знати всего-навсего лицемерно уверяла правительство Уорика в своей преданности.

Популярностью Уорик пользовался только среди простого народа. Средние классы Лондона негодовали на его уполномоченного, сэра Джефри Гейта, который, по-видимому, поощрял вандализм среди своих солдат в городе, и были обеспокоены падением торговли с Бургундией, вызванным дружбой Уорика с Францией. Некоторые лондонские купцы открыто и весьма красноречиво жаловались совету на внезапное бегство Эдуарда IV и требовали вернуть им деньги, которые они ему ссудили.

Граф не был уверен, что Маргарита Анжуйская позволит ему остаться у власти, когда возвратится в Англию, в особенности потому, что принц, которому исполнилось семнадцать, был старше, чем Генрих VI, когда тот достиг совершеннолетия. Будущее представлялось не столь надежным, каким оно виделось во Франции: Уорик осознал, что успех его режима и осуществление его честолюбивых замыслов зависели от сотрудничества между ним, неуравновешенным и все чаще проявлявшим недовольство Кларенсом и вельможами из лагеря Ланкастеров и Йорков и что достижение такого союза возможно лишь в самой отдаленной перспективе.

Когда Генриху VI сообщили, что королева Елизавета вот-вот разрешится от бремени в убежище, он послал леди Скруп прислуживать ей и принимать роды. Кроме того, он велел лондонскому мяснику Джону Гулду снабжать ее двор половиной воловьей туши и двумя бараньими еженедельно. Однако, хотя король проявлял к ней участие, а Уорик никак не докучал ей, Елизавета решила не покидать убежища, пребывая в великом беспокойстве и унынии. 2 ноября в доме аббата она родила первого сына короля, здорового мальчика, которого в честь отца нарекла Эдвардом. За младенцем стала ухаживать Старая Матушка Кобб, постоянно жившая при убежище повитуха, а крестил его помощник настоятеля в доме аббата с пышностью и торжественностью не большей, чем если бы то был сын бедняка, по словам Томаса Мора. Аббат и его помощник стали крестными отцами, леди Скруп – крестной матерью, а четырехлетняя принцесса Элизабет держала крестильную сорочку.

Уорик, разумеется, прекрасно сознавал, что рождение наследника у Йорков может послужить сигналом к восстанию и совершенно точно вдохновит короля Эдуарда на более деятельные усилия, чтобы вернуть себе королевство. Поэтому он решил, что пора королеве Маргарите привезти в Англию принца Уэльского и его будущую невесту, рассчитывая, что принц, почти достигший зрелости, более придется по нраву народу, чем тот, что пребывает еще в пеленках. Убедив Генриха VI принять его замысел, Уорик написал королеве Маргарите, призывая ее тотчас же вернуться в Англию.

В течение сентября и октября королева Маргарита, принц Эдвард и графиня Уорик с ее дочерьми жили при французском дворе на средства короля Людовика. За этот период Жан Бриконне, управляющий финансами Людовика, выдал 2 тысячи 550 ливров на их содержание. Когда в начале ноября они вернулись ко двору, совершив краткий визит к королю Рене, Бриконне выделил еще 2 тысячи 831 ливр на покупку для них серебряной посуды и тысячу ливров «на их увеселения и удовольствия». Маргарита опасалась возвращаться в Англию, полагая, что там драгоценный наследник Ланкастеров может подвергнуться риску. Тем не менее она была склонна согласиться с Уориком, что рождение у Елизаветы Вудвилл сына представляет угрозу для безопасности восстановленной династии, и неохотно начала планировать свой отъезд из Франции.

26 ноября «возвращенный» парламент собрался в Вестминстере. Генрих VI лично председательствовал на этой ассамблее, участники которой подтвердили его право на престол и признали законным наследником принца Уэльского и его потомков, а если таковых не случится – герцога Кларенса и его потомков. На открытии парламентской сессии архиепископ Невилл, присутствовавший, как положено лорду-канцлеру, прочитал проповедь на слова пророка Иеремии: «Возвратитесь, дети-отступники, говорит Господь»[41].

Протокол этой сессии парламента не сохранился, однако рассматривавшиеся на ней дела зафиксированы во многих документах того времени. Согласно «Большой Лондонской хронике», «король Эдуард был лишен наследства вместе со всеми своими детьми и провозглашен по всему королевству узурпатором власти. Глостер, его младший брат, был объявлен изменником, и оба лишены гражданских и имущественных прав». Все изданные начиная с 1461 года указы, которыми объявлялись вне закона и лишались прав аристократы из ланкастерского лагеря, были отменены. Джасперу Тюдору официально был возвращен титул графа Пембрука вместе с земельными владениями, и, кроме того, король щедро вознаградил его, даровав ему другие поместья, включая обширные имения в Южном Уэльсе и в Валлийской марке, прежде принадлежавшие лорду Герберту. Наследственные владения вернули и другим аристократам – сторонникам Ланкастеров, в том числе Эксетеру, Сомерсету и Ормонду и «потомкам оных, на веки вечные». Парламент признал Уорика лордом-наместником и защитником королевства и короля, Кларенса – его помощником и ликвидировал большинство органов йоркистского правительства. Лорд Монтегю получил монаршее прощение за прежнюю свою преданность Эдуарду IV, так как заявил, что служил ему из страха.

Пока Кларенс, поддержавший возвращение на трон Генриха VI, почти ничего не выиграл; несомненно, он полагал, что обретет куда большую политическую власть, когда бразды правления получит Уорик, но пока не было никаких признаков, что это произойдет. К тому же у него почти не было надежд взойти на трон. Теперь, когда парламент отменил указы о лишении прав ланкастерских пэров, ему еще угрожала перспектива утратить несколько своих имений, и, хотя Уорик пообещал ему возместить эти потери, Кларенс был настроен достаточно реалистично, чтобы усомниться в надежности его слова.

3 декабря, на великой ассамблее в Туре, Людовик XI официально расторг договор о дружбе с Бургундией, аннулировав его на том основании, что Карл-де заключил альянс с Эдуардом IV. Этот враждебный шаг возвещал начало войны между Людовиком и его могущественным вассалом, каковая и составляла издавна цель Людовика. Теперь он вознамерился сокрушить Бургундию с помощью Англии и, не теряя времени, отдал своим войскам приказ вторгнуться на территорию Бургундии. Только потом он отправил посланника в Англию обсудить, какую поддержку она ему окажет, тем самым поставив Уорика перед fait accompli.

Прежде чем французские посланники взошли на корабль, который должен был привезти их в Англию, они получили аудиенцию у принца Уэльского, приложившего свою печать к двустороннему договору, по условиям которого он обязывался воевать с Бургундией, пока не будет завоеван последний уголок герцогских владений, и убедить своего отца-короля ратифицировать это соглашение.

Приплыв в Англию, посланники принялись уговаривать Уорика выполнить его часть соглашения с Людовиком, предлагая ему бургундские графства Голландию и Зеландию в качестве приманки; Людовик знал, что Уорик столь страстно жаждет титула принца и сопутствующих ему земельных владений, что не устоит перед таким соблазном, не слушая ничьих возражений. Впрочем, ни посланники, ни граф не сумели убедить английских вельмож и купцов, что альянс с Францией будет более выгоден для Англии, чем тот, что Эдуард IV уже заключил с Бургундией. Корабли не отплывали из лондонского порта и не приходили туда, английские товары нельзя было экспортировать за границу. Лондонские купцы в такое время совершенно не жаждали союза с Францией. Выступали против него и простые люди, ведь договор с Бургундией принес Англии новое процветание и открыл прибыльный рынок для ее товаров. Простой народ не видел оснований рисковать этими преимуществами. В таком случае Уорику, чтобы поступить честно и выполнить свою часть соглашения с Людовиком, пришлось бы пойти наперекор интересам английского народа.

До сих пор Карл Смелый проявлял сочувствие к вернувшему себе власть Генриху VI, однако весть о том, что Людовик расторг их договор, заставила его задуматься о своем положении и прийти к выводу, что, может быть, выгоднее было бы поддержать йоркистов, которые неизменно относились к нему дружелюбно.

Папа все еще не дал принцу Эдварду и Анне Невилл разрешения на брак; терпение Людовика давно-давно было исчерпано, и в отчаянии он послал главного викария Байё попросить подобное разрешение у православного патриарха Иерусалимского. Оно пришло в начале декабря, и тогда король прибыл в Амбуаз, где должно было состояться венчание. 13 декабря принц сочетался браком с Анной Невилл, а пышный, торжественный обряд совершил над ними главный викарий Байё в придворной часовне, в присутствии множества представителей королевских домов Франции и Анжу, а также герцога Кларенса.

Есть все основания полагать, что королева Маргарита запретила сыну осуществлять брачные отношения. Если Уорик будет свергнут – а его положение в Англии было отнюдь не прочным, – Анна Невилл окажется неподходящей супругой для наследника дома Ланкастеров, а если их союз не будет скреплен физической близостью, то нетрудно будет добиться расторжения этого брака и принц сможет найти более удачную партию. В 1472 году автор «Кройлендской хроники», описывая Анну, использовал слова «maiden» («девица») и «damsel» («барышня», «девица»), обыкновенно употреблявшиеся по отношению к незамужней девственнице.

Донесения, полученные королем Людовиком от его посланников из Лондона, убедили его и королеву Маргариту, что сейчас можно вернуться в Англию, не подвергаясь опасности. На следующий день после венчания королева, принц и принцесса Уэльские и графиня Уорик выехали из Амбуаза, на первом этапе своего пути домой, в сопровождении почетного эскорта в лице графов д’Э, Вандома, Дюнуа и Шатильона. Вскоре после этого они торжественно вступили в Париж и были встречены у городских ворот высшими должностными лицами университета, парламента и судебно-полицейского управления Шатле, а также отцами города, причем все они были облачены в свои лучшие мантии. Эти сановники препроводили королеву и ее спутников в город, украшенный шпалерами и вывешенными из окон и с балконов разноцветными полотнищами и запруженный радостной, ликующей толпой. В то же время в Англии король Генрих дал указания казначейству выделить Уорику две тысячи фунтов, на которые тот смог бы отправиться во Францию с флотом и войском «и привезти домой дражайшую возлюбленную супругу нашу, королеву, и сына нашего, принца».

Маргарита провела Рождество в Париже и готовилась отправиться в Англию, как вдруг узнала о том, что 5 января 1471 года Карл Бургундский и Эдуард IV встретились близ Сент-Омера. Это несколько обеспокоило ее, однако донесения, отправленные королю Людовику его посланниками из Лондона, уверили ее, что политическая ситуация там стабильна и что она и ее сын могут вернуться, не подвергаясь опасности. Поэтому королева переехала из Парижа в Руан, где стала дожидаться появления Уорика, которому предстояло сопроводить ее в Англию.

Уорик так и не прибыл. Бóльшую часть своего ежегодного дохода, который наверняка не превышал 15 тысяч фунтов, он потратил на финансирование своей большой свиты, своих прошлогодних военных операций и содержание своих поместий. Испытывая недостаток в средствах, он израсходовал деньги, выделенные ему на путешествие, на другие, более неотложные нужды и теперь не мог позволить себе отправиться во Францию за королевой. Не подозревая об этом, Маргарита отказывалась уезжать, не допуская даже мысли о том, чтобы покинуть Францию, пока Уорик не прибудет в один из французских портов. Пока она ожидала его в Руане, граф ожидал ее в Дувре, уверенный, что она отплывет и без него. Впрочем, вскоре срочные дела государственной важности заставили его вернуться в Лондон.

Наконец Маргарита была вынуждена признать, что Уорик не прибудет, и приехала в Дьепп, намереваясь без промедления сесть на корабль и отплыть в Англию. Хотя капитаны ее флотилии предупреждали ее, что погода не благоприятствует плаванию, она не желала слушать. Трижды ее корабли выходили в море, и трижды их выбрасывало на побережье Нормандии ураганными ветрами и штормовыми волнами. Некоторые суда оказались сильно повреждены и нуждались в ремонте, и наиболее суеверные из приближенных королевы стали перешептываться, что бурю вызвали колдуны, нанятые йоркистами; другие же видели в разгуле стихий проявление гнева Господня. Ненастная погода продлилась довольно долго, и королеве не оставалось ничего иного, кроме как ждать, негодуя и злясь на бесконечное промедление.

А дома, в Англии, Уорик отчаянно пытался упрочить свои позиции. У него вызывала сомнения верность королевских подданных в графствах Глостер и Херефорд, и потому он предоставил Пембруку, и без того уже отвечающему за поддержание мира в Южном Уэльсе и Валлийской марке, широкие военные и административные полномочия в долине Северна. Одновременно Кларенс, внешне сохраняя верность Уорику, но, возможно, преследуя собственные цели, подослал своих агентов в дома нескольких аристократов, которых подозревал в тайных симпатиях к Эдуарду IV; он стал шпионить в том числе за Нортумберлендом, Шрусбери и Стэнли. Без ведома упомянутых лордов агенты Кларенса должны были следить за всеми разговорами, ведущимися в их домах, и в принципе за всем, что там происходит, с целью заметить, не нарушают ли они верность правительству. Герцог направил в каждый дом по двое шпионов, чтобы один находился на посту, пока другой будет докладывать ему об увиденном.

В начале февраля парламент рассмотрел требование Уорика, настаивавшего, чтобы Англия присоединилась к наступательному альянсу с Францией против Бургундии во исполнение обещания, данного им Людовику XI. Палата лордов и палата общин обсудили этот вопрос, но готовы были согласиться только на перемирие сроком на десять лет, а не на заключение официального союза. К тому же, зная настроение простого народа, они не хотели санкционировать объявление войны Бургундии.

Впрочем, Уорик сообщил посланникам Людовика, что Англия поможет их сюзерену и что он уже начал рекрутировать войско и пошлет его во Францию, как только это станет возможным. 12 февраля, следуя его указаниям, гарнизон Кале приготовился напасть на бургундские владения в Северной Франции, а на следующий день Уорик сам написал Людовику:

Молю Всемогущего Господа даровать Вам победу. Что до начала военных действий в Кале, то я дал указания приступить к ним и получил сегодня весть о том, что гарнизон Кале уже выдвинулся из Ардра и убил двоих солдат из гарнизона Гравлина. Как только то будет в моих силах, я без промедления прибуду служить Вам и с Божьей помощью сражаться против проклятого герцога Бургундского. Ваш покорный слуга, Р. Уорик.

Лондонские купцы пришли в ярость оттого, что Уорик втянул Англию в войну с Бургундией без согласия парламента, зная, что это может нанести большой ущерб экономическому благосостоянию города, и отказались впредь ссужать деньги «возвращенному» правительству. Что же касается Карла Смелого, то действия гарнизона Кале подтолкнули его к союзу с Эдуардом IV, ведь он осознал, что теперь само существование его герцогства зависит от того, сможет ли дом Йорков вернуть себе трон. Низложение Генриха VI лишило бы Людовика XI его главного союзника и спасло бы Бургундию от угрозы войны. Помня об этом, Карл согласился помочь Эдуарду IV возвратить власть и одолжил ему 50 тысяч крон. Поддержка Бургундии превратила йоркистское вторжение в реальную возможность.

Когда Карл принял решение поддержать йоркистов, самозваные герцоги Эксетер и Сомерсет, изгнанники, до сих пор пребывавшие при его дворе, поскольку не доверяли Уорику, взмолились не предпринимать ничего, что нанесло бы ущерб правлению Генриха VI. Карл предложил им вернуться в Англию и взяться за оружие, борясь против Уорика на стороне Ланкастеров, так как от этого, с его точки зрения, только выигрывал король Эдуард. Эксетер и Сомерсет вернулись в Англию и обнаружили, что общественное мнение единодушно настроено против французского альянса. Стремясь во что бы то ни стало заключить союз с Францией, Уорик, в сущности, оттолкнул от себя большую часть ланкастерского истеблишмента, и Сомерсет и Эксетер без труда заручались поддержкой возобновления альянса с Бургундией.

Они надеялись, что таким образом оставят Эдуарда IV в политической изоляции, однако с помощью своей сестры, герцогини Бургундской, Эдуард уже деятельно осуществлял свои планы и к концу февраля, по словам Уоркворта, набрал войско из тысячи – полутора тысяч англичан и трехсот фламандских наемников, вооруженных примитивными пулеметами. Впрочем, один лондонский хронист утверждал, что у Эдуарда было пятьсот англичан и пятьсот фламандцев. Кроме того, благодаря любезности Ганзейского союза он обзавелся флотом, который только дожидался его приказа к отплытию в порту Флиссингена. Теперь Эдуарду, как и королеве Маргарите в Дьеппе, оставалось ждать перемены погоды.

25. «Полная победа»

В Англии уже некоторое время ожидали вторжения Эдуарда и на всякий случай разрабатывали планы обороны еще в январе, послав в Уэльс и пограничные марки призывные комиссии. Монтегю набирал войско в Понтефракте на севере, Оксфорд охранял берега Восточной Англии, Пембрук готовился защищать Уэльс, Кларенс пребывал в Бристоле, обороняя юго-западные графства, а Бастард лорда Фоконберга был назначен командующим королевским флотом, стоящим в боевой готовности в проливе Ла-Манш.

Однако, несмотря на все эти оборонительные меры, авторитет Уорика с каждым днем падал, особенно в Лондоне, где его приближенных теперь считали чуть ли не хулиганами, людьми, «готовыми с радостью ограбить ближнего, ничуть не лучше обычного разбойника». Он сумел оттолкнуть от себя не только средние и низшие классы общества, но и лордов, которые все более негодовали на его самовозвеличение. Ему уже не верили ни Ланкастеры, ни Йорки, а его легендарная популярность стремительно уменьшалась. Свое превосходство на севере Невиллы утратили с тех пор, как графство Нортумберлендское было возвращено Перси, а Монтегю исключили из этой сферы влияния. Именно Перси властвовал сейчас на севере, особенно в Йоркшире, и Уорик совершенно точно знал, что Перси его не поддержит. Не предвещало ничего хорошего для будущего преуспеяния Уорика, да и Англии в целом, и неизбежное возвращение королевы, ибо маловероятно было, чтобы мир и согласие между Маргаритой и Уориком продлились долго.

2 марта во Флиссингене король Эдуард взошел на борт своего флагманского корабля «Антоний» «с намерением вновь ступить на землю своего королевства и вернуть себе его», но, прежде чем его флот из тридцати шести судов смог выйти в море, поднялся встречный ветер. Он не хотел сходить на берег и был вынужден прождать в гавани девять дней, до 11 марта, пока не утих шторм, не подул попутный ветер и его корабли не смогли двинуться прямо к побережью Норфолка. Вечером 12 марта они подошли к Кромеру, однако, поскольку там их поджидали люди Оксфорда, они не смогли высадиться. Вместо этого Эдуард принял решение плыть на север, к устью Хамбера, и там его флот ночью стал на якорь. Кларенс, предвидя, что его брат высадится на севере, уже послал в Йоркшир шпионов, чтобы следить за перемещениями Эдуарда.

Во время плавания его корабли попали в яростный шторм и были рассеяны бурей. 14-го числа, хотя остальные суда еще не показались, Эдуард сошел на берег в йоркширском Рейвенспёре, том же самом месте, в котором семьдесят два года тому назад высадился Генри Болингброк, вдали от юга, где сосредоточивалось большинство его сторонников. Набирая в войско людей на берегу, король и его спутники заметили, как вдалеке на холме сверкнула на солнце сталь, и, полагая, что это приближается враг, схватились за оружие. «Вражеское» войско оказалось отрядом под предводительством Глостера, корабль которого пристал к берегу в пяти милях от основной части флотилии. Позднее в Рейвенспёре к королю присоединились Риверс и его люди, высадившиеся в четырнадцати милях от них в Полле.

Чтобы замести следы и показать своим солдатам, что не намерен отступать, Эдуард повелел сжечь свой корабль. Однако его присутствие в окрестных землях скрыть не удалось, и вскоре «весь край Холдернесс», то есть шесть-семь тысяч человек, поднялся против него с оружием в руках, возглавляемый местным викарием, капитаном по имени Джон Вестердейл и неким Мартином Морским. Впрочем, никто из этих людей не обладал задатками истинного лидера, и потому их движение было лишено сплоченности и умелого руководства. Король без труда убедил его предводителей, что прибыл только востребовать герцогство Йоркское, после чего они позволили ему продолжить путь.

Эдуард двинулся в Халл (Гуль), но городские ворота перед ним не распахнулись. Впрочем, жители Беверли встретили его куда более тепло и дружественно. После короткого пребывания там, король построил свое войско в походный порядок, высоко поднял знамена и пошел на Йорк. Там ему не оказали ни сопротивления, ни, впрочем, и особой поддержки, ибо лишь немногие верили, что у него есть хотя бы шанс одержать победу. Согласно «Истории прибытия короля Эдуарда IV», официальному повествованию о его подвигах, он сам осознавал, что некоторые вельможи «питают к нему великое подозрение и ненависть», и отдавал себе отчет в том, что, тщась вернуть себе королевство, ведет опасную игру.

19 марта Оксфорд, находившийся в ту пору в Бери-Сент-Эдмундс, получил «достоверные известия» о вторжении Эдуарда и тотчас же разослал местным жителям призыв вооружиться и явиться к нему. Уорик реагировал на весть о высадке Эдуарда призывом ко всем верным подданным короля Генриха взяться за оружие, однако некоторые аристократы из стана Ланкастеров, в первую очередь Шрусбери, Стэнли, Сомерсет, Эксетер и Пембрук, ослушались, предпочитая дожидаться появления королевы Маргариты. Тем не менее Уорик сумел набрать внушительное войско: «История прибытия короля Эдуарда IV» утверждает, что «там, где он не мог вербовать людей, воздействуя силой убеждения, он заставлял их присоединяться к своим рядам под страхом смерти». Парламент наделил принца Уэльского полномочиями призывать людей на защиту отечества, и от его имени рассылались повестки, угрожавшие тем, кто не подчинится, карами, полагающимися за государственную измену.

О том, что Уорик теперь пребывал в отчаянии, красноречиво свидетельствует постскриптум, добавленный его собственной рукой к письму, которое он послал сэру Генри Вернону, – единственному письму, дошедшему до нас из того множества, что он отправил своим друзьям и сторонникам: «Генри, умоляю, не предай меня, и я никогда не предам тебя». Вернон, подобно многим другим, не откликнулся на этот призыв: он получил несколько таких посланий от Уорика и Кларенса и не ответил ни на одно из них.

Уорик двинулся на север, оставив архиепископа Невилла отвечать за благополучие короля Генриха и столицы. Кларенс, не теряя времени, уже рекрутировал людей в Бристоле и Уэллсе и вскоре набрал четырехтысячное войско. У Монтегю пока не было достаточно солдат, чтобы атаковать армию Эдуарда на севере.

Когда король прибыл под стены Йорка, члены городского совета поначалу не открыли ему ворота. Однако он вновь стал настаивать, чтобы его впустили, говоря, что он всего-навсего герцог и явился востребовать герцогство Йоркское, свое законное наследство. Отцы города не стали с этим спорить и пришли к выводу, что впустить в город герцога не означает совершить акт государственной измены. По словам Уоркворта, они тем более уверились в добрых намерениях Эдуарда, когда тот «перед собравшейся толпой» воскликнул: «Да здравствует король Гарри! Да здравствует король Гарри!» – и украсил свою шляпу страусовым пером, эмблемой принца Уэльского. 18 марта ему позволили въехать в город с несколькими спутниками, оставив войско стоять лагерем за городскими стенами. Оказавшись в Йорке, он принес перед горожанами торжественную клятву, что не намерен возвращать себе трон.

Эдуард теперь стал ждать, не явится ли ему на помощь Нортумберленд, но граф «сидел не шелохнувшись» в своих северных имениях с большим войском приближенных, которые не хотели сражаться за короля, но по приказу своего господина готовы были пропустить его, не чиня ему препятствий. Эдуард узнал также, что Монтегю поджидает его в Понтефракте, но о перемещениях войск южнее ему было неизвестно.

Пока Эдуард находился в Йорке, Уорик со своей армией двинулся на Ковентри, чтобы воссоединиться там с Оксфордом и Кларенсом. Оксфорд уже вел четыре тысячи человек из Восточной Англии по дороге Фосс-Уэй в сторону Ньюарка, а Кларенс шел с войском на север с юго-запада. Совокупная мощь врагов Эдуарда внушала немалый страх и представляла собой вызов его военному таланту, однако ему было вполне по силам справиться с таким противником. 19 марта он вышел из Йорка и двинулся в Тэдкастер. На следующий день он внезапно повернул на юг, стремясь обойти Понтефракт, и стал набирать в войско людей в своих бывших имениях Сэндел и Уэйкфилд. Как ни странно, после того как Эдуард ускользнул от него, Монтегю не сделал ничего, чтобы преградить ему путь.

Из Уэйкфилда Эдуард двинулся через Донкастер в Ноттингем, где оставил все свои притворные уверения, будто явился лишь востребовать герцогство Йоркское, и стал издавать прокламации, используя свой королевский титул. Горожане, видя его верхом на коне, улыбающегося, уверенного и ослепительно прекрасного, стали стекаться под его знамена. Он уже приближался к землям своих сторонников-йоркистов, и многие рыцари и вельможи приходили к нему со своими приближенными, в том числе сэр Уильям Парр и сэр Джеймс Хэрингтон с шестьюстами воинами, сэр Уильям Стэнли, брат лорда Стэнли, и сэр Уильям Норрис. Именно в это время Эдуард обнаружил, сколь многочисленные силы ему противостоят, и из Ноттингема послал своих разведчиков в близлежащие деревни разузнать побольше о перемещениях врагов. Так он выведал, что Оксфорд занял Ньюарк, и решил атаковать этот город, выслав передовых, дабы те потребовали у Оксфорда сдаться. Оксфорда очень встревожило их внезапное появление, и, полагая, что его войска сильно уступают наемникам Эдуарда, он немедленно оставил город, причем многие из его людей в этот момент дезертировали. Ликующий Эдуард во главе войска, насчитывающего теперь более двух тысяч человек и постоянно увеличивающегося, далее пошел на Лестер, где к нему примкнул Гастингс с отрядом из почти трех тысяч человек, а потом двинулся на Ковентри.

Узнав об отступлении Оксфорда, Уорик со своей шести-семитысячной армией заперся в стенах Ковентри и стал ожидать появления Оксфорда и Кларенса с подкреплениями. В письме, отправленном 25-го числа, он заметил, что войско Эдуарда все еще невелико, поскольку люди не спешат поддержать его и собираться под его знамена, и был уверен, что разобьет его. Однако Уорика ожидало потрясение.

Все это время королева Маргарита откладывала свое отплытие из Франции, так как получала тревожные вести о том, что Эдуард IV намеревается вторгнуться в Англию. Когда французские посланники вернулись из Англии, король Людовик сказал ей, что она может располагать его кораблями, однако она была слишком испугана и отклонила его предложение. Вскоре после этого сэр Джон Лэнгстрозер прибыл на собственном корабле во Францию, чтобы доставить ее домой, и 24 марта, исполненная самых мрачных предчувствий, королева отплыла из Арфлёра в сопровождении принца и принцессы Уэльских, Фортескью, Уэнлока, Мортона и трех тысяч французских рыцарей и оруженосцев. Графиня Уорик плыла на другом корабле, и он пристал к берегу в Портсмуте прежде королевского флота. Зная, что королева направляется на юго-западное побережье, графиня на борту другого судна поплыла в Уэймут. Однако, когда ее корабль вышел в море, поднялся неистовый шторм и отбросил его назад в Саутгемптон. Поскольку буйство бури все не утихало, графиня решила двинуться навстречу королеве по суше.

29-го числа король подступил к Ковентри, считавшемуся одним из наиболее надежно укрепленных городов в Англии. Он остановился под его стенами и открыто обратился к Уорику, призывая его либо покинуть убежище с миром и получить прощение, либо выйти на поле брани и сражаться. Уорик, глядя со стен на внушительное войско Эдуарда, осознал, что, если он примет вызов короля и осмелится выйти и решить их спор силой оружия, его вполне может ожидать поражение. Более того, многие его солдаты не желали выступать против короля на поле брани, поскольку тот никогда еще не проиграл ни одной битвы.

Три дня подряд Эдуард посылал к Уорику герольдов с формальными вызовами на бой, но не получил ответа. Смирившись с тем, что граф не выйдет из-за стен, он снял осаду и двинулся на город Уорик, где захватил и оккупировал замок графа. Там он еще раз официально объявил себя королем. Находясь в замке, он получил весть о том, что Оксфорд, Эксетер и Монтегю идут на помощь Уорику, намереваясь соединиться с ним в Ковентри. Эдуард быстро отправил отряд перехватить Оксфорда в Лестере, где его люди и разбили войско графа 3 апреля. Однако Кларенс не явился к Уорику и вместо этого объявил о своем намерении вновь присягнуть на верность брату.

Надеясь одержать решающую победу, король вернулся назад, к Ковентри, выстроил свое войско в боевой порядок под его стенами и в очередной раз послал вызов Уорику, который граф в очередной раз не принял. После этого Эдуард оставил попытки выманить Уорика из-за стен Ковентри, «полагая, что ему не следует ни нападать на град сей, ни терять время, осаждая оный, а также желая избежать больших жертв, неизбежных в таковых случаях, он подумал, что скорее достигнет своей цели, двинувшись на Лондон», согласно «Истории прибытия». Приняв такое решение, он отступил на три мили и разбил лагерь на дороге, ведущей в Бэнбери, где стал ожидать появления Кларенса и его людей.

На том, чтобы Кларенс примирился с Эдуардом IV, настаивали и герцог Бургундский, и герцогиня Йоркская, и юный герцог Глостер также сыграл важную роль в улаживании их размолвки. В ночь на 2 апреля он тайно навестил Кларенса, который стоял лагерем возле Бэнбери, и убедил его вновь присягнуть на верность Эдуарду. Впрочем, Кларенс не особо нуждался в уговорах. Терпению его пришел конец, когда 23 марта Уорик заставил его отказаться от нескольких его имений в пользу королевы Маргариты и принца Эдварда, «хотя между королевой, принцем, им самим и Уориком было заключено соглашение, что он сохранит за собой все свои владения, пока ему должным образом не возместят потери». Безусловно, он немногого мог ожидать от своего тестя. Кроме того, он осознавал, что положение Уорика становится все более шатким и непрочным и что разумно было бы отмежеваться от него; если он промедлит и дольше, не решаясь примириться с Эдуардом, то, пожалуй, станет слишком поздно.

3 апреля Кларенс привел свое двенадцатитысячное войско в королевский лагерь в Бэнбери и преклонил колени, отдаваясь на милость короля. Эдуард простил его и пообещал вернуть ему все его имения, «после чего они заговорили, выказывая друг другу истинную любовь и братское расположение». По предложению Кларенса, царственные братья затем поскакали в Уорик, откуда послали последний вызов Уорику, до сих пор пребывающему в Ковентри. Уорик, потрясенный отступничеством Кларенса и численностью выступившего против него войска, не нашел в себе силы принять его. Он все еще ожидал подхода свежих подкреплений и решил избегать прямого столкновения с Эдуардом, пока они не прибудут.

Пока королевское войско находилось в Уорике, сторонники королевы Маргариты готовились к ее возвращению. Сомерсет, его брат Джон Бофорт, маркиз Дорсет, и Томас Кортни, граф Девон, услышав в Лондоне, что королева направляется в юго-западные графства, выехали из столицы и поскакали на запад, стараясь по пути рекрутировать как можно больше людей, чтобы встретить Маргариту с немалым войском, когда она сойдет на берег.

И Эдуард, и Уорик теперь отдавали себе отчет в том, что тот из них, кто захватит Лондон, будет иметь немало шансов одержать решающую победу, и потому каждый пытался теперь опередить другого и первым достичь столицы. В начале апреля король прибыл в Нортгемптон, где его встретил радушный прием. Потом он отправился в Лондон кратчайшим маршрутом, всегда помещая в арьергарде отряд опытных копейщиков и лучников, чтобы, если потребуется, отразить атаку Уорика с тыла.

Из Нортгемптона Эдуард вышел 5-го. В тот день Уорик все еще пребывал в Ковентри, однако он вскоре понял, что король «пойдет на многое, чтобы его приняли в Лондоне, и, не будучи уверен, хорошо ли встретят там его самого, граф выдвинулся из Ковентри во главе большого войска и прошел через Нортгемптон» спустя два дня после того, как Нортгемптон покинул со своей армией Эдуард. «Граф полагал, что может победить короля одним из двух способов: либо город [Лондон] не откроет перед королем ворота, либо, если горожане впустят его, король будет праздновать там Пасху, так что граф внезапно нагрянет, возьмет его в плен и уничтожит, захватив врасплох».

В Вербное воскресенье, 6 апреля 1471 года, Эдуард прибыл в Дейвентри и посетил там службу в приходской церкви. Этот храм украшала статуя святой Анны, которую король особенно почитал. Впрочем, статуя была обшита досками, потому что в ту пору все священные образы в английских церквях полагалось скрывать от глаз на время с Пепельной среды до Пасхи; однако, когда король преклонил колени у распятия, доски, окружающие статую святой Анны, обрушились на пол. В этом увидели чудесный знак и свидетельство особого покровительства, которого святая удостоила короля.

Когда Эдуард приблизился к Лондону во главе непрерывно растущего войска, лорд Говард покинул убежище в Колчестере и вместе со своей свитой поспешил присоединиться к нему. Уорик, которому непрерывно сообщали о перемещениях Эдуарда разведчики, послал письма городским властям, повелевая им оказать Эдуарду сопротивление и ни в коем случае не открывать ему ворота. Он также написал своему брату, архиепископу Невиллу, «требуя от него сделать все, что в его силах, чтобы настроить Лондон против Эдуарда и не впускать его в город два-три дня, обещая непременно обрушиться с большим войском на него с тыла и намереваясь совершенно уничтожить Эдуарда и его людей». Архиепископ призвал в собор Святого Павла лордов, известных своей преданностью Генриху VI и Уорику, «веля им привести с собою как можно больше вооруженных солдат и слуг», и там собрались шесть-семь тысяч человек. Затем он посадил Генриха VI на коня и упросил проскакать от собора Святого Павла по улице Чипсайд, затем двинуться в Уолбрук, а оттуда назад к собору Святого Павла и, наконец, в его апартаменты в епископском дворце по соседству, «полагая, что, когда он покажет лондонцам Генриха, они все как один с воодушевлением поднимутся на его защиту и пополнят ряды его сторонников». Однако Генрих VI и его эскорт являли собой зрелище, едва ли способное вселить в кого-либо уверенность: приближенные короля были малочисленны и вооружены до зубов, а сам монарх облачен в видавший виды синий плащ, «словно ему больше не во что было одеться», на коне сидел, ссутулившись, а своих подданных созерцал печальными, усталыми глазами. По слухам, поездка короля и его кортежа по Лондону «более напоминала представление, чем показала лондонцам принца, способного привлечь к себе сердца, и потому он утратил через то многих приверженцев и не приобрел ни единого, или разве всего горстку».

Согласно «Истории прибытия», 9 апреля из Данстейбла король Эдуард отправил «весьма утешительные послания своей королеве, своим верным лордам и своим слугам и сторонникам в Лондоне». «Поэтому, – продолжает „История прибытия“, – они стали в строжайшей тайне обдумывать, как лучше принять и приветствовать его там». 10-го числа Эдуард приблизился к Сент-Олбансу.

Как гласит «История прибытия», в этот день, «члены городского управления собрались на совет и расставили стражу у всех лондонских ворот и по всем округам». И тут, видя, что власть Генриха VI и его сторонников «столь слаба», они «не нашли в себе мужества» поддержать их. «Совсем даже напротив, поняв, что войскам Генриха не выстоять против короля, который наступал на столицу и заночевал в Сент-Олбансе, лорд-мэр и олдермены решили сохранить верность королю, передать ему город и открыть ворота при его приближении, а еще послали к нему гонцов, говоря, что готовы исполнить любую его волю». Поскольку многие из ланкастерских лордов к этому времени покинули столицу, чтобы встретить королеву Маргариту на юго-западе Англии, в Лондоне не осталось противников Йорков, настолько могущественных, чтобы защитить столицу от Эдуарда или воспротивиться решению лорд-мэра открыть ему ворота.

Архиепископ Невилл, в страхе за собственную шкуру, также отправил королю послание, «желая вернуть себе его расположение и обещая, в свою очередь, неустанно заботиться о его благополучии и безопасности». Эдуард, «руководствуясь собственными причинами, согласился оказать ему благосклонность, и архиепископ, уверившись в этом, возрадовался и честно сдержал свое обещание», поклявшись передать в руки Эдуарда Генриха VI. «В ту же ночь Тауэр захватили сторонники Эдуарда, и тем самым путь в город был для него открыт».

11-го числа Уорик узнал, что Людовик XI подписал перемирие с Бургундией сроком на три месяца, поскольку к этому времени понял, что Уорик не выполнит свою часть соглашения, и осознал, что не сможет вести войну с Бургундией без поддержки Англии. Перемирие было частью выжидательной стратегии, избранной Людовиком, чтобы помочь ему продержаться до тех пор, пока не станет известен исход борьбы Уорика и Эдуарда VI. Уорик же отдавал себе отчет в том, что не может более ожидать помощи от Людовика, что остался в одиночестве и что его вооруженное столкновение с Эдуардом неизбежно.

Ближе к полудню того же дня лорд-мэр и олдермены Лондона распустили городское ополчение, объявив, что оно может сходить домой пообедать. В полдень король Эдуард со своими братьями вступил в город, который радостно распахнул перед ним ворота, видя в нем законного монарха. Лорд-мэр и высокопоставленные граждане тепло приветствовали его, а толпы, выстроившиеся по обеим сторонам улиц, ликующими криками выражали свое одобрение. Коммин называет три причины такого восторга: рождение у короля наследника мужского пола, надежды состоятельных граждан на то, что он вернет им взятые в долг деньги, и восхищение «светских дам и жен богатых горожан, с которыми он имел тайные любовные связи» и которые «вынудили своих мужей объявить себя его сторонниками».

Король тотчас же отправился в собор Святого Павла, дабы выслушать благодарственный молебен, который совершил архиепископ Кентерберийский по случаю его возвращения на трон и низложения короля Генриха. Затем он вступил в епископский дворец, где архиепископ Невилл ввел его в покои Генриха VI. Генрих обнял его со словами: «Приветствую вас, кузен Йорк. Знаю, что в ваших руках жизни моей ничто не угрожает». Эдуард взял его под стражу и повелел немедленно перевести его в Тауэр, приказав также, чтобы группу содержащихся там йоркистских пленников тотчас же освободили. Он уже послал уполномоченных в Вестминстерское аббатство, чтобы проводить королеву и ее детей из убежища в Вестминстерский дворец. Затем король сам отправился в Вестминстерское аббатство, где архиепископ Буршье возложил на голову его корону, дабы показать народу, что он официально вернул себе власть, после чего Эдуард преклонил колени и возблагодарил Господа, святого Петра и святого Эдуарда Исповедника.

Приказав своей семитысячной армии занять места на оборонительных укреплениях города и защищать его от Уорика, который, как он знал, преследовал его по пятам, Эдуард в составе торжественной процессии направился в Вестминстерский дворец, где его ожидала королева Елизавета с детьми. При виде своих маленьких дочерей и супруги, держащей на руках его первенца, которому исполнилось пять месяцев, король растрогался до слез. Он «самым нежным образом» поцеловал детей и взял на руки принца с выражениями «величайшей радости», «возвеселившись духом и преисполнившись блаженства», и назвал младенца «драгоценным даром Божьим и самым желанным для нас сокровищем». Обняв и утешив свою супругу, он сопроводил свою семью в замок Бейнардс, резиденцию «своей достойной матушки», где они отслужили мессу и остались ночевать.

Наутро, 12-го числа, Эдуард, посовещавшись с братьями и самыми влиятельными вельможами, отправился на богослужение в личной часовне своей матери, поскольку была Страстная пятница. Когда оно завершилось, король перевез королеву, детей, герцогиню Йоркскую и архиепископа Кентерберийского в лондонский Тауэр ради их безопасности. Он задержался в Лондоне, насколько осмелился, чтобы дать своим командирам время рекрутировать побольше солдат и сформировать войско, и теперь пришла пора дать бой Уорику. Как утверждает «История прибытия», король «прилагал все усилия, чтобы встретить его как можно дальше от города, не дав приблизиться к городским стенам». После полудня, 13-го числа, взяв с собой короля Генриха, он отвел свое войско на десять миль севернее, в Барнет, где его авангард столкнулся с авангардом Уорика и после стычки оттеснил врага от города на полмили. Прибыв в Барнет и узнав, что произошло, Эдуард запретил своим солдатам оставаться там, но «увел всех их с собой на поле брани и двинулся на противника за пределами города».

В тот же день, ранее, Уорик прошел со своим войском через Сент-Олбанс в Барнет, как и король, явившись туда, когда уже стемнело. Обе армии потратили немало времени в поисках выгодной позиции, и Уорик в конце концов выстроил своих людей на холмистой гряде длиной четыреста футов, скрытой «живой изгородью» и протянувшейся на юг от луга Хэдли-Грин до Барнета. Эдуард «не мог разглядеть, где располагается вражеский стан, и со всем своим войском стал лагерем прямо перед ним, куда ближе, чем предполагал». По счастливому стечению обстоятельств правый фланг короля выдвигался за левый фланг Уорика, а правый фланг Уорика выдвигался за левый фланг короля. Это означало, что артиллерия Уорика, которую он разместил справа, на самом краю, стреляла в пустоту. Как гласит «История прибытия», солдаты графа «непрерывно, всю ночь, палили из орудий, думая, будто причиняют великий ущерб королю и его войску. Вышло, однако, так, что они неизменно промахивались и не попадали в цель, не нанося королю никакого вреда, поскольку королевское войско располагалось к ним гораздо ближе, чем они думали». Эдуард не позволил своим людям в ответ стрелять из пушек по людям Уорика, чтобы он не обнаружил их позицию и не направил на них жерла своих орудий уже наверняка.

Все источники сходятся на том, что армия Уорика была больше королевской, а по словам Уоркворта, Эдуард знал, что его войско уступало по численности вражескому. Уоркворт оценивал армию Уорика в 20 тысяч человек, а «История прибытия» утверждала, что в нем насчитывалось 30 тысяч. Большинство источников соглашаются, что у короля было девять-десять тысяч человек. Сам король командовал центром йоркистов, Глостер – правым флангом, а Гастингс – левым. Монтегю, который воссоединился с Уориком по пути на юг, возглавлял ланкастерский центр, оседлавший дорогу от Сент-Олбанса до Барнета, Эксетер командовал левым флангом, выстроенным на рыхлой, болотистой земле и состоявшим частично из кавалерии, в то время как Оксфорд командовал правым флангом, размещенным к западу от дороги за живой изгородью. Уорик взял под свое начало резерв, хорошо вооруженный недавно изобретенными примитивными пулеметами и построенный на лугу Хэдли-Грин, к северу от Барнета, там, где теперь эту битву увековечивает памятник, воздвигнутый в 1740 году. Оба войска формировались главным образом из пехотных частей, оба располагали артиллерией и снарядами, хотя у Уорика их было больше. Генрих VI содержался под стражей в тылу вместе с йоркистским резервом.

В тот вечер, когда войска противников готовились к битве, флот, перевозивший королеву Маргариту и ее спутников, пристал к берегу в дорсетском Уэймуте. Плавание обернулось для нее сущим бедствием, и в море «из-за встречных ветров и сильных штормов» она провела двадцать дней. Тем не менее она не теряла присутствия духа, надеясь поднять юго-западные графства на борьбу за дело Ланкастеров. Это была не тщетная надежда, ведь многие из ее сторонников владели в этих краях землями и пользовались политическим влиянием, в том числе Сомерсет, Эксетер, Девон и Кларенс, об измене которого она ничего не знала.

Чего, однако, Маргарита не осознавала – это того обстоятельства, что «возвращенное» правительство уже порядком дискредитировало себя непопулярной внешней политикой, проводимой Уориком, и что она опоздала на несколько недель и уже не сумеет исправить причиненный им вред. К тому же она не догадывалась, что Генриха VI снова свергнул Эдуард IV. «Думаю, – писал один из корреспондентов Пастонов, узнав о прибытии королевы, – что завтра или самое позднее послезавтра король Эдуард выступит отсюда с войском, обрушится на нее и вновь изгонит».

На следующее утро, выпавшее на Светлое воскресенье, между четырьмя и пятью часами, король, зная, что приближается решающий день, как гласит «История прибытия», «хотя густой туман не давал им разглядеть друг друга», опустился на колени перед своим изготовившимся к битве войском и «вверил свою судьбу в руки Всемогущего Господа». Затем он «повелел развернуть знамена, трубить сигнал к наступлению и двинулся на врага, поначалу обстреляв его; вскоре два строя сблизились и вступили в рукопашную, причем противник отражал натиск короля Эдуарда и его людей со всем возможным мужеством и смелостью. При неослабевающей поддержке своих верных сторонников, которые не оставили его, небывало преданные ему, король Эдуард доблестно, отважно и яростно вторгся в средоточие вражеского войска, самую сильную и сплоченную часть его, нанося противнику великий урон».

Король «побивал и сокрушал» всех, кто оказывался у него на пути, «так что никто не в силах был устоять перед ним или выдержать натиск его соратников, преисполненных решимости победить и верных ему до последнего вздоха». Вскоре и Эдуард, и Уорик послали в бой свои резервы, каждый стремясь усилить свой выстроенный в боевой порядок центр. Оба левых фланга дрогнули и отступили в начале битвы, но ни Эдуард, ни Уорик из-за тумана не догадывались об этом, и каждый полагал, что именно он выигрывает. Оксфорд разбил и обратил в бегство левый фланг йоркистов, преследуя его на протяжении нескольких миль, вплоть до Барнета и за его пределы, а Глостер тем временем бросился в атаку, проложив себе путь по глубокой низине, известной под названием Задница Мертвеца, и врезался в гущу смешавшего строй ланкастерского левого фланга, пока король Эдуард, возглавлявший йоркистский центр, уже разил врагов своей смертоносной боевой секирой. Когда Эксетер зашел с одного фланга, чтобы присоединиться к Уорику и вместе с ним напасть на Глостера, Монтегю зашел с другого.

Тем временем некоторые солдаты Оксфорда исчезли в процессе преследования йоркистов, нашлись и те, кто воспользовался возможностью немного пограбить в Барнете, и графу потребовалось немало усилий, чтобы снова призвать их к порядку и построить. Затем он поскакал назад, на поле брани, а на груди у него и у его людей виднелась сияющая звезда, эмблема де Виров. Во мраке и тумане солдаты Монтегю, первыми заметившие их приближение, приняли эту эмблему за королевское «солнце во славе» и выпустили по ним несколько залпов из луков, отчего под градом стрел Оксфорд и его отряд из восьмисот человек бежали с поля битвы с криками: «Измена! Измена!» Весть об «измене» распространилась по ланкастерскому центру со стремительностью греческого огня, совершенно сокрушила его боевой дух и очевидно стала поворотным пунктом битвы, переломив ее ход. Сторонники Ланкастеров запаниковали и бросились прочь с поля боя. Даже поняв, что происходит, люди Монтегю решили, что Оксфорд и его отряды переметнулись к йоркистам, кинулись за ними в погоню и стали в ярости нападать на них. Некоторые кричали, что Уорик намеревается остановить сражение и вступить в переговоры с королем, а это многие сочли предательством. В рядах Ланкастеров воцарился хаос, и король в полной мере воспользовался их смятением, чтобы ввести в бой свои резервные части и атаковать их центр. Последовала яростная схватка, смешавшая ланкастерский строй. Монтегю был убит, возможно, кем-то из людей Оксфорда.

С трудом сдерживающий натиск йоркистов в гуще боя, Уорик попытался собрать и выстроить своих людей, чтобы закрыть брешь, образовавшуюся после гибели Монтегю, но не сумел. Паника, охватившая его солдат, передалась остальным, и он не мог удержать растущий вал людей, в ужасе хлынувших с поля брани. В отчаянии он спешился и, собрав вокруг себя своих лучших рыцарей, воскликнул: «Если мы выдержим эту атаку, то выиграем!» Когда йоркистская кавалерия устремилась на них, граф принялся разить противника мечом, нанося удары направо и налево, и храбро сражался, как и рыцари его свиты и приближенные, но большинство из них зарубили конные йоркистские рыцари в доспехах, которые проносились по полю, оставляя за собой груды окровавленных тел.

Уорик, осознав в этот момент, что все потеряно, решил бежать и пешком бросился к лесу Розем-Вуд, где пасся его стреноженный конь. Король, понимая, что одержал победу, послал вестника, веля ему неспешно скакать по полю и провозглашать, что жизнь Уорика надобно пощадить, но группа йоркистских солдат, увидевших, как граф пытается бежать, либо пренебрегла приказом, либо не расслышала его, так как набросилась на Уорика, одолела его и убила, сорвав с него доспехи и бросив его нагое тело на месте убийства. Когда распространился слух о его смерти, остатки его армии охватил ужас и они обратились в бегство.

Обе стороны понесли тяжелые потери. Король, в отличие от прежних битв, на сей раз не отдал своим солдатам приказ щадить рядовых пехотинцев, и на поле брани были убиты не менее тысячи сторонников Ланкастеров. Йоркисты потеряли примерно пятьсот человек убитыми, в том числе многих из числа наиболее преданных Эдуарду аристократов: лорда Кромвеля, лорда Сэя, сына лорда Бернерса Хамфри Буршье, сэра Джона Пастона и многих других йоркистских придворных. Томас Говард был «тяжело ранен», в то время как на стороне Ланкастеров «был обобран до нитки и весь изранен» Эксетер, которого, по словам Уоркворта, бросили на поле, сочтя мертвым. Только позднее ему удалось спастись. Оксфорд с небольшим отрядом своих приближенных также сумел бежать и укрылся в Шотландии.

Джон Пастон, отец которого погиб в этой битве, сражаясь за Йорков, сам воевал на стороне Ланкастеров и, раненый, бежал с поля брани вместе с остатками графского войска. Теперь он затаился, вне себя от страха, не зная, какая судьба его ожидает, и молясь, чтобы король объявил всеобщее помилование. Эдуард проявлял подчеркнутую снисходительность к представителям мелкопоместного дворянства, которые сражались за его врагов, стремясь призвать к ответу лишь вельмож, но Джон Пастон не знал этого. Две недели он прятался, пока у него не кончились деньги. Не в силах получить никаких ссуд, он написал матери, прося прислать ему денег, чтобы оплатить «лекарскую помощь и снадобья, а также вознаградить тех, кто содержал меня и привез в Лондон, и каковые услуги, считая со Светлого воскресенья, обошлись мне в пять фунтов, и теперь у меня нет денег ни на еду, ни на питье, ни на одежду, ни на лекаря». В конце концов Джону Пастону удалось получить королевское помилование, как и его младшему брату, также сражавшемуся за Уорика.

Битва длилась два-три часа и завершилась к восьми часам, до того, как рассеялся утренний туман. Суеверные солдаты в рядах Ланкастеров решили, что Эдуард повелел какому-то монаху наколдовать туман, дабы привести их в смятение. Теперь король позволил своим людям немного отдохнуть и утолить голод, а потом приказал им захватить пушки Уорика, собрал свое войско и двинулся обратно в Лондон.

Пока бушевала битва, в Лондон то и дело прибегали «очевидцы» с криками, что король и его братья наголову разбиты Уориком и погибли. Никто не знал, правда ли это, пока в столицу стремительно не прискакал вестник Эдуарда и галопом не пронесся по улицам, торжествующе размахивая латной перчаткой Эдуарда в знак его полной победы, а затем повез эту перчатку королеве. После полудня король и сам вступил в Лондон в сопровождении Кларенса и Глостера и целой свиты вельмож. Как гласит «История прибытия», он был встречен «с радостью и ликованием». К вечеру Генрих VI был вновь заточен в Тауэр, где четыре дня спустя ему составил компанию коварный архиепископ Невилл. Впрочем, Невиллу король обещал «сохранить жизнь и обеспечить безопасность».

Тела Уорика и Монтегю были привезены в Лондон к десяти утра в Светлый понедельник и выставлены на всеобщее обозрение обнаженными, в одних набедренных повязках, в общем открытом гробу в соборе Святого Павла, где пролежали три дня, «дабы народ не был обманут лживыми, возмутительными слухами», что Уорик еще жив, каковые слухи уже начали распространять его приверженцы. После этого тела Уорика и Монтегю были доставлены в августинское аббатство Бишем в графстве Беркшир, основанное в XIV веке Уильямом де Монтегю, графом Солсбери, и предназначавшееся в качестве усыпальницы его потомкам. Здесь, рядом с четырьмя прежними графами Солсбери, и были погребены Уорик и Монтегю. Их могилы давным-давно исчезли. Аббатство Бишем было упразднено во время Реформации, а место, на котором оно располагалось, занимает сейчас современный досуговый центр.

Впрочем, несмотря на ликование в Лондоне, Эдуард IV осознавал, что борьба не завершена и что ему нужно набрать еще более крупное войско, ведь угроза, которую представляли на западе королева Маргарита и принц Эдвард Ланкастерский, существовала по-прежнему.

26. В Тьюксбери и в Тауэр

Анна, графиня Уорик, направлялась в Дорсет, надеясь встретиться с королевой Маргаритой и ее войсками. Однако по пути до нее дошли слухи о битве при Барнете, а потом и горестная весть о гибели мужа. Опасаясь, что на нее обрушится месть короля Эдуарда, графиня бросилась через Нью-Форест искать убежища в цистерцианском аббатстве в Бьюли. Там ей суждено было пробыть более года, пока Глостер, который убедил короля официально объявить ее умершей и передать ему половину ее земель, не поселил ее, по словам Джона Роуза, как пленницу в своей резиденции в Мидлеме.

В Светлый понедельник королева Маргарита и ее спутники поскакали в бенедиктинское аббатство в Серне, что в Дорсете, где им предстояло пробыть следующие десять дней. Аббат Роджер Бейминстер оказал королеве теплый прием и предоставил в ее распоряжение гостевой дом аббатства, развалины которого можно увидеть и сегодня. Вскоре к Маргарите присоединились Пембрук, Девон и братья Бофорт, Сомерсет и его младший брат, сэр Джон, который принес весть о поражении и гибели Уорика при Барнете. От потрясения она лишилась чувств. Эдвард Холл сообщает, что, когда она пришла в себя и к ней вернулся дар речи, она «принялась сетовать на бедственные времена, в которые ей довелось жить, и стала упрекать себя за все предпринятые ею мучительные усилия, обернувшиеся для нее несчастьями и горестями, и объявила, что предпочла бы скорее умереть, чем жить дальше, испытывая непрерывные страдания». Более всего заботила ее теперь безопасность принца, и она «стала горячо умолять» лордов сделать все, что в их силах, чтобы эту безопасность обеспечить. По ее мнению, ничего хорошего не могло произойти от вооруженного столкновения с королем Эдуардом, и поэтому лучше было бы ей с принцем вернуться во Францию «и пребывать там, пока Господь не ниспошлет ей свое благоволение». Тем не менее лорды убедили ее не покидать Англию и продолжать избранный ранее курс. Поражение Уорика действительно стало для Ланкастеров ударом, но лорды были уверены, что остается немало англичан, не только готовых, но даже стремящихся сражаться за дело Ланкастеров. Если она будет действовать разумно, то сможет рекрутировать этих людей в свое войско и помериться силой с королем Эдуардом, навязав ему последнее сражение.

Несколько успокоившись, она, вероятно, осознала, что смерть Уорика – на самом деле не такая уж большая трагедия. Свой союз они заключили в лучшем случае неохотно, поневоле, под давлением обстоятельств, и теперь, если ее войско восторжествует, дом Ланкастеров сможет править беспрепятственно, избавленный от необходимости оглядываться на Уорика и учитывать его интересы.

Согласно хронисту династии Тюдоров Эдварду Холлу, ланкастерские лорды сказали Маргарите, что «они и так уже располагают значительными силами и уверены, что, воодушевленные присутствием ее величества и принца, вскоре смогут призвать все северные и западные графства под знамена с алой розой». Королева и принц разослали призывы к оружию своим сторонникам, в течение следующих дней в Серн прибыли еще несколько ланкастерских пэров со своими свитами, и появление их ободрило Маргариту. Вскоре она обрела свою прежнюю энергию и стала смотреть на исход своего предприятия более оптимистично. А жители Дорсета, Сомерсета и Уилтшира все приходили и приходили, вливаясь в ее растущее и растущее войско.

Теперь Сомерсет, сэр Джон Бофорт, Девон, Уэнлок и Лэнгстрозер провели военный совет, обсуждая, должна ли армия королевы стремительно двинуться по западному побережью, возможно через Бристоль, Глостер и Честер, и так достичь тех частей Ланкашира, где они могли бы набрать большой отряд лучников. Маргарита и ее сторонники были уверены, что в этих краях, более, чем где бы то ни было, лорды и простой народ готовы поддержать их. Джаспера Тюдора тотчас же послали в Уэльс вербовать там войско, а финальный план предусматривал, что королева выступит на запад и присоединится к нему по пути на север.

Король Эдуард пребывал в Лондоне, когда 16 апреля 1471 года пришла весть о появлении в Англии королевы Маргариты. Согласно «Кройлендской хронике», он «был измучен тяжкими испытаниями» и не успел «восстановить силы. Едва он разбил врагов в кровопролитном бою на востоке, как перед ним выросла угроза нового сражения, на сей раз на западе Англии, и ему пришлось готовиться к новой битве, не щадя себя». После Барнета он распустил свою армию и теперь вынужден был рассылать призывы в войско «во все концы страны, вербуя новобранцев». Он выпустил прокламацию против королевы и ее сторонников, напоминая народу, что Господь подтвердил его право на престол, даровав ему победу при Барнете и «в различных других битвах против нашего главного противника Гарри и его пособников». Он осознал, что в данном случае для его успеха критически важно действовать как можно быстрее, и, приказав рекрутировать мастеровых для обслуживания и ремонта королевских артиллерийских орудий, отправился в Виндзор набирать с помощью Гастингса войско.

23 апреля Эдуард в Виндзорском замке отпраздновал День святого Георгия с рыцарями ордена Подвязки, а на следующий день повел свое войско, состоящее из более чем трех тысяч пехотинцев, на запад, вслед королеве Маргарите, надеясь перехватить ее, прежде чем она перейдет реку Северн и присоединится к Джасперу Тюдору в Уэльсе, что, по сообщениям его разведки, и составляло ее цель.

Маргарита намеревались перейти Северн в Глостере, и, хотя она и ее командиры принимали меры предосторожности, чтобы скрыть ее перемещения, разведчики Эдуарда проследили почти весь их путь. Чтобы направить шпионов Эдуара по ложному следу, ее собственным разведчикам было приказано повернуть на восток, так, словно бы идущая за ними армия королевы двигалась на Лондон. Поначалу король поддался на эту уловку, но его передовые вскоре обнаружили истинный замысел королевы. После этого Ланкастеры «поняли, что король следует за ними по пятам, с каждым днем приближаясь, намереваясь вот-вот напасть, неумолимо и грозно ведя за собой войско в полной боевой готовности», и это вызвало у них панику и желание как можно скорее достичь Уэльса. Тем не менее их ряды с каждым днем росли, ведь, по словам автора «Кройлендской хроники», «на западе нашлось немало тех, кто считал законным королем Генриха». Эдуард IV шел маршем с большой скоростью, беспощадно подгоняя солдат и не позволяя им даже остановиться, чтобы поесть или добыть провизию.

Из Серна Маргарита двинулась на запад в Эксетер, где появление королевы и принца всколыхнуло всех «без изъятья» жителей Девона и Корнуолла, которые стали с восторгом стекаться к ним. Далее ее путь лежал в Тонтон, Гластонбери и Уэллс, где ланкастерское войско, явившееся 27 апреля, разграбило архиепископский дворец. Здесь лорды посоветовали королеве ненадолго остановиться, чтобы набрать побольше солдат. Хотя Маргарита стремилась как можно скорее продолжить поход, она все же согласилась, говоря: «Да пребудет с нами благодать Господня!» В тот день король достиг Абингдона и получил там верные известия, что королева находится в Уэллсе.

29-го Эдуард прибыл в Сайренсестер, где узнал, что Маргарита идет на север, в Бат, расположенный в тридцати милях к юго-западу от него. Согласно другим донесениям, она должна была вступить в Сайренсестер 1 мая. Услышав об этом, король приказал всем своим солдатам покинуть город и разбил лагерь в трех милях от него, построив свои части в боевой порядок. Впрочем, на следующий день не пришло более никаких рапортов о приближении врага к Сайренсестеру, поэтому Эдуард двинулся на юг по дороге, ведущей в Малмсбери, надеясь перехватить там противника. Однако королева достигла Бата 30 апреля. Эдуард, осознав свою ошибку, бросился за ней, но, прибыв туда 1 мая, узнал, что она направилась на запад в Бристоль и намерена дать ему бой на поле в близлежащем Чиппинг-Содбери.

Маргарита действительно появилась в Бристоле 1 мая и была встречена весьма тепло, причем горожане снабдили ее обмундированием и оружием, провизией и деньгами. После этого она «воспрянула духом», но затем испытала разочарование, узнав, что ее командиры завербовали в городе меньше солдат, чем надеялись поначалу.

Покинув Бристоль, Маргарита на некоторое время остановилась отдохнуть в замке Беркли, ставшем в 1327 году местом убийства Эдуарда II. Она оставила свой авангард в Чиппинг-Содбери, чтобы сбить Эдуарда со следа, и когда 2-го числа король послал туда своих передовых, между ними и солдатами Ланкастеров завязалась схватка, причем ланкастерские солдаты взяли в плен нескольких йоркистов, прежде чем те успели отступить. В тот же день, после полудня, Эдуард лично появился в Чиппинг-Содбери и ночевал там, разбив лагерь под открытом небом, «на обширной и приветной равнине, называемой в тех краях пустошью», думая, что ланкастерская армия где-то поблизости. Впрочем, его разведчики не обнаружили ни следа вражеского войска.

А дома, в Лондоне, двор с тревогой ожидал вестей. «До нас доходят столь разные слухи, – писал миланской посланник королю Людовику, – что я не в силах отличить в них правду от лжи».

Вечером, 2-го числа, королева покинула замок Беркли и всю ночь шла к Глостеру, намереваясь перейти там Северн. Если бы ее части примкнули к войску Джаспера Тюдора, у Эдуарда было бы мало шансов одолеть их объединенные отряды. К трем часам утра король получил надежные донесения о том, что ланкастерская армия снова ускользнула от него и направляется к Глостеру. Решив догнать ее до того, как она переправится через реку, он тотчас же послал гонца с письмом к сэру Ричарду Бошану, коменданту Глостера, повелевая ему закрыть ворота перед Ланкастерами до прибытия короля и дальнейших распоряжений. Королевский вестник обошел войско Маргариты, выбрав другой маршрут и перехитрив ее, и первым доскакал до города. Тем временем Эдуард выстроил свою армию в боевой порядок и, выступив на рассвете, начал тридцатимильный марш в Челтнем по Котсуолдским холмам.

В десять часов утра королева и ее войско подошли к стенам Глостера и потребовали впустить их, но ворота им не отперли. Бошан передал ей, что он и горожане поклялись королю не давать им прохода. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как перейти реку Портвэй и двинуться в сторону Тьюксбери, городка в десяти милях к северу. «Весь этот день войско короля пребывало в шести-семи милях от врагов; сам он стоял лагерем на равнине, а его противник – в лесах, и он мог следить за каждым их движением», как гласит «История прибытия». Впрочем, у Эдуарда заканчивались запасы провизии, и его солдаты получали скудные пайки. Было очень тепло, и им приходилось пить из ручья, вода в котором была загрязнена илом, поднятым колесами проезжающих телег. К счастью, их цель была почти в пределах досягаемости.

Вечером, в четыре часа, 3 мая, большое войско Маргариты, тяжело ступая, вошло в Тьюксбери; здесь ее солдаты могли переправиться через Северн и попасть в Уэльс. Впрочем, непрерывно двигавшиеся на марше весь день и всю ночь, они «смертельно устали, ведь к тому времени они проделали большой путь, пройдя тридцать шесть миль по пересеченной местности, по узким тропинкам и каменистым дорогам, обходя леса, без пищи и отдыха». Некоторые солдаты королевы, обессилев от жары и изнеможения, падали на марше, и товарищи бросали их на произвол судьбы. Маргарита сама настолько утомилась, что не могла следовать дальше, и было решено сделать общий привал на ночь, а поутру начать боевые действия. Королева, принцесса Уэльская, графиня Девон, Кэтрин Во и другие придворные дамы на ночь удалились в близлежащий помещичий дом Глапсхилл-Мэнор, выстроенный в 1430 году под стенами одноименного замка, старинной нормандской крепости типа мотт-энд-бейли, от которой до наших дней остался насыпной холм.

Король Эдуард прибыл в Челтнем ближе к вечеру и был извещен о том, что ланкастерская армия движется к Тьюксбери. Он приказал своим людям немного отдохнуть и «вместе со своими солдатами слегка подкрепился той провизией и питьем, что взяли они с собой». Затем, вечером, он двинулся далее, в Тредингтон, расположенный в трех милях от Тьюксбери, где разбил лагерь на ночь. Как и солдаты Ланкастеров, его люди «настолько устали и были настолько измучены жаждой», что не могли идти дальше.

На рассвете следующего дня армия Ланкастеров стала готовиться к битве, которая неминуемо должна была вот-вот начаться. Сомерсет, назначенный главнокомандующим, выстроил свое войско в боевой порядок, заняв выгодную позицию на холме, поднимающемся над полем на южной окраине Тьюксбери, так что в тылу у него оказался городок и аббатство, хотя его командиры и королева высказывали опасения, что «и перед ними, и со всех сторон простираются заросшие тропы, и глубокие овраги, и множество живых изгородей с холмами и долинами и что сие есть место гиблое, грозящее бедами»: сегодня оно известно как Лагерь Маргариты.

Тем же утром, несколько позднее, войско короля догнало ланкастерские части в Тьюксбери, переправившись через ручей Свиллгейт-Брук и пройдя мимо фермы Стоунхаус, а потом заняв боевые позиции в четырехстах – шестистах ярдах от врага.

Тем временем королева и принц Уэльский сели на коней и стали проезжать по рядам ланкастерского войска, ободряя солдат и обещая им славу, триумф и обильные трофеи, если они будут сражаться достойно. Затем королева покинула поле брани и вернулась в Глапсхилл-Мэнор, оставив Сомерсета командовать войском. Принц, которому впервые предстояло участвовать в боевых действиях, должен был возглавить ланкастерский центр под руководством Уэнлока, испытанного воина, впрочем не внушавшего особого доверия, так как он за последние годы дважды изменял своим сторонникам, нарушая клятвы вассальной верности. Сомерсет предпочел взять под начало правый фланг, а левый отдал Девону. На стороне йоркистов центром командовал король, левым флангом – Глостер, а правым – Гастингс. Томасу Грею, маркизу Дорсету, сыну Елизаветы Вудвилл от первого брака, поручили взять под начало арьергард.

Ланкастерское войско насчитывало пять-шесть тысяч человек, йоркистское – три с половиной – пять тысяч. Однако у короля нашлось больше аристократических приверженцев, чем у Сомерсета: как следствие, его отряды были более профессиональны, лучше вооружены и снаряжены, чем люди королевы; к тому же его солдаты не были деморализованы многодневным преследованием, фактическим бегством от противника.

Согласно плану Сомерсета, Уэнлок должен был провести лобовую атаку, а сам он – вклиниться в их ряды справа, однако боевые действия начал король, не без некоторого труда поднявшись со своим войском на холм, где стояла армия Ланкастеров, а затем приказав Глостеру начать атаку. Герцог повел своих людей по «гиблому», как утверждает «История прибытия», «месту, усыпанному столь многими живыми изгородями и деревьями, что трудно было добраться до врагов и вступить с ними в рукопашную». В течение часа его солдаты, вооруженные захваченными после Барнета пушками и традиционными английскими большими, в рост стрелка, луками, нанесли противнику тяжелые потери, выпуская по вражеским рядам «настоящий град острых стрел», отчего показалось, будто йоркисты уже имеют преимущество. Затем Глостер отдал приказ трубить отступление, прибегнув к старинной уловке с целью заставить противника покинуть хорошо укрепленную позицию. Сомерсет попался в ловушку, опрометчиво бросив своих людей в стремительную атаку по склону холма, громко призывая принца Эдварда и Уэнлока последовать за ним и во весь опор ворвавшись в левый фланг йоркистов.

Опасаясь засады ланкастерской кавалерии, затаившейся среди деревьев, король Эдуард предусмотрительно отрядил двести-триста копейщиков, велев им развернуться в лесу или парке в четверти мили справа от ланкастерских позиций и ожидать его приказа. В этот момент их командир, узнав о схватке Сомерсета с людьми Глостера, самовольно вступил в битву, атаковав Сомерсета с тыла, пока герцог и его солдаты вели кровопролитный бой с левым флангом Глостера, который яростно бросился на них с мечами и секирами, и с йоркистским центром под командованием короля Эдуарда.

Теперь Сомерсета окружили со всех сторон, и все же он и его люди поначалу сражались с неистовой храбростью. Однако Уэнлок заставил принца Эдварда удержать ланкастерский центр, не позволяя ему прийти на помощь Сомерсету. В результате людей герцога перебили, а оставшиеся в живых его солдаты поддались панике и обратились в бегство. В этот момент Ланкастеры проиграли битву. Вернувшись в ряды Ланкастеров с остатками своих частей и поняв, что Уэнлок и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему, Сомерсет публично объявил его предателем и, прежде чем Уэнлок успел ответить, раскроил ему череп булавой. Поэтому единственным командующим ланкастерским центром остался не имеющий боевого опыта принц Эдвард, крайне уязвимый для нападения йоркистов.

Воспользовавшись преимуществом, Глостер повел своих людей в стремительную и жестокую атаку на ланкастерский центр. Принц Эдвард доблестно защищался, но его солдаты дрогнули и смешали строй, а затем и вовсе стали торопливо отступать. Король Эдуард ринулся в брешь, оставленную Сомерсетом, а затем последовал полный разгром ланкастерских частей: они в отчаянии бросились прочь с поля, преследуемые по пятам йоркистами, жаждавшими их уничтожить. Многих зарубили, когда они спасались бегством, а другие тем временем попытались укрыться в аббатстве Тьюксбери, не отдавая себе отчет в том, что оно не обладает правом предоставления убежища. Сотни попробовали спастись, переправившись через реку Северн, но погибли, либо утонув, либо от рук своих преследователей. Значительно большее число ланкастерских солдат попали в ловушку и были перебиты возле аббатской мельницы, но самая чудовищная резня происходила на поле брани, до сих пор носящем название Кровавого луга, а в ту пору представлявшем собой пастбище с грубыми травами.

Во время разгрома врага банды йоркистских солдат ворвались в аббатство Тьюксбери и разгромили храм и монастырские помещения, по пути мародерствуя и грабя. Любого, кто осмеливался им помешать, ожидали побои, жестокие пытки и издевательства, а с ланкастерскими солдатами, которые пытались там укрыться, зверски расправились, обагрив их кровью освященную землю. В ризнице аббатства и сегодня можно увидеть деревянную дверь, полностью покрытую пластинами рыцарских доспехов, которые сняли с ланкастерских убитых или пленников. Кое-где на этих доспехах виднеются отверстия от дроби или стрел.

Согласно «Кройлендской хронике», король Эдуард одержал «блистательную победу» и наконец нанес полное, сокрушительное поражение Ланкастерам и их сторонникам, две тысячи которых погибли в этой битве. Среди убитых были младший брат Сомерсета сэр Джон Бофорт, погребенный в аббатстве Тьюксбери, сэр Уильям Кортни, сэр Уильям Во, сэр Роберт Уиттингем, сэр Уильям Рос и сэр Эдмунд Хэмпден, сплошь решительные и несгибаемые сторонники королевы. Лагерь йоркистов понес главную утрату в лице кузена короля, Хамфри Буршье, сына сестры Йорка Изабеллы. Однако самой важной потерей оказался принц Эдвард Ланкастерский.

Коммин и большинство тогдашних хронистов утверждают, что принц «пал на поле брани», а 6 мая Кларенс сообщал, что «он был убит в бою, как обычный рядовой солдат». Согласно «Истории прибытия», содержащей официальное изложение событий с точки зрения йоркистов, принц «был настигнут, когда бежал в сторону города, и убит на поле боя», призывая «на помощь своего свояка Кларенса».

Однако Кройленд, писавший в 1486 году, когда ни Эдуарда IV, ни его братьев уже не было в живых, довольно двусмысленно говорит, что принц погиб «либо на поле брани, либо после битвы, от рук неких лиц, жаждавших мщения». Историки XVI века Полидор Вергилий, Мор и Холл косвенно, полунамеками обвиняют в его смерти Глостера, утверждая, что принц был захвачен в плен во время разгрома и приведен к королю Эдуарду, когда битва завершилась. Король принял его милостиво и попросил объяснить, почему он выступил против него с оружием в руках. Молодой человек вызывающе отвечал: «Я пришел востребовать наследство своего отца. Мой отец был подвергнут невыносимым унижениям, а корона его узурпирована». Это разгневало Эдуарда, и он с «негодующим видом» ударил принца по губам латной перчаткой. В этот миг Кларенс, Глостер и Гастингс обнажили мечи, бросились на него и зарубили.

Возможно, эта история и не вымышлена. В хаосе и смятении битвы нетрудно было представить дело так, будто принц пал на поле брани. Хронисты эпохи Тюдоров рады были оклеветать Глостера, впоследствии вошедшего в историю как печально известный Ричард III, но не имели никаких оснований беспричинно чернить репутацию Эдуарда IV или лорда Гастингса, которого они обыкновенно изображали как благородного героя. Если они выдумали эту историю с тайной целью дискредитировать Глостера, то почему бы тогда не заявить, что принца убил он один? Однако у Эдуарда IV было достаточно веских причин желать молодому человеку смерти, и когда бы представился случай, он, несомненно, был бы рад, если бы его ближайшие сторонники таким случаем воспользовались. Более того, они могли даже заранее задумать и спланировать убийство. Возможно, Кларенс не случайно подчеркивал, что Эдвард Ланкастерский «был убит в бою, как обычный рядовой солдат», да и автор «Кройлендской хроники», разумеется, намекал на то, что обстоятельства смерти принца были не столь однозначны, как пытались представить источники того времени.

Вместе с принцем Эдвардом умерли и надежды дома Ланкастеров. Его останки были «погребены без торжественных церемоний вместе с телами других простых людей в монастырской церкви бенедиктинцев в Тьюксбери», «убого и бедно, с соблюдением лишь самых необходимых обрядов». Место его упокоения отмечает современная ромбовидная латунная табличка, вмонтированная в пол на клиросе, между рядами сидений для духовенства и певчих, под кессонированным сводом, украшенным геральдическими образами «солнца во славе» (предназначенными увековечить победу Йорков); на табличке выгравирована следующая надпись на латыни:

Здесь покоится Эдвард, принц Уэльский, жестоко убитый в юности в лето Господне 1471-е. Увы, такова безжалостность и беспощадность людская. Ты был единственным светом очей для своей матери, последней надеждой своего рода.

Пока бушевала битва при Тьюксбери, королева Маргарита и Анна Невилл укрывались вместе со своими знатными спутницами в Глапсхилл-Мэнор, со страхом ожидая вестей. Когда прибыл гонец с ужасным известием о разгроме Ланкастеров, королева решила бежать, но была столь потрясена осознанием катастрофы и тревогой за судьбу сына, о которой пока ничего не было известно, что лишилась чувств и ее придворным дамам пришлось вынести ее в ожидающий поблизости паланкин. После этого она и ее леди отправились в дом, называемый Пейнс-Плейс в деревушке Бушли, где некое верное Ланкастерам семейство готово было укрыть их на ночь.

После битвы Сомерсет и другие лидеры Ланкастеров, включая сэра Джона Лэнгстрозера, сэра Хамфри Одли, сэра Джона Фортескью и доктора Джона Мортона пытались найти убежище в аббатстве Тьюксбери. Несмотря на это, люди короля выволокли их оттуда. Одних убили на месте, других оставили в живых до суда, а некоторых, включая Фортескью и Мортона, на время заточили в темницу.

6 мая Сомерсет и двенадцать его соратников предстали перед военным трибуналом под председательством Глостера, лорда – верховного констебля Англии, и тотчас же были приговорены к смертной казни как изменники и мятежники. В тот же день Сомерсет был обезглавлен на рыночной площади Тьюксбери и погребен в тамошнем аббатстве. Он был последним прямым потомком Бофортов по мужской линии, и после его смерти старшей представительницей этого дома стала Маргарет Бофорт. Остальных двенадцать ланкастерских командиров постигла та же судьба, они была казнены «по воле короля». Эдуард помиловал всех рядовых солдат, сражавшихся против него.

Битва при Тьюксбери фактически положила конец ланкастерскому сопротивлению и стала последним сражением между Ланкастерами и Йорками. Когда оно завершилось, Генрих VI находился в плену, его единственный сын погиб, жена скрывалась, а последний потомок Бофортов по мужской линии, которого Генрих мог бы избрать своим наследником, был казнен. Никто еще не рассматривал четырнадцатилетнего изгнанника Генри Тюдора как надежду дома Ланкастеров, ныне лишившегося наследников мужского пола. Ланкастерским наследником по закону считался теперь Альфонсо V, король Португалии, потомок Джона Гонта, и ни один человек в Англии не готов был поднять восстание, чтобы возвести его на трон. Даже Маргарет Бофорт отреклась от Ланкастеров, перестала поддерживать их притязания на трон и заявила о своей лояльности Эдуарду IV. «Во всех концах Англии, – говорится в „Истории прибытия“, – всем без исключения представлялось, что означенная партия погибла безвозвратно, навеки низложена и не имеет более никаких надежд на возрождение».

5 мая, когда король с триумфом въехал в Вустер, ему сообщили, что королеву Маргариту не могут найти и что она, вероятно, бежала после битвы. На самом деле Маргарита и Анна Невилл покинули Пейнс-Плейс и тайно направились в помещичий дом под названием Бёртсмортон-Корт, воздвигнутый в XIV веке, окруженный рвом и укрепленный, красивое здание, располагавшее внутренним двором и внушительным главным залом. Королеве предоставили покой, существующий до сих пор, однако она явно не чувствовала там себя в безопасности, потому что вскоре перебралась вместе со всей своей свитой в монастырь Литтл-Малверн в Вустершире, в пяти милях к северо-западу, «бедную религиозную общину», основанную в 1171 году и укрывшуюся в лесах на склоне холма Херефордшир-Бикон.

Тем временем до короля стали доходить донесения о назревающем на севере и в Уэльсе восстании, и, распустив солдат, сражавшихся за него при Тьюксбери, он начал рекрутировать людей в новое войско. Когда пришла весть о поражении Ланкастеров, Джаспер Тюдор находился в Чепстоу вместе с Генри Тюдором и теперь делал все возможное, чтобы удержать власть над Южным Уэльсом. По приказу Эдуарда Роджер Воэн из Тритауэра попытался заманить его там в ловушку, но потерпел неудачу, и это Джаспер сумел взять Воэна в плен и велел его обезглавить. По слухам, он был движим местью, так как именно Воэн в 1461 году убедил Эдуарда казнить отца Джаспера, Оуэна Тюдора. После этого Джаспер бежал на запад, в замок Пембрук, где был осажден йоркистским партизаном по имени Морган Томас. Впрочем, спустя неделю его спас верный друг и союзник, Дэвид Томас.

К 14 мая король получил известие, что граф Нортумберленд, заново присягнувший ему на верность, подавил северное восстание в зародыше, прежде чем оно успело набрать силу.

Худшие опасения короля Людовика подтвердились 1 июня, когда до него дошла достоверная весть о победе Эдуарда. Впрочем, Карл Смелый был восхищен этими новостями и поспешил отправить в Англию своих посланников, чтобы поздравить Эдуарда и напомнить ему о враждебности Людовика, а также настоять на том, что он должен отвоевать утраченные английские владения во Франции, и уверить его в поддержке Бургундии в этом предприятии.

Однако пока короля занимали куда более важные и неотложные дела. 7 мая королеву Маргариту и Анну Невилл обнаружил в монастыре Литтл-Малверн и взял под стражу сэр Уильям Стэнли со своими людьми. Именно Стэнли, не слишком-то щадя ее, передал ей весть о гибели сына. Услышав горестное известие, Маргарита упала в обморок, и ее, почти бесчувственную, выволокли из монастыря солдаты Стэнли. 11 мая и она, и Анна Невилл предстали перед королем в Ковентри. Маргарита в отчаянии призывала на голову Эдуарда проклятия и выкрикивала в его адрес такие оскорбления, что он некоторое время серьезно подумывал ее казнить. Но в конце концов он смягчился: рыцари не поступают так с женщинами, а эта женщина обезумела от горя и невыносимых бедствий. Он проявит к ней снисходительность. Когда она несколько успокоилась, он сообщил ей, что с ней будут обращаться достойно и почтительно, и она отвечала с похвальным смирением, что «будет во всем ему покорна». 14 мая, когда Эдуард выступил из Ковентри в Лондон, Маргарита Анжуйская находилась в его свите, а Анну Невилл он передал под опеку ее зятя, герцога Кларенса, который предоставил ей место при своем дворе и поручил заботам ее старшей сестры, герцогини Изабеллы. Ее имя не упоминается в числе имен тех пленников, что поскакали вместе с Эдуардом в Лондон.

Пока происходили все эти события, говорит автор «Кройлендской хроники», «безумное неистовство врагов короля отнюдь не улеглось, особенно в Кенте, и число их возросло, несмотря на то что двойная победа короля Эдуарда представлялась всем явным знаком справедливости его дела. Подстрекаемые теми немногими, кто остался от войска графа Уорика, а также солдатами гарнизона Кале, матросами и пиратами, подобные люди собрались под началом Томаса, бастарда лорда Фоконберга». Фоконберг был кузеном Уорика и сумел сохранить контроль над флотом графа. Узнав о гибели Уорика под Барнетом, он высадился в Кенте и начал поднимать местных жителей на восстание, величая себя «командиром и предводителем людей Кента, поставленным нашим законным лордом Генрихом».

Люди стекались к нему из «самых отдаленных уголков Кента», изъявляя готовность идти на Лондон. Сэр Джефри Гейт, укрывшийся в Кале, прислал Фоконбергу триста солдат, а мэр Кентербери присоединился к нему с двумястами горожанами. «В Эссексе, – отмечает „Большая Лондонская хроника“, – робкие мужья отбрасывали острые косы, облачались вместо доспехов в блузы своих жен, суровую холстину и старые простыни, вооружались тяжелыми, увесистыми дубинами, длинными вилами и крепкими посохами и спешили в Лондон, по пути примыкая к жителям Кента». Многие, как утверждается в «Истории прибытия», «предпочли бы остаться дома, а не подвергаться опасности, принимая участие в таком восстании».

Мятежники направились в столицу по дорогам и в лодках по Темзе, «подмечая все входы в Лондон и выходы из оного, прикидывая, сколько войска потребуется, чтобы взять его, и решая, как бы проникнуть в этот богатейший город, чтобы тем вернее разграбить». 8 мая Фоконберг из своего штаба в Ситтингборне потребовал, чтобы лорд-мэр открыл ему ворота, но лондонцы уже прослышали о победе короля при Тьюксбери и не поддались угрозам. Узнав о восстании Фоконберга, Эдуард IV разослал призывные повестки во множество графств-широв, и за считаные дни к нему, по словам Уоркворта, «прибыло не менее тридцати тысяч человек».

13-го числа Бастард появился под стенами Лондона на южном берегу Темзы и объявил о своем намерении захватить город и освободить из Тауэра Генриха VI. Однако, как гласит «Кройлендская хроника», «Господь вселил мужество в сердца лондонцев, дабы они не дрогнули в битве». Лорд-мэр и олдермены отказались впустить его, говоря, что удерживают столицу от имени короля Эдуарда, которому обязаны своим назначением. Тогда Фоконберг повел своих людей в Кингстон и переправился там через Темзу, намереваясь возглавить нападение на Вестминстер, но, получив вести о том, что войско короля скоро зайдет ему в тыл, отступил в Саутварк, поближе к той гавани, где стояли на якоре его корабли. Затем он выстроил в ряд свои пушки и обстрелял Тауэр, где в то время пребывала королева Елизавета со своими детьми, «подвергаясь, весьма вероятно, величайшей опасности в своей жизни». Комендантом Тауэра служил брат Елизаветы, лорд Риверс, который стал умело и искусно защищать город от нападающих, приказав подвергнуть позиции Фоконберга массированному пушечному обстрелу со стен Тауэра и отбив атаку мятежников.

На следующий день Фоконберг предпринял тщетную попытку поджечь Лондонский мост, однако был отброшен залпами пушек. Тем временем три тысячи его людей прорвались в город через доки Святой Екатерины и принялись бесчинствовать на улицах, стреляли куда попало из орудий и из луков, грабили и подожгли ворота Олдгейт и Бишопсгейт. В этот момент на подмогу городскому ополчению явился граф Эксетер и повел его на мятежников, как раз когда Риверс совершил вылазку из Тауэра во главе отряда из четырех тысяч пятисот человек. Начался яростный бой, в котором погибли многие люди Фоконберга. Постепенно мятежников оттеснили назад на берега Темзы, а оттуда, преследуемые лондонцами, они кинулись к своим кораблям, хотя до того, проявив немалую дерзость, успели увести с пастбища возле Тауэра пятьдесят волов из стада мясника Гулда, предназначавшихся для стола королевы и ее придворных.

15-го числа мятежники тихо отступили в Блэкхит, где перегруппировались. Впрочем, узнав, что король наступает на них во главе тридцатитысячного войска, они утратили всякое мужество и решили разбежаться. Фоконберг сдался герцогу Глостеру, который прискакал в столицу впереди главных сил короля. Теперь ничто не мешало триумфальному вступлению Эдуарда в Лондон.

Во вторник, 21 мая, король был официально встречен в Ислингтоне лорд-мэром и членами городского совета, а затем, в сопровождении более многочисленной, чем обыкновенно, свиты, которая включала в себя почти всех пэров Англии, он поскакал в столицу, согласно «Кройлендской хронике», «повелев развернуть штандарты и нести их перед собой. Многие из тех, кто узрел это, были удивлены и поражены, ибо не осталось никаких врагов, с которыми он мог бы сразиться, однако сей осторожный принц, зная коварство и двуличие жителей Кента, нисколько не доверял им и решил, что не сложит оружие, пока не покарает этих мятежников, что он вскоре и сделал». Он также посвятил в рыцари отличившихся при защите Лондона.

Хвалы королю «оглашали все края», а лондонцы с восторгом, шумно и радостно приветствовали его триумфальное вступление в столицу, бурно ликуя и выкрикивая ему благословения. Он вышел победителем из блестящей кампании, в ходе которой уничтожил большинство своих врагов. Своим успехом он был обязан не только собственной стремительности, упорству и смелости, но также и своим выдающимся полководческим способностям и умению подбирать на важные командные посты талантливых людей.

Но если в этот день Лондон стал свидетелем торжества, то увидел и трагедию, ибо перед королем в составе торжественной процессии несли паланкин, в котором на потеху хохочущей, улюлюкающей, выкрикивающей насмешки толпе сидела Маргарита Анжуйская, до дна испившая в тот день чашу унижений и горя. По пути зеваки забрасывали ее камнями и грязью и осыпали оскорблениями.

Генрих VI все еще пребывал в Тауэре, но Фоконберг, восстав во имя Ланкастеров, в буквальном смысле слова подписал ему смертный приговор. Теперь, когда принц Эдвард был мертв, Эдуард IV, несомненно, чувствовал, что устранить низложенного короля было бы вполне оправданным шагом. Пока Генрих остается в живых, всегда будут продолжаться вооруженные столкновения, сопровождающиеся бессмысленными человеческими жертвами и потерей доходов короны, а если он постоянно будет тратить свои деньги и свои силы, Эдуард IV не ни на йоту не продвинется в деле возрождения страны. Не было смысла продолжать гражданскую войну, ей надо было положить конец. Поэтому Генрих должен был умереть.

«В ту же ночь, когда король Эдуард вступил в Лондон, – говорит Уоркворт, современник описываемых событий, – король Генрих, находившийся под стражей в лондонском Тауэре, был казнен между одиннадцатью и двенадцатью часами, во время пребывания в Тауэре герцога Глостера». По преданию, убийца нанес Генриху смертельный удар, когда он преклонил колени на молитве в глубокой нише восточной стены своего покоя в Уэйкфилдской башне, помещении, где сегодня экспонируются драгоценности британской короны.

Согласно официальному варианту событий, содержащемуся в «Истории прибытия», Генрих воспринял вести о гибели сына, пленении жены и «крушении всех надежд» на реставрацию своей династии «с такой злобой, гневом и негодованием, что умер от одного лишь неудовольствия и меланхолии». Такое утверждение обмануло весьма немногих. Миланский посланник в Париже вскоре услышал, что король Эдуард «повелел тайно убить короля Генриха в Тауэре. Коротко говоря, он предпочел искоренить род Ланкастеров». У Коммина были основания полагать, что именно Глостер «убил бедного короля Генриха собственными руками или приказал убить его в своем присутствии», а Полидор Вергилий уверяет, что ко времени воцарения Генриха VII большинство англичан полагало, будто «Глостер зарубил его мечом». Какова бы ни была роль Ричарда Глостера в произошедшем, – а его участие в убийстве кажется вполне вероятным, ведь, судя по многозначительному замечанию Уоркворта, он остался той ночью в Тауэре именно для того, чтобы убедиться, что акт цареубийства совершен, – приказ убить Генриха мог исходить только от короля Эдуарда. Глостер никогда не осмелился бы совершить подобное деяние своевольно.

А это совершенно точно было убийство. Генрих VI умер в результате сильного удара по голове. В 1911 году, когда его останки были эксгумированы и обследованы, выяснилось, что его скелет разделен на части, а кости черепа «сильно раздроблены», согласно сообщению, опубликованному в журнале «Археология» («Archeologia»). Более того, «к одному из фрагментов черепа прилипли пряди каштановых волос, и лишь в одном месте они изменили цвет, судя по всему окрасившись кровью».

У автора «Кройлендской хроники» не было никаких сомнений по поводу причины его смерти.

Обнаружение безжизненного тела короля Генриха VI в лондонском Тауэре я обойду молчанием. Да смилуется Господь над тем – кто бы это ни был, – кто осмелился святотатственно поднять руку на помазанника Божия, и дарует ему достаточно времени раскаяться! Да заслужит совершивший сие деяние имя жестокого убийцы, и да удостоится его жертва славы невинного мученика.

22 мая, по словам Уоркворта, тело покойного короля было положено в гроб и провезено по улицам Лондона в собор Святого Павла, где на несколько дней было выставлено для торжественного прощания. «Лицо его было открыто, так что любой мог увидеть его, и, когда он упокоился в гробу, кровь его заструилась и обагрила мостовую, а затем, когда его доставили в Блэк-Фрайерс, внезапно потекла снова». Увидев это, лондонцы стали перешептываться, и, как гласит «Большая Лондонская хроника», «прошел слух, будто к смерти Генриха причастен герцог Глостер».

Хронисты ничего не говорят о том, где Маргарита Анжуйская провела вечер 21-го числа. Впрочем, на следующий день она совершенно точно оказалась в заточении в Тауэре. О том, как она восприняла весть о смерти мужа, тоже нет никаких сведений, однако она стала решительно настаивать, чтобы ей было выдано его тело, в чем ей было отказано. Вскоре она получила письмо от своего убитого горем отца, короля Рене: «Дитя мое, да поможет тебе Господь, да ниспошлет Он тебе мудрости и терпения, ибо редко помощь смертных может облегчить столь печальную участь». Рене и сам недавно перенес тройную утрату: за год до описываемых событий за считаные недели умерли его сын, Иоанн Калабрийский, его внебрачная дочь Бланш и его зять Ферри де Водемон. «Когда ты сможешь хоть на миг забыть о собственных страданиях, – писал он Маргарите, – подумай о моих. Они невыносимы, дочь моя, однако я готов утешить тебя».

Заупокойная служба по Генриху VI была совершена в монастыре доминиканцев Блэк-Фрайерс, после чего его тело на барке, «как положено, освещенной светильниками, было отправлено за пятнадцать миль от Лондона по Темзе», в аббатство Чертси в Суррее, и там погребено с почестями в часовне Пресвятой Девы.

«Много незаживающих язв, много смертельных ран остались неисцеленными», – отмечает Свиток с протоколами заседаний парламента за 1474 год, спустя три года после того, как завершилась война между Ланкастерами и Йорками. Автор «Кройлендской хроники» утверждает, что «этот злосчастный раздор, подобно губительной чуме», поразил «не только принцев и простой народ, но и всякое общество, будь то капитул, коллегия или монастырь». Многие лорды, выйдя из этого конфликта, столкнулись с перспективой разорения. «Число погибших было огромно, ибо, кроме герцогов, графов, баронов и знатных воинов, жестоко убитых на этой войне, множество простых людей, пожалуй, и вовсе не поддающееся подсчету, умерло от ран. Вот в каком состоянии оказалось королевство».

На самом деле войны Роз не уничтожили большую часть средневековой аристократии, хотя именно такое впечатление оставляют эти горькие жалобы. Несмотря на то что во время этих войн погибли тридцать восемь пэров, полностью прекратили свое существование всего семь благородных семейств, не считая королевских домов. И если этот конфликт, несомненно, привел к возвеличению некоторых и без того «чрезмерно могущественных» подданных короля, другие представители аристократии вообще отказались в нем участвовать. Разумеется, целью этих войн было уменьшить разрыв между королем и вельможами и постепенно уничтожить королевскую власть, в то время как гибель столь многих лордов и рыцарей также возвещала завершение века рыцарства.

Придворные историки Тюдоров любили напоминать своим читателям об ужасах войн Алой и Белой розы и красочно изображать, как королевство погрузилось в пучину жестокой гражданской войны из-за спора о короне и как война эта длилась более тридцати лет. Не жалея усилий, они описывали эту войну как мрачную пору насилия, политической анархии и общественного упадка. Эдвард Холл задавал риторический вопрос: «Какие несчастья, какие страдания, какие ужасные бедствия обрушились на этот чудный край из-за вражды и раздора знаменитых домов Ланкастеров и Йорков, я не могу ни постичь разумом, ни вымолвить устами, ибо найдется ли хоть один знатный человек, хоть один джентльмен благородного происхождения, хоть один представитель древнего рода, чье семейство не было бы заражено и поражено, словно чумой, этой противоестественной распрей?» Антикварий Елизаветинской эпохи Джон Стоу называл войны Роз «бесконечной чередой низвержений в бездну и извержений из глубин оной», а Шекспир посвятил им цикл пьес, в которых так описал их в знаменитых строках:

Британия безумствовала долго,

Самой себе удары нанося:

Брат в ослепленье проливал кровь брата,

Отец оружье поднимал на сына,

Сын побуждаем был к отцеубийству.

Своей враждой Ланкастеры и Йорки

Всех ввергли во всеобщую вражду[42].

«Кройлендская хроника» за 1486 год рассматривала войны Роз прежде всего как династический конфликт, зародившийся, когда Йорк предъявил свои притязания на престол. Этой точки зрения стали последовательно придерживаться Тюдоры, а ее изложение в «Кройлендской хронике» свидетельствует, что появилась она очень рано. Полидор Вергилий, официальный историк Генриха VII, прослеживал происхождение конфликта вплоть до узурпации престола Генрихом IV, однако этот взгляд явно был слишком упрощенным и не учитывал политический упадок, воцарившийся в сороковые и пятидесятые годы XV века. Полидор Вергилий с легкостью поверил, что Господь покарал Генриха VI за грехи его предка, Генриха IV, однако не объяснил, как этот факт можно примирить с блестящей карьерой Генриха V.

Историки эпохи Тюдоров весьма умело переписывали историю. Династия, которой они служили, принесла Англии мир, твердое правление и процветание, но ее монархи все же оставались узурпаторами. Поэтому их придворным историкам приходилось отчетливо противопоставлять мирную Англию эпохи Тюдоров и политическую анархию, от которой она страдала в царствование последних Плантагенетов, одновременно намекая, что, если бы Генрих VII не взошел на трон в 1485 году, гражданская война, возможно, продлилась бы значительно дольше. Более того, подданным королей из династии Тюдоров надобно было напоминать о том, что может произойти, если представители царствующего дома начнут оспаривать корону друг у друга.

Разумеется, насилие и беззаконие в эпоху войн Алой и Белой розы бушевали невозбранно. Солдаты, привыкшие к зверствам за время французских войн, проявляли жестокость и разнузданность, которым не в силах были положить конец их командиры, а многие вельможи заслуженно считались садистами, убийцами и головорезами. Тысячи людей погибали ужасной смертью на поле брани или становились жертвами бессмысленной, беспощадной резни при попытке к бегству. Убийства часто совершались безнаказанно и на поле боя, и за его пределами.

Однако эти войны, как мы уже видели, отнюдь не длились непрерывно, к тому же на долю Англии, в отличие от Франции XV века или Британии XVII, не выпали те ужасы, что обыкновенно сопровождают гражданскую войну. На военные действия приходится самое большее тринадцать недель из тридцати двух лет, охватываемых обеими войнами Роз, а общая продолжительность времени, потраченного на военные походы, составляет примерно год. Немалые трудности, связанные с необходимостью кормить и поить войско, означали, что отдельные военные кампании длились дни или недели, но никак не месяцы. Некоторые битвы выдавались очень короткими, и ни одна не продолжалась более суток. Большинство боев происходили на открытых пространствах, в сельской местности, и почти не влияли на жизнь в городах и деревнях. Конфликт мало отразился на судьбе населения в целом, за исключением тех редких случаев, когда битва приводила к большим потерям и совершенно опустошала небольшой городок или деревню, как это произошло при Таутоне в 1461 году. Вот почему поведение шотландцев и северян, двигавшихся в тот год маршем на юг в составе армии королевы, вызвало такое возмущение. Сравнительно немного гражданских лиц подверглись нападениям или перенесли лишения, и, кроме Стэмфорда, Сент-Олбанса и Ладлоу, ни один город не был осажден или разграблен. Замки, резиденции и усадьбы аристократии тоже не слишком пострадали. Целью военных действий сделались только крупные укрепленные замки севера.

Судя по сообщениям иностранных путешественников, Англия во второй половине XV века производила впечатление страны спокойной и процветающей, а не раздираемой войной. Архитектура этого периода отражает скорее моду на пышность и великолепие, чем необходимость строить, учитывая оборонительные функции сооружения. Уже не считалось само собой разумеющимся, что замки и сельские усадьбы следует защищать укреплениями, и рвы с водой, бойницы и амбразуры превратились всего-навсего в элементы декора. В литературе той эпохи также не играет особой роли такая тема, как бедствия, приносимые гражданской войной. Это происходило потому, что большинство населения рассматривало войны Роз не как гражданскую войну, а как конфликт между аристократическими кланами. Мало кого из англичан на самом деле волновало, кто занимает трон, если король правит достойно и справедливо. Поэтому лидеры политических группировок использовали пропаганду, чтобы повлиять на общественное мнение, очень и очень изменчивое, и делали все возможное, чтобы заручиться поддержкой других вельмож, которые, предоставленные самим себе, сохранили бы строгий нейтралитет. На самом деле большинство пэров, как светских, так и духовных, старались не примыкать открыто ни к одной партии, избегая во всеуслышание признавать себя союзниками тех или иных, а некоторые были склонны выждать и посмотреть, какой оборот принимает битва, и приходили на помощь только той стороне, которая очевидно одерживала победу. Обыкновенно аристократы заявляли о своей политической приверженности тому или иному лагерю, руководствуясь собственными интересами.

Царствование Генриха VI оказалось одним из самых катастрофических в английской истории, однако после его смерти его репутация стала неуклонно расти. Быстро начали распространяться и столь же быстро приукрашиваться истории о его благочестии и святой жизни. Не прошло и нескольких недель после его смерти, как со всего королевства, чтобы помолиться у его могилы, стали стекаться паломники, причем многие приходили с севера Англии, где ланкастерские симпатии были по-прежнему сильны. В этих краях утверждали, что Генрих принял мученическую смерть. Вскоре его начали почитать как святого, и, по слухам, у его гроба произошло сто пятьдесят пять чудес, по большей части исцелений недужных. Как гласит «Кройлендская хроника», «чудеса, которые сотворил Господь на его могиле, внемля молитвам тех, кто искренне чаял его заступничества, есть свидетельства его непорочной жизни, глубины его любви к Господу и церкви, его долготерпения в несчастиях и бедах и других его выдающихся добродетелей». Люди забыли, что Генрих не оправдал их ожиданий на всех мыслимых поприщах: как монарх, полководец, законодатель и вершитель правосудия, – и запомнили его добродетельную жизнь и тот факт, что он завещал им два вечных памятника своему благочестию и любви к учености, Итон-колледж и Кингз-колледж (Королевский колледж) Кембриджского университета.

В 1484 году Ричард III, очевидно с целью загладить свою вину за убийство Генриха, повелел перезахоронить его к югу от главного алтаря в часовне Святого Георгия в Виндзоре. По словам Роуза, когда тело короля, тринадцать лет покоившееся в Чертси, было эксгумировано, оно оказалось в буквальном смысле слова нетленным. Лицо его исхудало до того, что проступили кости черепа, и распространяло сладостное благоухание, «разумеется, не от мирры, нарда и ладана, ведь хоронили его враги и мучители», и это было сочтено верным признаком святости. Тело Генриха было с благоговением погребено в склепе под простой каменной плитой возле гробницы его величайшего противника, Эдуарда IV. Признавая то почитание, которое оказывал «святому» Генриху простой народ, король Ричард повелел выставить доспехи, мантии и другие предметы, принадлежавшие Генриху, возле его гробницы как святые реликвии; Стоу замечает, что его темно-малиновая бархатная шапочка считалась действенным средством от головной боли. Металлический ларец для подаяний, украшенный латинской буквой «H», был помещен в часовне для паломников и сохранился там до сих пор.

Ко временам Тюдоров слава Генриха VI Святого, Генриха VI Безгрешного праведника распространилась чрезвычайно широко, и люди забыли, что он был слабым правителем, который несет ответственность за десятилетия дурного правления и утрату английских владений во Франции. Именно в таком духе написал Джон Блэкмен краткую биографию Генриха, веками считавшуюся достоверным изложением обстоятельств его жизни. Лишь недавно ее надежность стали подвергать сомнению. На самом деле она была написана, чтобы поддержать кампанию Генриха VII с целью официально канонизировать своего дядю; имиджу новой династии весьма пошло бы на пользу, если бы среди ее предков наличествовал святой из числа Ланкастеров, однако, несмотря на энергичные усилия, предпринятые для этого Генрихом Тюдором, эта кампания не увенчалась успехом. Впрочем, вплоть до Реформации люди продолжали почитать Генриха VI как святого. Когда распространился его культ, тот покой в Тауэре, где он встретил смерть, был превращен в святыню, место поклонения, куда тоже стали стекаться паломники. Этот импровизированный храм был разобран уполномоченными Генриха VIII в тридцатые годы XVI века, но с тех пор неизменно каждый год в ночь на 22 мая директора Итон-колледжа оставляют букет лилий и алых роз на том месте, где, по преданию, был убит Генрих.

Маргарита Анжуйская недолго пробыла в заточении в Тауэре. Елизавета Вудвилл умолила мужа смягчить суровые условия, в которых содержалась в темнице бывшая королева, и Эдуард IV, неспособный противиться мольбам жены, вскоре повелел перевести Маргариту в замок Виндзор, где обстановка была более подходящей и где она пробыла под домашним арестом до 8 июля 1471 года, когда ее перевезли в замок Уоллингфорд. Тем самым Эдуард проявил милосердие, ведь Уоллингфорд располагался неподалеку от поместья Юэльм в Оксфордшире, принадлежащего Алисе Чосер, одной из ближайших подруг Маргариты. Алису король назначил опекуншей Маргариты и стал выплачивать ей по пять марок в неделю на расходы.

В 1476 году, после смерти герцогини, Людовик XI заплатил за Маргариту выкуп, и она вернулась во Францию, где существовала на средства своего отца, короля Рене. После его смерти в 1480 году она жила в очень стесненных обстоятельствах, полагаясь на скудное пособие, предоставленное королем Людовиком. Она умерла в большой бедности после неизвестной короткой болезни 25 августа 1482 года и была погребена в Анжерском соборе.

Анна Невилл в 1472 году вышла замуж за Ричарда, герцога Глостера, и родила ему одного сына, Эдварда Мидлема, который умер в детстве. Спустя два года после того, как Ричард стал королем, Анна умерла либо от туберкулеза, либо от рака в 1485 году, в возрасте двадцати девяти лет.

Джордж, герцог Кларенс, был казнен за государственную измену в 1478-м; он умер вдали от людских глаз, в Тауэре, возможно, по собственному желанию, утопленный в бочке с мальвазией. Его жена Изабелла умерла от родов в 1476 году.

Узнав об убийстве Генриха VI, Джаспер Тюдор бежал к Генри Тюдору во Францию, где для него началось четырнадцатилетнее изгнание. После того как Генри в 1485 году взошел на престол под именем Генриха VII, Джаспер получил титул герцога Бедфорда, женился на Кэтрин Вудвилл и умер в 1495 году.

Сэр Джон Фортескью был помилован после того, как написал трактат, в котором поддержал право Эдуарда IV на престол и отрекся от своих прежних сочинений; Эдуард сделал его членом своего совета; он скончался в 1477–1479 году. Кроме того, Эдуард даровал прощение доктору Джон Мортону, графу Ормонду, сэру Ричарду Танстоллу, молодому лорду Клиффорду и сэру Генри Вернону.

С 1471 по 1483 год Эдуард IV правил Англией твердо и достойно, не встречая никаких вызовов. Рождение в 1473 году у Елизаветы Вудвилл еще одного сына, Ричарда, как будто сделало дом Йорков несокрушимым. Однако, когда Эдуард скоропостижно скончался в 1483 году и ему наследовал его двенадцатилетний сын Эдуард V, между герцогом Глостером, которого Эдуард назначил лордом-протектором королевства, и кланом Вудвиллов разгорелась борьба за власть. Глостер вышел из этой схватки победителем, заточил маленького короля в темницу, сверг его с престола, возложил на себя корону, и все это за каких-нибудь три месяца. Потом он почти наверняка отдал приказ умертвить маленького короля и его брата в Тауэре. Это снискало ему такую неприязнь подданных, что за каких-нибудь два года и его самого, и дом Йорков сокрушил Генри Тюдор, взошедший на трон под именем Генриха VII после победы при Босуорте в 1485 году.

«Время порой все ставит с ног на голову, – писал в XVII веке лорд – главный судья Ранульф Кру, – свой предел и свой конец, finis rerum, положен всем бренным земным вещам, всем именам, и титулам, и всем почестям мирским. Где Бун? Где Моубрей? Где Мортимер? Нет, где пребывают самые Плантагенеты? Все они обратились в прах и покоятся в урнах и гробницах».

Упрощенные генеалогические таблицы

1. Ланкастеры и Йорки

2. Бофорты

3. Тюдоры

4. Невиллы

5. Вудвиллы

6. Герцоги Бэкингемские и Эксетерские

7. Буршье

Библиография

Первоисточники

Adam of Usk. Cronicon Adae de Usk / ed. E. M. Thompson. London, 1904.

Archaeologia, or Miscellaneous Tracts relating to Antiquity. 102 vols. Society of Antiquaries, 1777–1969.

Basin Thomas. Histoire de Charles VII / ed. C. Samaran. Paris, 1964–1965.

Basin Thomas. Histoire de Louis XI / ed. C. Samaran, M. C. Garand. Paris, 1963–1966.

Basin Thomas. Histoires des Règnes de Charles VII et de Louis XI / ed. J. Quicherat. Paris, 1855–1859.

Benet John. John Benet’s Chronicle for the Years 1400 to 1462 / ed. G. L. Harriss, M. A. Harriss. Vol. XXIV. London, 1972. (Camden Miscellany).

Blacman John. Henry the Sixth: A Reprint of John Blacman’s Memoir / ed. M. R. James. Cambridge, 1919.

The Brut, or the Chronicles of England / ed. F. Brie. Early English Texts Society, 1906–1908.

Calendar of Charter Rolls. Vol. VI: 1427–1516. London: H.M.S.O., 1927.

Calendar of Close Rolls, 1454–1461, 1461–1468, 1468–1476. London: H.M.S.O., 1954.

Calendar of Documents relating to Scotland. Vol. IV: 1357–1509 / ed. J. Bain. London, 1888.

Calendar of Patent Rolls: Henry VI and Edward IV. London: H.M.S.O., 1949–1967.

Calendar of Signet Letters: Henry IV and Henry V. London: H.M.S.O., 1978.

Calendar of State Papers and Manuscripts existing in the Archives and Collections of Milan. Vol. I: 1388–1618 / ed. A. B. Hinds. London, 1913.

Calendar of State Papers and Manuscripts relating to English Affairs existing in the Archives and Collections of Venice. Vol. I: 1202–1509 / ed. R. Brown. London, 1864.

Capgrave John. The Book of the Illustrious Henries / ed. F. C. Hingeston. London, 1858.

The Cely Papers / ed. Henry Elliot Malden. Camden Society, 1900.

Chastellain Georges. Chronicles of the Dukes of Burgundy // Oeuvres completes / ed. K. de Lettenhove. Vols. IV, V. Brussels, 1864.

The Chronicle of Bermondsey, 1042–1442 // Annales Monastici / ed. H. R. Luard. 5 vols. London: Rolls Series, 1864–1869.

A Chronicle of London from 1089 to 1483 / ed. H. Nicolas, E. Tyrell. London, 1827.

The Chronicle of the Rebellion in Lincolnshire, 1470 / ed. J. G. Nichols. London, 1847. (Camden Miscellany).

Chronicles of London / ed. C. L. Kingsford. Oxford, 1905; reprinted London: Alan Sutton, 1977.

Chronicles of the White Rose of York / ed. J. A. Giles, 1845.

Chronique de la Traïson et Mort de Richard Deux, Roy Dengleterre / ed., trans. B. Williams. English Historical Society, 1847.

Chronique du Religieux de Saint-Denys, 1380–1422 / ed., trans. F. Bellaguet. 6 vols. Paris, 1839–1852.

Clerq Jacques du. Mémoires sur le Règne de Philippe le Bon, Duc de Bourgogne / ed. M. le Baron de Reiffenberg. 4 vol. Brussels, 1836.

A Collection of Ordinances and Regulations for the Government of the Royal Household made in divers reigns from King Edward III to King William and Queen Mary. Society of Antiquaries, 1790.

A Collection of Wills of the Kings and Queens of England from William the Conqueror to Henry VII / ed. J. Nichols. Society of Antiquaries, 1780.

Commines Philippe de. Mémoires / ed. J. L. A. Calmette, G. Durville. 3 vols. Paris, 1824–1825; Commines, Philippe de. Memoirs / ed., trans. M. Jones. London: Penguin Classics, 1972.

The Cotton Manuscripts in the British Library.

The Coventry Leet Book / ed. M. D. Harris. Early English Texts Society, 1907–1913. (Original Series).

Creton Jean. Histoire du Roy d’Angleterre Richard / ed., trans. J. Webb // Archaeologia 20 (1824).

The Croyland Chronicle Continuation, 1459–1486 / ed. N. Prona, J. Cox. London: Alan Sutton, 1986.

Dépêches des ambassadeurs Milanais en France sous Louis XI et François Sforza / ed. B. de Mandrot. 4 vol. Paris, 1916–1919.

The Dieulacres Chronicle см. в статье: Clarke M. V., Galbraith V. H. The Deposition of Richard II // Bulletin of the John Rylands Library. XIV, 1930; см. также в: Clarke M. V. Fourteenth Century Studies. Oxford, 1939.

England under the Yorkists / ed. I. D. Thornley. 1920.

An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI / ed. J. S. Davies. Camden Society, 1856.

English Historical Documents. Vol. 5: 1327–1485 / ed. A. R. Myers. London: Eyre and Spottiswoode, 1969.

English Historical Literature in the Fifteenth Century / ed. C. L. Kingsford. Oxford, 1913; reprinted New York, 1962.

Fabyan Robert. The Concordance of Histories: The New Chronicles of England and France / ed. H. Ellis. London, 1811.

Foedera, Conventiones, Litterae, etc., 1101–1654 / ed. Thomas Rymer. 20 vols. London, 1704–1735.

Fortescue John sir. The Governance of England / ed. C. Plummer. Oxford, 1885.

Fortescue John sir. De Laudibus Legum Angliae / trans. F. Grigor. London, 1917.

Gesta Henrici Quinti: The Deeds of Henry the Fifth / trans., ed. F. Taylor, J. S. Roskell. Oxford, 1975.

The Great Chronicle of London / ed. A. H. Thomas, I. D. Thornley. London: Guildhall Library, 1938.

‘Gregory’s Chronicle’: The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century / ed. James Gairdner. Camden Society, 1876.

Hall Edward. The Union of the Two Noble and Illustre Families of Lancaster and York / ed. H. Ellis. London, 1809; facsimile ed. 1970.

Hardying John. Chronicle / ed. H. Ellis. London, 1812; Hardying John. Chronicle / ed. C. L. Kingsford // English Historical Review 27 (1912).

The Harleian Manuscripts in the British Library.

Historiae Croylandensis Continuario // Rerum Anglicarum Scriptores Veterum. Vol. I / ed W. Fulman. Oxford, 1684.

Historiae Vitae et Regni Ricardi Secundi / ed. G. B. Snow. University of Pennsylvania, 1977.

Historie of the Arrivall of King Edward IV in England and the final Recoverye of his Kingdomes from Henry VI, A.D. 1471 / ed. J. Bruce. Camden Society, 1838.

The Household of Edward IV / ed. A. R. Myers. Manchester, 1959.

Illustrated Letters of the Paston Family / ed. Roger Virgoe. Macmillan, 1989.

Ingulph’s Chronicle of the Abbey of Croyland / trans., ed. H. T. Riley. London, 1854.

Juvénal des Ursins Jean. Écrits politiques / ed. P. S. Lewis. Paris, 1978.

Juvénal des Ursins Jean. Histoire de Charles VI / ed. J. A. C. Buchon. Paris, 1836.

Knyghthode and Bataile / ed. R. Dyboski, Z. M. Arend. Early English Texts Society, 1935.

The Legeaud Manuscripts in the Bibliothèque Nationale, Paris.

Letters and Papers illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth, King of England / ed. J. Stevenson. 2 vols. London: Rolls Series, 1861–1881.

Letters of Margaret of Anjou / ed. Cecil Monroe. Camden Society, 1863.

Lettres de Louis XI, Roi de France / ed. J. Vaesen et al. 11 vols. Paris, 1883–1909.

Lettres des Rois, Reines et autres Personnages des Cours de France et d’Angleterre / ed. J. Champollion-Figeac. Paris, 1839–1847.

A London Chronicle of 1460 / ed. G. Baskerville // English Historical Review 28 (1913).

Mancini Dominic. De Occupatione Regni Anglie per Riccardum Tercium / trans., ed. C. A. J. Armstrong. Oxford, 1969. 2 ed.

Marche Olivier de la. Mémoires d’Olivier de la Marche / ed. H. Beaune, J. Arbaumont. Paris, 1883.

Memorials of Henry the Fifth / ed. C. A. Cole. London: Rolls Series, 1858.

Molinet Jean. Chroniques de Jean Molinet, 1474–1506 / ed. G. Doutrepont, O. Jodogne. 3 vol. Brussels: Académie Royale Belgique, 1935–1937.

Monstrelet Enguerrand de. Chroniques d’Enguerran de Monstrelet / ed. L. Douet d’Arcq. Paris, 1857–1862.

Narratives of the Expulsion of the English from Normandy, 1449–1450 / ed. J. Stevenson. London, 1863.

Original Letters Illustrative of English History / ed. sir Henry Ellis. 11 vols. London, 1824–1846.

Pageant of the Birth, Life and Death of Richard Beauchamp, Earl of Warwick, K. G., 1389–1439 / ed. Viscount Dillon, W. H. St John Hope. London, 1914.

The Paston Letters, 1422–1509 / ed. J. Gairdner. 3 vols. Edinburgh, 1910.

Paston Letters and Papers of the Fifteenth Century / ed. N. Davis. 2 vols. Oxford, 1971–1976.

The Plumpton Correspondence / ed. T. Stapleton. Camden Society, 1839.

Political Poems and Songs relating to English History, from the Accession of Edward III to that of Richard III / ed. T. Wright. 2 vols. London: Rolls Series, 1852.

The Priory of Hexham. Vol. I. Durham: Surtees Society, 1864.

Proceedings and Ordinances of the Privy Council of England / ed. sir H. Nicolas. Vol. VI. London, 1837.

Records of the Borough of Nottingham. Vols. II, III. London, 1883–1885.

A Relation of the Island of England / ed. C. A. Sneyd. Camden Society, 1847.

Rotuli Parliamentorum (The Rolls of Parliament) / ed. J. Strachey et al. 7 vols. Record Commissioners, 1767–1783.

Rous John. Historiae Regum Angliae / ed. T. Hearne. Oxford, 1716.

Rous John. The Rous Roll / ed. C. Ross, W. Courthope. London: Alan Sutton, 1980.

Roye Jean de. Journal de Jean de Roye connu sous le nom de Chronique Scandaleuse, 1460–1483 / ed. B. de Mandrot. 2 vols. Paris, 1894–1896.

Shillingford John. Letters and Papers of John Shillingford / ed. S. A. Moore. Camden Society, 1871.

Six Town Chronicles of England / ed. R. Flenley. Oxford, 1911.

Stone John. Chronicle / ed. W. G. Searle. Cambridge Antiquarian Society, 1902.

The Stonor Letters and Papers / ed. C. L. Kingsford. 2 vols. Camden Society, 1919.

Stow John. A Survey of London / ed. C. L. Kingsford. 2 vols. Oxford, 1908.

Strecche John. The Chronicle of John Strecche for the Reign of Henry V, 1414–22 / ed. F. Taylor. Manchester, 1932.

Thomas of Elmham (Pseudo-Elmham). Vita et Gesta Henrici Quinti / ed. T. Hearne. Oxford, 1727.

Three Chronicles of the Reign of Edward IV / ed. Keith Dockray. London: Alan Sutton, 1988.

Three Fifteenth Century Chronicles / ed. J. Gairdner. Camden Society, 1880.

Titus Livius. The First English Life of King Henry the Fifth / ed. C. L. Kingsford. Oxford, 1911.

Titus Livius. Vita Henrici Quinti / ed. T. Hearne. Oxford, 1716.

Vergil Polydore. The Anglica Historia of Polydore Vergil, AD 1485–1573 / trans., ed. D. Hay. Camden Series, 1950.

Vergil Polydore. Three Books of Polydore Vergil’s English History / ed. H. Ellis. Camden Society, 1844.

Vita et Gesta Henrici Quinti / ed. T. Hearne. London, 1727.

Walsingham Thomas. Thomas Walsingham, quondam monachi S. Albani, Historia Anglicana / ed. H. T. Riley. 2 vols. London: Rolls Series, 1863–1864.

The Wardrobe Book of Margaret of Anjou.

Warkworth John. A Chronicle of the First Thirteen Years of the Reign of King Edward the Fourth / ed. J. O. Halliwell. Camden Society, 1839.

Waurin Jean de. Receuil des Chroniques et Anchiennes Istories de la Grant Brétagne, à present nommé Engleterre / ed. Sir William Hardy, E. L. C. P. Hardy. 5 vols. London: Rolls Series, 1864–1891.

Weever John. Ancient Funeral Monuments. London, 1631.

Whethamstead John. Registrum // Registra quorundam Abbatum Monasterii S. Albani / ed. H. T. Riley. 2 vols. London: Rolls Series, 1872–1873.

Worcester William. The Boke of Noblesse / ed. J. G. Nichols. London: Roxburgh Club, 1860; reprinted New York, 1972.

Worcester William. Itineraries / ed. J. H. Harvey. Oxford, 1969. (Oxford Mediaeval Texts).

York Civic Records / ed. Angelo Raine. Vols. I, II. Yorkshire Archaeological Society: 1939–1941. (Record Series).

York Records: Extracts from the Municipal Records of the City of York during the Reigns of Edward IV, Edward V and Richard III / ed. R. Davies. London, 1843.

Литература

Allen Kenneth. The Wars of the Roses. Wayland, 1973.

Allmand Christopher. Henry V. Methuen, 1992.

Allmand C. Lancastrian Normandy, 1415–1450. Oxford, 1983.

Armitage-Smith Sydney. John of Gaunt. Constable, 1904.

Armstrong C. A. J. The Inauguration Ceremonies of the Yorkist Kings and their Title to the Throne // Transactions of the Royal Historical Society. 4ndth Series. 30 (1948).

Armstrong C. A. J. The Piety of Cecily, Duchess of York: A Study in Later Mediaeval Culture // For Hilaire Belloc / ed. D. Woodruff. New York, 1942.

Armstrong C. A. J. Politics and the Battle of St Albans, 1455 // British Institute of Historical Research 33 (1960).

Armstrong C. A. J. Some Examples of the Distribution and Speed of News in England at the Time of the Wars of the Roses // Mediaeval History. Vol. 1. № 2 (1991).

Ashdown Dulcie M. Ladies in Waiting. London: Arthur Barker, 1976.

Ashdown Dulcie M. Princess of Wales. London: John Murray, 1979.

Bagley J. J. Margaret of Anjou. Batsford, 1948.

Baudier Michael. A History of the Memorable and Extraordinary Calamities of Margaret of Anjou, Queen of England. London, 1737.

Bellamy J. Crime and Public Order in England in the Later Middle Ages. London: Routledge and Kegan Paul, 1973.

Blyth J. D. The Battle of Tewkesbury // Transactions of the Bristol and Gloucestershire Archaeological Society 70 (1961).

Calmette J., Perinelle G. Louis XI et Angleterre. Paris, 1930.

Charlesworth D. The Battle of Hexham, 1464 // Archaeologia Aeliana. 4th Series. 30 (1952).

Charlesworth D. Northumberland in the Early Years of Edward IV // Archaeologia Aeliana. 4th Series. 31 (1953).

The Chronicles of the Wars of the Roses / ed. Hallam, Elizabeth. London: Weidenfeld and Nicolson, 1988.

Clarke B. Mental Illness in Early Britain. Cardiff, 1975.

Clifford Hugh. The House of Clifford. Chichester: Phillimore, 1987.

Clive Mary M. This Sun of York: A Biography of Edward IV. London: Macmillan, 1973.

Cole Hubert. The Wars of the Roses. London: Hart-Davis Macgibbon, 1973.

The Complete Peerage of England, Scotland, Ireland, Great Britain and the United Kingdom / ed. V. Gibbs, H. A. Doubleday, D. Warrand, Thomas, Lord Howard de Walden, G. White. 13 vols. London: St Catherine’s Press, 1910–1959.

Cook David R. Lancastrians and Yorkists: The Wars of the Roses. London: Longman, 1984.

Cust Henry mrs. Gentleman Errant: [Gabriel Tetzel of Nuremberg]. London, 1909.

Davies C. S. L. Peace, Print and Protestantism, 1450–1558. London: Hart-Davis Macgibbon, 1976.

The Dictionary of National Biography / ed. L. Stephen, S. Lee. 63 vols. 1885–1938.

Erlanger Philippe. Margaret of Anjou, Queen of England. London: Elek Books, 1970.

Fairbairn Neil. A Traveller’s Guide to the Battlefields of Britain. London: Evans Brothers, 1983.

Falkus Gila. The Life and Times of Edward IV. London: Weidenfeld and Nicolson, 1981.

Fowler Kenneth. The Age of Plantagenet and Valois London: Ferndale, 1967.

Gillingham John. The Wars of the Roses. London: Weidenfeld and Nicolson, 1981.

Goodman Anthony. A Traveller’s Guide to Early Mediaeval Britain. London: Routledge and Kegan Paul, 1986.

Goodman Anthony. The Wars of the Roses. London: Routledge and Kegan Paul, 1981.

Gransden Antonia. Historical Writing in England, c. 1307 to the Early Sixteenth Century. London: Routledge and Kegan Paul, 1982.

Green V. H. H. The Later Plantagenets. London: Edward Arnold, 1955.

Griffiths Ralph A. Duke Richard of York’s Intentions in 1450 and the Origins of the Wars of the Roses // Journal of Mediaeval History 1 (1975).

Griffiths Ralph A. Local Rivalries and National Politics: The Percies, the Nevilles and the Duke of Exeter // Speculum 43 (1968).

Griffiths Ralph A., Thomas Roger S. The Making of the Tudor Dynasty. London: Alan Sutton, 1985.

Griffiths Ralph A. The Reign of King Henry VI. London: Ernest Benn, 1981.

Griffiths Ralph A. The Trial of Eleanor Cobham: An Episode in the Fall of Humphrey, Duke of Gloucester // Bulletin of the John Rylands Library 51 (1968–1969).

The Handbook of British Chronology / ed. F. M. Powicke, E. B. Fryde. London: Royal Historical Society, 1961.

Harriss G. L. Cardinal Beaufort: Patriot or Usurer? // Transactions of the Royal Historical Society. 5th Series 20 (1970).

Harriss G. L. The Struggle for Calais: An Aspect of the Rivalry between Lancaster and York // English Historical Review 75 (1960).

Harvey John. The Plantagenets. Batsford, 1948.

Hassall W. O. They Saw it Happen, 55 B.C. to 1485. Oxford, 1957.

Hassall W. O. Who’s Who in History. Vol. 1: 55 B.C. to 1485. Oxford, 1960.

Haswell Jock. The Ardent Queen: Margaret of Anjou and the Lancastrian Heritage. London: Peter Davies, 1976.

Hebden William. Yorkshire Battles. Daleman Publishing Company, 1971.

Hibbert Christopher. Agincourt. Batsford, 1964.

Hibbert Christopher. The Court at Windsor. London: Longmans, 1964.

Hicks Michael. False, Fleeting, Perjur’d Clarence. London: Alan Sutton, 1980.

Hicks Michael. Warwick, the Reluctant Kingmaker // Mediaeval History. Vol. 1. No. 2 (1991).

Hicks Michael. Who’s Who in Late Mediaeval England. London: Shepheard-Walwyn, 1991.

A History of York Minster / ed. G. E. Aylmer, R. Cant. Oxford, 1977.

Hookham Mary Anne. The Life and Times of Margaret of Anjou. 2 vols. London, 1872.

Jacob E. F. The Fifteenth Century, 1399–1485. Oxford, 1969.

Joelson Annette. Heirs to the Throne: The Story of the Princes of Wales. London: Heinemann, 1966.

Johnson P., Leslie S. The Miracles of King Henry VI. Cambridge, 1923.

Johnson P. A. Richard, Duke of York. Oxford, 1988.

Jones Michael K., Underwood Malcolm G. The King’s Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby. Cambridge, 1992.

Kendall Paul Murray. Warwick the Kingmaker. London: George Allen and Unwin, 1957.

Kendall Paul Murray. The Yorkist Age: Daily Life during the Wars of the Roses. London: George Allen and Unwin, 1962.

Kightly Charles. The Dukes of York and their Duchesses. York City Council, 1987.

Kingsford C. L. The Earl of Warwick at Calais, 1460 // English Historical Review 37 (1922).

Kinross John. The Battlefields of Britain. New York: David and Charles, 1979.

Kirby J. L. Henry IV of England. Constable, 1970.

Lander J. R. Conflict and Stability in 15th Century England. London: Hutchinson, 1969.

Lander J. R. Crown and Nobility, 1450–1509. London: Edward Arnold, 1976.

Lander J. R. Government and Community: England, 1450–1509. London: Edward Arnold, 1980.

Lander J. R. Henry VI and the Duke of York’s Second Protectorate // Bulletin of the John Rylands Library 43 (1960).

Lander J. R. The Wars of the Roses. London: Secker and Warburg, 1968.

Lane Henry Murray. The Royal Daughters of England. 2 vols. Constable, 1910.

Levron Jacques. Le Bon Roi René. Paris, 1972.

Lofts Norah. Queens of Britain. London: Hodder and Stoughton, 1977.

Longmate Norman. Defending the Island. London: Hutchinson, 1989.

McFarlane K. B. The Nobility of Later Mediaeval England. Oxford, 1973.

McFarlane K. B. Parliament and Bastard Feudalism // Transactions of the Royal Historical Society. 4th Series. 26 (1944).

McFarlane K. B. The Wars of the Roses // Proceedings of the British Academy 50 (1964).

McKisack M. The Fourteenth Century, 1307–1399. Oxford, 1959.

Mathew Gervase. The Court of Richard II. London: John Murray, 1968.

The Miracles of King Henry VI / ed. P. Johnson, S. Leslie. Cambridge, 1923.

Myers A. R. The Outbreak of War between England and Burgundy in February 1471 // Bulletin of the Institute of Historical Research 23 (1960).

Neillands Robin. The Wars of the Roses. Cassell, 1992.

Palmer Alan. Princes of Wales. London: Weidenfeld and Nicolson, 1979.

Patronage, Pedigree and Power in Later Mediaeval England / ed. Charles Ross. London: Alan Sutton, 1979.

Pollard A. J. The Wars of the Roses. London, 1988.

Poole Austin Lane. Late Mediaeval England. 2 vols. Oxford, 1958.

Prévost Abbé. Histoire de Marguerite d’Anjou. 2 vols. Paris, 1750.

Rawcliffe Caroline. The Staffords, Earls of Stafford and Dukes of Buckingham, 1394–1521. Cambridge, 1978.

Richmond C. Fauconberg’s Kentish Rising of May 1471 // English Historical Review 85 (1970).

Richmond C. The Nobility and the Wars of the Roses, 1459–1461 // Nottingham Mediaeval Studies 21 (1977).

Robson-Scott W. D. German Travellers in England, 1400–1800. Oxford, 1953.

Ross Charles. Edward IV. London: Eyre Methuen, 1974.

Ross Charles. The Estates and Finances of Richard, Duke of York // Welsh History Review 3 (1967).

Ross Charles. The Wars of the Roses. London, 1976.

Rowse A. L. Bosworth Field and the Wars of the Roses. London: Macmillan, 1966.

Rowse A. L. The Tower of London in the History of the Nation. London: Weidenfeld and Nicolson, 1972.

Royal Britain. The Automobile Association, 1976.

Saltmarsh J. King Henry VI and the Royal Foundations. Cambridge, 1972.

Scofield Cora L. The Capture of Lord Rivers and Sir Anthony Woodville // English Historical Review 37 (1922).

Scofield Cora L. The Life and Reign of Edward IV. London, 1923; reprinted 1967.

Seward Desmond. Henry V as Warlord. London: Sidgewick and Jackson, 1987.

The Shell Guide to England / ed. John Hadfield. Shell Marketing, 1970.

Smurthwaite David. The Ordnance Survey Guide to the Battlefields of Britain. Exeter: Webb and Bower, 1984.

Softly Barbara. The Queens of England. Newton Abbot: David and Charles, 1976.

Somerville R. History of the Duchy of Lancaster, 1265–1603. London, 1953.

Staley Edgcumbe. King René d’Anjou and his Seven Queens. London, 1912.

Storey R. L. The End of the House of Lancaster. Barnes Rockliffe, 1966; reprinted London: Alan Sutton, 1986.

Storey R. L. The Wardens of the Marches of England towards Scotland, 1377–1489 // English Historical Review 72 (1957).

Strickland Agnes. Lives of the Queens of England. Vol. II. London, 1885.

Tuck A. Crown and Nobility, 1272–1462. Oxford, 1985.

Vickers K. H. Humphrey, Duke of Gloucester. London, 1907.

Virgoe R. The Death of William de la Pole, Duke of Suffolk // Bulletin of the John Rylands Library 47 (1965).

Williams E. C. My Lord of Bedford, 1389–1435. London, 1963.

Wolffe B. P. Henry VI. London: Eyre Methuen, 1981.

Иллюстрации

Генри А. Пейн.

Йорк и Сомерсет срывают алую и белую розы в садах Судебных Иннов Темпла. 1910

Сцена в садах Темпла на иллюстрации к исторической хронике

Уильяма Шекспира «Генрих VI, часть 1». 1870

Неизвестный художник.

Портрет Ричарда II.

Ок. 1395

Неизвестный художник.

Портрет Генриха IV Болингброка, написанный по мотивам его надгробного изваяния.

XVI в. (?)

Неизвестный художник.

Портрет Генриха V.

Конец XV в.

Хамфри, герцог Глостер, преклоняющий колени перед Мужем скорбей.

Миниатюра Псалтири герцога Глостера.

1420–1430

Декоративный инициал с портретом Генриха IV.

Миниатюра из Реестра герцогства Ланкастер

(DL 42/1).

Ок. 1402

Принц Уэльский Генрих, будущий Генрих V.

Миниатюра из манускрипта поэмы Томаса Хоклива «Полк принцев»

(MS Harley 4866, fol. 88).

Ок. 1411–1413

Генрих VI.

Миниатюра Книги Телбота Шрусбери

(Royal 15 E).

1444–1445

Ричард Плантагенет, герцог Йоркский.

Фронтиспис Книги Телбота Шрусбери

(Royal 15 E).

1444–1445

Неизвестный художник.

Портрет Генриха VI.

Ок. 1530

Неизвестный художник.

Портрет Генриха VI.

Конец XVI – начало XVII в.

Портрет Генриха VI из журнала швабского рыцаря Георга фон Эхингена.

Ок. 1481

Коронация Генриха VI.

Миниатюра Английских хроник

(MS Français 83, fol. 205).

Ок. 1470–1490

Николя Фроман.

Миниатюрный портрет Рене, герцога Анжуйского.

Ок. 1476

Бракосочетание Генриха VI и Маргариты Анжуйской.

Миниатюра Вигилий Карла VII Французского

(Français 5054, Fol. 126v).

XV в

Битва при Тьюксбери.

Миниатюра Гентского манускрипта

(MS Ghent).

Конец XV в.

Место смерти Генриха VI в лондонском Тауэре

Надгробное изваяние кардинала Генри Бофорта в Винчестерском соборе

Ричард Невилл, граф Уорик, в образе плакальщика.

Фигура на гробнице в церкви Святой Марии

Неизвестный художник.

Портрет Эдуарда IV.

Ок. 1530

Неизвестный художник.

Портрет Элизабет Вудвилл.

Ок. 1465

Антон ван ден Вингерде.

Дворец Уайтхолл.

Ок. 1554–1557

Эдуард IV смотрит на казнь герцога Сомерсета.

Из хроники «История прибытия Эдуарда IV»

(MS 236).

Конец XV в.

Замок Ладлоу, в XV в. твердыня Йорков. Основан в 1066–1085

Джордж, герцог Кларенс, с семьей на миниатюре Свитка Роуза

(Add. 48976 fi gs. 58–60). Ок. 1483–1485

Лукас Корнелис де Кок.

Джордж, 1-й герцог Кларенс.

XVI в.

Каналетто.

Интерьер капеллы Вестминстерского аббатства.

Начало 1750

Расписной покой Вестминстерского дворца. 1799

Витражное стекло с изображением Розы Тюдоров, объединившей Алую и Белую розу

Интерьер Вестминстер-Холла, южная сторона.

Ок. 1925

Примечания

1

Мор Т. История короля Ричарда III (неоконченная) / Перевод с англ. и лат. М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова // Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973. С. 139.

2

Там же. С. 132.

3

Прозвище Джона Гонта (англ. John of Gaunt) происходит от средневекового английского названия города Гента во Фландрии, где он появился на свет.

4

Цитата из проповеди Джона Болла (John Ball), отлученного от церкви священника, участника крестьянского восстания под предводительством Уота Тайлера. См.: Алексеев М. П. Литература средневековой Англии и Шотландии. М., 1984. С. 135–137.

5

Цены 1450 года можно примерно представить в ценах 1995-го, умножив на 234. Таким образом, доход герцога Йоркского в ценах 1995 года составлял бы около 702 тысяч фунтов. Множитель 234 получен путем следующих подсчетов.

Цена квартера пшеницы в 1450 году по сравнению с 1914 годом возросла в 4,68 раза.

Уровень цен в период между 1914 и 1995 годом вырос в 50 раз. После 1914 года пшеница не может считаться надежным показателем цен (поскольку расходы на еду упали вместе с ростом доходов, а искусственные цены на пшеницу 1930-х годов не дают представления о ее реальной стоимости). Поэтому за надежный показатель можно принять индекс розничных цен в период с 1914 по 1995 год, который вырос в 50 раз: 4,68 × 50 = 234. Этими подсчетами я обязана доктору Р. Б. Уэйру, ректору Дервент-колледжа Йоркского университета и преподавателю истории экономики. – Примеч. автора.

6

В оригинале «The Merchants of the Staple». Речь идет о торговой компании, зарегистрированной особым королевским указом в 1319 году и в 1363 году получившей от английского короля разрешение на монопольный экспорт английской шерсти через склад во французском городе Кале, в занятой англичанами в ходе Столетней войны Нормандии. Несмотря на скромное название, компания обладала значительным весом и могуществом и весьма способствовала развитию английской торговли.

7

Цит. по: Колесников Б. И. Традиции и новаторство в шотландской поэзии XIV–XVIII веков (к вопросу об исторических корнях английского романтизма). М., 1970. С. 62.

8

«Парижский домохозяин» («Le Ménagier de Paris», 1393) – сборник наставлений, касающихся правил благопристойности и ведения домашнего хозяйства. Строится в форме предписаний, даваемых пожилым мужем молодой жене. Вариант французского Домостроя.

9

1 Коринфянам 7: 9.

10

Около 173 см.

11

Около 143 см.

12

Около 183 см.

13

Их гробница погибла во время Великого лондонского пожара 1666 года. – Примеч. автора.

14

«О сожжении еретиков» (лат.).

15

В оригинале безумец носит прозвище «the Mummet». Словом «Mummet» («Mommet») в Йоркшире, Уорикшире и Девоншире обозначался призрак, демон, бродящий по ночам и несущий гибель смертным. Своим обликом (неестественной худобой, истощенностью и лохмотьями, в которые был облачен) походил на извлеченный из могилы скелет и напоминал пугало. Изначально, видимо, ассоциировался с человеческой жертвой, которую в древние времена погребали на возделываемом поле, чтобы вымолить у потусторонних сил обильный урожай.

16

См.: Шекспир У. Генрих V. Акт I. Сцена 1. Перевод Е. Бируковой.

17

Кроме королевского достоинства (лат.).

18

Речь идет о Тите Ливии Фруловизии (Тите Ливии Фруловези) (англ. Titus Livius of Forli, итал. Tito Livio da Forli, 1400–1456 (1457?)), итальянском поэте, историке и гуманисте.

19

В оригинале «parfait, gentil knight»; цитируется описание рыцаря из «Общего пролога» к «Кентерберийским рассказам» Джеффри Чосера. («Как истый рыцарь, скромность соблюдал» / Перевод с англ. И. Кашкина // Чосер, Джеффри. Кентерберийские рассказы. М., 1973. С. 35).

20

В Твои руки, Господи, в самом конце предаю себя (лат.).

21

Екклесиаст 10: 16.

22

См. Евангелие от Матфея (6: 19–21): «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

23

Свершившийся факт (фр.).

24

«Книга турниров» (фр.).

25

Производство шелка процветало в Спиталфилдсе еще в начале XIX века. – Примеч. автора.

26

Замок Бейнардс был заново отстроен после войн Алой и Белой розы, но погиб во время Великого пожара 1666 года. В 1972 году при рытье котлована под офисное здание был обнаружен его фундамент. Судя по его очертаниям, замок был возведен вокруг четырехугольника неправильной формы. На сохранившихся гравюрах он предстает в облике прямоугольного дома с двойным двором, над которым высится шестиугольная башня. Со стороны реки его стены вздымались прямо из воды, тогда как соседние дома были построены на сваях. – Примеч. автора.

27

Прозвищем Плантагенет Жоффруа обязан своей личной эмблеме, цветку ракитника (лат. Planta genista), веточку которого он носил на шляпе. Хотя его сына и последующих королей этой династии вплоть до середины XV века в наши дни принято именовать Плантагенетами, никто из них так себя не величал. – Примеч. автора.

28

Лондонский камень – римский монумент, по мнению историков, отмечавший своеобразный центр римской дорожной сети. – Примеч. автора.

29

Беременна (фр.).

30

Евангелие от Матфея 12: 25.

31

Аллюзия на Книгу Екклесиаста (3: 1–11, особ. 3: 7 («[в]ремя молчать, и время говорить»)).

32

«В знак верной любви от всего сердца» (ст. – фр.).

33

Мор Т. История короля Ричарда III (неоконченная) / Перевод с английского и латинского М. Л. Гаспарова и Е. В. Кузнецова // Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1973. С. 86.

34

Там же. С. 86.

35

Там же. С. 86.

36

Там же. С. 86.

37

Обычай, согласно которому могущественные лорды заключали соглашение с теми, кто готов был сражаться за них и носить их ливрею в обмен на субсидию, или пенсию, известную под названием «содержание». – Примеч. автора.

38

Свершившийся факт (фр.).

39

Ныне это место носит название Брангерли. – Примеч. автора.

40

Псалтирь 7: 11.

41

Книга пророка Иеремии 3: 14.

42

Шекспир У. Ричард III. Акт V, сцена 5. Перевод М. А. Донского.

Content

Элисон Уэйр
Ланкастеры и Йорки. Война Алой и Белой розы

Благодарность

Введение

1. Богатства Англии

Часть I Происхождение конфликта

2. Племя могущественных вельмож

3. Династия узурпаторов

4. Цвет христианского рыцарства

5. Отрок на троне

6. Простой и честный человек

7. «Королева, за которой не дают и десяти марок…»

8. Маргаритка, нежный цветок

9. Убийство в море

10. Джон-мщу-за-всех

11. «Большие расхождения между Йорками и Ланкастерами»

12. «Внезапный и необъяснимый ужас»

Часть II Войны роз

13. Войны роз

14. Хрупкий мир

15. «Правительница, сильная духом и упорная»

16. Бумажная корона

17. Солнце во славе

18. Кровавый луг

19. «Человек, вполне достойный быть королем»

20. Беглецы

21. «Остерегайтесь любви, берегитесь ее чар»

22. Тайные переговоры

23. Королева и месье де Уорик

24. Возвращение Генриха VI

25. «Полная победа»

26. В Тьюксбери и в Тауэр

Упрощенные генеалогические таблицы

Библиография

Первоисточники

Литература

Иллюстрации

Примечания