Алфред Тайер Мэхэн

Влияние морской силы на историю

© Под общей редакцией К. Королева, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Предисловие автора

Конкретная цель настоящей работы состоит в рассмотрении общей истории Европы и Америки с особым вниманием к влиянию морского могущества на ход этой истории.

В прошлом историки, как правило, не знакомились с морскими условиями, не проявляли к нему особого интереса и не располагали специальными знаниями, а потому определяющее влияние морской мощи на важные события истории упускалось из вида. Это более справедливо в отношении отдельных случаев, нежели в отношении общего утверждения морского могущества. Легко утверждать, обобщая, что применение силы и власть над морем были и остаются важным фактором в истории; гораздо труднее отыскать и показать специфические его проявления в тот или иной момент. Однако, если этого не сделать, признание общей значимости данного фактора остается неопределенным и необоснованным, не опирается, как следовало бы, на набор частных случаев, в которых это влияние заметно, и не изучает условия конкретных случаев.

Любопытным примером склонности пренебрегать влиянием морской силы на исторические события могут служить произведения двух английских авторов (Англия, отметим, больше какой-либо другой нации обязана своим величием морю). «Дважды, – говорит Арнольд [1] в своей ”Истории Рима“, – наблюдалась схватка высочайшего индивидуального гения против ресурсов и институтов великой нации, и в обоих случаях нация одерживала победу. Семнадцать лет Ганнибал боролся против Рима, шестнадцать лет Наполеон боролся против Англии; усилия первого оборвались при Заме, усилия второго – при Ватерлоо». Сэр Эдуард Кризи [2], цитируя Арнольда, добавляет: «Однако одно сходство между этими двумя войнами едва ли рассматривалось достаточно подробно; речь о замечательной параллели между римским полководцем, который в конце концов победил великого карфагенянина, и полководцем английским, который нанес решающий и смертельный удар французскому императору. Сципион и Веллингтон [3] оба многие годы занимали важные командные посты, но вдали от главных театров военных действий. Одна и та же страна явилась ареной основной военной карьеры каждого. Именно в Испании Сципион и Веллингтон последовательно одолевали почти всех младших полководцев противника, прежде чем столкнуться с главным их предводителем и завоевателем. Сципион и Веллингтон восстановили уверенность соотечественников в оружии, поколебленную чередой неудач, и каждый из них завершил долгую и опасную войну полным и сокрушительным поражением несомненного вождя и ветеранов врага».

Ни один из этих авторов не упоминает еще более поразительное совпадение: в обоих случаях господство на море оставалось за победителем. Римская власть над водами вынудила Ганнибала совершить долгий и опасный марш через Галлию, в котором погибло более половины его войск, что позволило старшему Сципиону, перебросив силы с Роны в Испанию, перехватить линии снабжения Ганнибала, возвратиться и лично встретить захватчиков у Требии. На протяжении всей войны легионы перемещались по воде, не ведая опаски и устали, между Испанией, которая была базой Ганнибала, и Италией, а исход решающей битвы при Метавре, во многом определявшийся расположением римских войск по отношению к силам Гасдрубала и Ганнибала, в конечном счете был обусловлен тем фактом, что младший брат не смог доставить подкрепления старшему по морю и был вынужден идти сушей через Галлию. Поэтому в критический момент две карфагенские силы оказались разделенными всей протяженностью Италии, почему одна из них и была уничтожена совместными действиями римских полководцев.

С другой стороны, морские историки мало интересовались связью между общей историей и собственной частной темой, ограничиваясь в целом обязанностью простых летописцев морских событий. Это меньше относится к французам, чем к англичанам; гений и подготовка первых побуждали их к более тщательному изучению причин, частных результатов и взаимосвязей.

Однако, насколько известно автору, нет еще ни одной работы, которая бы преследовала конкретную цель, нами заявленную, а именно оценку влияния морских событий на ход истории и процветание наций. Поскольку прочие историки имеют дело с войнами, политикой, социальными и экономическими условиями стран, затрагивают морские вопросы лишь попутно и в целом без симпатии, то настоящая работа направлена на выдвижение морских вопросов на передний план, но без отделения от причинно-следственного окружения общей истории; мы стремимся показать, как морская сила изменяла общую историю и изменялась сама под ее воздействием.

Рассматриваемый период охватывает срок с 1660 года, когда уже началась эра парусных кораблей с ее характерным чертами, до 1783 года и завершения американской революции. Хотя нить общей истории, на которую нанизаны последовательные морские события, намеренно тонка, была предпринята попытка составить четкую и точную схему исторического движения. Будучи морским офицером, полностью сочувствующим своей профессии, автор не стесняется свободно отвлекаться на вопросы морской политики, стратегии и тактики; однако он не прибегает к техническому языку, а потому можно надеяться, что эти вопросы, изложенные просто и понятно, будут интересны непрофессиональному читателю.

А. Т. Мэхэн

Декабрь 1899 г.

Введение

История морского могущества есть в значительной мере – однако никоим образом не исключительно – повествование о состязаниях между нациями, о взаимных их соперничествах, о насилии, часто кончающемся войной. Существенное влияние морской торговли на богатство и силу государств было ясно понято задолго до того, как открылись истинные принципы, управляющие ее ростом и процветанием. Нация, которая стремилась обеспечить за собою несоразмерную долю благ морской торговли, прилагала все старания для исключения из участия в них других наций – или присвоением себе монополии мирным законодательным путем, или запретительными постановлениями, или же, когда эти пути не приводили к цели, прямым насилием. Столкновение интересов, раздражение, возникавшее во встречных попытках добиться большей доли, если не захватить все, в выгодах морской торговли и занять еще не колонизированные отдаленные страны, представляющие торговый интерес, приводили к войнам. С другой стороны, войны, возникавшие по другим причинам, значительно видоизменялись в своем течении и в исходе вследствие обладания морем. Поэтому история морской силы, охватывая в широких пределах все, что способствует нации сделаться великой на море или при посредстве моря, есть в значительной мере и военная история; именно с этой точки зрения – главным образом, хотя и не исключительно, – она будет изучаться на последующих страницах.

Изучение военной истории прошлого – такое, какое здесь предполагается, – рекомендуется великими военными вождями как существенное средство для воспитания правильных идей о войне и для искусного ведения ее в будущем. Наполеон называет в числе кампаний, которые следует изучать солдату, стремящемуся к широкой карьере, кампании Александра, Ганнибала и Цезаря, не знавших пороха; между профессиональными писателями существует замечательное согласие в том, что если, с одной стороны, многие из условий войны изменяются от века до века с прогрессом в вооружении армии и флота, то, с другой стороны, имеются и некоторые уроки в школе истории, которые остаются постоянными и, будучи поэтому универсально приложимыми, могут быть возведены на степень общих принципов. По этой самой причине изучение морской истории прошлого не может не быть поучительным, так как оно дает иллюстрации общих принципов морской войны, несмотря на большие перемены в оружии вследствие научно-технических успехов в течение последнего полстолетия и несмотря на появление пара как движущей силы.

Таким образом, вдвойне необходимо изучать критически историю и опыт морской войны в дни парусных судов, потому что последние дали уроки, имеющие цену и приложимые к делу в настоящем; паровые же суда не имеют еще такой истории, из которой можно было бы извлечь решительные указания для руководства в войнах. О флоте парусном мы имеем много опытных сведений, о флоте же паровом, говоря строго, мы не имеем их совсем. Теории морской войны будущего поэтому почти всецело гадательны, и, пусть предпринята попытка придать им более солидное основание, опираясь на сходство между флотами паровыми и флотами галерными, двигавшимися под веслами и имевшими продолжительную и хорошо известную историю, все-таки полезно не увлекаться этой аналогией, пока она не будет вполне испытана… А упомянутое сходство в самом деле далеко от поверхностного. Черта, общая галерам и паровым судам, есть способность двигаться независимо от ветра. Та же способность пролагает коренное различие между названными двумя классами судов и судами парусными, так как последние могут делать только определенные курсы, когда ветер дует, и должны оставаться неподвижными, когда его нет. Но если, с одной стороны, полезно опираться на подобие вещей, то, с другой стороны, полезно также обращать внимание на элементы различия между ними, потому что когда воображение увлекается открытием пунктов сходства – одним из приятнейших процессов умственной деятельности, то в зримых параллелях легко упустить из вида пункты расхождения и пренебречь ими. Так, галера и паровое судно характеризуются общей способностью передвижения независимо от ветра, хотя и не в равной мере, но по крайней мере в двух пунктах они различаются, и при обращении к истории галер за уроками для боевой тактики паровых судов различие это надо иметь в виду столько же, сколько и сходство, иначе могут быть сделаны ошибочные выводы. Движущая сила галеры во время своего действия необходимо и быстро ослабевает, потому что человек способен только на определенное напряжение сил, так что тактические движения галер могли продолжаться непрерывно лишь ограниченный срок [4]. Кроме того, в галерный период флота действенность наступательного оружия ограничивалась не просто близкой, а даже почти исключительно абордажной дистанцией. Эти два условия необходимо приводили к взаимному стремлению противных сторон атаковать друг друга вплотную, не без усиленных, однако, попыток поставить неприятеля между двух огней, попыток, за которыми следовала абордажная свалка. В таком стремлении и в такой свалке многие почтенные, даже выдающиеся, морские авторитеты нашего времени видят необходимый исход современного морского боя, в сумятице которого, как показывает история свалок, трудно будет отличить друга от недруга. Каково бы ни было значение этого мнения, для него не может служить историческим основанием один только факт, что галера и паровое судно могут двигаться во всякий миг прямо на неприятеля и что та и другое имеют шпирон [5]; также оно не дает права пренебрегать элементами различия между ними. До сих пор такое мнение является только предположением, и построение на нем решительного вывода следует отсрочить до тех пор, пока опыт сражений между современными флотами не прольет на дело дальнейший свет. Пока же есть основание для противоположного взгляда, предполагающего, что свалки между численно равными флотами былого времени, когда ратное искусство сводилось к минимуму, не являются лучшим образцом того, что может быть сделано при выработанном и могущественном оружии нашего века. Чем увереннее в себе адмирал, чем утонченнее тактическое развитие его флота, чем лучше его капитаны, тем необходимо менее должен он быть склонен сойтись в свалке с равными силами, где все его преимущества пропадают, где случай играет главную роль и где его флот ставится в одинаковые условия со сборищем кораблей, никогда ранее не действовавших вместе [6]. История дает уроки относительно того, когда свалки целесообразны и когда нет.

Итак, галера имеет одно бросающееся в глаза сходство с паровым судном, но отличается от него в других важных чертах, которые не очевидны непосредственно и которые поэтому не пользуются должным вниманием. В парусных судах, напротив, выделяется резкое отличие от паровых; пункты же сходства, хотя они существуют и легко могут быть обнаружены, не столь очевидны и поэтому недостаточно принимаются в расчет. Впечатление различия увеличивается представлением о крайней слабости парусных судов сравнительно с паровыми вследствие зависимости первых от ветра; при этом, однако, забывается, что парусные суда все равно сражались между собою, следовательно, тактические уроки их сражений ценны и для нашего времени. Галера никогда не приводилась в беспомощное состояние штилем, и поэтому в наши дни к ней относятся как будто с большим почтением, чем к парусному судну; между тем последнее заменило первую и оставалось господствовать на море до дней использования пара. Способности вредить неприятелю с большего расстояния, маневрировать на протяжении неограниченного времени, не утомляя людей, использовать большую часть команды для наступательных действий вместо траты сил на греблю, присущие одинаково как парусному судну, так и паровому, по крайней мере столь же важны в тактическом смысле, как способность галеры передвигаться в штиль или против ветра.

При изучении элементов сходства между судами парусными и паровыми легко не только пренебречь различием между последними, но и, скорее, преувеличить сходство между ними. Так, можно рассуждать в том смысле, что подобно тому, как парусное судно имело орудия дальнобойные, сравнительно большой пробивающей силы, и карронады [7] с меньшей дальностью выстрела, но с большим разрушающим действием, современное паровое судно имеет батареи дальнобойных орудий и мины, причем последние полезны только на ограниченной дистанции и действуют как громадные разрывные снаряды, тогда как выстрелы орудий, как и в старину, рассчитаны на пробивание борта и палубы неприятеля. Все эти соображения суть чисто тактические и должны влиять на планы адмиралов и капитанов; приведенная сейчас аналогия действительна, а не воображаема. Далее, оба судна – парусное и паровое – при известных обстоятельствах рассчитывают на прямое столкновение с неприятельским судном, первое – ради абордажа, второе – с целью потопления его тараном; для обоих это задача наитруднейшая, так как для ее выполнения суда должны сойтись в одном месте на поле битвы, тогда как метательным оружием можно пользоваться со многих пунктов обширной площади.

Положение враждебных парусных судов или флотов по отношению к направлению ветра являлось всегда важнейшим тактическим вопросом и составляло, может быть, главную заботу моряков того времени. При поверхностном взгляде может показаться, что вопрос о положении относительно ветра совершенно безразличен для парового судна и потому в современных условиях боя нет никакой аналогии с прежними условиями, так что уроки истории в этом отношении не имеют цены. Впрочем, если мы более тщательно рассмотрим характерные черты наветренного [8] и подветренного положений, то станет ясно, что обсуждение сущности дела, а не деталей его покажет ошибочность такого взгляда. Отличительная черта наветренного положения состояла в том, что занимающий его корабль или флот обладал возможностью отказаться от боя или дать бой по желанию, что, в свою очередь, влекло за собою обычное преимущество наступательного положения в способности выбора метода атаки. Это преимущество сопровождалось и некоторыми невыгодами: неправильностью в ордере баталии, подверженностью атакующего продольному, или анфиладному, огню и невозможностью употребить полный артиллерийский залп всех своих орудий при сближении с неприятелем.

Подветренный корабль или подветренный флот не мог атаковать противника; если он не желал отступать, то обязывался к оборонительному образу действий и к принятию боя на условиях неприятеля. Эта невыгода вознаграждалась сравнительной легкостью сохранения ордера баталии и непрерывности артиллерийского огня, отвечать на который неприятель в течение некоторого времени лишался возможности.

Исторически эти выгоды и невыгоды наветренного и подветренного положений имеют свои соответствия и аналоги в оборонительных и наступательных операциях всех веков. Наступление мирится с известным риском и невыгодами, чтобы догнать и уничтожить неприятеля; оборона, пока она остается таковою, отказывается от риска наступления, но дает возможность сохранить правильный строй и пользуется слабейшими сторонами того положения, в которое ставит себя нападающий. Эти коренные различия между наветренным и подветренным положениями всегда вырисовывались через облако второстепенных деталей столь ясно, что первое положение обыкновенно избиралось англичанами, потому что они руководствовались настойчивой и твердой политикой нападать на неприятеля и уничтожать его, тогда как французы искали подветренного положения, потому что, поступая так, они обыкновенно были способны ослабить наступавшего на них неприятеля обстрелом и таким образом избежать решительного столкновения и спасти свои суда. Французы, за редкими исключениями, подчиняли действия флота другим военным соображениям, жалели затраченных денег и поэтому старались «экономизировать» расходы занятием оборонительного положения и лишь отражением нападений. Для этой цели подветренное положение, при искусном пользовании, замечательно пригодно до тех пор, пока неприятель обнаруживает более мужества, чем расчета; но когда Родни выказал намерение воспользоваться преимуществом наветренного положения не только для обеспечения за собой инициативы боя, но и для грозного сосредоточения своих кораблей к действию против части неприятельской линии, то его осторожный противник де Гишен изменил тактику. В первом из их трех сражений французский адмирал со своим флотом занимал подветренное положение; но, поняв цель Родни, он не стал выходить на ветер, зато решил не атаковать неприятеля, а принять сражение на собственных условиях. В настоящее время способность флота действовать наступательно или отказаться от боя определяется не наветренностью положения, а превосходством перед противником в скорости, которая в эскадре зависит не только от скорости отдельных кораблей, но и от тактического однообразия действий. Можно сказать, что быстроходнейшие суда в современном боевом флоте обладают в тактическом смысле преимуществами наветренных кораблей парусного флота.

Поэтому отнюдь не напрасны, вопреки мнению многих, ожидания найти в истории парусных судов уроки, столь же полезные для нашего времени, как и даваемые историей галер. Однако суда обеих этих категорий, имея пункты сходства с современными судами, обладают и существенными отличиями, которые исключают возможность приписывать их опыту и их образу действий значение тактических прецедентов, подлежащих точному подражанию. Все же прецедент отличается от принципа и имеет меньшее значение, нежели последний. Первый может быть ошибочен по существу или потерять значение при перемене обстоятельств, последний же имеет корень в природе вещей и, как бы ни изменялись его приложения с переменой обстоятельств, дает нормы действий, с которыми необходимо сообразоваться для достижения успеха. Принципы войны открываются изучением прошлого, которое указывает нам на неизменность от века до века в истории успехов и неудач. Обстановка сражений и оружие с течением времени изменяются, но для того, чтобы научиться считаться с первой и успешно пользоваться вторым, должно со вниманием относиться к постоянным указаниям истории о тактике сражения или в тех более широких операциях войны, которые обнимаются общим термином «стратегия».

Именно в таких, более широких операциях, которые охватывают весь театр войны и в морском состязании могут покрыть большую часть земного шара, уроки истории имеют более очевидное и постоянное значение, потому что условия этих операций мало изменяются с ходом времени. Театр войны может быть более или менее обширен, представляемые им затруднения могут быть более или менее серьезными, борющиеся армии – более или менее многочисленными, необходимые передвижения – более или менее легкими, но эти различия – всего лишь различия в масштабе или в степени, а не в роли или сущности дела. По мере того как дикость уступает место цивилизации, пути и средства сообщения умножаются и улучшаются, реки перекрываются мостами, средства продовольствия умножаются, а военные операции облегчаются, ускоряются и делаются более обширными; но принципы войны, с которыми они должны сообразоваться, остаются неизменными. Когда пешеходное передвижение заменилось колесным, а это последнее, в свою очередь, сменилось железнодорожным – масштаб расстояний увеличился или, если угодно, масштаб времени уменьшился, но не изменились принципы, которые указывали пункт, где армии надлежало собраться; направление, в котором она должна была двигаться, позиции неприятеля, которые следовало атаковать, и его пути сообщения (коммуникационные линии) и т. п. Так и на море: переход от галеры, робко скользившей по водам из порта в порт, к парусному судну, смело пользовавшемуся ветром в безбрежном океане, а от того к современному паровому судну увеличил район и быстроту морских операций, не изменив суть принципов, которыми надлежало руководствоваться в них; процитированная выше речь Гермократа [9], сказанная двадцать три столетия назад, выражала правильный стратегический план, который принципиально приложим к делу теперь в той же мере, в какой был приложим тогда. Прежде чем армии и флоты приходят в соприкосновение – слово, которое, быть может, лучше, чем всякое другое, указывает на раздельную линию между тактикой и стратегией, – предстоит решить еще много вопросов, обнимающих план операций на всем театре войны. В число их входят: определение истинной функции флота в войне и истинного предмета его действий; выбор пункта или пунктов, где он должен быть сосредоточен; устройство складов угля и припасов, обеспечение сообщений между этими складами и домашней базой; определение военного значения уничтожения торговли как решительной или второстепенной операции войны и выбор системы, с помощью которой могут быть достигнуты цели этой операции – действием ли рассеянных крейсеров или же завладением каким-либо жизненным центром, через который должны проходить коммерческие флоты неприятеля. Все это стратегические вопросы, и по поводу каждого из них история имеет многое что сказать. Недавно английские морские кружки были заняты обсуждением весьма важного вопроса о сравнительных достоинствах политики двух английских адмиралов, лорда Хоу и лорда Сент-Винсента [10], по отношению к диспозиции английского флота в войне с Францией. Вопрос этот чисто стратегический и представляет не только исторический интерес, но и современное жизненное значение; принципы, на которых основывается его разрешение теперь, не отличаются от тех, которые обусловливали выбор в то время. Политика Сент-Винсента спасла Англию от вторжения неприятеля и в руках Нельсона и его сотоварищей-адмиралов привела прямо к Трафальгару.

Итак, особенно в области морской стратегии уроки прошлого имеют значение, которое отнюдь не ослабело с течением времени. Благодаря сравнительному постоянству условий они полезны не только как иллюстрация принципов, но и как прецеденты. По отношению к тактике, т. е. к действию флотов с того момента, когда они пришли в столкновение в том месте, куда привели стратегические соображения, значение исторических уроков менее очевидно. С непрерывным развитием человечества совершаются и постоянные перемены в оружии, а они влекут за собою и перемены в тактике сражения – в диспозиции и образе действий войск или кораблей на поле битвы. Отсюда у многих, занимающихся морскими вопросами, возникает склонность думать, что не может быть извлечено никакой пользы из изучения прежнего опыта, что такое изучение равносильно потере времени. Этот взгляд, вполне естественный, не только упускает из вида те широкие стратегические соображения, которые заставляют нации иметь флоты, определяют сферу их действий и тем самым влияли, влияют и будут влиять на мировую историю, но еще узок и односторонен по отношению к тактике. Сражения прошлого были успешными или неуспешными сообразно тому, велись ли они в соответствии с принципами войны или вопреки оным; моряк, который тщательно изучает причины успехов и неудач, не только откроет и постепенно усвоит эти принципы, но также приобретет немалую способность их приложения к тактике действий судов и употребления оружия своего времени. Он заметит при этом не только, что перемены в тактике имели место после перемен в оружии – что необходимо, – но и что промежутки между такими переменами несообразно долгие. Это, несомненно, происходит оттого, что усовершенствования в оружии суть плоды деятельности одного или двух человек, тогда как перемены в тактике должны преодолеть инертность целого консервативного класса людей, которая является боˊльшим злом. Указанное зло возможно излечить только открытым признанием каждой сцены, тщательным изучением положительных и отрицательных свойств нового корабля или оружия и последующим приспособлением метода их использования к этим свойствам. История указывает на тщетность надежды, будто люди, посвятившие себя военной профессии, вообще отнесутся к изложенным истинам с должным вниманием; зато те немногие, кто ими воспользуется, вступят в бой с боˊльшим преимуществом. Урок сам по себе немаловажный!

Уместно привести слова французского тактика Морога, который писал столетие с четвертью назад: «Морская тактика основана на условиях, главный фактор которых, а именно оружие, изменяется с течением времени; изменения в нем, в свою очередь, необходимо влекут за собою изменения в конструкции кораблей, в способах управления ими и, наконец, в диспозиции и управлении флотами». Его дальнейшее положение, а именно, что морская тактика «не есть наука, основанная на принципах, абсолютно неизменных», более открыто для возражений. Правильнее говорить, что приложение ее принципов изменяется согласно изменениям в оружии. Приложение принципов, без сомнения, тоже изменяется и в стратегии, но там оно значительно менее заметно, а потому распознание самого принципа в каждом данном случае протекает легче. Это положение достаточно важно для нашего предмета, и мы проиллюстрируем его историческими событиями.

Абукирское сражение 1798 года не только ознаменовалось решительной победой английского флота над французским, но имело также важнейшим своим последствием прекращение сообщений между Францией и армией Наполеона в Египте. В самом сражении английский адмирал Нельсон дал блестящий пример «большой» тактики, если понимать под этим термином «искусство совершать целесообразные маневры как перед сражениями, так и в ходе их». Частная тактическая комбинация опиралась на условие, которое ныне невыполнимо, а именно на невозможность для кораблей подветренного флота, стоящего на якоре, прийти своевременно на помощь наветренным кораблям; но принципы комбинации – а именно избрание той части неприятельского строя, которая наименее может рассчитывать на поддержку, и атака превосходящими силами – не утратили прежнего значения. Тем же принципом руководствовался адмирал Джервис при мысе Винсент, когда пятнадцать его кораблей одержали победу над двадцатью семью вражескими, хотя в этом случае неприятель был на ходу, а не на якоре. Но ум человеческий обладает таким свойством, что на него, кажется, большее впечатление производят преходящие обстоятельства, а не вечные принципы, эти обстоятельства обусловившие. В стратегическом влиянии победы Нельсона на ход войны, напротив, принцип распознается легко, и сразу видна приложимость его к условиям нашего времени. Исход египетской экспедиции зависел от обеспечения свободы путей сообщения с Францией. Победа англичан в Абукирском сражении уничтожила морскую силу противника, которая только и обеспечивала снабжение, и определила окончательную неудачу кампании для Франции; в данном случае очевидно, что удар был нанесен неприятелю в согласии с принципом поражения коммуникационной линии и что этот принцип действителен и теперь, во времена паровых флотов, и оправдался бы в эпоху галер настолько же, насколько оправдался в дни флотов парусных.

Невнимательное и даже пренебрежительное отношение к прошлому, якобы устарелому, не позволяет усвоить даже те наглядные стратегические уроки, которые лежат, так сказать, на поверхности морской истории. Например, многие ли смотрят на Трафальгар, венец славы Нельсона и отпечаток его гения, иначе, чем как на отдельное событие исключительного величия? Многие ли задают себе стратегический вопрос: «Каким образом корабли его оказались там в надлежащий момент?» Многие ли представляют себе это сражение как конечный акт большой стратегической драмы, обнимающей год или более времени, драмы, в которой двое величайших военных вождей, когда-либо живших, – Наполеон и Нельсон – действовали друг против друга? При Трафальгаре не Вильнев потерпел неудачу, но был побежден Наполеон; не Нельсон выиграл сражение, но была спасена Англия. Почему? Потому что комбинации Наполеона не удались, а сообразительность и деятельность Нельсона держали английский флот всегда на следе неприятеля и противопоставили тому в решительный миг. Тактика при Трафальгаре, пусть открытая критике в деталях, в своих главных чертах была согласна с принципами войны, и ее дерзость оправдывается столько же крайностью обстоятельств, сколько и результатами; но уроки основательности в подготовке, энергия деятельности, исполнение, обдуманность и дальновидность действий со стороны английского вождя в предшествовавшие сражению месяцы суть уроки стратегические и как таковые до сих пор остаются ценными.

В рассмотренных двух случаях ход событий закончился естественной и решительной развязкой. Можно привести еще третий случай, в котором определенного итога достигнуто не было, почему и вопрос о надлежащем образе действий может быть спорным. В Американской войне за независимость Франция и Испания заключили союз против Англии в 1779 году. Соединенные флоты трижды появлялись в Английском канале [11], один раз в числе шестидесяти шести линейных кораблей, принудив флот Англии, значительно меньшей численности, искать убежища в своих портах. Главными целями Испании было отвоевание Гибралтара и Ямайки; для достижения первой из них союзники употребили огромные усилия при осаде и с моря, и с суши этой почти неприступной крепости. Усилия оказались тщетными. По этому поводу возникает вопрос, относящийся прямо к области морской стратегии: не была ли бы попытка возвратить Гибралтар более обеспечена достижением господства в Английском канале, атакой британского флота даже в гаванях и угрозе уничтожением английской торговли и вторжением в Англию, чем значительно более трудными действиями против весьма сильного и отдаленного пункта ее владений. Англичане, избалованные долгой неприкосновенностью своей территории, были особенно чувствительны к страху вторжения; насколько велико было их доверие к своему флоту, настолько же пали бы они духом в случае, если бы это доверие удалось серьезно поколебать. При любом решении ясно, что оно входит в область морской стратегии, и здесь уместно отметить, что оно предлагалось в другой форме одним французским офицером того времени, рекомендовавшим сосредоточить нападение на вест-индских островах, один из которых можно было бы обменять на Гибралтар. Невероятно, однако, чтобы Англия отдала свой ключ Средиземного моря за какое-нибудь другое отдаленное владение, хотя она могла уступить его для спасения своих очагов и своей столицы. Наполеон однажды сказал, что отвоюет Пондишери [12] на берегах Вислы. Сумей он обеспечить за собой господство в Английском канале, как сделал это союзный флот в 1779 году, то было ли бы место сомнению, что он завоевал бы Гибралтар на берегах Англии?

Для более сильного запечатления в умах читателей того, что история побуждает к стратегическому изучению приемов войны и подкрепляет их фактами, которые передает, приведем еще два примера, относящиеся к эпохе более отдаленной, чем рассматриваемая в настоящем труде. Как случилось, что в двух больших состязаниях сил Востока и Запада в Средиземном море, в одном из которых было поставлено на карту владычество над известным тогда миром, враждебные флоты встретились в местах, столь различных между собою, как Акций и Лепанто? Было ли это случайным совпадением или следствием такого сочетания условий, которое может [13] повториться? В последнем случае упомянутые события достойны тщательного изучения, ибо если опять когда-либо возникнет восточная морская сила, подобная силе Антония или Турции, то неизбежно встанут сходные с прежними стратегические вопросы. В настоящее время и вправду кажется, что центр морской силы, сосредоточившейся главным образом в Англии и Франции, лежит несравненно ближе к Западу, чем к Востоку, но если бы какой-нибудь случай придал господству в Черноморском бассейне, принадлежащему теперь России, обладание входом в Средиземное море, то стратегические условия, влияющие на морскую силу, совсем бы изменились. Теперь если бы Запад двинулся против Востока, то Англия и Франция дошли бы до Леванта, не встретив никакого сопротивления, как оно и произошло в 1854 году (и как Англия преуспела в одиночку в 1878 году); в случае же предположенной выше перемены Восток, как было дважды перед тем, встретил бы Запад на полпути.

Довольно длительный и значительный период мировой истории морская сила имела стратегическое значение и вес, не обратившие, однако, на себя должного внимания. Теперь мы не можем получить все сведения, необходимые для того, чтобы проследить в подробностях ее влияние на исход Второй Пунической войны; но дошедшие до нас с того времени данные все-таки достаточны для заключения, что это влияние было неоспоримым. Точное суждение по этому вопросу невозможно составить на основании тех фактов противостояния, которые переданы отчетливо нашему времени, так как собственно морских событий история обыкновенно касалась лишь поверхностно; необходимо еще знакомство с деталями общей морской истории для того, чтобы извлечь из поверхностных указаний правильные выводы, основанные на знании того, что было возможно в периоды, история которых хорошо известна. Обладание морем, каким бы оно ни было в действительности, не дает ручательства в том, что единичные корабли неприятеля или малые эскадры не могут прокрасться из порта, пересечь более или менее употребительные океанские пути, высадить десант на незащищенные пункты длинной береговой линии, войти в блокированные гавани и т. п. Напротив, история показывает, что подобные прорывы и маневры всегда возможны (до некоторой степени) для слабейшей стороны, как бы ни уступали ее морские силы неприятелю. Не противоречит поэтому факту господства римских флотов на море или на важнейшей его части то обстоятельство, что карфагенский адмирал Бомилькар в четвертый год войны, после жестокого поражения при Каннах, высадил четырехтысячную армию и партию слонов в южной Италии, или что на седьмой год войны, уйдя от римского флота близ Сиракуз, он опять появился при Таренте, тогда уже угодившем в руки Ганнибала, или что Ганнибал отправлял посыльные суда к Карфагену, или что в конце концов он отступил в безопасности в Африку со своей поредевшей армией. Правда, ни один из этих фактов не доказывает положительно, что правительство в Карфагене могло бы, если бы пожелало, посылать Ганнибалу постоянную помощь, которой на самом деле он не получал, но все они показывают, что такая возможность имелась. Поэтому предположение, будто превосходство римлян на море оказало решающее влияние на ход войны, нуждается в подтверждении хорошо удостоверенными фактами. Таким только образом род и степень этого влияния могут быть надлежащим образом оценены.

В начале войны, говорит Моммзен, Рим обладал господством на морях. Какой бы причине или какому бы сочетанию причин ни приписывать такой факт, нет сомнений в том, что это государство, не морское по своей сути, в Первой Пунической войне заняло относительно мореходного соперника господствующее морское положение, сохранявшееся и впоследствии. Во Второй Пунической войне не было серьезного морского сражения – это обстоятельство указывает само по себе и еще более в связи с другими хорошо установленными фактами на превосходство морского положения одной стороны перед другою, аналогичное с тем, какое в другие эпохи отмечено той же самой чертой.

Средиземное море

Так как Ганнибал не оставил мемуаров, то неизвестны мотивы, побудившие его к опасному и почти гибельному походу через Галлию и через Альпы. Достоверно известно, однако, что его флот у берега Испании не был достаточно силен для состязания с римским. Конечно, даже обладая очень сильным флотом, Ганнибал мог бы иметь важные, со своей точки зрения, причины избрать путь, который он избрал в действительности; но если бы он вместо того сделал переход морем, то не потерял бы тридцати трех тысяч из шестидесяти тысяч ветеранов, с которыми выступил в поход.

Пока Ганнибал совершал этот поход, римляне послали в Испанию под начальством двух старших Сципионов часть своего флота с консульской армией. Это плавание было совершено без серьезных потерь, и армия успешно высадилась к северу от Эбро на коммуникационной линии Ганнибала. В то же самое время другая эскадра с армией, под начальством другого консула, была послана на Сицилию. Численность обоих флотов достигала двухсот двадцати судов. На месте избранной стоянки каждый из этих флотов встретил и разбил карфагенскую эскадру с легкостью, о которой можно судить по беглости упоминаний об этих сражениях и которая указывает на фактическое превосходство римского флота.

После второго года война определилась следующим положением дел: Ганнибал, войдя в Италию с севера, после ряда успехов обошел Рим к югу и утвердился в южной Италии, снабжая свои войска местными продовольствием и ресурсами – что восстановило против него население и поставило его в зависимость от случая, особенно в столкновении с могущественной политической и военной системой контроля, установленного Римом. Поэтому для него прежде всего было настоятельно необходимо организовать между собой и какой-нибудь надежной базой непрерывный переток запасов и подкреплений, т. е. обеспечить то, что на современном военном языке называется «коммуникацией». Три дружественные области, каждая в отдельности или все вместе, могли быть для него такими базами: сам Карфаген, Македония и Испания. С первыми двумя сообщение возможно было только морем, с Испанией же, где Ганнибал нашел сильнейшую поддержку, можно было сообщаться морем и сушей при том условии, однако, чтобы неприятель не заградил прохода по суше – но морской путь был короче и удобнее.

В первые годы войны Рим при посредстве своей морской силы обладал абсолютным господством над бассейном вод между Италией, Сицилией и Испанией, известных под именем Тирренского и Сардинского морей. Население морского побережья от Эбро до Тибра было настроено большею частью дружественно. На четвертом году войны, после битвы при Каннах, Сиракузы отложились от союза с римлянами, возмущение вспыхнуло по всей Сицилии, и Македония также заключила наступательный союз с Ганнибалом. Эти перемены в обстоятельствах расширили необходимые операции римского флота и легли на него тяжким бременем. Как действовал флот и как затем он влиял на борьбу?

Существуют ясные указания на то, что Рим никогда не упускал контроля над Тирренским морем, потому что его эскадры проходили беспрепятственно между Италией и Испанией. У испанского берега Рим также пользовался полным господством до тех пор, пока младший Сципион не нашел целесообразным разрушить флот. В Адриатике держалась эскадра и учреждена была морская станция в Бриндизи для противодействия планам Македонии; эти меры настолько достигли своей цели, что ни один воин фаланги никогда не поставил ноги на берег Италии [14]. «Недостаток военного флота, – говорит Моммзен, – парализовал Филиппа во всех его действиях». Здесь влияние морской силы, следовательно, бесспорно.

На Сицилии борьба сосредоточилась около Сиракуз. Флоты Рима и Карфагена встретились там, но превосходство, очевидно, было на стороне римлян, так как карфагеняне, хотя по временам и успевавшие доставлять подкрепления в город, избегали сражения с римским флотом. Последний, имея Лилибеум, Палермо и Мессину в своих руках, был хорошо базирован на северном берегу острова. Доступ же с юга оставался открытым для карфагенян, которые могли таким образом поддерживать восстание.

Из свода всех изложенных фактов вытекает хорошо обоснованный вывод, поддерживаемый ходом истории, что римская морская сила господствовала в водах, лежащих к северу от линии, которая идет от Таррагоны в Испании к Лилибеуму (ныне Марсала) на западе Сицилии, оттуда вдоль северного берега острова через Мессинский пролив до Сиракуз и от последних – к Бриндизи в Адриатику. Обладание этими водами принадлежало римлянам ненарушимо в течение всей войны. Оно не исключало возможности для карфагенян совершать большие и малые морские набеги, о которых говорилось выше, но не допускало правильного и надежного сообщения, в котором Ганнибал крайне нуждался.

С другой стороны, одинаково ясно, как кажется, что в первые десять лет войны римский флот не был достаточно силен для постоянных операций в море между Сицилией и Карфагеном, а также к югу от вышеуказанной линии. Ганнибал, двинувшись в поход, назначил имевшиеся в его распоряжении корабли для сохранения сообщения между Испанией и Африкой, а римляне не пытались это сообщение нарушить.

Римская морская сила, таким образом, всецело лишила Македонию возможности участвовать в войне. Она не удержала Карфаген от полезной для него и в высшей степени тревожной для Рима диверсии на Сицилии, но воспрепятствовала посылке войск в помощь карфагенскому полководцу в Италии, хотя они были бы для него крайне полезны. Как обстояло дело в Испании?

Испания была той страной, на которой отец Ганнибала и сам Ганнибал базировали задуманное ими вторжение в Италию. В течение восемнадцати лет до начала вторжения они заняли страну, распространяя и утверждая свою силу в политическом и военном отношениях с редкой прозорливостью. Они создали и закалили в местных войнах уже испытанную армию ветеранов. Отправляясь из Италии, Ганнибал вверил управление своему младшему брату Гасдрубалу, сохранившему к нему до конца почтительную преданность, на какую он не имел оснований надеяться со стороны своего родного города в Африке, возмущенного междоусобицами.

При выступлении в поход господство карфагенян в Испании было обеспечено от Кадиса до реки Эбро. Страна же между этой рекою и Пиренеями была населена племенами, дружественными римлянам, но неспособными без римских войск оказать успешное сопротивление Ганнибалу. Последний усмирил их и оставил здесь одиннадцать тысяч солдат под начальством Ганнона из опасения, чтобы римляне сами не утвердились здесь и тем не нарушили его сообщения с базою.

Гай Сципион прибыл туда морем в тот же год с двадцатью тысячами солдат, разбил Ганнона и занял берег и внутреннюю область к северу от Эбро. Римляне тем самым утвердились на позиции, с помощью которой совершенно заперли для Ганнибала сообщение с подкреплениями от Гасдрубала, а сами могли совершать нападения на силы карфагенян в Испании; свои же водные сообщения с Италией они могли считать безопасными ввиду своего морского превосходства. Они основали морскую базу в Таррагоне, в противовес базе Гасдрубала в Карфагене, и затем вторглись в карфагенские владения. Война в Испании, по-видимому второстепенная, велась под предводительством старших Сципионов на протяжении семи лет, после которых наконец Гасдрубал нанес врагу решительное поражение: оба брата были убиты, и карфагеняне едва не прорвались через Пиренеи с подкреплениями для Ганнибала. Попытка, однако, не удалась, а прежде, чем ее успели повторить, падение Капуи освободило двенадцать тысяч римских ветеранов, тотчас же направленных в Испанию под начальством Клавдия Нерона – человека исключительных способностей, совершившего позже самое решительное военное движение из всех движений римских полководцев во Второй Пунической войне. Это своевременное подкрепление, ставшее препятствием на намеченном Гасдрубалом пути, пришло морем – скорейшим и легчайшим способом, недоступным для карфагенян из-за римского флота.

Два года спустя младший Публий Сципион, прославившийся впоследствии как Африканский, принял командование в Испании и взял Картахену соединенной атакой с моря и с суши; после этого он решился на крайне экстраординарный поступок: уничтожил свой флот и перевел матросов в армию. Не довольствуясь для армии ролью только сдерживающей силы [15] против Гасдрубала, Сципион преградил пиренейский проход, двинулся в южную Испанию и дал неприятелю жестокое, но нерешительное сражение на Гвадалквивире. Вследствие того Гасдрубалу удалось уйти, и он, поспешив к северу, пересек Пиренеи на крайнем западе хребта и быстро направился в Италию, где позиция Ганнибала с каждым днем делалась слабее, так как естественное истощение сил ничем не возмещалось.

Война продолжалась десять лет, когда Гасдрубал, понеся небольшие потери в походе, вошел в Италию с севера. Если бы приведенные им войска соединились с теми, которые были под начальством не имевшего соперников Ганнибала, то это дало бы решительный поворот войне, потому что Рим сам уже был почти истощен; «железные узы» с колониями и союзными государствами грозили разрывом, а некоторые уже разорвались. Но военная позиция двух братьев тоже была весьма опасной: один стоял на реке Метавр, другой – в Апулии, на расстоянии двухсот миль, и каждый был лицом к лицу с сильнейшими римскими армиями, которые при этом их разделяли. Это невыгодное положение карфагенян, заодно с продолжительной задержкой Гасдрубала, было следствием того господства римлян над морем, которое в течение всей войны предоставляло братьям возможность взаимодействия только посредством пути через Галлию. В то самое время, как Гасдрубал совершал свой длинный и опасный обход сушей, к противопоставленной ему римской армии приближалось подкрепление в количестве одиннадцати тысяч человек, посланное Сципионом из Испании морем. Между тем воины, посланные от Гасдрубала к Ганнибалу, будучи принуждены проходить через столь широкий пояс враждебной страны, попали в руки Клавдия Нерона, командовавшего южной римской армией и так узнавшего об избранном Гасдрубалом пути. Нерон справедливо оценил положение и, обманув бдительность Ганнибала, совершил быстрый поход с восемью тысячами лучших своих войск для соединения с силами на севере. Едва это соединение состоялось, обе консульские армии напали на Гасдрубала при подавляющем превосходстве в численности и уничтожили его армию. Карфагенский вождь сам пал в сражении, а Ганнибал узнал о несчастии, увидав голову своего брата, брошенную в его лагерь. Говорят, он воскликнул, что Рим будет теперь владыкой мира. Сражение на Метавре действительно принято считать переломным в борьбе между двумя государствами.

Военное положение, которое окончательно разрешилось этим сражением и триумфом Рима, можно резюмировать следующим образом: для ниспровержения господства Рима было необходимо атаковать его в Италии, в сердце его силы, и потрясти крепко связанную конфедерацию, главой которой он был. Для достижения этой цели карфагенянам требовалась надежная операционная база и соответствующая коммуникационная линия. Первая была организована в Испании гением великой фамилии Барка, последняя же попросту отсутствовала. Возможны были две коммуникационные линии: одна – прямая по морю, другая – кружная, через Галлию. Первая была блокирована морской силой римлян, вторая постоянно подвергалась опасности и наконец была совершенно пресечена вследствие оккупации северной Испании римской армией. Эта оккупация сделалась возможной через обладание морем, где карфагеняне никогда не угрожали римскому владению. Таким образом, по отношению к Ганнибалу и его базе римляне занимали две центральные позиции – сам Рим и северную Испанию, – соединенные удобной внутренней морской коммуникационной линией, чем и обеспечивалась постоянно их взаимная поддержка.

Будь Средиземное море ровной пустыней, на окраинах которой римляне обладали бы сильными горными цепями Корсики и Сардинии, укрепленными постами Таррагоны, Лилибеума и Мессины, итальянской береговой линией близ Генуи и союзными крепостями в Марселе и других пунктах, а также располагай они вооруженной силой, способной пересекать эту пустыню по желанию, а их противник, будучи значительно слабее, вынужден был бы именно поэтому совершать большой обходный путь для сосредоточения своих войск, то весь смысл такого военного положения сразу стал бы понятен и не понадобилось бы лишних слов для выражения значения и влияния упомянутой силы римлян. Было бы каждому ясно, что если противник их, несмотря на свою сравнительную слабость, способен делать набеги через пустыню – сжигать поселения, опустошить несколько миль пограничной линии и даже время от времени перехватывать продовольственные обозы, – то, во всяком случае, это не нарушило бы обеспеченности сообщений Рима. Подобные хищнические операции на море предпринимались во все века слабейшими из воюющих сторон, но это никоим образом не оправдывает вывода вопреки известным фактам, будто «нельзя говорить, что Рим или Карфаген имели неоспоримое господство на море», так как «римские флоты иногда посещали берега Африки, а карфагенские флоты, в свою очередь, появлялись у берегов Италии». В рассматриваемом случае флот играл роль силы, господствующей в предполагаемой пустыне, но так как эта сила действовала на стихии, незнакомой большинству писателей, и так как деятели ее с незапамятных времен стояли как бы в стороне, не имея проповедника своего значения и значения профессии своей, то ее огромное, решающее влияние на историю той эры (а вследствие того и на историю мира) не принималось во внимание. Если предшествующие рассуждения наши основательны, то надо признать, что нелогично вычеркивать морскую силу из списка главных факторов в результате исторических событий – и нелепо настаивать на исключительности ее влияния.

Вышеприведенные примеры, извлеченные из отдаленных один от другого периодов времени, как предшествующих рассматриваемой в настоящем труде эпох, так и следующих за нею, иллюстрируют существенный интерес к предмету и характер уроков, которые история должна преподавать. Как замечено выше, последние входят чаще в область стратегии, чем тактики; они касаются скорее ведения кампаний, чем отдельных сражений, и поэтому наделены постоянным значением. Большой авторитет по этому предмету Жомини [16] говорит: «Когда мне случилось быть в Париже в конце 1851 года, одна выдающаяся особа оказала мне честь, задав вопрос о моем мнении относительно того, произведут ли недавние усовершенствования в огнестрельном оружии серьезные изменения в способах ведения войны. Я ответил, что они, вероятно, будут иметь влияние на детали тактики, но что в больших стратегических операциях и обширных комбинациях сражений победа, полагаю, будет и теперь, как была прежде, результатом целесообразного приложения тех принципов, которые приводили к успеху во все века великих вождей – Александра и Цезаря, Фридриха и Наполеона». Изучение вышеупомянутых принципов сделалось для флота еще важнее, чем ранее, вследствие значительности и надежности движущей силы, какою обладают современные паровые суда. Наилучшие начертанные планы могли провалиться под стихийным воздействием непогоды в дни галер и парусов; теперь же это затруднение почти исчезло. Принципы, которые должны управлять большими морскими комбинациями, приложимы к последним во все века и выводятся из истории, но способность выполнять эти комбинации, едва считаясь с погодой, есть приобретение недавнего времени.

Определения, даваемые обыкновенно слову «стратегия», ограничивают его применение военными комбинациями, обнимающими одно поле или несколько полей операций, независимых между собою или взаимно зависимых, но всегда рассматриваемых как действительные или непосредственные театры войны. При всей справедливости такого определения по отношению к сухопутной войне оно, как совершенно верно указал недавно один французский автор, слишком узко для морской стратегии. «Последняя, – говорит он, – отличается от сухопутной стратегии тем, что она так же необходима в мирное, как и в военное время. В самом деле, в мирное время она может одержать самые решительные свои победы занятием в стране, покупкою или договором, превосходных позиций, приобретение которых войною было бы, может быть, трудно достижимо. Она учит пользоваться всеми случайностями для утверждения на каком-либо избранном береговом пункте и способствовать обращению в постоянную форму такой оккупации, которая сначала была лишь временною». Поколение, которое видело, как Англия за десять лет заняла последовательно Кипр и Египет на срок и на условия как будто бы временные, но до сих пор не заставившие ее покинуть эти позиции, может вполне согласиться с приведенным сейчас замечанием. Оно и вправду получает постоянное подтверждение в спокойной настойчивости, с какой все великие морские державы стараются приобретать позиции за позициями, менее заметные и менее значительные, чем Кипр и Египет, в различных морях, куда их народы и корабли проникают. Морская стратегия имеет своей целью основывать, поддерживать и увеличивать как во время мира, так и во время войны морское могущество страны. Поэтому изучение морской стратегии представляет интерес для всех граждан свободной страны, а в особенности для тех, кому поручены ее иностранные и военные сношения.

В дальнейшем изложении будут исследованы сначала общие условия, которые или всецело существенны для величия нации на море, или, во всяком случае, имеют на него сильное влияние, а затем последует более подробное рассмотрение жизни различных морских наций Европы в середине семнадцатого столетия, с которого начинается наше историческое обозрение, имеющее целью подтвердить примерами наши общие выводы по главному предмету и придать им точность.

Примечание. Блеск славы Нельсона, затмевающий славу его современников, и безотчетная вера Англии в него как в единственного человека, способного спасти ее от замыслов Наполеона, не должен скрывать, конечно, того факта, что всего одна часть театра войны была или могла быть им занята. Целью Наполеона в кампании, окончившейся при Трафальгаре, было соединить в Вест-Индии французские флоты из Бреста, Тулона и Рошфора вместе с сильной эскадрой испанских судов, образовав таким образом подавляющую силу, которую он намеревался направить в Английский канал для прикрытия переправы французской армии. Он, естественно, ожидал, что, при разбросанности интересов Англии во всем мире, англичан охватят смущение и тревога от незнания назначения французских эскадр и английский флот будет отвлечен от избранного им предмета действий. Частью театра войны, вверенной Нельсону, было Средиземное море, где он стерег большое Тулонское адмиралтейство [17] и «основные пути» на Восток и в Атлантику. Эта миссия имела не меньшее значение, чем другие, и в глазах Нельсона приобретала еще большую важность вследствие его уверенности в том, что прежние посягательства на Египет будут возобновлены. Благодаря этому убеждению он сделал сначала ложный шаг, который замедлил преследование Тулонского флота, когда тот отплыл под командой Вильнева. Последнему к тому же долгое время благоприятствовал хороший попутный ветер, тогда как английский флот задерживался противными ветрами. Но если все это справедливо, если неудача комбинаций Наполеона должна быть приписана упорной блокаде англичанами Бреста настолько же, насколько и энергичному преследованию Нельсоном Тулонского флота, когда тот ушел в Вест-Индию, и после того, при поспешном возвращении французов в Европу, то это преследование основательно отнесено историей к числу выдающихся отличий Нельсона, что и будет подтверждено ниже. Нельсон на самом деле не проник в намерения Наполеона. Это могло быть, как полагают некоторые, следствием недостаточной проницательности, но проще объяснить его промах обыкновенной невыгодой положения обороняющегося, не знающего, какой пункт избрал наступающий для первого своего удара. Определение настоящего ключа позиции показывает достаточную проницательность, и Нельсон правильно установил, что таким ключом был флот, а не береговая станция. Потому-то его деятельность дала поразительный пример того, как ясность цели и неутомимая энергия в преследовании могут исправить первую ошибку и разрушить глубоко рассчитанные планы противника. Его командование в Средиземном море предусматривало много обязанностей и забот, но важнейшей из всех ему представлялось наблюдение за Тулонским флотом как за важнейшим фактором, имеющим значение для какой бы то ни было морской комбинации императора. Вследствие этого его внимание неуклонно привлекал упомянутый флот – в такой степени, что он называл тот «своим флотом», чем изрядно раздражал чувства французских критиков. Этот простой и ясный взгляд на военное положение укрепил Нельсона в принятии огромной ответственности и в смелом решении покинуть вверенную ему станцию для следования за «своим флотом». Решившись на это преследование, неоспоримая мудрость которого не должна затмевать величие ума, его предпринявшего, он действовал столь неутомимо, что достиг на обратном пути Кадиса неделей ранее, чем Вильнев вошел в Ферроль, несмотря на неизбежные задержки из-за ложных сведений и неуверенности относительно движения неприятеля. Та же самая неутомимая энергия дала ему возможность привести свои корабли из Кадиса к Бресту вовремя, для того чтобы дать английскому флоту перевес над флотом Вильнева на случай, если бы последний настаивал на своей попытке прийти туда. Английский флот – по численности значительно уступавший полной численности флотов союзников – был поставлен этим своевременным подкреплением из восьми испытанных кораблей в наивозможно лучшее стратегическое положение, как будет показано ниже при рассмотрении сходных условий в Американской войне за независимость. Силы Англии соединились в один флот в Бискайской бухте, расположившись между двумя дивизионами неприятеля, стоявшими в Бресте и в Ферроле и уступавшими каждая по отдельности в силе упомянутому флоту, который поэтому имел большую вероятность разбить любую из них прежде, чем другая придет к ней на помощь. Таким выгодным положением Англия была обязана целесообразным действиям ее властей, но более всего значимо и стоит выше всего остального самостоятельно предпринятое преследование Нельсоном «своего флота».

Этот любопытный ряд стратегических перемещений закончился 14 августа, когда Вильнев, отчаявшись попасть в Брест, направился в Кадис, где и встал на якорь 20 августа. Едва услышав об этом, Наполеон, после порыва гнева на адмирала, отказался от своих планов против Англии и немедленно предписал ряд движений, которые закончились при Ульме и Аустерлице. Трафальгарская битва, состоявшаяся 21 октября, отделена двухмесячным промежутком от обширных перемещений флотов, но все же следует признать ее следствием этих движений. Отделенное от них во времени, это сражение носит отпечаток гения Нельсона, является своего рода запоздалым венцом подвига, совершенного им в недалеком прошлом. Справедливо сказать, что Англия была спасена при Трафальгаре, хотя император уже до того отказался от вторжения; своим поражением французский флот упрочил и подытожил тот стратегический триумф, который исподволь разрушил планы Наполеона.

Глава I

Элементы морского могущества

С социальной и политической точек зрения море представляется великим путем или, скорее, обширной равниной, через которую можно сообща проходить по всем направлениям, но некоторые из линий движения через эту равнину избираются кораблями – очевидно, по серьезным причинам – чаще, чем другие; эти-то линии и называются торговыми путями, а причины, их определившие, следует искать в мировой истории.

Несмотря на все заурядные и исключительные опасности моря, путешествие и перевозка товаров водой всегда были легче и дешевле, чем сушей. Коммерческое величие Голландии обусловливалось не только ее приморским положением, но также многочисленностью спокойных водных путей, которые открывали легкий доступ во внутренние области страны и в области Германии. Это преимущество водной перевозки грузов перед сухопутной было еще значительнее в эпоху, когда дороги были малочисленнее и дурнее, войны чаще, а общества неустроеннее, как около двух столетий назад. Морской перевозке грузов тогда угрожали пираты, но она все равно была безопаснее и быстрее, чем перевозка сухопутная. Один голландский писатель того времени, оценивая шансы своей страны в войне с Англией, замечал между прочим, что водные пути последней недостаточно прорезывают страну, а так как дороги плохи, то грузы должны перевозиться из одной части королевства в другую морем и подвергаются опасности захвата на пути. Что касается чисто внутренней торговли, то в настоящее время такая опасность повсюду исчезла. В большей части цивилизованных стран уничтожение прибрежной морской торговли станет всего-навсего досадным неудобством, хотя водный транзит все-таки дешевле. При этом всем, кто знаком с историей и обширной морской литературой, относящейся к столь недавней эпохе, как эпоха войн Французской республики и Первой империи, хорошо известно, сколь часто писатели упоминали о морских торговых караванах, прокрадывавшихся тогда вдоль берегов Франции, хотя море кишело английскими крейсерами, а сухопутные береговые дороги Франции были вполне приемлемы.

При современных условиях, однако, отечественная торговля составляет лишь часть коммерческой деятельности страны, граничащей с морем. Иностранные предметы необходимости или роскоши должны перевозиться в порты на судах, которые в обмен вывозят из страны продукты добывающей или обрабатывающей промышленности, и каждая нация стремится к тому, чтобы этот обмен совершался при посредстве ее собственных судов. Для последних необходимы обеспеченные порты дома и за границей – и возможное покровительство своей страны в ходе плавания.

Это покровительство во время войны должно осуществляться военным флотом, необходимость которого, в узком смысле слова, проистекает поэтому из существования мирного флота и исчезает вместе с ним, за исключением случая, когда нация имеет наступательные стремления и содержит флот единственно как отрасль военных учреждений. Так как Соединенные Штаты Америки не имеют теперь наступательных целей, а коммерческая их морская деятельность почти исчезла, то упадок американского военного флота и недостаток интереса к нему являются строго логическими следствиями. Когда по каким-либо причинам морская торговля Штатов снова оживится, то откроется вновь и интерес к мореходству, достаточный для оживления военного флота. Возможно также, что когда прорытие канала через Центрально-Американский перешеек [18] сделается близким к окончательному осуществлению, то наступательные побуждения окажутся достаточно сильными для достижения того же результата; впрочем, это сомнительно, поскольку мирная стяжательная нация недальновидна, а дальновидность необходима для надлежащей военной подготовки, особенно в наши дни.

Когда нация посылает военные и коммерческие флоты далеко от своих берегов, то вскоре осознается необходимость в пунктах, на которые суда могли бы опираться в операциях мирной торговли – для пополнения продовольственных и других припасов и в виде убежища от опасностей. В настоящее время для всякой нации найдутся по всему свету дружественные, пусть иностранные, порты, и в мирное время они дают достаточную защиту. Однако так было не всегда, да и всякий мир не вечен, хотя Соединенные Штаты Америки избалованы его столь продолжительной непрерывностью. В прежние времена коммерческий моряк, искавший торговых сношений с новыми и неисследованными странами, делал свои приобретения с риском для жизни и свободы, в столкновениях с подозрительными и враждебными нациями, так что сбор полного и выгодного фрахта зачастую бывал сопряжен с большой потерей времени. Поэтому моряк, вполне естественно, искал на дальнем конце своего торгового пути станции, где, под влиянием дружеского расположения к нему или опираясь на вооруженную силу, он сам и его агенты могли бы чувствовать себя безопасно, где его корабли могли бы отыскать убежище и где возможно было бы постоянно вести сбор подлежащих выгодному торговому обмену продуктов в ожидании домашнего флота, который перевозил бы последние в отечественную страну. Так как в ранних мореходных предприятиях сочетались громадная выгода и немалый риск, то подобные станции умножались в числе и в итоге приводили к образованию колоний, конечное развитие которых зависело от политического гения каждой нации-основательницы и сыграло значимую роль в истории мира, особенно в морской его истории. Не все колонии возникли, конечно, и развились вышеописанным простым и естественным путем. Многие были основаны по соображениям чисто политическим, более по почину и усилиями правителей, а не частных предпринимателей, но в процессе своего развития торговая станция – плод деятельности искавшего коммерческих выгод авантюриста – почти не отличается от колонии, организованной заботливым попечением метрополии. В обоих случаях ставилась нога на чужую землю, велись поиски новых рынков для торговли, новых областей мореходства, новой деятельности для народа, большего комфорта и богатства для себя.

Разумеется, нужды коммерции не полностью удовлетворялись обеспечением безопасной гавани на дальнем конце торгового пути. Путешествия были долгими и опасными, на морях часто встречались враждебные суда. В дни наиболее деятельной колонизации на море господствовало беззаконие, самая память о котором почти исчезла ныне, и периоды мира между морскими нациями оказывались, как правило, короткими и редкими. Так возникла потребность в станциях на линиях торговых путей, например на мысе Доброй Надежды, на острове Святой Елены и на Маврикии, сначала не для торговли, а для обороны; для военных действий потребовались посты, подобные Гибралтару, Мальте, Луисбургу и при входе в залив Святого Лаврентия, – посты главным образом стратегические по необходимости. Колонии и колониальные посты были по своему характеру военными или коммерческими, лишь отдельные из них – тот же Нью-Йорк – обладали одновременно значимостью с обеих точек зрения.

Ключ ко многим действиям в истории и политике приморских наций нужно искать в трех факторах: 1) производство продуктов с необходимостью обмена; 2) судоходство для ведения такого обмена; 3) колонии, которые расширяют и облегчают операции судоходства, содействуя тому через умножение безопасных станций. Политика изменялась соответственно духу эпохи и характеру и степени дальновидности правителей.

Но история прибрежных наций все-таки определялась не столько проницательностью и предусмотрительностью правительств, сколько иными условиями – географическим положением, протяженностью и очертаниями берега, численностью и характером народонаселения, то есть вообще тем, что называется естественными условиями. Однако надлежит допустить – правильность такого допущения станет ясна из дальнейшего изложения, – что мудрые или глупые деяния отдельных личностей оказывали в известные эпохи большое влияние на развитие морской силы в широком смысле (подразумевая не только военную силу на воде, господствующую на каком-либо море или на той или другой его части силой оружия, но также мирное торговое мореходство, из которого и возникает военный флот и на которое только он прочно опирается).

Главные условия морской силы наций могут быть сведены к следующим категориям: I. Географическое положение; II. Физическое строение местности, в том числе естественное плодородие и климат; III. Размеры территории; IV. Численность народонаселения; V. Национальный характер; VI. Характер правительства, в том числе национальных учреждений.

I. Географическое положение

Здесь прежде всего надо указать, что при таком расположении, когда страна не вынуждена ни защищать себя со стороны суши, ни искать расширения территории путем сухопутных действий, само единство цели, направленной в сторону морских интересов, обеспечивает преимущество сравнительно со страною, одна из границ которой сухопутна. Таково было преимущество Англии перед Голландией и Францией в процессе наращивания морской силы. Средства Голландии вскоре истощились из-за необходимости содержать многочисленную армию и вести разорительные войны для сохранения своей независимости, а политика Франции постоянно отвлекалась от морских интересов – иногда мудро, иногда в высшей степени легкомысленно – проектами континентального расширения страны. Эти военные усилия истощали ее богатства, тогда как более мудрая и согласная с географическим положением политика их бы увеличивала.

Географическое положение страны может требовать сосредоточения морских сил или понуждать к их рассеянию. В этом отношении Британские острова опять-таки имеют преимущество перед Францией. Положение последней, прилегающей к Средиземному морю и к океану, не лишено выгод, но в целом является источником слабости на море в военном отношении. Восточный и западный французские флоты могут соединиться только после прохождения через Гибралтарский пролив, и в попытках к такому соединению они часто рискуют потерями. Положение Соединенных Штатов Америки на двух океанах также было бы источником слабости и причиной огромных расходов, веди страна обильную морскую торговлю с двух побережий.

Англия в организации своих неизмеримых колониальных владений пожертвовала в значительной мере выгодой сосредоточения силы близ родных берегов, но жертва была принесена мудро, так как приобретения превысили потери, как доказывает результат. С развитием колониальной системы росли также и военные флоты, но торговое судоходство и благосостояние Англии возрастали еще быстрее. Тем не менее в Американской войне за независимость и в войнах французских империи и республики, если вторить словам одного французского автора, «Англия, несмотря на огромное развитие флота, казалось, купаясь в богатствах, всегда испытывала затруднения бедности». Могущества Англии при этом было достаточно для поддержания биения сердца страны и деятельности всех ее органов, тогда как не менее обширные колониальные владения Испании вследствие морской слабости последней содержали множество уязвимых мест.

Географическое положение страны может не только благоприятствовать сосредоточению ее сил, но и создать другое стратегическое преимущество – центральную позицию и хорошую базу для враждебных операций против вероятных врагов. Такое обстоятельство вновь имеет место по отношению к Англии: с одной стороны, она противопоставлена Голландии и северным державам, с другой – Франции и Атлантическому океану. Когда ей в различные эпохи угрожали коалиции между Францией и морскими державами Северного и Балтийского морей, английские флоты в Даунсе и Канале (и даже близ Бреста) занимали внутренние позиции по отношению к неприятелю и могли выставлять соединенную силу против того или другого из враждебных флотов по отдельности, так как последним следовало для соединения между собой пройти через Канал. Кроме того, на обоих морях природа дала Англии наилучшие порты и берега, позволяющие безопасное приближение. Последнее условие было немаловажным для легкого плавания через Канал, и невыгода естественного положения Франции в этом отношении уменьшилась лишь с недавнего времени – только благодаря пару и улучшению в устройстве гаваней. В дни парусных судов английский флот в операциях против Бреста избирал своими базами Торбей и Плимут. План всякий раз был, по сути, таков: при восточном или умеренном ветре блокирующий флот сохранял свое положение без затруднений, но при западных штормах, особенно сильных, английский флот уходил в порты, твердо зная, что французские корабли смогут выйти в море лишь после перемены ветра, а тогда англичане опять-таки получали возможность возвратиться к своей станции.

Выгода географической близости к неприятелю или к предмету атаки нигде так не очевидна, как в той разновидности войны, которая в последнее время получила в Англии название уничтожающей торговлю; французы называют ее guerre de course (крейсерской войной [19]). Эта военная операция, направленная против мирных коммерческих судов, обыкновенно беззащитных, требует слабовооруженных боевых кораблей, которые, располагая малыми оборонительными средствами, нуждаются в близких к району их действий убежищах или пунктах поддержки, что создаются обыкновенно в некоторых частях моря, где господствует боевой флот их страны, или в дружественных гаванях. Такие гавани представляют самую сильную поддержку по постоянству своего положения и потому, что входы в них всегда более известны уничтожителю торговли, чем его неприятелю. Близость Франции к Англии крайне облегчала для первой крейсерскую войну против последней. Имея порты на Северном море, в Канале и в Атлантическом океане, крейсеры Франции отправлялись из пунктов, близких к средоточиям ввозной и вывозной английской торговли. Значительность расстояний между портами, невыгодная для регулярных военных комбинаций, сулит выгоду для рассматриваемой иррегулярной второстепенной операции, потому что в первом случае необходимо существенное сосредоточение силы, а во втором требуется ее рассеяние. Уничтожители торговли разделяются, желая встретить и захватить больше добычи. Эти истины получают подтверждение в истории замечательных французских приватиров, базы и театры действий которых находились главным образом в Канале и в Северном море – или в отдаленных колониальных странах, где острова, подобные Гваделупе и Мартинике, представляли близкие убежища для уничтожителей торговли. Необходимость возобновления запасов угля делает в наше время крейсер еще более зависимым от соответствующего порта, чем в старину. Общественное мнение Соединенных Штатов Америки относится с большим доверием к войне, направленной против торговли неприятеля, но нужно помнить, что наша республика не имеет портов, близких к крупным центрам заграничной торговли. Ее географическое положение поэтому особенно невыгодно для успешного ведения крейсерской войны, если только не найдется баз в портах союзников.

Если в придачу к легкости обороны природа поместила страну так, что она имеет легкий доступ к главным океанским путям, в то же время обладая контролем над одной из основных линий мирового торгового движения, то очевидно, что стратегическое значение такого положения очень велико. Этому условию более других стран удовлетворяет (а еще в большей степени удовлетворяло ранее) положение все той же Англии. Торговые движения Голландии, Швеции, России, Дании, прибавляя сюда и движение вверх по большим рекам во внутренние области Германии, должны были проходить через Канал, мимо дверей Англии, поскольку парусным судам приходилось держаться ее берегов. Эта северная торговля имела, кроме того, особенное отношение к морской силе: морские припасы, как их обыкновенно называют, вывозились в первую очередь из прибалтийских земель.

До потери Гибралтара положение Испании было сходно с положением Англии: опираясь одновременно на Атлантику и на Средиземное море, на Кадис на одном берегу и на Картахену на другом, Испания вела торговлю с Левантом, да и та, что направлялась вокруг мыса Доброй Надежды, тоже шла близ ее дверей. Но потеря Гибралтара не только лишила Испанию контроля над проливами, но и воздвигла препятствие для легкого соединения двух частей ее флота.

Если принять во внимание географическое положение Италии, игнорируя другие условия, влияющие на ее морское могущество, то может показаться, что она, при своей обширной береговой линии и хороших портах, занимает очень выгодное положение для решительного влияния в настоящее время на торговый путь к Леванту и через Суэцкий перешеек. Это верно до некоторой степени, но такое положение заметно бы упрочилось, сумей Италия сохранить в своем владении острова, так сказать, естественно ей принадлежащие; поскольку же Мальта ныне в руках Англии, а Корсика в руках Франции, выгоды географического положения Италии в значительной мере нейтрализованы. Эти два острова, по своему положению и вследствие расового родства между их населением и населением Италии, представляют для последней столь же законные предметы желания, как Гибралтар для Испании. Будь Адриатика большим торговым путем, то положение Италии было бы еще более выгодным. Указанные недостатки в географических условиях, связанные с другими причинами, вредящими полному и безопасному развитию морской силы, делают более чем сомнительным шанс Италии в ближайшем будущем встать в первые ряды среди морских наций.

Так как цель настоящей главы состоит не в том, чтобы исчерпать вопрос, но единственно лишь в попытке пояснить примерами существенное воздействие географического положения страны на деятельность на море, то предмет этой рубрики можно на время оставить, тем более что ниже, в нашем историческом изложении, нам еще представится случай к нему вернуться. Однако уместно здесь сделать два уточнения.

Обстоятельства заставили Средиземное море играть в истории мира большую роль как с коммерческой, так и с военной точек зрения, причем превзойти в том всякую другую площадь воды того же размера. Нация за нацией боролись за приобретение господства в Средиземноморье, и борьба продолжается по сей день. Поэтому изучение условий, на которые это господство опиралось прежде и опирается теперь, а также относительного военного значения различных пунктов на берегах этого моря, более поучительно, чем изучение подобных условий на других театрах действия морской силы. Далее, в настоящее время Средиземное море представляет замечательную аналогию во многих отношениях с морем Карибским – аналогию, которая будет еще ближе, если водный путь через Панамский перешеек когда-либо осуществится. Вследствие этого изучение стратегических условий Средиземного моря, для которого история дает обширный запас иллюстраций, дает великолепную прелюдию к изучению Карибского моря, имеющему сравнительно недолгую историю.

Второе наше замечание затрагивает географическое положение Соединенных Штатов Америки относительно Центрально-Американского канала. Если последний будет прорыт и надежды его строителей осуществятся, то Карибское море, представляющее теперь значение только для местной торговли, приобретет значение одного из главных мировых торговых путей. С товарами проникнут через него и интересы других крупных наций – европейских, которые приблизятся к берегам Штатов так, как никогда не приближались прежде. Тогда нам уже не будет так легко, как теперь, стоять в стороне от международных осложнений. Положение Соединенных Штатов Америки по отношению к этому пути напомнит положение Англии по отношению к Каналу и средиземноморских стран относительно суэцкого пути. Что касается влияния и господства в зависимости от географического положения страны, то, конечно, ясно, что они доступнее всего нам, так как центр национальной силы, или постоянная база [20], значительно ближе к нему, чем постоянная база других наций; позиции, которые захватываются другими теперь или будут заняты ими впоследствии, на острове или на материке, при всей своей надежности останутся только аванпостами их силы. Однако надо отметить, что Соединенные Штаты Америки, несмотря на свое превосходство перед всякой другой страной в отношении обилия сырых материалов для военных целей, слабы из-за признанной неподготовленности к войне, а их географическая близость к месту состязания теряет несколько в своем значении вследствие того свойства берегов Мексиканского залива, что там недостаточно портов, где сочетаются безопасность от неприятеля и удобства для ремонта военных судов первого класса, без которых ни одна страна не может претендовать на господство в какой-либо части моря. Кажется очевидным, что в случае борьбы за преобладание в Карибском море главные усилия Штатов должны сосредоточиться на долине реки Миссисипи вследствие глубины южного прохода, близости этой долины к Новому Орлеану и выгод в отношении водного транзита. Здесь, вероятно, будет постоянная база операций. Между тем оборона входа в Миссисипи вызывает особые затруднения, а единственные соперничающие между собою порты Ки-Уэст и Пенсакола имеют слишком малую глубину и расположены значительно менее удобно по отношению к ресурсам страны. Для извлечения полной выгоды из превосходного географического положения эти недостатки следует устранить. Далее, так как Соединенные Штаты Америки удалены от перешейка на довольно значительное расстояние, то придется озаботиться устройством на берегах Карибского моря станций, приспособленных для случайных или второстепенных операционных баз; эти станции по своим естественным выгодам, удобству обороны и близости к центральному стратегическому пункту позволят американскому флоту оставаться близко к театру действий, ни в чем не уступая противнику. При достаточной защищенности входа в Миссисипи и при упомянутых аванпостах, при обеспеченности сообщения между ними и домашней базой – короче говоря, при надлежащей военной подготовке, для которой имеются все необходимые средства, – преобладание Соединенных Штатов Америки на этом театре явится сугубо математически несомненным следствием географического положения и текущей силы.

II. Физическое строение местности, в том числе естественное плодородие и климат

Вышеупомянутые свойства берегов Мексиканского залива целиком подходят под эту вторую рубрику условий, влияющих на развитие морской силы.

Береговая линия страны – одна из ее границ, и чем легче доступ через границу к другим странам, в рассматриваемом случае через море, тем сильнее стремление народа к сношениям с ними. В стране, обладающей береговой линией, пусть протяженной, но совершенно без гавани, не могли бы развиться ни морское судоходство, ни морская торговля, ни флот. Таков случай Бельгии в бытность ее испанской и австрийской провинцией. Голландия в 1648 году поставила в условие мира после успешной войны, чтобы Шельда была закрыта для морской торговли, заперев Антверпенскую гавань и перенеся морскую торговлю Бельгии в Голландию. Испанские Нидерланды перестали быть морской державой.

Многочисленные и глубокие гавани составляют источник силы и богатства, особенно если они лежат в устьях судоходных рек, которые облегчают сосредоточение внутренней торговли страны, но вследствие самой доступности своей являются источником слабости в войне, если их оборона недостаточно обеспечена. Голландский флот в 1667 году почти без затруднений поднялся вверх по Темзе и сжег большую часть английского флота близ Лондона, тогда как несколько лет спустя соединенные флоты Англии и Франции, пытаясь осуществить высадку в Голландии, потерпели неудачу столько же вследствие малой доступности берегов, сколько и вследствие доблестного сопротивления со стороны голландского флота. В 1778 году гавань Нью-Йорка, а с нею и неоспоримый контроль над рекой Гудзон были бы потеряны для англичан, которых захватили врасплох, если бы не нерешительность французского адмирала. С этим контролем Новая Англия восстановила бы близкое и безопасное сообщение с Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией, и такой удар, так скоро за бедствием, постигшим Бургойна [21] год назад, вероятно, заставил бы Англию заключить мир раньше. Миссисипи служила могущественным источником богатства и силы для Соединенных Штатов Америки, но слабая оборона устья и многочисленность второстепенных рукавов, прорезывающих страну, сделали реку источником слабости и бедствий для Конфедерации южных штатов. Наконец в 1814 году оккупация Чесапика и разрушение Вашингтона дали наглядный урок того, какую опасность представляют для атакуемой страны превосходнейшие водные пути, если доступы к ним не защищены; урок этот из-за его свежести легко запомнить, но, судя по современному состоянию береговой обороны, он, кажется, еще легче забывается. При этом не надо думать, что условия с тех пор совсем изменились: конечно, обстоятельства и детали обороны и нападения изменились, как менялись и прежде, но основные условия остались теми же самыми.

До больших наполеоновских войн и на их протяжении Франция не имела порта для линейных кораблей к востоку от Бреста. Насколько выгоднее положение Англии, видно из того, что она на том же протяжении имеет два больших адмиралтейства, в Плимуте и Портсмуте, кроме гаваней для укрытия флота и пополнения запасов в случае надобности. Упомянутый недостаток физического устроения Франции с тех пор исправлен сооружениями в Шербуре.

Кроме очертания берегов, включая сюда степень легкости доступа к морю, существуют и другие физические условия, которые или обращают деятельность нации к морю, или отвлекают от него. Хотя Франция испытывала недостаток в военных портах в Канале, она имела там, на берегах океана, а также в Средиземном море превосходные гавани, расположенные благоприятно для заграничной торговли и при устьях больших рек, которые поддерживали внутренний торговый обмен. Между тем, когда Ришелье положил конец междоусобной войне, французы не обратились к морю с энергией и успехом Англии и Голландии. Главная причина этого лежала, вероятно, в физических условиях, которые делают Францию страной привлекательной, с очаровательным климатом и с производительностью, превышающей потребности ее населения. Англия, с другой стороны, получила от природы очень немного и до развития своих мануфактур имела мало продуктов для вывоза. Многочисленность ее нужд в соединении с неустанной деятельностью и другими условиями, которые благоприятствовали развитию морской предприимчивости, увели представителей английского населения далеко за границы страны, и там они нашли земли более привлекательные и более богатые, чем их родина. Нужды и врожденные свойства сделали англичан купцами и колонистами, а затем фабрикантами и промышленниками, а между фабриками и колониями торговое мореходство является неизбежным звеном. Так морская сила Англии возросла. Но если Англия привлекалась к морю, то Голландия была прямо-таки гонима к нему; без моря Англия томилась бы в нужде, а Голландия попросту бы умерла. По оценке одного компетентного авторитета, почва Голландии – когда последняя была на высоте своего величия и выступала одним из главных факторов европейской политики – могла обеспечить выживание всего одной восьмой части населения страны. Фабричные производства Голландии были тогда многочисленными и значительными, но они развились гораздо позже, чем промышленно-мореходные интересы. Бедность почвы и свойства берегов заставили Голландию прежде всего обратиться к рыболовству. Затем открытие процесса соления рыбы дало превосходный продукт для экспорта и для домашнего потребления и заложило краеугольный камень ее богатства. Сделавшись торговыми мореходами как раз в то время, когда итальянские республики, под давлением Турции и вследствие открытия пути вокруг мыса Доброй Надежды, начали приходить в упадок, голландцы получили в наследство от этих республик обширную итальянскую торговлю с Левантом. Далее, благодаря благоприятному географическому положению между Францией, Балтийским и Средиземным морями, а также при устьях германских рек, они быстро захватили в свои руки почти все транспортное дело Европы. Пшеница и материалы для нужд мореходства из балтийских стран, предметы торговли Испании с ее колониями в Новом Свете, вина Франции и предметы ее прибрежной торговли – все это чуть более двух с половиной столетий назад перевозилось на судах голландского флота. Даже значительная часть английской торговли нуждалась в голландских судах. Конечно, не следует думать, что такое развитие торгового судоходства произошло только от бедности естественных ресурсов Голландии: из ничего ничто не вырастает, однако не подлежит сомнению, что именно недостаток средств для народного пропитания заставил Голландию обратить свою деятельность к морю и что искусство населения в мореходстве и обширный флот сделали страну способной воспользоваться внезапным расширением торговли и духом географических исследований, характеризовавшими эпоху, которая последовала за открытием Америки и пути в Индию вокруг мыса Доброй Надежды.

Были, конечно, и другие причины процветания Голландии, но можно сказать, что в целом оно держалось на морской силе, которая родилась из бедности. Пища голландцев, их одежда, сырье для мануфактур и даже доски, из которых они строили свои корабли (а они строили почти столько же, сколько вся остальная Европа), да и пенька для оснастки последних привозились из других стран; и во время бедственной войны с Англией в 1653 и 1654 годах, продолжавшейся восемнадцать месяцев и сопровождавшейся прекращением торгового судоходства Голландии, «источники дохода, которые всегда поддерживали богатство государства, т. е. рыболовство и торговля, почти иссякли. Фабрики закрылись, работы остановились. Зейдер-Зее [22] обратился в лес праздных мачт; страна наполнилась нищими, трава выросла на улицах, и в Амстердаме полторы тысячи домов пустовали…» Только унизительный мир спас Голландию от разорения.

Печальный этот результат показывает слабость страны, зависящей только от внешних по отношению к ней источников. За многими исключениями, вытекающими из различия условий, о которых нет нужды говорить здесь, положение Голландии в рассмотренное время немало сходно с положением Великобритании теперь, и можно назвать истинными пророками (впрочем, не пользующимися, как кажется, почетом и вниманием в своем отечестве) тех англичан, которые проповедуют, что благосостояние Англии опирается главным образом на сохранение силы за границами страны. Люди могут ощущать неудовлетворенность при недостатке политических прав, но они будут еще менее удовлетворены при недостатке хлеба. Для американцев показательно, что те же причины, которые привели Францию к известному результату в процессе развития ее морской силы, а именно простор, привлекательные свойства и богатства страны, повлияли и на развитие упомянутой силы в Соединенных Штатах Америки. Сначала наши предки владели узкой полосой земли на море, в некоторых частях плодородной, хотя и мало обработанной, территории, обладавшей гаванями и близкими к ним рыболовными банками. Эти физические условия в соединении с врожденной любовью пришлого населения к морю, передававшейся в следующие поколения вместе с английской кровью, до сих пор текущей в жилах американцев, побуждали следовать тем стремлениям и отдаваться той деятельности, которые служат основанием прочной морской силы. Почти все первоначальные колонии были на море или на одной из больших рек. Весь ввоз и вывоз направлялся к одному берегу. Интерес к морю и правильная оценка его роли в общественном благосостоянии распространялись быстро и широко; в том же направлении действовало и побуждение, более веское, чем забота об общественных интересах, – а именно факт, что обилие судостроительных материалов и незначительность доходности других предприятий сделали судоходство наивыгоднейшим делом для частных предпринимателей. Как изменились с тех пор условия, известно каждому. Центр силы теперь уже находится не на берегу моря. Книги и газеты соперничают между собой в описании удивительного развития и не вполне разработанных богатств во внутренних областях материка. Капитал там дает высшую доходность, труд находит лучшие приложения. Пограничные же области находятся в пренебрежении и политически слабы, причем берега Мексиканского залива и Тихого океана слабы абсолютно, а Атлантическое побережье слабо в сравнении с центральной долиной Миссисипи. Когда придет день, в который судоходные операции опять начнут приносить прибыль, когда обитатели трех морских границ осознают, что они слабы в военном отношении и сравнительно бедны по недостатку национального судоходства, тогда их соединенные усилия могут оказать важную услугу для восстановления нашей морской силы. До тех же пор те американцы, которые в состоянии проследить ограничения, наложенные на международную карьеру Франции недостаточным развитием морской силы, могут справедливо горевать, что это великое орудие находится в пренебрежении в их стране вследствие такого же, как во Франции, обилия отечественных богатств.

Из влияющих на морскую силу физических условий можно отметить еще форму материка, подобную форме Италии, – длинный полуостров, с центральной цепью гор, разделяющей его на две узкие полосы, вдоль которых необходимо идут пути, соединяющие различные порты. Только безусловное обладание морем может всецело обеспечить эти пути, так как невозможно знать, в каком пункте нанесет удар неприятель, ожидающийся из-за пределов видимого горизонта, но все-таки при надлежащей морской силе, центрально расположенной, может иметь место надежда своевременно атаковать враждебный флот, который будет для неприятеля и базой и средством сообщения. Длинный и узкий полуостров Флорида с портом Ки-Уэст на оконечности, будучи плоским и слабонаселенным, на первый взгляд имеет условия, подобные условиям Италии. Сходство может быть поверхностным, но кажется вероятным, что, если главным театром морской войны будет Мексиканский залив, сообщение по суше с упомянутым портом будет иметь важное значение, но такое сообщение уязвимо для нападения.

Когда море не только граничит со страною или омывает ее берега, но и разделяет ее на две или более части, то обладание морем делается не только желательным, но и существенно необходимым. Такое физическое условие способствует возникновению и развитию морского могущества страны или же делает ее бессильной. В таком именно положении находится, например, современное королевство Италия, с островами Сардиния и Сицилия; вот почему в дни своей юности и прежней финансовой слабости это королевство проявляет такие энергичные и целесообразные усилия по созданию военного флота. Уже указывалось, что при флоте, значительно превосходящем флот неприятеля, силы Италии могли бы лучше базироваться на островах, чем на материке, так как ненадежность линий сообщения на полуострове причинила бы серьезные затруднения вторгающейся армии, окруженной враждебным населением, если при этом ей будет угрожать и неприятель с моря.

Ирландское море, разделяющее Британские острова, похоже скорее на лиман, чем на настоящее море; но история показала его опасность для Соединенного Королевства: в дни Людовика XIV, когда французский флот почти равнялся соединенному английскому и голландскому, в Ирландии происходили серьезнейшие волнения, и этот остров перешел почти всецело во власть Франции и французов. Несмотря на это, Ирландское море было больше угрозой для Англии (уязвимым местом на ее путях сообщения), нежели выгодой для Франции. Последняя не решилась ввести свои линейные корабли в здешние тесные воды и направила десантные экспедиции в океанские порты на южном и западном берегах Ирландии. В решительный момент большой французский флот подошел к южному берегу Англии, где разбил наголову союзников, и в то же время двадцать пять фрегатов отправились в канал Святого Георгия [23] для действий против английских путей сообщений. Окруженная враждебным населением, английская армия в Ирландии подвергалась серьезной опасности, но была спасена битвой при Бойне и бегством короля Якова. Это выступление против путей сообщений неприятеля было чисто стратегическим и сегодня грозило бы Англии не меньшими потерями, чем в 1690 году.

Испания в том же столетии дала поучительный урок того, каким элементом слабости является для государства разделение водою на части, когда эти последние не связаны между собою надежной морской силой. Испания тогда удерживала за собой остатки своего прошлого величия – Нижние земли (Нидерланды, ныне Бельгия), Сицилию и другие итальянские владения, не говоря об обширных колониях в Новом Свете. Но так ослабела уже ее морская сила, что один голландский писатель того времени, хорошо знавший ее положение и отличавшийся светлым умом, заметил: «Вдоль всего берега Испании плавает лишь несколько голландских судов; и со времени мира 1648 года ее корабли и матросы так немногочисленны, что она начала нанимать наши суда для плаваний в Индию, тогда как прежде она тщательно старалась не допускать туда чужестранцев… Очевидно, что Вест-Индия служит желудком для Испании (ибо оттуда поступают почти все доходы) и должна соединяться с нею, как со своей головой, морской силой, а Неаполь и Нижние земли, будучи как бы руками Испании, не могут ни давать что-либо ей от себя, ни получать что-либо от нее иначе, как морем, – все это в мирное время легко может быть выполнено при посредстве наших судов, зато они же легко могут стать препятствием в военное время». Сюлли [24], великий министр Генриха IV, характеризовал Испанию своего времени как «одно из тех государств, руки и ноги которых сильны и могущественны, но сердце бесконечно слабо». С тех пор испанский флот не только потерпел множество унижений, но и, постепенно разлагаясь, совсем исчез; а с прекращением национального судоходства в Испании погибли и домашние мануфактуры. Правительство полагалось не на широкое развитие правильной торговли и промышленности, которое могло бы пережить много ударов, а на поток серебра из Америки при посредстве нескольких кораблей, без труда и часто перехватывавшихся крейсерами неприятеля. Потеря полудюжины галеонов не раз парализовывала деятельность страны на целый год.

В ходе войны с Нижними землями Испания, вследствие господства на море голландцев, вынуждена была посылать свои войска на поле боя дорогостоящим и длинным сухим путем; господство неприятеля на море довело ее до таких затруднительных обстоятельств, что по взаимному соглашению – весьма странному по взглядам нашего времени – она перевозила провиант голландскими судами, которые тем самым поддерживали врагов своей страны, но получали взамен того звонкую монету, весьма ценную в амстердамском торговом обмене. В Америке испанцы защищались сами, как могли, за каменными стенами, не получая поддержки от метрополии, а в Средиземном море они избегали серьезного поражения – главным образом вследствие пассивности Голландии, – только пока Франция и Англия не начали борьбу за преобладание. С началом же этой борьбы Нижние земли, Неаполь, Сицилия, Майорка, Гавана, Манила и Ямайка последовательно вырывались из рук Испании – морской державы без мореходства. Коротко говоря, морская ее немощность, первый симптом общего упадка, сделалась и главным фактором низвержения Испании в пропасть, из которой она все еще не совсем выбралась.

За исключением Аляски, Соединенные Штаты Америки не имеют внешних владений – ни одной пяди земли, – недоступных с суши. Контур их территории содержит мало пунктов, слабых по своему изолированному положению, и все важные части границ штатов легко доступны из внутренних областей – если дешево, то водою, если быстро, то по железным дорогам. Слабейшая граница, Тихий океан, далеко отодвинута от самого опасного из возможных врагов. Внутренние ресурсы безграничны по сравнению с настоящими нуждами; мы можем жить «на подножном корме» бесконечно долго в «нашем маленьком углу» (это выражение автор слышал от одного французского офицера). Тем не менее если в этот маленький угол вторгнется новый торговый путь через перешеек, то Соединенные Штаты Америки, в свою очередь, могут испытать жестокие последствия позднего пробуждения тех стран, что пренебрегли своей долей участия в общем наследстве всех народов – в пользовании морем.

III. Размеры территории

Последнее из тех условий, влияющих на развитие нации со стороны морской силы, которые лежат в самой стране, а не в ее населении, – это размеры территории. Указанное условие может быть описано сравнительно кратко.

В вопросе развития морской силы имеет значение не полное число квадратных миль, занимаемых страною, а длина ее береговой линии и характер гаваней. При этом следует заметить, что, при одинаковых географических и физических условиях, протяженность береговой линии служит источником силы или слабости, смотря по тому, велико или мало население. Страна в этом отношении подобна крепости, гарнизон которой должен быть всегда пропорционален ее периметру.

Недавний и известный пример находим в американской междоусобной войне. Будь население Юга столь же многочисленным, сколь оно было воинственно, а флот соответствовал бы другим ресурсам страны как морской державы, то значительная протяженность береговой линии и множество бухт были бы для южан элементами большой силы. Население Соединенных Штатов Америки и правительство того времени справедливо гордились успешностью блокады южного берега. Действительно, блокада была несомненным подвигом, однако этот подвиг оказался бы невозможен при большей численности южан и при большем их мореходном навыке. Рассматриваемый пример отражает, как уже говорилось, не способ осуществления такой блокады, а тот факт, что она возможна у берегов, население которых не только непривычно к морю, но и малочисленно. Те, кто помнит, как поддерживалась блокада и каковы были блокировавшие берег суда большую часть войны, знают, что план, правильный при наличии тогдашних обстоятельств, не мог бы осуществиться, будь у южан надлежащий флот. Рассеянные без взаимной поддержки вдоль берега, суда Севера занимали свои места поодиночке или маленькими отрядами; обширная сеть внутренних водных сообщений благоприятствовала тайному сосредоточению неприятеля. За первой линией водных сообщений были длинные лиманы и отдельные сильные крепости, благодаря которым суда южан могли всегда найти убежище и защиту и избежать преследования. Если бы южане имели флот, способный воспользоваться такими выгодами или рассеянием судов Севера, то их корабли должны были бы действовать вместе, а тогда для торговли южан открылись бы многие полезные пути. Но если южный берег, вследствие своей протяженности и обилия бухт, мог при известных условиях служить источником силы, то при отсутствии этих условий он, именно по тем же свойствам, сделался для южан обильным источником вреда. Известная история прорыва в Миссисипи являет собой наиболее яркую иллюстрацию того, что постоянно происходило на всем Юге. Неприятельские военные суда прорывались через каждое слабое место морской границы. Водные пути, поддерживавшие богатый торговый обмен отложившихся штатов в мирное время, обратились в войне против них, способствуя проникновению врага в самое сердце. Смятение, неуверенность и беспомощность царили в местностях, которые могли бы, при более счастливом стечении обстоятельств, дать нации силы бодро выдержать самую разорительную войну. Никогда морская сила не играла большей или более решительной роли, чем в борьбе, которой суждено было изменить ход мировой истории через возникновение на Северо-Американском континенте одной большой нации вместо нескольких соперничавших между собою государств. Но если правильно гордиться вполне заслуженной славой тех дней и если допустить, что величие результатов действительно явилось следствием морского преобладания, то несомненно и то, что американцы, которые понимают факты в подлинном свете, никогда не должны упускать случая и напоминать своим оптимистам-соотечественникам, что южане не только не имели флота, не только не были мореходным народом, но по своей численности существенно уступали протяженности береговой линии, которую им пришлось защищать.

IV. Численность народонаселения

После рассмотрения естественных условий страны надлежит изучить влияние на морскую силу свойств населения, и прежде всего уместно остановиться на его численности, так как этот элемент связан с только что изложенными выше соображениями. Уже отмечалось, что на морскую силу воздействует не только число квадратных миль страны, но также протяженность и характер береговой линии; подобно этому, рассматривая влияние населения, следует принимать в расчет не только полную численность, но и то, какая часть населения знакома с морем или по крайней мере с успехом может привлекаться для службы на судах и для работ по организации материальной части флота.

Например, до конца великих войн, последовавших за французской революцией, население Франции было значительно больше населения Англии, но по отношению к морской силе вообще, в мирной торговле и в боевой подготовке, Франция стояла много ниже Англии. Более всего примечателен тот факт, что при объявлении войны Франция иногда имела перевес в упомянутой подготовке, но ей не удавалось его удержать. Так, в 1778 году, когда война разгорелась, Франция посредством морского набора быстро снарядила пятьдесят линейных кораблей. Напротив, Англия – по причине рассеяния по всему земному шару того самого флота, на который ее морская сила так надежно опиралась, – испытывала огромные затруднения при комплектовании всего сорока кораблей в своих водах; но в 1782 году она имела уже сто двадцать кораблей в море или на выходе в море, тогда как Франция за всю войну не смогла увеличить численность своего флота свыше семидесяти одного судна. Затем, в 1840 году, когда обе нации были, так сказать, на краю войны в Леванте, один весьма образованный офицер того времени, прославляя блестящее состояние французского флота и выдающиеся качества его адмирала, а также выражая веру в благоприятный для Франции результат столкновения с равночисленным неприятелем, отмечал: «За эскадрой из двадцати одного линейного корабля, которую мы могли тогда снарядить, не было резерва, и ни один корабль сверх означенных не мог быть готовым к кампании ранее как через шесть месяцев». Такое положение дел было следствием недостатка судов и ненадлежащего снабжения, хотя указанный недостаток, конечно, ощущался. «Наш морской набор, – продолжал тот же офицер, – был истощен (снаряжением двадцати одного корабля), а постоянный набор, введенный во всех округах, не мог утолить желание правительства освежить и пополнить новыми силами комплект людей, которые уже более трех лет провели в крейсерстве».

Изложенные факты указывают на отличие так называемой запасной, или резервной, силы Англии от такой же силы Франции – отличие даже большее, чем кажется при поверхностном взгляде. Причину надо искать в том обстоятельстве, что в стране с широким развитием национального судоходства значительная часть населения занята не только службой на судах, но и теми промыслами и ремеслами, которые облегчают организацию и содержание в исправности материальной части флота или вообще более или менее связаны с требованиями морского дела. Такие родственные ремесла и промыслы явно развивают в населении способность осваиваться со службой на море с первых же шагов. Существует анекдот, отражающий любопытный взгляд одного из замечательных моряков Англии, сэра Эдуарда Пеллью. С началом войны в 1793 году сказался обычный недостаток в матросах. Горя желанием идти в море, но не имея возможности пополнить недочет в команде иначе как людьми, незнакомыми с морем, Пеллью приказал своим офицерам вербовать экипаж из корнуоллских рудокопов, полагая на основании лично известной ему опасности и трудности их профессии, что они легко приспособятся к суровым требованиям морской службы. Результат вскоре оправдал его предположения, потому что, избежав этим единственно возможным путем замедления, он имел счастье захватить первый фрегат, взятый в этой войне в одиночном бою, и особенно поучительно, что, хотя он пробыл в кампании всего несколько недель, а его противник – более года, потери, с обеих сторон тяжелые, были почти равными.

Может быть, скажут, что такая резервная сила теперь почти потеряла то значение, какое имела раньше, – потому, что современные корабли и оружие требуют долгого времени для изготовления, и потому, что современные государства задаются целью быть готовыми при объявлении войны употребить в дело всю свою вооруженную силу с такой быстротой, чтобы нанести противнику удар прежде, чем он будет в состоянии организовать равносильное сопротивление. Говоря фигурально, обороняющаяся сторона не успеет развить всю свою потенциальную энергию для оказания полного сопротивления: удар падет на организованный военный флот, а если тот поддастся, то солидность остальной структуры не послужит ничему. До некоторой степени это верно, но было верно и всегда, пусть и в меньшей степени, чем сегодня. Допустим, в столкновении между собою двух флотов, которые практически представляют всю наличную силу воюющих наций, один уничтожен, тогда как другой сохранил способность к дальнейшим действиям – в таком случае в настоящее время можно лишь надеяться, что побежденная сторона сумеет восстановить свой флот в течение войны, а бедственность результата для нее будет поэтому пропорциональна зависимости от морской силы. Трафальгарская битва, потерпи Англия поражение, была бы для нее гораздо более фатальным ударом, чем произошло в действительности для Франции, при условии, что участвовавший в деле английский флот представлял бы, как это имело место по отношению к союзному флоту, ядро силы нации. Трафальгар в таком случае стал бы для Англии тем, чем были Аустерлиц для Австрии и Йена для Пруссии. Англия понесла бы существенный урон из-за уничтожения или дезорганизации ее военных сил, что, как полагают, и было желанной целью Наполеона.

Но указывают ли последствия таких исключительных бедствий в прошлом на малое значение той резервной силы, основанной на числе жителей, способных к известному роду военной службы, о которой здесь говорится? Упомянутые удары наносились людьми исключительного гения, во главе вооруженных отрядов исключительной подготовки, имевших престиж esprit de corps [25], и, кроме того, обращались на противников, более или менее деморализованных сознанием своей сравнительной слабости под впечатлением предшествовавших поражений. Аустерлицкому бою незадолго до того предшествовало Ульмское сражение, где тридцать тысяч австрийцев сложили оружие без боя, а история нескольких предыдущих лет полнилась поражениями Австрии и успехами Франции. Трафальгарская битва последовала за крейсерством, справедливо названным кампанией почти постоянных неудач, а несколько ранее, но тоже сравнительно недавно, состоялись памятные для союзного флота поражения – испанцев при Сент-Винсенте и французов при Абукире. За исключением битвы под Йеной, эти поражения были не просто бедствиями, но окончательными ударами для побежденных; в Йенской же кампании имело место такое неравенство условий противников по численности, по вооружению и по общей подготовке к войне, которое делает последствия ее менее приложимыми к обсуждению возможного результата единичной победы.

Англия в настоящее время является величайшей морской державой в мире, при паре и железе она удержала то превосходство, какое имела в дни парусов и дерева. Франция и Англия обладают самыми крупными военными флотами среди всех держав, и вопрос о том, который из двух сильнее, еще настолько открыт, что эти страны могут считаться равносильными в материальной подготовке к морской войне. Зададимся вопросом: можно ли предположить такое различие в личном составе названных флотов или в подготовке, при котором вероятным результатом одной битвы между ними или одной кампании будет решительное неравенство? Если нет, то выступит на сцену резервная сила, сначала организованный резерв, затем резерв мореходного населения, резерв технической подготовки и резерв материального богатства. До некоторой степени, кажется, забывают, что первенство Англии в технике дает ей резерв механиков, которые легко могут ознакомиться с техническими требованиями службы на современных броненосцах; так как война ляжет бременем на торговлю и промышленность, то образуется избыток незанятых матросов и механиков, которые облегчат комплектование военных кораблей.

Весь вопрос о значении резерва, организованного или неорганизованного, сводится к следующему: допускают ли современные условия войны вероятность того, что из двух почти равносильных противников один будет так ослаблен в одну кампанию, что удастся достигнуть решительного результата? Морская война пока не дает ответа. Поразительные успехи действий Пруссии против Австрии и Германии против Франции должны, кажется, рассматриваться как результат столкновений сильнейших наций с гораздо более слабейшими, и не важно, объясняется ли слабость последних естественными причинами или недееспособностью правителей. Как повлияла бы на исход русско-турецкой войны задержка войск, подобная той, что имела место под Плевной, если бы в Турции был какой-либо резерв национальной силы, который она могла бы призвать?

Если время, как это всюду допускается, есть главный фактор на войне, то государствам, дух народа в которых, по существу, не военный и население которых, как всякое свободное население, противится оплате больших военных взносов, надлежит заботиться о том, чтобы, по крайней мере, быть достаточно сильными для выигрыша времени: это позволит обратить энергию и способности своих граждан на новые виды деятельности, обусловленные войной. Когда наличная сила государства, морская или сухопутная, достаточна для достижения этой цели даже при невыгодных условиях, то страна может положиться на свои естественные источники, обращаясь к каждому из них по потребности – к численности населения, к его богатству, к его способностям всякого рода. Но если, с другой стороны, военная сила государства может быть быстро разбита, то даже при обладании самыми богатыми источниками естественной силы не спастись от условий не только унизительных, но и таких, которые отсрочат возможность реванша до отдаленного будущего. «Если то-то и то-то можно затянуть, то дело может быть спасено или исполнено» – так часто утверждается на более ограниченном театре войны; а о больном нередко говорят: «Если пациент сможет пережить такой-то кризис, то сильная натура позволит ему оправиться».

Англия до некоторой степени является сегодня одним из таких государств. Голландия тоже входила в их число; она не хотела платить и спаслась от разорения, будучи на волосок от краха. «Никогда, ни в мирное время, ни под страхом гибели, – писал о голландцах их великий государственный деятель де Витт [26], – не примут они решений, которые обязывали бы к долговременным денежным жертвам. Характер голландца таков, что, если опасность не предстанет перед ним лицом к лицу, он не выложит из кармана денег для собственной обороны. Мне приходится иметь дело с народом, который, будучи щедр до расточительности там, где следовало бы быть экономным, часто бережлив до скупости там, где следовало бы тратить щедро».

Всему миру известно, что и наша страна не свободна от такого упрека. Соединенные Штаты Америки не имеют такого оплота, за которым они могли бы выиграть время для развития резервной силы. Что касается мореходного населения, отвечающего возможным нуждам, то где оно? Такой ресурс, пропорциональный береговой линии и населению страны, можно отыскать лишь в национальном торговом мореходстве и в связанной с ним промышленности, которые в настоящее время едва ли у нас существуют. Не имеет значения при этом, будет ли экипаж таких судов комплектоваться из местных уроженцев или из иностранцев, лишь бы он был привязан к нашему флагу и лишь бы морская сила страны была достаточна для того, чтобы дать большинству этих судов возможность в случае войны возвратиться домой из иностранных вод. Если иностранцы тысячами допускаются к голосованию, то отчего они не могут занимать боевые места на палубе корабля?

Хотя в рассуждениях наших мы несколько уклонились в сторону, но все-таки их можно считать достаточными для вывода, что многочисленное население, занятое промыслами, связанными с мореходством, представляет ныне, как представляло и прежде, важный элемент морской силы, а Соединенным Штатам Америки недостает этого элемента, из-за чего нужно всемерно развивать обширную торговлю под национальным флагом.

V. Национальный характер

Рассмотрим теперь влияние национального характера и способностей населения на развитие морской силы.

Если морская сила действительно опирается на мирную и обширную торговлю, то стремление к коммерческой деятельности должно быть отличительной чертой наций, которые в то или другое время преуспевали на море. История подтверждает это почти без исключений; за исключением римлян, мы не находим ни одного серьезного примера, противоречащего этому заключению.

Все люди более или менее любят деньги и добиваются материальных приобретений, но способы, или пути, которыми они идут к этой цели, всегда оказывают существенное влияние на торговую деятельность и на историю населяемой ими страны.

Если можно верить истории, то путь, каким испанцы и родственные им португальцы искали богатств, не только оставил след в их национальном характере, но оказался фатальным для здорового роста торговли, для промышленности, на которую торговля опирается, и, наконец, для того национального богатства, которое этим ложным путем стяжалось. Жажда приобретений переросла у них в жестокую алчность; они искали в новооткрытых землях, обеспечивших развитие коммерческого и морского дела в других странах Европы, не новое поле промышленности, не здоровое возбуждение духа исследования и жажды приключений, а серебро и золото. Они имели много великих качеств: были смелыми, предприимчивыми, умеренными, терпеливыми в страданиях, пылкими и одаренными развитым национальным чувством. Присоединим сюда выгоды географического положения Испании, ее хорошо расположенные порты, а также факт, что она первая заняла обширные и богатые земли Нового Света, долго оставаясь без соперников, так что сто лет после открытия Америки была первенствующим государством в Европе; ввиду сказанного справедливо было ожидать, что она займет и первое место между морскими державами. Результат, как все знают, оказался противоположным. Со времен сражения при Лепанто в 1571 году страницы истории Испании, несмотря на участие страны во многих войнах, не освещены ни единой сколько-нибудь серьезной по своим последствиям морской победой. Упадок торгового судоходства достаточно объясняет горькую и иногда смешную немощность испанских моряков на палубах военных кораблей. Без сомнения, такой результат не следует приписывать одной только причине. Без сомнения, правительство Испании во многих отношениях затрудняло и подавляло свободное и здоровое развитие частной предприимчивости, но характер великого народа ломает или сам формирует характер своего правительства, и едва ли можно сомневаться, что, имей народ склонность к торговле, само правительство увлеклось бы тем же течением. Обширное поле колоний было удалено от центра того деспотизма, который вредил росту старой Испании. В самом деле, тысячи испанцев – как рабочего, так и высшего классов – оставляли родину, и промыслы на чужбине позволяли посылать домой мало что, кроме денег или товара малого объема, не требовавшего судов большой грузовой вместимости. Метрополия сама производила разве что шерсть, плоды и добывала железо; ее мануфактуры были ничтожны, промышленность страдала, население постоянно уменьшалось. Она и ее колонии встали в такую зависимость от Голландии по отношению к необходимым предметам жизненного потребления, что для оплаты последних продуктов скудной местной промышленности уже недоставало. «Голландские купцы, – пишет современник, – которые разносят деньги во все уголки света для покупки товаров, должны из этой единственной страны Европы вывозить деньги, получающиеся за ввозимые туда продукты». Таким образом, богатство, столь желанное для испанцев, лихорадочно его домогавшихся, быстро уходило из их рук. Уже указывалось, как слаба была Испания с военной точки зрения вследствие упадка ее мореходства. Богатство страны, транспортировавшееся в малом объеме на небольшом числе судов, которые следовали более или менее установившимися путями, легко подвергалось захвату со стороны неприятеля, и эти набеги тут же парализовывали «нервы войны». Между тем богатства Англии и Голландии, рассеянные на тысячах кораблей во всех частях света, выдерживали множество тяжких ударов на протяжении многих изнурительных войн и притом возрастали, хотя и не без болезней. Португалия, судьбы которой тесно связаны с судьбами Испании в наиболее критический период ее истории, тоже стремится, как говорят, под гору; хотя в начале соперничества за морское могущество она стояла во главе всех европейских стран, но потом далеко отстала. «Рудники Бразилии сделались источником разорения для Португалии, как рудники Мексики и Перу – для Испании; все мануфактуры подверглись пагубному презрению, скоро Англия начала снабжать Португалию не только тканями, но и товарами всякого рода, даже соленой рыбой и зерном. Разгоряченные жаждой золота, португальцы забросили саму обработку своей почвы, виноградники Порту в конце концов скупили англичане на бразильское золото, которое проходило через Португалию для того, чтобы рассыпаться по Англии». Нас уверяют, что за пятьдесят лет целых пятьсот миллионов долларов «извлечено из бразильских рудников» и что по истечении этого срока в Португалии осталось всего двадцать пять миллионов в звонкой монете», – вот поразительный пример различия между богатством действительным и мнимым.

Англичане и голландцы жаждали приобретений не менее, чем южные нации. Тех и других называли «нациями лавочников», но эта насмешка, в той мере, в какой она справедлива, делает честь их благоразумию и добросовестности. Они были не менее смелыми, предприимчивыми и терпеливыми, чем испанцы и португальцы. Они даже были более терпеливы и настойчивы, ибо искали богатства не мечом, который сулил, по-видимому, скорейший результат, а трудом, то есть путем долгим, но верным, что, собственно, и послужило причиной для вышеприведенного прозвища. Но англичане и голландцы, принадлежа к одной и той же расе, обладали всегда и другими качествами, не менее важными, чем поименованные выше; таких качеств испанцы и португальцы лишены, а они, вместе с географическим положением самих стран, побуждали к развитию мореходных сил. Это всегда были деловые люди – промышленники, производители, негоцианты. Поэтому, как на родине, так и за границей, поселяясь ли на землях цивилизованных наций, во владениях варварских восточных правителей или в основанных ими самими колониях, они везде старались воспользоваться всеми местными ресурсами, которые старались приумножать. Острый инстинкт прирожденного купца – лавочника, если хотите, – постоянно побуждал к поискам предметов для обмена, и это побуждение, в соединении с трудолюбием, свойственным целым поколениям, неизбежно делало их производителями. Дома они становились великими фабрикантами, а за границей, там, где они первенствовали, земля постоянно богатела, продукты ее умножались, и необходимый обмен между метрополией и колониями требовал все большего и большего количества судов. Судоходство поэтому возрастало вместе с требованиями торговли, и нации с меньшей способностью к мореходной предприимчивости – даже сама Франция, как ни велика она была, – начали нуждаться в их продуктах и в их судах. Так они многими путями приближались к достижению могущества на море. Эти природные устремления и это развитие, конечно, по временам уклонялись в сторону и серьезно задерживались вмешательством других держав, ревниво относившихся к такому процветанию Англии, какого их население могло добиться лишь путем искусственной поддержки; о последней мы будем говорить при разборе влияния характера правительства на морскую силу.

Склонность к торговой деятельности, в том числе необходимое производство предметов для торговли, составляет национальную характеристику, в высшей степени важную для развития морской силы, так как маловероятно, чтобы при такой склонности и соответствующих морских границах нация могла бы испугаться опасностей моря или иных неудобств мореплавания и пренебречь стяжанием богатств через океанскую торговлю. Конечно, богатство приобретается разными путями, но тогда оно не приводит к развитию морской силы. Возьмем для примера Францию. Это чудная страна с трудолюбивым населением и превосходным положением. Французский флот переживал известные периоды большой славы и даже в дни своего упадка никогда не обесчещивал военной репутации, столь дорогой для наций. Тем не менее как морское государство, надежно опирающееся на широкий базис морской торговли, Франция в сравнении с другими историческими морскими державами никогда не занимала положения по-настоящему значимого. Главная причина в отношении свойств народа заключается в способах, какими народ добывает богатства. Испания и Португалия искали обогащения в добывании золота из недр земли, а характер французского народа заставляет идти к благосостоянию путем бережливости, экономии, накопления. Говорят, что труднее сохранить состояние, чем его составить. Может быть, так и есть; но отважный темперамент, побуждающий рисковать наличным ради большего, имеет много общего с тем духом предприимчивости, который завоевывает мир для торговли. Осторожность и стремление к экономии, действия робкие, подразумевающие уверенность в успехе, могут привести к общему благосостоянию в малом масштабе, но не к развитию внешней торговли и мореходных интересов. Для иллюстрации сказанного приведем пример, придавая ему только то значение, какое он заслуживает.

Один французский офицер, разговаривая с автором о Панамском канале, сказал: «Я имею две акции в этом предприятии. Во Франции мы не поступаем так, как у вас, где большое число акций сосредоточивается в руках немногих. У нас многие берут одну или всего несколько штук. Когда акции появились на рынке, то жена посоветовала мне купить одну для себя и одну для нее». По отношению к обеспечению личного достатка человека такое благоразумие, без сомнения, оправданно; однако когда излишняя осторожность или финансовая робость становятся национальной чертой, то они неизбежно начинают ограничивать национальные торговые предприятия и судоходство. Осторожность в денежных делах в приложениях к другим сторонам жизни ограничила деторождение и почти остановила прирост населения Франции.

Благородные классы Европы унаследовали от Средних веков надменное презрение к мирной торговле, которое оказало влияние на развитие, различное в различных государствах, в зависимости от национального характера населения. Гордые испанцы легко усвоили дух этого презрения, которое, заодно с пагубной нелюбовью к труду и с отсутствием выдержки, отвратило их от торговли. Во Франции тщеславие, признаваемое даже самими французами за национальную черту, влияло в том же направлении. Многочисленность и блеск дворянства, а также почет, которым оно пользовалось, как бы наложили печать ущербности на профессии, дворянами презиравшиеся. Богатые купцы и фабриканты стремились к получению дворянства и, добившись его, покидали свое прибыльное дело. Поэтому, хотя трудолюбие народа и плодородие почвы спасли Францию от полного торгового упадка, коммерческие деятели в ней занимали довольно унизительное положение, заставлявшее лучших из них изменять своей профессии при первой же возможности. Людовик XIV под влиянием Кольбера обнародовал повеление, уполномочив «всех дворян принимать участие в торговом мореходстве и торговле вообще без опасения, что это может унизить их дворянское достоинство, но при условии только, чтобы они не торговали по мелочам»; в объяснение причины указа говорилось, что «надлежит, для блага наших подданных и для нашего собственного удовлетворения, искоренить остаток господствующего общественного мнения, будто бы морская торговля несовместима с дворянством». Но предрассудок, ведущий к признаваемому превосходству, не поддается искоренению, особенно когда тщеславие выступает выдающейся чертой национального характера; много лет спустя Монтескьё учил, что занятия дворянства торговлей противны духу монархии. В Голландии тоже было дворянство, но это республиканское государство давало широкий простор личной свободе и предприимчивости, и центры власти в нем находились в больших городах. Основанием национального величия были деньги, точнее богатство. Последнее как источник гражданского отличия влекло за собой влияние или власть в государстве, с которыми связывалось социальное положение и почет. Так же было и в Англии, знать которой гордилась титулами, но в представительном правительстве значение богатства не могло низводиться или даже сколько-нибудь затеняться. Оно было своего рода патентом и чтилось всеми, а потому в Англии и в Голландии профессии, служившие источником богатства, пользовались уважением, перенятым у самого богатства. Во всех вышепоименованных странах общественное мнение как выражение отличительных национальных свойств оказывало существенное влияние на положение национальной торговли.

Национальный характер влияет на развитие морской силы в самом широком смысле этого выражения еще другим образом: он проявляется в способности нации основывать цветущие колонии. Колонизация, как и всякое дело, подлежащее развитию, тем больше обречена на успех, чем более она естественна. Поэтому колонии, которые возникают из сознательных потребностей и естественных побуждений всего народа, имеют наиболее прочные основания, а их последующий рост тем более обеспечен, чем менее будет вмешиваться в него метрополия, если народ обладает способностью к независимой деятельности. Люди трех прошлых столетий живо осознавали значение колоний как рынков сбыта отечественных продуктов и как питомников для торговли и мореходства, но не всегда одинаковый характер имели заботы о колониях, и не всегда одинаковый успех сопровождал различные схемы колонизации. Недостаток естественных побуждений в народе к организации колоний не восполнить усилиями государственных деятелей, сколь бы дальновидны и заботливы они ни были; точно так же и самые точные установления, продиктованные из метрополии, не способны принести результатов лучше, чем спокойное предоставление колониям свободы в том случае, когда в национальном характере лежит зародыш саморазвития. Успешные колонии свидетельствуют о мудрости центральной администрации не больше, чем колонии неуспешные, – может быть, даже меньше. Если, с одной стороны, приходится допустить, что обдуманная система и предусмотрительность правительства, постоянная заботливость, тщательное приспособление средств к целям и тому подобное важны и для колониального развития, то, с другой стороны, нельзя не видеть, что гений Англии отличается меньшей систематизирующей способностью, нежели гений Франции, а между тем Англия, а не Франция сделалась первыми в мире колонизаторами. Успешная колонизация с ее последующим влиянием на торговлю и морскую силу зависит главным образом от национального характера, потому что колонии развиваются лучше всего, когда имеют самостоятельность; сам характер колониста, а не забота правительства из метрополии составляет главную опору их роста.

Эта истина особенно ясно вырисовывается из того факта, что отношение правительств метрополий к своим колониям всегда всецело эгоистично. Каким бы образом она ни возникала, колония, едва приобретя какое-либо значение, мгновенно становилась для метрополии дойной коровой, о которой, конечно, следовало заботиться, но лишь как о части имущества, призванной возместить эти заботы сторицей. Метрополия стремилась законодательно монополизировать в свою пользу внешнюю торговлю колонии, замещать заманчивые места в ее администрации своими кандидатами и вообще смотрела на колонию так, как часто смотрят на океанские владения и поныне, т. е. как на место, удобное для поселения тех, кем трудно управлять дома или кто там бесполезен. Военная администрация во всякой колонии является поэтому необходимым атрибутом домашнего правительства.

Удивительный и единственный успех Англии как великой колонизаторской державы слишком очевиден для того, чтобы на нем здесь останавливаться, а причина его, как кажется, лежит главным образом в двух чертах национального характера. Во-первых, английский колонист непринужденно и охотно поселяется на новом месте, отождествляет свои интересы с местными и, сохраняя преданное воспоминание о своем отечестве, из которого прибыл, не мучается лихорадочным стремлением вернуться. Во-вторых, он сразу и инстинктивно начинает заботиться о развитии ресурсов своей новой страны в самом широком смысле. В первом качестве англичанин отличается от француза, всегда тоскливо оглядывающегося на прелести милой родины, во втором – от испанца, круг интересов и устремления которого слишком узки для того, чтобы он мог извлечь из земли, где поселялся, все, что та могла дать.

Характер и нужды голландцев привели их естественным образом к основанию колоний, и около 1650 года они уже обосновались в Ост-Индии, Африке и Америке, причем столь уверенно, что одно лишь перечисление колоний было бы утомительно. Голландия тогда далеко опередила Англию в деле колонизации. Но колониям ее, хотя их происхождение, чисто коммерческое по своему характеру, было естественным, как будто недоставало залога развития. «Учреждая колонии, голландцы никогда не имели в виду расширения своего господства, искали единственно лишь выгод для торговли и промышленности. На попытки к завоеваниям они решались, только когда вынуждаемы были к тому силою обстоятельств. Обыкновенно же они довольствовались торговлей под покровительством правителя страны». Это скромное удовлетворение материальной выгодой, без политического интереса, приводило, подобно деспотизму Франции и Испании, к коммерческой зависимости от метрополии и тем убивало естественное начало роста.

Прежде чем покончить с занимающим нас предметом, уместно спросить себя, насколько национальный характер американцев может способствовать развитию морской силы при условии, что остальные обстоятельства этому развитию благоприятствуют.

Кажется, вполне достаточно будет сослаться на недавнее прошлое, чтобы доказать, что при устранении законодательных стеснений, если бы нельзя уже было помещать капитал в предприятия, вознаграждающие теперь больше судоходства, то морская сила у нас не замедлила бы появиться. Влечение к торговой деятельности, смелая предприимчивость, любовь к приобретениям и живая сообразительность в отношении к способам обогащения – все это у американцев в наличии; если бы в будущем открылось какое-либо поле для колонизации, то нет сомнения, что они внесли бы сюда свою наследственную способность к самоуправлению и независимому росту.

VI. Характер правительства, в том числе национальных учреждений

Влияние правительства и правительственных учреждений на развитие морской силы нации неоспоримо. Воздержимся от стремления к излишнему философствованию и ограничим наше рассмотрение очевидными и непосредственными причинами и явными результатами, не углубляясь слишком в разбор отдаленных и косвенных влияний.

Прежде всего надлежит заметить, что частные формы правительства, с соответствующими им учреждениями и характером правителей, в то или другое время оказывали весьма существенное влияние на развитие морской силы. Различные свойства страны и ее населения, поскольку они рассматривались выше, представляют естественные данные, с которыми нация начинает жизнь, и могут сравниваться с врожденными свойствами человека, с которыми тот вступает на житейское поприще; правительственное руководство в истории нации, в свою очередь, можно сравнить с влиянием силы воли на жизнь человека: воля, будь она мудра, энергична и настойчива или противоположна, служит причиной его успехов или неудач.

Кажется вероятным, что правительство, действуя в полном согласии с естественными наклонностями своего народа, сможет успешно способствовать развитию во всех отношениях; применительно к делу создания морской силы самые блестящие результаты имели место именно при мудром руководстве правительства, сообразовавшегося с духом и общими свойствами нации. Представительное правительство тем более надежно, чем более широкое участие принимает в нем воля народа, но такое правительство порой действует неудачно. С другой стороны, деспотическая власть при управлении разумном и твердом создает иногда обширную морскую торговлю и могучий флот, идя к цели с меньшими отклонениями от предначертанного плана, нежели возможно для правительства свободного народа. Однако слабая сторона деспотического правительства заключается в том, что после смерти правившего страною деспота настойчивое продолжение его начинаний ставится под сомнение.

Так как Англия, бесспорно, достигла наибольшего развития своей морской силы сравнительно со всеми прочими современными державами, то прежде всего требует нашего внимания деятельность ее правительства. В общем направлении эта деятельность была целесообразна, хотя часто далеко не похвальна. Она постоянно имела в виду обладание морем и первенство на нем. Одно в высшей степени надменное выражение стремления Англии к такому первенству относится к отдаленным временам правления Якова I, когда у Англии не было почти никаких владений, кроме ее собственных островов, когда даже Виргиния и Массачусетс еще не были заселены ее выходцами. Вот что пишет об этом Ришелье: «Герцог Сюлли, министр Генриха IV (одного из самых рыцарственных принцев, когда-либо живших), сел в Кале на французский корабль, несший французский флаг на грот-мачте; не успели они войти в Канал, как командир встретившего его английского посыльного бота, который должен был принять его герцога, приказал французскому судну спустить флаг. Герцог, полагая, что титул спасает его от такого оскорбления, смело отказал, но за этим отказом последовали три орудийных выстрела, и ядра, угодив в корабль, пронизали также и сердца всех добрых французов. Сила заставила его уступить неправде, и на все свои заявления он не мог добиться от английского капитана лучшего ответа, чем этот: ”Поскольку долг обязывает чтить звание посланника, постольку же он обязывает требовать должной почести флагу короля Англии как властелина моря“. Слова самого короля Якова были более вежливыми, однако они тоже побуждали герцога внять голосу благоразумия и притвориться удовлетворенным, пусть нанесенная гордости рана язвила нестерпимо. Генрих Великий тоже был вынужден принять сей факт сдержанно, но решил когда-нибудь подкрепить права своей короны силой, которую с течением времени в состоянии будет выставить на море».

Этот акт наглости, непростительной с точки зрения современных идей, не шел совсем уж вразрез с воззрениями того времени. Он достоин внимания как крайне наглядный пример и как одно из самых ранних указаний на намерение Англии настаивать на своем господстве на море, не стесняясь рисков; описанная обида была нанесена Англией в правление одного из самых робких ее королей непосредственно представителю одного из храбрейших и способнейших французских правителей. На столь же суетном оказании чести флагу, не имевшем иного значения, кроме внешнего проявления силы правительства, не менее строго настаивали в правление других английских королей и при Кромвеле. Старшинство английского флага было одним из условий мира, подписанных голландцами после бедственной для них войны 1654 года. Кромвель, не облеченный официально полномочиями самодержца, но бывший настоящим деспотом, чутко относился ко всему, что касалось чести и силы Англии, и для подтверждения оных не останавливался на бесплодных салютах. Едва начавший набираться сил английский флот быстро вступил в новую жизнь под его твердым правлением. Права Англии и воздаяния за оскорбления требовали действий во всем мире – в Балтийском и Средиземном морях, среди берберийских государств и в Вест-Индии. В правление Кромвеля завоевание Ямайки положило начало тому расширению английского владычества силой оружия, которое продолжалось до наших дней. Но не забывали и о мирных шагах в пользу роста английской торговли и торгового мореходства: знаменитым навигационным актом Кромвеля объявлялось, что весь ввоз в Англию и в ее колонии должен производиться исключительно на судах, принадлежащих самой Англии или стране, в которой транспортировавшиеся продукты добывались или обрабатывались. Этот декрет, имевший целью нанести удар главным образом Голландии, предоставлявшей морские транспортные услуги всей Европе, был чувствителен и для остального коммерческого мира, но выгода его для Англии в дни национальной вражды была столь очевидна, что закон продолжал действовать и после восстановления монархии. Столетие и четверть века спустя Нельсон, еще до начала своей знаменитой карьеры, опирался на тот же декрет, стараясь в ревностных заботах своих о процветании английского торгового мореходства стеснить в Вест-Индии деятельность американских коммерческих судов.

Когда Кромвель умер, то занявший трон отца Карл II, при всем вероломном отношении своем к английскому народу, остался все-таки верен величию Англии и традиционной политике правительства на море. В своих изменнических сношениях с Людовиком XIV, путем которых он намеревался добиться независимости от парламента и народа, король писал: «Есть два препятствия к полному согласию. Первое – проявляющаяся ныне великая забота Франции о создании своей торговли и о занятии положения влиятельной морской державы. Это возбуждает в нас, опирающихся в своем значении только на торговлю и на морскую силу, такую подозрительность, что каждый шаг ее в этом направлении усугубляет ревность между двумя странами». Посреди переговоров, которые предшествовали гнусному нападению обоих королей на Голландскую республику, возник горячий спор о том, кому командовать соединенными флотами Англии и Франции. Карл был непоколебим в этом пункте спора. «Таков исконный обычай Англии, – заявлял он, – командовать в море»; король откровенно объяснил французскому посланнику, что, уступи он, его подданные попросту бы не послушались. В предполагавшемся разделении Соединенных провинций Карл сохранял за Англией морские позиции в устьях рек Шельды и Мааса. Флот в правление Карла хранил некоторое время железные дух и дисциплину, наследие Кромвеля, хотя впоследствии внес свой вклад в общий моральный упадок, которым характеризовалось злополучное правление Карла. Монк в 1666 году, отделив от своего флота четвертую часть и допустив тем самым большую стратегическую ошибку, с остальными кораблями встретил значительно превосходившие его морские силы Голландии. Несмотря на неравные шансы, он атаковал неприятеля без колебаний и в течение трех дней держался на поле сражения с честью, хотя и нес потери. Такое поведение, доблестное само по себе, не оправдывается принципами войны, но в единстве взгляда английского народа и правительства, зорко следившего за сохранением престижа флота Англии и направлявшего его деятельность, лежал секрет конечного успеха, достигнутого после множества стратегических ошибок на протяжении столетий. Преемник Карла Яков II был сам моряком и командовал в двух больших морских сражениях. Когда Вильгельм III взошел на трон, то правительства Англии и Голландии стали управляться одной рукой и шли вместе к общей цели против Людовика XIV вплоть до Утрехтского мира в 1713 году, т. е. в течение четверти столетия. Английское правительство все более и более настойчиво и осознанно заботилось о расширении морских владений Великобритании и лелеяло рост ее морской силы. Нанося удары флоту Франции как открытый враг, Англия в то же время исподволь подрывала, по мнению многих, под морскую силу Голландии как коварный друг. Договор между двумя странами требовал от Голландии три восьмых от общего числа кораблей, а от Англии – пять восьмых, почти вдвое больше. Такое соглашение, вкупе с тем условием, что Голландия должна содержать войско в 102 000 человек при 40 000 человек от Англии, в действительности возлагало сухопутную войну на голландцев, а морскую войну – на англичан. Стремление, преднамеренное или нет, совершенно очевидно; при заключении мира Голландия получила вознаграждение континентальными владениями, Англия же приобрела, кроме коммерческих привилегий во Франции, Испании и Испанской Вест-Индии, важные морские позиции – Гибралтар и Порт-Маон в Средиземном море; Ньюфаундленд, Новую Шотландию и Гудзонов залив в Северной Америке. Морская сила Франции и Испании исчезла, морская сила Голландии с тех пор постоянно слабела. Утвердившись таким образом в Вест-Индии и Средиземном море, английское правительство с тех пор твердо двигалось вперед по пути, который привел Соединенное Королевство к Британской империи. За двадцать пять лет после Утрехтского договора сохранение мира оставалось главной целью министров, руководивших политикой двух больших морских наций – Франции и Англии, но среди всех колебаний континентальной политики в этот в высшей степени неустойчивый период, изобиловавший мелкими войнами и переменными соглашениями, взор Англии непрестанно направлялся на сбережение и приумножение морской силы. В Балтийском море ее флоты ограничивали посягательства Петра Великого на Швецию и так сохраняли равновесие сил в этом море, через которое она питала свою морскую торговлю и получала главную часть необходимых морских материалов (а русский царь намеревался сделать Балтику «русским озером»). Дания пыталась учредить в Ост-Индии компанию при помощи иностранных капиталов; Англия и Голландия не только запретили своим подданным присоединяться к этому начинанию, но и пригрозили Дании войной, тем остановив затею, которую они посчитали угрозой своим морским интересам. В Нижних землях, перешедших по Утрехтскому договору к Австрии, тоже учредили Ост-Индскую компанию; она избрала своим портом Остенде, а ее устав был одобрен императором. Этому предприятию, имевшему целью восстановить торговлю после утраты устья Шельды, также воспрепятствовали морские силы Англии и Голландии; жадные стремления этих держав к монополии торговли при поддержке Франции задушили этот проект через несколько лет. В Средиземном море Утрехтское соглашение было нарушено императором Австрии, естественным союзником Англии при тогдашнем положении дел в европейской политике. Подстрекаемый Англией, он, уже завладев Неаполем, потребовал также Сицилию в обмен на Сардинию. Испания сопротивлялась, и ее флот, только что начавший оживать при энергичном министре Альберони, был разбит и уничтожен английским флотом близ мыса Пассаро в 1718 году, а в следующем году французская армия по настоянию Англии перешла Пиренеи и довершила дело разрушением испанских адмиралтейств. Так Англия, владея уже сама Гибралтаром и Маоном, передала Неаполь и Сицилию в руки своего друга, а неприятеля разбила наголову. В Испанской Америке она злоупотребляла своими торговыми привилегиями, уступленными Испанией под давлением необходимости, широко практикуя контрабанду, которую едва старалась скрывать; когда выведенное из терпения испанское правительство позволило себе не вполне сдержанно противодействовать, то кабинет министров, якобы озабоченный миром, и оппозиция, настаивавшая на войне, обосновывали свои суждения честью и морским престижем Англии.

При этом, пока английская политика настойчиво стремилась к расширению и усилению основ влияния страны на океанах, прочие правительства Европы словно ослепли и пренебрегали опасностями, которыми было чревато возрастание морской силы Англии. Бедствия, постигшие слишком уж возмечтавшую о силе Испанию в давно прошедшие дни, как будто забылись заодно с недавним уроком кровавых и дорого обошедшихся войн из-за чрезмерных притязаний Людовика XIV. Между тем на глазах государственных людей Европы неуклонно и зримо созидалась третья подавляющая сила, стремившаяся к деятельности эгоистичной и наступательной, хотя и не такой жестокой, но гораздо более успешной, чем деятельность любой из ее предшественниц. Это была морская сила, деяния которой, более молчаливые, чем звон оружия, редко замечаются своевременно, хотя и не скрываются глубоко. Едва ли можно отрицать, что бесконтрольное господство Англии на морях в течение почти всей эпохи, избранной предметом изучения в настоящем труде, было, по причине отсутствия достойного ей соперника, главным из тех военных факторов, которые определили конечный исход большинства войн [27]. Однако влияние этого фактора настолько не предусматривалось после Утрехтского мира, что Франция, движимая личными побуждениями ее правителей, действовала в течение двенадцати лет рука об руку с Англией против Испании; хотя с переходом власти в руки кардинала Флери в 1726 году эта политика изменилась, французский флот по-прежнему оставался в небрежении, и единственным ударом, нанесенным Англии, было утверждение принца из дома Бурбонов, естественного ее врага, на троне Обеих Сицилий в 1736 году. В начале войны с Испанией в 1739 году английский флот превосходил по численности соединенные флоты Испании и Франции, и это численное превосходство неумолимо возрастало на протяжении охватившей четверть столетия череды почти непрерывных войн. В этих войнах Англия, сначала инстинктивно, а затем осознанно, под руководством правительства, сумевшего не упустить выгоду и оценить возможности для применения морской силы, быстро создавала ту могущественную колониальную империю, основания которой были уже прочно заложены в самых свойствах ее колонистов и в качествах ее флота. В делах же сугубо европейских ее богатство, следствие морской силы, обеспечило стране видную долю. Система субсидий, введенная за полстолетия до того в войнах Мальборо [28] и получившая наибольшее развитие полстолетия спустя в Наполеоновских войнах, дала Англии возможность поддерживать союзников, которые без субсидий ослабли бы, а то и вовсе оказались бы парализованными. Кто сможет отрицать, что правительство, которое одной рукой усиливало слабеющих союзников на континенте жизненной струей денег, а другой выгоняло врагов с моря и из их главных владений – Канады, Мартиники, Гваделупы, Гаваны, Манилы, – принесло стране первенствующую роль в европейской политике; кто откажется видеть, что сила этого правительства и населения страны, малой размерами и бедной ресурсами, росла прямиком из моря? Политику английского правительства в войне проясняет речь Питта [29], который был главным гением войны, пусть и потерял власть ранее ее окончания. Осуждая мир 1763 года, заключенный его политическим противником, он заявил: «Франция прежде всего, если не исключительно, грозна для нас как морская и коммерческая держава. То, что мы выигрываем нанесением ей вреда, должно быть для нас наиценнейшим. Вы же оставили Франции возможность оживить флот». А между тем приобретения Англии были огромными, ее господству в Индии ничто не угрожало, и вся Северная Америка к востоку от Миссисипи перешла в ее руки. К этому времени направление действий ее правительства ясно обозначилось, получило силу традиций и твердо проводилось. Правда, Американская война за независимость была большой ошибкой с точки зрения интересов морской силы, но правительство вовлеклось в нее незаметно для себя из-за вереницы естественных промахов.

Оставляя в стороне политические и конституционные соображения и рассматривая вопрос как чисто военный или морской, можно характеризовать сущность дела так: американские колонии были многочисленными общинами, развивавшимися на изрядном расстоянии от Англии. Будучи привязаны к родной стране – а такая привязанность до поры была близка к восторженной, – они обеспечивали надежную базу для ее морской силы в той части света, но их территория и население были слишком велики для того, чтобы, особенно на таком удалении от Англии, рассчитывать удержать их оружием, пожелай какие-либо могущественные нации помочь им отложиться от метрополии. Это условие с каждым годом становилось все более реальным. Горькое унижение Франции и Испании было так свежо в памяти, что обе страны жаждали реванша, и все знали, что Франция особенно энергично строит новый флот. Будь американские колонии тринадцатью островами, то морская сила Англии быстро уладила бы все затруднения, но вместо физического барьера колонии разделяло только ревнивое соперничество, которое потухало при общей опасности. Войти преднамеренно в борьбу с ними, стараться удержать силой столь обширную территорию с огромным враждебным населением и столь далекую от Англии было равносильно возобновлению семилетней войны с Францией и Испанией, да еще при условии, что американцы выступят не на стороне Англии, а против нее. Семилетняя война легла на казну тяжким бременем, и мудрое правительство наверняка предвидело бы невозможность новой схватки и понимало необходимость соглашения с колонистами. Но правительство рассматриваемой эпохи не было мудрым и пожертвовало важным элементом морской силы Англии – по ошибке, а не добровольно, по надменности, а не по слабости.

Это постоянное следование общему направлению политики, без сомнения, облегчалось для череды английских правительств самими условиями страны. Единство цели было до некоторой степени вынужденным. Твердое сохранение морской силы, надменная решимость заставить ее воспринимать, благоразумные заботы о постоянной готовности военного элемента были следствием той особенности политических учреждений Англии, которая, в сущности, передала власть в рассматриваемую эпоху классу, составлявшему земельную аристократию. Такой класс – каковы бы ни были его недостатки в других отношениях – с готовностью принимал и лелеял здоровые политические традиции, естественно гордился славой страны и был сравнительно нечувствителен к лишениям тех слоев общества, за счет которых эта слава поддерживалась. Он без затруднений выносил бремя денежных сборов, необходимых для подготовки к войне и для ее ведения, будучи более богатым по сравнению с другими классами. Источники его богатства не пострадали непосредственно во время предыдущей войны, в отличие от источников торговли, поэтому он не разделял той политической робости, которую принято называть «робостью капитала» и которая свойственна тем, чье состояние и дело подвергаются риску. Тем не менее в Англии этот класс не был совсем уж безразличен ко всему, что касалось выгоды и невыгоды торговли. Обе палаты парламента соперничали в бдительной заботе о расширении торговли и о покровительстве торговцам; частому углублению в торговые нужды приписывает морской историк возраставшее влияние исполнительной власти на управление флотом. Земельный класс также естественно воспринимал и сохранял дух воинской чести, который имел первостепенное значение в века, когда военные учреждения не предлагали еще достойную замену так называемому l’esprit de corps. Полный кастовых предубеждений и предрассудков, которые чувствовались во флоте и вообще везде, упомянутый класс имел достаточно здравого практического смысла для того, чтобы не мешать достойным представителям низших слоев общества достигать высокого положения; каждый век имел английских адмиралов, вышедших из народа. В этом свойстве английский высший класс заметно отличался от французского. Даже в 1789 году, в канун революции, в ежегоднике французского флота стояло имя официального чиновника, на которого возложили обязанность проверять доказательства благородного происхождения молодых людей, намеревавшихся поступить в морскую школу.

С 1815 года и вплоть до наших дней правительство Англии подчиняется в значительнейшей мере представительству народа. В будущем предстоит выяснить, пострадает ли от этого морская сила страны, широким базисом которой по-прежнему остаются сильно развитая торговля, крепкая механическая промышленность и обширная колониальная система. Точно так же остается открытым вопрос о том, будет ли демократическое правительство обладать достаточной дальновидностью и большей чувствительностью к национальному положению и кредиту, а также готовностью обеспечить процветание упомянутой силы надлежащими денежными затратами в мирное время – все это необходимо для подготовки к войне. Народные правительства обыкновенно не склонны к военным издержкам, при всей необходимости последних, и имеются признаки того, что современная Англия слабеет в этом отношении.

Выше уже говорилось, что Голландская республика даже больше, чем английская нация, обязана своим богатством и самой жизнью морю. Но характер и политика голландского правительства значительно менее благоприятствовали надлежащей поддержке морской силы. Составленная из семи провинций, политически поименованных Соединенными провинциями, Голландия страдала от разделения власти, о котором американцы получат достаточное понятие, сравнив их с законами штатов, только в большем масштабе. Каждая из морских провинций имела собственный флот и собственное адмиралтейство, что вело к ревнивому соперничеству. Конечно, вредному влиянию этого соперничества отчасти противодействовало заметное преобладание провинции Голландия, которая в одиночку содержала пять шестых соединенного флота и платила пятьдесят восемь процентов налогов, вследствие чего имела и пропорциональное участие в руководстве национальной политикой. Дух народа, в высшей степени патриотичного и способного приносить крайние жертвы за свободу, но все-таки узко коммерческого, царил в правительстве, которое, по сути, правильно называть коммерческой аристократией, и заставлял его враждебно относиться не только к войне, но и к издержкам, необходимым для готовности к ней. Как говорилось выше, голландские бюргеры соглашались нести расходы на оборону не ранее того момента, когда опасность вставала перед ними лицом к лицу. Однако, пока держалось у власти республиканское правительство, эта экономия менее всего распространялась на флот; до смерти Яна де Витта в 1672 году и даже до мира с Англией в 1674 году голландский флот по численности кораблей и по снаряжению вряд ли уступал соединенным флотам Англии и Франции. Его сила в то время определенно спасла страну от разгрома, замышлявшегося двумя королями. Со смертью де Витта республика пала, за чем последовало фактическое восстановление монархии при правлении Вильгельма Оранского. Долголетняя политика этого принца, тогда восемнадцатилетнего юноши, состояла в противодействии Людовику XIV и расширению французской державы. Это противодействие обратилось более на сухопутные, чем на морские, операции – результат, вызванный уклонением Англии от войны. Уже в 1676 году адмирал де Рюйтер понял, что флот, командовать которым его назначили, недостаточно силен для сопротивления хотя бы одной только Франции. Правительство ведь смотрело на сухопутные границы, а флот быстро приходил в упадок. В 1688 году, когда Вильгельму Оранскому понадобилась эскадра для переправы в Англию, амстердамские бургомистры публично заявили – мол, флот нерасчетливо ослаблен в численности и лишен способнейших командиров. Сделавшись королем Англии, Вильгельм сохранил титул правителя (штатгальтера) Голландии и прежнюю свою европейскую политику. В Англии он отыскал морскую силу, в которой нуждался, а средства Голландии использовал для сухопутной войны. Этот голландский принц согласился, чтобы в военных советах союзных флотов голландские адмиралы сидели ниже младшего английского капитана, и приносил интересы Голландии на море в жертву требованиям Англии с такой же готовностью, с какой попирал гордость своих соотечественников. Когда он умер, новое правительство какое-то время продолжало придерживаться его политики. Блюдя территориальные интересы, голландцы при заключении Утрехтского мира, который завершил ряд войн, длившихся более сорока лет, не предъявили никаких притязаний на влияние на море, не сделали ничего для развития морских ресурсов и для расширения своих колоний и торговли.

О последней из этих войн английский историк говорит: «Бережливость голландцев сильно повредила их репутации и торговле. Их военные корабли в Средиземном море всегда снабжались припасами лишь на короткое время, а их конвои были организованы во всех отношениях так слабо, что на один терявшийся нами корабль они теряли пять, что справедливо породило общее убеждение, что мы более надежные перевозчики, чем они; а это, конечно, имело хорошие для нас последствия. Отсюда произошло то, что наша торговля скорее возросла, чем уменьшилась, в этой войне».

С этого времени Голландия уже не притязала на морскую силу и быстро утратила то почетное положение среди держав, которое эта сила ей обеспечила. Впрочем, ради справедливости отметим, что никакая политика не могла бы спасти от упадка эту маленькую и мужественную нацию, вызвавшую стойкую вражду Людовика XIV. Дружба с Францией, обеспечив мир на сухопутной границе, позволила бы, по крайней мере, довольно долго оспаривать у Англии господство на морях, а союз флотов двух континентальных государств мог бы сдержать рост той огромной силы, о которой мы говорили. Морской мир между Англией и Голландией был возможен лишь при подчиненности одной из сторон, так как обе они стремились к одной и той же цели. В противостоянии Франции и Голландии все обстояло иначе, и падение Голландии произошло не ввиду меньших размеров государства или меньшей численности населения, а ввиду ошибочной политики обоих правительств. В нашу задачу не входит обсуждение вопроса о том, которое из них более заслуживает порицания.

Франция, расположенная географически весьма выгодно для обладания морской силой, получила в наследство от двух великих правителей своих, Генриха IV и Ришелье, определенную политику. Сущность ее заключалась в том, что с некоторыми проектами расширения континентальных владений государства в восточном направлении соединялась решимость оказывать упорное сопротивление Австрийскому дому, управлявшему тогда Австрией и Испанией, и господству Англии на море. Для достижения последней цели, а также по другим причинам, Франции следовало искать союза с Голландией, поощрять свою торговлю и рыболовные промыслы как основу морской силы и заботиться о сооружении большого военного флота. Ришелье в своем политическом завещании указывал на способы создания во Франции морской силы, основанной на положении и средствах страны, и французские писатели считают его истинным основателем флота не только потому, что он строил и снаряжал корабли, но и по широте взглядов и принимавшихся мер для обеспечения основных учреждений флота и прочного развития. После смерти кардинала Мазарини унаследовал его взгляды и общую политику, но не перенял высокого воинственного духа Ришелье: при Мазарини только что организованный флот исчез. Когда Людовик XIV в 1661 году принял бразды правления страной, во французском флоте имелось всего тридцать кораблей, из которых только на трех было более шестидесяти пушек. Именно тогда Франция явила пример удивительнейшей деятельности, какая только возможна для абсолютистского правительства, умело и систематически руководимого. Отдел, ведавший торговлей, мануфактурами, мореходством и колониями, вверен человеку великого практического гения – Кольберу, который служил с Ришелье и всецело воспринял его идеи и политику. Он преследовал свои цели в чисто французском духе. Все должно было организоваться, а пружины всего следовало сосредоточить в кабинете министра. «Создать сильную армию производителей и купцов, подчиненную деятельному и разумному руководству, дабы обеспечить за Францией промышленную победу путем порядка и единства усилий и добиться лучших продуктов, принудив всех производителей к таким процессам производств, какие признаны сведущими людьми за наилучшие… Учредить большие компании мореходов для внешней торговли и компании фабрикантов для торговли внутренней, тем дать Франции в поддержку коммерции флот невиданных до сей поры размеров и опирающийся на твердые основания» – таковы были задачи Кольбера по отношению к двум из трех звеньев в цепи морской силы. По отношению к третьему звену – колониям на окраинах французских владений – явно проводилась та же политика, ибо новое французское правительство начало с выкупа Канады, Ньюфаундленда, Новой Шотландии и ряда вест-индских островов у компаний, которые ими тогда владели. Тут вполне видна неограниченная, абсолютистская власть, подминающая под себя бразды направления нации на путь, который приведет среди прочего к созданию большой морской силы.

Рассмотрение деталей деятельности Кольбера не входит в нашу задачу. Для нас достаточно отметить главную роль правительства в создании морской силы государства и то обстоятельство, что заботы этого великого человека не сводились к заложению какой-либо одной основы этой силы в ущерб остальным; нет, его мудрая и дальновидная политика обнимала все эти основы разом. Земледелие, усиливающее производительность земли; мануфактуры, умножающие продукты промышленности; внутренние торговые пути и постановления, которыми облегчался обмен продуктов с внешним миром; устав судоходства и таможенных сборов, призванный передать транспортное дело в руки французов и так поощрить создание французского флота для вывоза и ввоза отечественных и колониальных продуктов; управление колониями, при посредстве которых могли бы умножаться отдаленные рынки для монополизации в пользу отечественной торговли; благоприятствующие таковой договоры с иностранными государствами и пошлины на суда и продукты соперничавших с Францией наций – все эти меры в своей совокупности применялись для создания во Франции: 1) производительности; 2) судоходства; 3) колоний и рынков – одним словом, морской силы. Изучение такой работы проще и легче, когда ее выполняет один человек в рамках одного логического процесса, нежели когда она медленно осуществляется при конфликте интересов в составном правительстве. Недолгий срок пребывания Кольбера у власти отразил воплощение теории морской силы в практику излюбленного во Франции пути систематической централизации, тогда как воплощения той же самой теории в английской и голландской истории дробятся в деятельности нескольких поколений. Описанный рост морской силы, однако, был принудительным и зависел от долговечности абсолютистской власти, за ним стоявшей; так как Кольбер не был королем, его влияние ощущалось только до тех пор, пока он оставался в фаворе у короля. Однако в высшей степени любопытно проследить результаты его трудов на том поле деятельности, которое подлежит заботам правительства, а именно в организации флота. Уже упоминалось, что в 1661 году, когда он вступил в должность, во Франции имелось всего тридцать кораблей, из которых лишь на трех было более шестидесяти пушек. В 1666 году число кораблей возросло уже до семидесяти – это пятьдесят линейных кораблей и двадцать брандеров; в 1671 году их стало сто девяносто шесть. В 1683 году флот насчитывал сто семь кораблей, от 24– до 120-пушечных, двенадцать из которых несли свыше 76 пушек; кроме того, нужно прибавить много судов меньших размеров. Порядок и система, введенные адмиралтейством, сделали деятельность более производительной, чем в Англии. Один английский капитан, бывший пленником во Франции в то время, когда влияние Кольбера еще ощущалось в деятельности его сына, писал: «Будучи привезен туда пленником, я лежал четыре месяца в госпитале в Бресте, где лечился от ран. В ту пору мне выпал случай подивиться достигнутой во Франции резвости пополнения и снаряжения судов – доселе я ошибочно полагал, что такие работы нигде не исполняются быстрее, чем в Англии, где мореходство развито в десять раз сильнее, а следовательно, и число матросов вдесятеро больше, нежели во Франции. Здесь я видел, как двадцать кораблей, почти все шестидесятипушечные, снарядили за двадцать дней, предварительно введя в гавань, разоружив и распустив команды. Затем, по распоряжению из Парижа, их откренговали и откилевали, осмотрели, оснастили и снабдили всем необходимым, а потом снова вывели из гавани, после чего привезли команды и выпустили в море… Все было проделано за вышеупомянутый краткий срок с поразительною легкостью. Я видел также, как со стопушечного корабля сняли все орудия за четыре иль пять часов, – на эту работу в Англии, насколько я знаю, никогда не тратят менее двадцати четырех часов, и притом ее исполнили тут с гораздо меньшими затруднениями, чем у нас. Все это я наблюдал из своего больничного окна».

Французский морской историк сообщает просто невероятные сведения, утверждая, что галера, заложенная на верфи в четыре часа, в девять уже вышла из гавани полностью вооруженной. Эти сведения можно принять вместе с приведенными выше более содержательными заметками английского офицера как указания на замечательную степень порядка и на общие средства для работ во французском флоте в рассматриваемую эпоху.

Тем не менее весь этот удивительный рост флота, обусловленный действиями правительства, сменился увяданием, когда исчезла благосклонность власти. Прошло слишком мало времени для того, чтобы любовь к флоту пустила глубокие корни в жизни народа. Деятельность Кольбера прямо согласовывалась с направлением политики Ришелье, и какое-то время казалось, что Франция будет и далее двигаться по пути, ведущему к величию на море и к преобладанию на суше. По причинам, приводить которые здесь нет необходимости, Людовик XIV проникся чувством горькой вражды к Голландии; это чувство разделял и Карл II, так что оба короля решились на попытку уничтожения Соединенных провинций. Война, начавшаяся в 1672 году, противоречила естественным чувствам Англии, но была с ее стороны меньшей политической ошибкой, чем со стороны Франции, особенно по отношению к морской силе. Франция помогала разорить своего вероятного и, наверное, незаменимого союзника; Англия же способствовала уничтожению своего величайшего соперника на море, который превосходил ее в коммерческом развитии. Франция, шатавшаяся под бременем долгов и финансовых затруднений, когда Людовик взошел на трон, только что узрела ясные горизонты – плоды успешных реформ Кольбера, но война, продолжавшаяся шесть лет, уничтожила большую часть этих плодов. Земледелие, мануфактуры, коммерция и колонии – все пострадало, все начинания Кольбера зачахли, а порядок, который он восстановил в финансах, был ниспровергнут. То есть поступки Людовика – а он один руководил Францией – ослабили морскую силу его страны и отвратили от нее лучшего союзника. Территория и военная сила Франции возросли, но источники торговли и мирного мореходства иссякли в процессе войны; военный флот еще несколько лет содержался с большим блеском, но вскоре и он начал хиреть, а к концу правления Людовика почти совсем исчез. Такой же ложной политикой по отношению к морским интересам отличалось и остальное время этого правления длиной в пятьдесят четыре года: Людовик постоянно отворачивался от морских интересов, уделял внимание только боевым кораблям, не мог или не хотел видеть, что последние мало полезны, если мирное мореходство и промышленность, на которые опирается развитие флота, не процветают в стране. Его политика, направленная на преобладание в Европе путем военной силы и расширения территориальных владений, принудила Англию и Голландию к союзу, который, как уже отмечалось, прямо изгнал Францию с моря и косвенно подорвал морскую силу Голландии. Флот Кольбера погиб, и в последние десять лет жизни Людовика значительный французский флот ни разу не выходил в море, хотя морская война велась непрерывно. Благодаря простоте механизмов абсолютной монархии стало понятно, сколь велико может быть влияние правительства на рост и на упадок морской силы.

Итак, в последний период правления Людовика XIV наблюдался упадок морской силы, вследствие ослабления оснований – торговли и того богатства, которое торговля приносит государству. Новое правительство, тоже абсолютистское и со своей политикой, по требованию Англии отказалось от всяких претензий на содержание сильного военного флота. Причиной стало несовершеннолетие нового короля; регент [30] же, горячо враждовавший с королем Испании и желавший укрепить свою личную власть, заключил союз с Англией. Франция в ущерб Испании помогла Австрии, наследственному своему врагу, утвердиться в Неаполе и на Сицилии и в союзе с нею уничтожила испанский флот и адмиралтейства. Здесь мы опять видим правителя, который игнорирует морские интересы Франции и прямо помогает наращивать силу «владычице морей», как помогал той, пусть косвенно и непреднамеренно, Людовик XIV. Эта кратковременная фаза политики завершилась со смертью регента в 1726 году, но и после того, до 1760 года, правительство Франции продолжало игнорировать морские интересы. Правда, молва гласит, что, благодаря некоторым мудрым изменениям в финансах, прежде всего в области свободы торговли (заслуга министра Лоу [31], шотландца по происхождению), торговля с Ост– и Вест-Индией поразительно увеличилась, а острова Гваделупа и Мартиника чрезвычайно разбогатели, однако с началом войны торговля и колонии Франции вследствие упадка ее флота оказались брошенными на произвол Англии. В 1756 году, когда натянутое положение дел уже грозило разрывом отношений, Франция имела всего сорок пять линейных кораблей, а Англия – около ста тридцати; когда эти сорок пять кораблей пришлось вооружать и снабжать всем необходимым, то не нашлось достаточного количества материалов, такелажа, припасов и даже артиллерии. Но и это не все: «Недостаток последовательности в действиях правительства, – замечал один французский автор, – породил безразличие и открыл путь беспорядку и недостатку дисциплины. Никогда несправедливые повышения по службе не случались так часто и не вызывали более заметного общего недовольства. Деньги и интриги заняли место прочего и сулили власть и могущество. Знать и выскочки полагали, что влияние в столице и самоуверенное поведение в морских портах освобождают от несения службы. Расхищение доходов государства и адмиралтейств не ведало границ. Честь и скромность поднимались на смех. Как будто этого было мало, министерство озаботилось стремлением изгладить героические традиции прошлого, которые избежали общего разрушения. За энергичными схватками великого правления последовала, по приказу двора, политика осмотрительности (affaires de circumspection). Для сохранения в целости среди суеты общих хищений немногих вооруженных кораблей делались уступки неприятелю, причем все чаще и чаще. Ради этого несчастного принципа мы были обречены на оборонительное положение, столь же выгодное для неприятеля, сколь и чуждое духу нашего народа. Боязливая осмотрительность перед врагом, нам навязанная, изменила со временем национальный характер, а злоупотребления приводили к нарушению дисциплины и к отступлению от своего долга под огнем неприятеля, примеры чему тщетно было бы искать в предшествовавшем столетии».

Ошибочная политика континентального расширения поглощала средства страны и была вдвойне вредна, потому что, оставляя беззащитными колонии и торговлю, она подвергала пресечению, в случае войны, величайший источник богатства, как это в действительности и случилось. Малые эскадры, посылавшиеся в море, разбивались подавляющими силами неприятеля, торговое мореходство прекратилось, и колонии – Канада, Мартиника, Гваделупа, Индия – попали в руки Англии. Не станем вдаваться в излишние подробности, но можно было бы привести здесь интересные извлечения из сочинений о бедственном положении Франции – страны, отвернувшейся от моря, – и показать рост богатства Англии среди всех французских жертв и испытаний. Современный английский писатель следующим образом выразил свой взгляд на политику Франции в ту эпоху: «Франция, так горячо увлекшаяся германской войной, настолько оставила без внимания и денежной поддержки дела своего флота, что дала нам возможность нанести тяжелый удар ее морской силе, после которого она едва ли будет в состоянии оправиться. Поглощенность германской войной также отвратила ее от обороны колоний, вследствие чего мы могли захватить значительнейшие из последних. Война заставила ее забыть о покровительстве торговле, которая была всецело уничтожена, тогда как торговля Англии никогда, даже при полном мире, не достигала ранее столь цветущего состояния. То есть Франция, впутавшись в германскую войну, потерпела полное поражение во всем, что касалось ее личного и непосредственного раздора с Англией».

В Семилетней войне Франция потеряла тридцать семь линейных кораблей и пятьдесят шесть фрегатов – в три раза больше по численности всего флота Соединенных Штатов Америки в какой угодно период парусов. «Впервые со времен Средних веков, – говорит французский историк в своем разборе упомянутой войны, – Англия завоевала Францию одна, почти без союзников, тогда как последняя имела много сильных помощников. Этим завоеванием Англия обязана единственно превосходству своего правительства». Да, но это превосходство опиралось на жуткое оружие – на морскую силу, обладание которой было наградой за твердую политику, неуклонно направленную к одной цели.

Глубокое унижение Франции, достигшее предела между 1760 и 1763 годами, в последнем из которых она заключила мир, дает урок, поучительный для Соединенных Штатов Америки в настоящий период коммерческого и морского нашего упадка. Мы избежали пока сходного унижения, и будем надеяться, что еще не поздно извлечь выгоду из чужого примера. В те же годы французский народ восстал, как и впоследствии в 1793 году, и объявил, что желает иметь военный флот. «Народное чувство, искусно направлявшееся правительством, выразилось в крике, раздавшемся с одного конца Франции до другого: флот должен быть восстановлен! Правительство получало в дар корабли от городов, от цехов и по частным подпискам. Кипучая деятельность вспыхнула в молчаливых до того портах; корабли везде строились и исправлялись». Эта деятельность неослабно поддерживалась; адмиралтейства переполнились, материальная часть была приведена в порядок, артиллерия преобразована, составлен штат из десяти тысяч обученных артиллеристов.

В тоне и в действиях морских офицеров тех дней вдруг проявился стихийный позыв, которого лучшие из них не только ждали, но для проявления которого они работали. Никогда еще не встречалось среди морских офицеров такой профессиональной и мыслительной деятельности, как в то время, когда корабли обречены были на гниение бездействием правительства. Вот что пишет об этом выдающийся французский офицер нашего времени: «Печальное состояние флота в правление Людовика XV закрыло для офицеров доступ к блестящей карьере смелых предприятий и удачных сражений, заставило их обратиться к своим собственным силам. Они приобрели при изучении морского дела знания, которым предстояло подвергнуться испытаниям несколько лет спустя и оправдать таким образом превосходное изречение Монтескьё: ”Несчастье – наша мать, счастье – наша мачеха“… Около 1769 года сияло во всем блеске созвездие офицеров, деятельность которых распространилась во всех концах земли и которые в своих трудах и исследованиях охватили все отрасли человеческих знаний. Морская академия, основанная в 1752 году, была преобразована»[32].

Первый директор академии, капитан Биго де Морог, написал скрупулезный трактат по морской тактике, первый оригинальный труд по этому предмету со времен сочинения Поля Оста, заменить которое он был призван. Морогу пришлось изучать и формулировать проблемы тактики в те дни, когда Франция не имела флота и неспособна была распрямиться на море под ударами неприятеля. В Англии тогда не было подобной книги; один английский лейтенант только что перевел в 1762 году малую часть труда Оста. Лишь двадцать лет спустя шотландец Кларк, не военный и не моряк по профессии, издал обстоятельное исследование вопросов морской тактики, указавшее английским адмиралам на систему, при посредстве которой французы сопротивлялись их необдуманным и дурно намеченным атакам [33]. Исследования Морской академии, подкрепившие труды офицеров, прямо сказались, что мы намерены показать далее, на относительно цветущем состоянии флота в начале Американской войны.

Уже указывалось, что Американская война за независимость была для Англии уклонением от традиционной и правильной политики, поскольку вовлекла острова в отдаленную сухопутную войну, тогда как сильные враги только и ждали случая напасть на Англию в море. Подобно Франции в недавно завершенной германской войне, подобно Наполеону в позднейшей испанской войне, Англия своей неуместной самоуверенностью сама обратила друга в недруга и тем подвергла фактический базис своей силы суровому испытанию. Французское правительство, с другой стороны, избежало западни, в которую ранее так часто попадалось. Обратившись спиной к Европейскому континенту, рассчитывая на нейтралитет и будучи уверена в союзе с Испанией, Франция выступила на войну с новым флотом и блестящим, пусть и относительно малоопытным, составом офицеров. С другой стороны Атлантики она имела поддержку дружественного народа и собственные или союзные порты в Вест-Индии и на континенте. Мудрость такой политики и полезное влияние таких действий правительства на морскую силу очевидны. Но детали войны не принадлежат к рассматриваемому нами в этой части труда предмету. Для американцев главный интерес войны сосредоточился на суше, но для морских офицеров он лежал, разумеется, в море, потому что это была, по сути, морская война. Разумные и систематические усилия минувших двадцати лет принесли должные плоды, так как, хотя битвы на море закончились бедственно для союзников, объединенные усилия французского и испанского флотов поколебали силу Англии и лишили ее многих колоний. В различных морских предприятиях и сражениях честь Франции в целом удалось сохранить, хотя при обзоре общей картины трудно избежать заключения, что неопытность французских моряков в сравнении с английскими, ревность дворянской корпорации к офицерам из других сословий и, более всего, упомянутые ранее грустные традиции трех четвертей столетия, то есть жалкая политика правительства, учившая офицеров прежде всего спасать свои корабли и экономить в материалах, помешали французским адмиралам стяжать не только славу, но и положительные выгоды для своего отечества. А возможность достижения таких выгод неоднократно была в их руках. Когда Монк сказал, что нация, желающая господствовать на море, должна всегда атаковать, он обозначил направление морской политики Англии; если бы инструкции французского правительства постоянно поддерживали такой же дух, то война 1778 года могла бы окончиться скорее и лучше для Франции. Кажется неблагодарным критиковать деятельность учреждения, которому, говоря перед Богом, наша нация обязана тем, что ее рождение не обернулось неудачей, но труды самих французских писателей изобилуют сходной критикой. Французский офицер, который служил во флоте в ходе той войны, в труде своем, отличающемся спокойным и здравым тоном, говорит: «Чему могли научиться молодые офицеры при Сэнди-Хуке с д'Эстеном, при Сент-Христофоре с де Грассом, и даже те, кто прибыл в Род-Айленд с де Тернэ[34], когда они видели, что эти флотоводцы не были преданы суду по возвращении с войны»[35].

Другой французский офицер, значительно позже, оправдывает вышеприведенное мнение, говоря об Американской войне за независимость в следующих выражениях: «Было необходимо освободиться от несчастных предрассудков дней регентства и Людовика XV, но бедствия, которыми полнились те дни, были слишком близки еще для того, чтобы наши министры о них забыли. Вследствие злополучной нерешительности, флоты, которые по-настоящему испугали Англию, уменьшились до обыкновенных размеров. Погрязнув в ложной экономии, министерство требовало, чтобы, по причине чрезвычайных издержек, необходимых для содержания флота, адмиралам предписывалось соблюдать величайшую осмотрительность, как будто в войне полумеры не всегда ведут к бедствиям. Равным образом распоряжения, поступавшие командирам наших эскадр, требовали держаться в море сколько возможно, не вступая в сражения, чреватые потерей кораблей, трудно заменимых на новые; вследствие этого не одна возможная полная победа, которая увенчала бы искусство наших адмиралов и мужество наших капитанов, уступила место успехам малой важности. Система, в основе которой положено, что адмирал не должен пользоваться всей силой, находящейся в его распоряжении, которая посылает его против врага с предопределенной целью принять нападение, а не напасть самому, которая подрывает мораль ради спасения материальных средств, должна по определению дать несчастные результаты. Не подлежит сомнению, что эта плачевная система была одною из причин недостатка дисциплины и трагических неурядиц, ознаменовавших времена Людовика XVI, (первой) Республики и (первой) Империи»[36].

В десятилетний промежуток после мира, заключенного в 1783 году, во Франции произошла революция. Этот великий переворот, который потряс основания государства, ослабил связи социального порядка и изгнал из французского флота почти всех образованных офицеров, державшихся старого порядка, не освободил флот от ложной системы. Ниспровергнуть форму правления оказалось проще, чем вырвать глубокие корни традиции. Послушаем третьего французского офицера, высшего положения и литературных дарований, рассуждающего о бездеятельности Вильнева, адмирала, который командовал французским арьергардом в Абукирском сражении и который не снялся с якоря до тех пор, пока голова колонны не была уничтожена: «Должен был прийти день Трафальгарской битвы, в который Вильнев, в свою очередь, подобно де Грассу перед ним и подобно Дюшайля, пожалуется на то, что его покинула часть флота. Есть место подозрению о некоторой тайной причине такого совпадения. Противно естеству, чтобы между столь многими почтенными людьми так часто можно было встретить адмиралов и капитанов, навлекающих на себя такой позор. Если имя некоторых из них до настоящего дня грустно связано с памятью о наших бедствиях, то мы все-таки можем быть уверены, что ошибка не всецело должна быть приписана им одним. Надо, скорее, порицать сущность действий, к которым их вынуждали, и ту систему оборонительной войны, предписанную французским правительством, которую Питт в английском парламенте провозгласил предтечей неизбежного разрушения. Эта система, когда мы пожелали отказаться от нее, уже проникла в наши привычки, она, так сказать, ослабила наши руки и парализовала нашу веру в себя! Слишком часто наши эскадры оставляли порты со специальной миссией и намерением избегать неприятеля, уже сама встреча с которым считалась неудачей. Вот каким образом наши суда вступали в бой: они подчинялись необходимости принять сражение, а не настаивали на нем… Счастье колебалось бы дольше между двумя флотами и не обрушилось бы, в конце концов, так тяжело против нас, если бы Брюэ, встретив Нельсона на полпути, смог бы вступить с ним в сражение. Эта война, как бы отмеченная робостью и оковами, которую вели Вилларе и Мартен, продолжалась слишком долго вследствие осторожности некоторых английских адмиралов и традиций старой тактики. При этих традициях и разразилось Абукирское сражение, час для решительного боя настал»[37].

Несколько лет спустя состоялась Трафальгарская битва, и вновь правительство Франции внедрило во флоте новую политику. Только что цитированный автор говорит об этом: «Император, орлиный взор которого начертал планы кампаний для флотов и для армии, был утомлен этими неожиданными несчастиями. Он отвернулся от единственного поля битвы, на котором фортуна была ему неверна, и решился преследовать Англию где бы то ни было, но не на морях; он предпринял реорганизацию своего флота, но не давал тому никакого участия в борьбе, которая сделалась еще ожесточеннее, чем раньше… Несмотря на это, деятельность наших адмиралтейств и верфей не только не ослабела, а, скорее, удвоилась. Каждый год линейные корабли или закладывались на наших верфях, или уже присоединялись к бывшим в кампании. Венеция и Генуя увидели возрождение своего старого блеска, и от берегов Эльбы до Адриатики все порты континента ревностно вторили созидательным замыслам императора. Многочисленные эскадры были собраны на Шельде, на Брестском рейде и в Тулоне… До последнего дня, однако, император отказывался дать своему флоту, полному горячей ревности и самоуверенности, случай помериться силами с врагом… Удрученный постоянными несчастьями флота, он держал наши корабли вооруженными только для того, чтобы обязать наших врагов к блокаде, огромная стоимость которой должна была в конце концов истощить вражеские финансы».

Когда империя пала, у Франции было сто три линейных корабля и пятьдесят пять фрегатов.

Обращаясь теперь от частных уроков истории прошлого к общему вопросу о влиянии правительств на морскую карьеру народов, заметим, что это влияние может выражаться двумя различными, но тесно связанными между собою способами.

Во-первых, в мирное время правительство своей политикой может способствовать естественному развитию промышленности и естественной склонности населения к таким предприятиям, обещающим выгоды, которые связаны с развитием мореходства; или оно может пытаться развить такую промышленность и такие мореходные наклонности народа в том случае, когда естественным путем они не возникли; с другой стороны, правительство может ошибочной политикой задержать и остановить успехи, которых народ достиг бы в рассматриваемом направлении, будь он предоставлен самому себе. Во всех этих случаях влияние правительства выразится или в создании, или в расстройстве морской силы страны в мирной торговле, на которой только – что полезно повторять как можно чаще – и держится по-настоящему сильный военный флот. Во-вторых, в расчете на войну влияние правительства будет выражаться «законнее» всего в содержании вооруженного флота, соразмерного с развитием торгового мореходства страны и с важностью всех связанных с ним интересов. При этом еще важнее, чем величина флота в данный момент, будет вопрос о его учреждениях, благоприятствующих здоровому духу и деятельности и обеспечивающих быстрое развитие флота во время войны при помощи надлежащего резерва людей и кораблей и мер для привлечения к делу той общей резервной силы, на которую мы уже указывали, обсуждая характер и промыслы народа. Без сомнения, к мерам готовности к войне относится содержание надлежащих морских станций в тех отдаленных частях света, куда вооруженные корабли должны будут последовать за мирными коммерческими судами. Защита таких станций должна опираться прямиком на военную силу, как в случае Гибралтара и Мальты, или на соседнее с ними дружественное население – как в ранних американских колониях или как сегодня, предположительно, обстоит дело для Англии в Австралии. Такое дружественное соседство при целесообразном военном снабжении станций обеспечит наилучшую оборону, а в сочетании с решительным преобладанием на море служит залогом безопасности такой раскинувшейся и обширной империи, как Англия. Если верно, что неожиданная атака всегда может причинить ей урон в какой-либо одной части света, то фактическое превосходство морской силы мешает такому бедствию сделаться общим или непоправимым. История достаточно убедительно это доказала. Англия имела морские базы во всех частях света, и ее флоты одновременно защищали их и поддерживали свободное сообщение между ними, опираясь на них как на прикрытие.

Колонии, привязанные к своей метрополии, представляют поэтому вернейшие средства поддержки за границей морской силы страны. В мирное время влияние правительства должно направляться на поддержание всеми мерами упомянутой привязанности и единства интересов колоний, которое делает благо одной благом всех, а невзгоду одной – общей невзгодой. Во время войны – или, скорее, на случай войны – правительству надлежит принять такие меры организации и обороны колоний, которые обеспечат справедливое распределение между последними бремени, необходимого для блага каждой из них.

Таких колоний у Соединенных Штатов Америки нет и, вероятно, никогда не будет. Что касается чисто военных морских станций, то воззрения на них нашего народа, мне кажется, достаточно точно выражены историком английского флота сто лет назад в следующих словах о Гибралтаре и Порт-Маоне: «Военное управление так мало согласуется с промышленностью торгового народа и так противно, по существу своему, духу британского народа, что я не удивляюсь, когда вижу, что люди здравого смысла всех партий склонны отказаться от названных портов, как отказались от Танжера». Не имея, таким образом, для опоры за границей соответствующих учреждений, колониальных или военных, боевые корабли Соединенных Штатов Америки во время войны уподобятся сухопутным птицам, которые не в состоянии улетать далеко от берегов. Обеспечение таких станций, где упомянутые суда могли бы грузиться углем и исправляться, должно составлять одну из первых обязанностей правительства, имеющего в виду развитие силы нации на море.

Так как практическая цель настоящего исследования состоит в том, чтобы извлечь из уроков истории выводы, приложимые к нашей стране и к нашему флоту, то уместно спросить теперь, насколько опасны для Соединенных Штатов Америки условия современного положения и насколько нуждаются они в деятельности правительства для восстановления морской силы. Без преувеличения можно сказать, что деятельность правительства со времени междоусобной войны и до наших дней дала результаты единственно в том, что мы назвали выше первым звеном в цепи, составляющей морскую силу. Внутреннее развитие, рост производительности, возможность похвастаться тем, что мы довольствуемся лишь собственными ресурсами, – такова была цель, таков до некоторой степени и результат. В этом правительство верно отразило устремления преобладающих элементов страны, хотя не всегда случается, даже в относительно свободной стране, что именно такие элементы представительствуют в правительстве. Как бы то ни было, нет сомнений в том, что, кроме колоний, Соединенным Штатам Америки недостает еще одного звена морской силы – мирного мореходства и связанных с ним интересов. Коротко говоря, Штаты имеют всего одно звено из цепи трех звеньев, составляющих упомянутую силу.

Обстановка морской войны так сильно изменилась за последние сто лет, что можно усомниться, возможны ли ныне столь бедственные результаты и столь блестящие успехи, какие ознаменовали прежние войны между Францией и Англией. Уверенная в своем превосходстве на морях надменная Англия в случае войны налагала тяжкое бремя на нейтральные государства, но теперь они уже не согласятся его нести, а тот принцип, что флаг покрывает груз, утвердился, похоже, навсегда. Торговля воюющих наций может поэтому безопасно продолжаться при посредничестве нейтральных судов, на которых могут перевозиться разные товары, за исключением военной контрабанды или того случая, когда эти суда направляются в блокируемые порты; что касается последних, то несомненно, что современные блокады уже не будут блокадами только на бумаге. Не касаясь вопроса о защите морских портов Соединенных Штатов Америки от захвата или обложения контрибуцией – так как относительно этого у нас существует достаточное единодушие в теории при полном безразличии на практике, – спросим себя, для чего нужна Штатам морская сила? Морская торговля и без того ведется при посредстве иностранных судов, почему же население должно изъявлять желание получить нечто, подразумевающее рост издержек? Вопрос этот в экономическом выражении выходит за пределы, намеченные в настоящем труде, но связанные с ним условия, которые могут обречь страну на бедствия и потери в ходе войны, прямо подлежат нашему обсуждению. Допуская поэтому, что ввозная и вывозная иностранная торговля Соединенных Штатов Америки будет производиться через посредство судов, которые неприятель не сможет трогать, за исключением случаев посягательства на сообщения с блокируемыми портами, посмотрим, как может осуществиться действительная блокада. Под этим определением подразумевается такая блокада, при которой существует явная опасность для судна, пытающегося войти в порт или выйти из него, но такое определение, очевидно, очень растяжимо. Многие могут припомнить, что во время Междоусобной войны, после ночного нападения на флот Севера близ Чарльстона, конфедераты на следующее утро выслали пароход с несколькими иностранными консулами на борту, которые убедились, что поблизости нет ни одного блокирующего судна, и составили декларацию этого содержания. По этому документу некоторые представители южан настаивали на том, что блокада, говоря технически, прорвана и не может быть восстановлена без нового о том объявления. Но должен ли блокирующий флот для фактической угрозы прорыву держаться всегда в виду блокируемых берегов? Полдюжины быстроходных пароходов, крейсирующих на расстоянии двадцати миль от берега между Нью-Джерси и Лонг-Айлендом, достаточно для угрозы судам, что старались бы войти через главный вход в Нью-Йорк или выйти из него; с подобных позиций пароходы могли бы с успехом блокировать Бостон, Делавэр и Чесапик. Главному ядру блокирующего флота, предназначенного не только для захвата коммерческих судов, но и для сопротивления военным попыткам прорвать блокаду, нет необходимости быть ни в виду берега, ни в каком-либо определенном месте. Главный флот Нельсона находился в пятидесяти милях от Кадиса за два дня до Трафальгара, и только малый отряд наблюдал за гаванью на небольшом от нее расстоянии. Союзный флот начал сниматься с якоря в 7 часов утра, и Нельсон, даже при тогдашней неспешности передачи известий, узнал о том уже в 9 часов 30 минут утра. Английский флот на этом расстоянии представлял весьма серьезную опасность для неприятеля. В наши дни, при наличии подводного телеграфа, вполне возможно, что береговые и морские силы, предназначенные для блокады, сумеют установить между собой телеграфное сообщение вдоль всего берега Соединенных Штатов Америки для постоянной готовности к взаимной поддержке; если благодаря какой-нибудь счастливой военной комбинации один отряд этих сил будет атакован, то он сможет своевременно известить других и отступить под их прикрытие. Даже если условная блокада какого-либо порта будет прорвана удачным рассеянием блокирующих судов, то объявление о восстановлении блокады уже завтра облетит по телеграфу весь свет. Чтобы избежать блокад, обороняющийся должен располагать силой, угроза которой мешала бы во всякий момент намеревающемуся блокировать флоту сохранять место, необходимое для выполнения поставленной цели. Только при такой силе нейтральные суда, за исключением нагруженных военной контрабандой, могут входить в порт и выходить из него свободно и поддерживать коммерческие сношения страны с внешним миром.

Могут утверждать, что при протяженности берега Соединенных Штатов Америки полноценная блокада всей береговой линии не может быть осуществлена. Никто не согласится с этим охотнее тех офицеров, которые помнят, как поддерживалась блокада одного только южного берега. Но при настоящем состоянии нашего флота и, можно прибавить, при таком даже его увеличении, какое предположено правительством [38], попытки блокировать Бостон, Нью-Йорк, Делавэр, Чесапик и Миссисипи – иными словами, большие центры ввоза и вывоза – не потребуют от любой из крупных морских держав сколько-нибудь существенных дополнительных усилий. Англия блокировала одновременно Брест, Бискайский берег, Тулон и Кадис, когда в гаванях этих портов стояли сильные эскадры. Правда, нейтральные коммерческие суда смогут тогда заходить в другие порты Штатов, не названные выше, но какие затруднения в транспортном деле, какие неудачи в попытках своевременной доставки необходимых припасов, какой недостаток средств перевозки по железной дороге или водой, какие неудобства ввода судов в доки, разгрузки и нагрузки вызовет эта вынужденная перемена портов! Не явятся разве следствием этого и большие денежные потери для населения, и большие лишения? А когда с большими жертвами и издержками это зло отчасти будет исправлено, неприятель может перекрыть вновь устроенный доступ для торговли, как он закрыл старые. Население Соединенных Штатов Америки, конечно, не дойдет до полного истощения, но может столкнуться с немалыми испытаниями. А что касается предметов, составляющих военную контрабанду, то разве нет оснований опасаться, что возможны непредвиденные критические обстоятельства, при которых Штаты не в состоянии будут обойтись без них?

Рассмотренный вопрос является именно из тех, в которых влияние правительства должно выразиться мерами, направленными к созданию для нации флота, если не способного к плаваниям вдали от страны, то такого, по крайней мере, который сможет поддерживать свободу доступа в свои порты для дружественных и нейтральных судов. Глаза нашей страны четверть столетия смотрели прочь от моря; результаты такой политики – и той, что ей противоположна, – будут показаны далее на примерах Франции и Англии. Не настаивая на близком сходстве между положениями той или другой страны и Соединенных Штатов Америки, можно смело сказать, что для нашего благосостояния существенно важно, чтобы условия торговли оставались, насколько возможно, незатронутыми внешней агрессией. Для этого надо заставить неприятеля держаться не только вне наших портов, но и далеко от наших берегов [39].

Может ли военный флот, отвечающий такой задаче, существовать без восстановления коммерческого судоходства? Сомнительно. История доказала, что чисто военная морская сила может быть создана деспотом, как и поступил Людовик XIV; но та же история показала, что флот, казавшийся таким чудесным и могучим, увял, будто растение, не имеющее корней. В представительном народном правительстве все военные издержки должны подкрепляться сильным интересом, убеждающим в их необходимости. Такого интереса в вопросе морской силы не существует – и не может существовать в нашей стране без вмешательства правительства. Как создавать достаточное для опоры военного флота коммерческое судоходство – субсидиями или свободной торговлей, – это вопрос не военный, а экономический. Даже если бы Соединенные Штаты Америки имели большое национальное судоходство, то все-таки можно было бы усомниться в неизбежном появлении надлежащего военного флота; расстояние, отделяющее Штаты от других великих держав, служит, с одной стороны, защитой, а с другой стороны, является западней. Мотив для создания у нас флота, если это вообще возможно, нарождается, быть может, в прорытии канала через Центрально-Американский перешеек. Будем надеяться, что воздействие этого мотива не проявится слишком поздно.

Здесь заканчивается общее обсуждение главных элементов, которые влияют, благоприятно или неблагоприятно, на развитие морской силы наций. Целью нашей было сначала обсудить эти элементы в их естественном воздействии на народы и затем подтвердить выводы частными примерами и опытом прошлого. Такое обсуждение, несомненно, обнимающее широкое поле, остается главным образом в области стратегии и не касается тактики. Соображения и принципы такого обсуждения принадлежат к неизменяемому (или долговременному) порядку вещей, остаются теми же самыми в причине и следствиях из века в век. Они принадлежат, так сказать, к «порядку природы», об устойчивости которого так много говорят в наши дни; тактика же, оружием которой служат средства, созданные человеком, принимает участие в изменении и прогрессе из поколения в поколение. Время от времени здание тактики должно изменяться или всецело сноситься, но старые основания стратегии остаются непоколебимыми в той же степени, как если бы они были высечены в скале. Ниже мы займемся исследованием общей истории Европы и Америки, особо отвлекаясь на влияние, оказываемое морской силой в широком смысле на эту историю и на благосостояние народа. Порой, когда к тому представятся случаи, мы будем стараться напомнить и усилить уже выведенные уроки истории частными примерами. Общий характер нашего изучения будет поэтому стратегическим, в том широком определении морской стратегии, которое было процитировано выше и нами принято: «Морская стратегия имеет целью основывать, поддерживать и увеличивать как во время мира, так и во время войны морское могущество страны». При обращении к частным сражениям мы, вполне допуская, что изменение деталей в обстановке современного боя против обстановки прежних времен делает непригодными для нас многие уроки, попытаемся только показать, каким образом приложение истинных общих принципов или пренебрежение ими имело решающее влияние; затем, при прочих одинаковых обстоятельствах, мы будем предпочитать разбор тех сражений, связь которых с именами выдающихся офицеров позволяет предполагать, что в ходе этих боев становится ясно, какие тактические идеи господствовали в том или другом веке и в том или другом флоте. Постараемся также в тех случаях, где аналогии между прежним и современным оружием очевидны, извлечь по возможности вероятные уроки, не делая излишних натяжек. Наконец, нужно помнить, что при всех переменах во внешних обстоятельствах природа человека остается в значительной мере той же самой; личное уравнение [40], пусть его переменные неизвестны, количественно и качественно в каждом частном случае всегда, полагаю, имеет место.

Глава II

Состояние Европы в 1660 году. – Вторая англо-голландская война. – Морские сражения: Лоустофтское и Четырехдневное

Эпоху, с которой мы начнем свое историческое исследование, можно отсчитывать приблизительно с середины семнадцатого столетия. За отправную точку примем 1660 год, в мае которого Карл II снова взошел на английский королевский престол при общем ликовании народа. В марте следующего года, по смерти кардинала Мазарини, Людовик XIV собрал своих министров и обратился к ним со словами: «Я созвал вас, чтобы сказать, что до сих пор мне было угодно позволять покойному кардиналу управлять моими делами; но впредь я сам буду своим первым министром. Я объявляю, что ни один декрет не будет напечатан иначе, как по моим приказаниям, и я требую, чтобы министры ничего не подписывали без моего повеления». Личное правление, объявленное таким образом, твердо держалось – не только номинально, но и в действительности – более половины столетия.

За двенадцать месяцев после 1660 года новая стадия национальной жизни, пришедшая на смену более или менее продолжительному расстройству дел, наступила сразу у двух государств, которые, при всех различиях между собой, занимали первые места в морской истории новой Европы и Америки – то есть в морской истории всего света. Впрочем, морская история выступает лишь одним фактором тех последовательных успехов и неудач, которые характеризуют общую их историю; если упустить из вида другие факторы, тесно взаимосвязанные с этим, сложится искаженное воззрение на степень его важности – преувеличенное или преуменьшенное. Настоящий труд предпринят нами именно в том убеждении, что значимость морской истории как фактора общей истории наций низводится несоразмерно низко или вовсе игнорируется людьми, которым чужды интересы мореходства; в частности, таково современное население Соединенных Штатов Америки.

Избранный нами в качестве отправной точки год 1660-й отделен лишь небольшим промежутком времени от года 1648-го, когда был заключен Вестфальский (или Мюнстерский) договор, подытоживший великие для Европы результаты общей войны, известной в истории под именем Тридцатилетней. Этим договором Испания официально признала независимость голландских Соединенных провинций, на практике добытую задолго до того, и вместе с Пиренейским договором между Францией и Испанией, заключенным в 1659 году, этот договор принес Европе временное успокоение. Правда, этому перемирию суждено было вскоре нарушиться вереницей новых войн, что продолжались до смерти Людовика XIV и привели к существенным изменениям границ на карте Европы. В ходе этих войн возникли новые государства, некоторые старые пришли в упадок, и все без исключения претерпели значительные изменения в политическом значении. Все эти результаты прямо или косвенно определялись морской силой.

Нужно сначала обозреть общее состояние европейских государств в пору, с которой начинается наше повествование. В борьбе, растянувшейся почти на столетие и закончившейся Вестфальским миром, королевская фамилия, известная под именем Австрийского дома, пользовалась подавляющим влиянием, которого страшились правители, не принадлежавшие к этому дому. Глава последнего, Карл V, отрекшийся от престола столетие назад, в течение долгого своего правления владел коронами Австрии и Испании, что влекло за собою владычество и в тех странах, которые мы называем теперь Голландией и Бельгией, а также имел преобладающее влияние в Италии. После его отречения две великие монархии, Австрия и Испания, разделились, но их правители, все из той же королевской фамилии, обладали единством целей и симпатий, характеризовавшим династическую связь между ними в этом и следующем столетиях. К этим узам единства между названными монархиями присоединялась и общность их религии.

В столетие, предшествовавшее Вестфальскому миру, стремление к расширению влияния королевской династии и забота о распространении принятой религии оставались сильнейшими мотивами политических деяний. Длилась эпоха больших религиозных войн, которые поднимали нацию против нации, княжество против княжества и, часто в той же самой нации, партию против партии. Религиозное преследование явилось причиной возмущения протестантских провинций Голландии против Испании; это возмущение вылилось в восемьдесят лет почти непрерывной войны и завершилось признанием независимости провинций. Религиозный разлад, доходивший иногда до междоусобных распрей, терзал и Францию, глубоко вредя не только внутренней, но и внешней политике страны. Варфоломеевская ночь, «религиозное» убийство Генриха IV, осада Ла-Рошели, постоянные взаимные интриги римско-католической Испании и римско-католической Франции – вот приметы тех дней. Когда религиозный мотив, прежде вторгавшийся в чуждые для себя области, утратил свою силу, то политические интересы и нужды государств получили более правильную оценку. Нельзя сказать, чтобы ранее они полностью упускались из вида, однако религиозная вражда ослепляла взоры и связывала руки государственным деятелям. Во Франции, которая более прочих государств потерпела от религиозных страстей, эта реакция благодаря численности и характеру протестантского меньшинства страны должна была проявиться резче, чем где бы то ни было еще, учитывая местоположение между Испанией и германскими государствами, а среди последних Австрия, бесспорно, занимала первое место; внутреннее единение и ограничение притязаний могущества Австрийского дома виделись поэтому политической необходимостью. К счастью, провидение дало Франции двух великих правителей, наследовавших друг другу, – Генриха IV и Ришелье; они чурались ханжества, будучи вынужденными считаться с религиозными вопросами в политике, действовали самостоятельно и без рабской зависимости от церковников. Под их управлением французская политика получила направление, четко обозначенное Ришелье и с тех пор сделавшееся традиционным; его кратко можно характеризовать следующим образом: 1) внутреннее единство королевства, умиротворение или подавление религиозной борьбы и централизация власти; 2) сопротивление могуществу Австрийского дома, для чего настоятельно необходим союз с протестантскими германскими государствами и Голландией; 3) расширение границ Франции на восток за счет прежде всего Испании, которая тогда владела не только современной Бельгией, но и другими провинциями, ныне вполне французскими; 4) создание и развитие большой морской силы для увеличения благосостояния королевства и в первую очередь для организации надлежащего вооруженного сопротивления наследственному врагу Франции – Англии; для этой последней цели также важен был упомянутый союз с Голландией.

Такова была в общих чертах политика, начертанная гениальными государственными деятелями этой страны, народ которой не без причины считал себя наиболее ярким представителем европейской цивилизации и решительно шел вперед по пути политического и индивидуального развития. Это устремление поддерживал Мазарини, который передал его Людовику XIV. Мы увидим ниже, насколько последний был верен таким заповедям и каковы результаты его деятельности для Франции. Пока же заметим, что из четырех элементов, считавшихся необходимыми для величия Франции, одним являлась морская сила, а второй и третий элементы практически сливались вместе ввиду тождества средств, необходимых для их достижения, и можно сказать, что морская сила была одним из двух великих средств, которыми надлежало поддерживать внешнее величие Франции. Англия на море и Австрия на суше указывали направление, которое должны были принять усилия Франции.

Что касается состояния Франции в 1660 году и степени ее готовности двигаться вперед по пути, намеченному Ришелье, то картина следующая: внутренний мир установился, могущество знати было всецело сломлено, религиозные разногласия удалось смягчить, веротерпимый Нантский эдикт все еще действовал, тогда как немногочисленных недовольных протестантов усмирили силой оружия. Вся власть принадлежала королевскому трону. В других отношениях королевство все же не могло похвалиться удовлетворительной жизнью: военного флота, в сущности, не было, торговля, внутренняя и внешняя, едва велась, финансы были расстроены, а армия пребывала в малочисленности.

Испания, перед которой все остальные державы трепетали менее столетия назад, уже давно была в упадке и едва ли представляла собой грозную силу, ибо слабость центральной власти распространилась по всем ее частям. Однако по размерам своей территории она все-таки еще притязала на величие: ей по-прежнему принадлежали испанские Нижние земли, она владела также Неаполем, Сицилией и Сардинией, Гибралтар пока не перешел к Англии, да и обширные владения в Америке, за исключением Ямайки, завоеванной англичанами несколькими годами ранее, еще не были затронуты. О состоянии морской силы Испании применительно к мирным условиям и к войне уже говорилось выше. За много лет перед тем Ришелье заключил временный союз с Испанией, в силу которого получил в свое распоряжение сорок кораблей, но неудовлетворительное состояние последних, большею частью плохо вооруженных и плохо управлявшихся, вынудило удалить их с театра действий. Флот Испании был тогда в полном упадке, и его слабость не укрылась от проницательного взора кардинала. Столкновение между испанской и голландской эскадрами в 1639 году в высшей степени ясно отразило то прискорбное состояние, до которого опустился этот некогда гордый флот. «Испанский флот, – пишет историк Дэвис, – потерпел один из тех ударов, ряд которых в течение войны низложил Испанию с высокого положения обладательницы морей в обоих полушариях до ничтожества среди морских держав. Король снаряжал сильный флот для перенесения войны к берегам Швеции и для пополнения оного приказал выслать через Дюнкерк подкрепление для команды и провиант. Флот вышел в море, но был атакован ван Тромпом, захватившим некоторые суда в плен и заставившим остальные отступить обратно в гавань. Вскоре после того Тромп захватил три английских (нейтральных) судна, перевозивших 1070 испанских солдат из Кадиса в Дюнкерк, снял оттуда солдат, но судам дал свободу. Оставив семнадцать кораблей для блокады Дюнкерка, Тромп с остальными двенадцатью вышел для встречи ожидавшегося неприятельского флота. Последний скоро был усмотрен при входе в Дуврский пролив в числе шестидесяти семи судов, на них было, кроме матросов, две тысячи солдат. Тромп по присоединении де Витта [41] еще с четырьмя судами со своими малыми силами предпринял решительное нападение на неприятеля. Сражение продолжалось до четырех часов пополудни, когда испанский адмирал укрылся в Даунсе. Тромп решил продолжать сражение в случае, если бы неприятель вышел оттуда, но Оквендо со своим сильным флотом, на многих судах которого было от шестидесяти до ста орудий, предпочел блокаду, а английский адмирал сообщил Тромпу, что ему предписано присоединиться к испанцам, если против тех откроются враждебные действия. Тромп послал домой за инструкциями, и вмешательство Англии побудило Голландию прислать изрядные подкрепления. Флот Тромпа быстро усилился до девяноста шести кораблей и двенадцати брандеров и получил приказ начать атаку. Отрядив отдельную эскадру для наблюдения за англичанами и для нападения на них, если они отважатся помогать испанцам, Тромп начал сражение при густом тумане, под прикрытием которого испанцы обрезали якорные канаты и обратились в бегство. Многие из бежавших, держась слишком близко к берегу, сели на мель, а большинство остальных, пытавшихся уйти от голландцев, было потоплено, захвачено в плен или загнано на отмели у французского берега. Никогда не бывало победы более полной!»[42]

Когда флот действует таким образом, это значит, что он потерял всякую гордость и достоинство; но флот разделял тот общий упадок Испании, вследствие которого вес державы в европейской политике с тех пор все более и более уменьшался. «Посреди блеска своего двора и языка, – говорит Гизо, – испанское правительство чувствовало свою слабость и старалось скрыть ее за привычным укладом. Филипп IV и его министр, уставшие бороться только для того, чтобы терпеть поражения, заботились лишь об обеспечении мира и старались устранить все те вопросы, какие потребовали бы от них усилий, на которые они не чувствовали себя способными. Разделенный и ослабленный, Австрийский дом имел даже меньше претензий, чем позволяло его влияние, и политикой преемников Карла V сделалось напыщенное бездействие за исключением случаев, когда их безусловно вынуждали к деятельности»[43].

Такова была Испания того времени. Та часть испанских владений, которая носила имя Римско-католических Нижних земель (современная Бельгия), угрожала сделаться обильным источником разногласий между Францией и ее естественным союзником – Голландской республикой. Последняя, политически известная как Соединенные провинции, достигла тогда предела своего влияния и могущества, всецело основанного, как уже объяснялось, на морской силе, созданной великим морским и коммерческим гением голландцев. Народ этот, более чем какой-либо другой в наше время, за исключением англичан, показал, как дары моря приносят богатство и могущество стране, слабой и бедной по своим внутренним ресурсам. Вот как недавний французский автор описывает торговое и колониальное положение Голландии около времени вступления на французский престол Людовика XIV: «Голландия сделалась Финикией новых времен. Владея Шельдой, Соединенные провинции заперли выходы из Антверпена к морю и унаследовали коммерческую силу этого богатого города, который один венецианский посланник в семнадцатом столетии сравнил с самой Венецией. Они принимали, кроме того, в свои главные города рабочий люд из Нижних земель, бежавший от испанской духовной тирании. Мануфактуры сукон, полотняных материй и т. п., где трудилось шестьсот тысяч душ, открыли новые источники доходов для народа, прежде довольствовавшегося торговлей сыром и рыбой. Одно только рыболовство обогащало Голландию. Сельдяной промысел кормил почти пятую часть населения Голландии, давая триста тысяч тонн соленой рыбы и принося более восьми миллионов франков ежегодного дохода.

Морское и коммерческое могущество республики развивалось быстро. Коммерческий флот Голландии насчитывал 10 000 судов и 168 000 матросов и кормил 260 000 человек ее населения. Голландия держала в своих руках большую часть европейской транспортной торговли и захватила еще с мирных времен всю перевозку товаров между Америкой и Испанией и французскими портами, причем общая стоимость ввоза определялась в тридцать шесть миллионов франков. Северные страны – Бранденбург, Дания, Швеция, Московия и Польша, доступ к которым был открыт провинциям через Балтийское море, служили неисчерпаемым рынком обмена. Взамен продававшихся там товаров голландцы покупали продукты Севера – пшеницу, дерево, мед, пеньку и меха. Общая стоимость товаров, ежегодно перевозившихся на голландских судах во всех морях, превосходила тысячу миллионов (миллиард. – Ред.) франков. Голландцы сделались, говоря образно, ”извозчиками“ на всех морях»[44].

Этим развитием своей морской торговли республика была обязана колониям. Она имела монополию на все продукты Востока. Пряности и разные промышленные изделия из Азии доставлялись в Европу, ежегодно принося доход в шестнадцать миллионов франков. Могущественная Ост-Индская компания, учрежденная в 1602 году, основала в Азии целую империю из владений, отнятых у Португалии. Завладев в 1650 году мысом Доброй Надежды, который обеспечивал промежуточную стоянку для судов, она царила, как верховный властелин, на Цейлоне и на берегах Малабарском и Коромандельском. Компания сделала Батавию резиденцией своего правления и распространила свою торговлю до Китая и Японии. Между тем Вест-Индская компания – более быстро развивавшаяся, но менее прочная – снарядила восемьсот кораблей, военных и торговых, которыми воспользовалась для захвата остатков португальских владений на берегах Гвинеи, а также и в Бразилии.

Соединенные провинции сделались таким образом складом для изделий промышленности всех наций.

Голландские колонии в то время были рассеяны по всем восточным морям – в Индии, в Малакке, на Яве, на Молуккских островах и в различных частях обширного архипелага, лежащего к северу от Австралии. У голландцев были владения на западном берегу Африки, колония Новый Амстердам тогда еще оставалась в их руках. В Южной Америке Голландская Вест-Индская компания владела почти тремястами лигами берега в Бразилии, к северу от Байи, но недавно многое ускользнуло из ее рук.

Могущество Соединенных провинций опиралось на их богатство и флот. Море, которое, подобно остервенелому врагу, бьется об их берега, покорилось и сделалось полезным слугой; а вот суше суждено было привести их к разорению после долгой и суровой борьбы с врагом, более жестоким, чем море, – с Испанским королевством; успешный исход, обманчивое обещание покоя и мира, прозвучал похоронным звоном по Голландской республике. До тех пор, пока могущество Испании не было поколеблено или, по крайней мере, оставалось достаточно велико для поддержания страха, который Испания долгое время внушала остальной Европе, интересы Англии и Франции – обе страны страдали от испанских угроз и интриг – требовали, чтобы Соединенные провинции были сильными и независимыми. Когда же Испания пала, а череда унижений показала, что ее слабость реальна, иные побуждения заняли место страха. Англия начала отнимать у Голландии ее морскую торговлю и морское владычество, Франция же изъявила желание овладеть Испанскими Нижними землями. Соединенные провинции, словом, имели все основания сопротивляться.

Под ударами двух соперничавших наций Соединенные провинции должны были вскоре ощутить и выказать свою внутреннюю слабость. Открытые для нападения с суши, малонаселенные, при правительстве, едва способном вызвать силы народа к дружной борьбе и, что в рассматриваемом случае всего важнее, не сумевшем позаботиться надлежащим образом о подготовке к войне, республика и нация должны были пасть еще быстрее, чем ранее возвысились. Однако в 1660 году никаких указаний на близость их падения не замечалось, Республика по-прежнему стояла в первом ряду великих держав Европы. Если в 1654 году война с Англией обнажила отсутствие боевой готовности, удивительное для флота, который так долго попирал на морях гордость Испании, то, с другой стороны, в 1657 году голландцы сумели отразить посягательства Франции на свою торговлю, а год спустя «вмешательством в дела Дании и Швеции в балтийском вопросе не позволили последней занять на Севере преобладающее положение, опасное для них. Они принудили Швецию оставить открытым вход в Балтийское море, господами которого оставались, так как ни один флот не был способен оспаривать у них контроль на его водах. Превосходство их флота, доблесть их войск, искусство и твердость их дипломатии заставили признать полномочия голландского правительства. Ослабленные и разоренные последней войной с Англией, они снова заняли место в ряду великих держав. В этот-то миг Карл II был снова возведен на трон».

Об общем характере политического устроения Голландии говорилось выше, и здесь необходимо лишь вкратце напомнить о нем. Это была плохо связанная конфедерация, управляемая сословием, которое с достаточной точностью может быть названо коммерческой аристократией и характеризуется политической робостью, свойственной классу, подвергающемуся сильному риску в войне. Влияние двух факторов, партийной ревности и коммерческого духа, оказалось бедствием для военного флота. Последний не содержался в надлежащем состоянии в мирное время, представлял скорее морскую коалицию, чем сплоченный флот; он неизбежно страдал от неуместного соперничества офицеров, среди которых было слишком мало истинного воинского духа. Вообще-то, не существовало народа более героического, чем голландцы; летописи голландских морских сражений дают примеры отчаянной предприимчивости и выносливости, равных которым или превосходящих которые не встретишь никогда и нигде; но те же летописи содержат такие примеры малодушного и недостойного поведения, которые показывают недостаток воинского духа, очевидное следствие недостатка профессиональной гордости и профессионального воспитания. Это профессиональное воспитание едва ли существовало в каком-либо флоте того времени, но в монархических странах оно в значительной мере возмещалось духом военной касты. Остается еще заметить, что правительство, довольно слабое вследствие вышеизложенных причин, слабело и того пуще от разделения народа на две большие партии, горячо ненавидевшие друг друга. Одна партия купцов (бургомистры), в рассматриваемую эпоху сильная, чувствовала расположение к конфедеративной республике, какой та охарактеризована выше; другая партия желала монархического правительства под скипетром Оранского дома. Республиканская партия добивалась союза с Францией и сильного флота, Оранская партия тяготела к Англии, с королевским домом которой принц Оранский состоял в тесном родстве, и желала сильной армии. При этих условиях и при малочисленности населения Соединенные провинции в 1660 году, владея огромным богатством и ведя широкую внешнюю деятельность, походили на человека, которого поддерживают возбуждающие средства. Искусственную силу нельзя сохранять бесконечно, но достоин удивления тот факт, что это маленькое государство, с народонаселением во много раз меньшим, чем в Англии или во Франции, стойко выносило нападения каждой из этих держав по отдельности, а два года и обеих вместе, не только не будучи уничтоженным, но и не потеряв своего положения в Европе. Оно обязано этим поразительным результатом отчасти искусству одного или двух человек, но прежде всего своей морской силе.

Англия в отношении готовности к предстоявшей борьбе находилась в иных условиях, нежели Голландия и Франция. Будучи по форме правления государством монархическим, где в руках короля действительно сосредотачивалась большая власть, Англия не позволяла монарху править королевством всецело по своему желанию. Король должен был учитывать волю и желание своего народа, чем Людовик Французский вовсе не был связан. Приобретая что-либо для Франции, Людовик приобретал это для себя, и слава Франции была его славой. Карл тоже заботился сначала о своих выгодах, а уже потом о выгодах Англии, но, памятуя о прошлом, не стремился повторять судьбу своего отца и не хотел нового изгнания. Поэтому в надлежащий момент он уступил требованиям английской нации. Карл лично ненавидел Голландию – как республику, как конкретное правительство, как оппозицию во внутренних делах родственному Оранскому дому, а более всего потому, что в дни его изгнания республика, по условиям мира с Кромвелем, изгнала Карла за свои границы. К Франции его влекли политические симпатии правителя, тяготевшего к абсолютизму, наряду, может быть, с римско-католической верой и, в немалой степени, с теми деньгами, которые платил ему Людовик и которые отчасти освобождали Карла от подчинения парламенту. Следуя личным устремлениям, Карл должен был тем не менее считаться с некоторыми воззрениями подданных. Англичане и голландцы, принадлежа к одной и той же народности и находясь в подобных между собою условиях приморского положения, были явными соперниками в вопросах первенства на море и в торговле; так как Голландия занимала в рассматриваемую эпоху первенствующее место, то чувства упомянутого соперничества со стороны Англии были особенно страстными и горячими. Кроме того, особая причина недовольства в отношениях между этими державами заключалась в деятельности Голландской Ост-Индской компании, «которая требовала монополии торговли на Востоке и обязывала отдаленных князей, с коими заключала договоры, закрыть двери торговли в их владениях другим нациям, прогоняя те не просто из голландских колоний, но со всей территории Индии». Сознавая свое превосходство в силе, Англия желала управлять политикой Голландии и в дни, когда была республикой, даже добивалась союза между двумя правительствами. Поэтому народное соперничество и народная вражда поначалу вторили желаниям короля, тем более что Франция несколько лет не олицетворяла угрозу другим державам континента. Но едва наступательная политика Людовика XIV была отмечена и осознана, английский народ в лице высшего и низших классов уловил немалую опасность со стороны Франции – подобно тому, как столетие назад был напуган Испанией. Передача Франции Испанских Нижних земель (Бельгии) грозила порабощением остальной Европы и особенно резко ослабила бы морскую силу Голландии и Англии, так как нельзя было предположить, что Людовик согласится впредь мириться с закрытием устья Шельды и Антверпенского порта (на это условие ослабевшая Испания согласилась по вынужденному договору с Голландией). Восстановление же торговой деятельности Антверпена виделось одинаково тяжелым ударом для Амстердама и для Лондона. С пробуждением наследственной вражды против Франции начали сказываться узы родства между Англией и Голландией, проснулась память о прошлом союзе против тирании Испании, и сходство религиозных верований, дававшее тогда сильные побуждения, заставило оба государства действовать заодно. В то же самое время энергичные и систематические усилия Кольбера создать во Франции торговлю и флот возбудили ревность обеих морских держав; соперницы между собою, они инстинктивно обратились против третьей стороны, посягавшей на их господство на море. Карл не был в состоянии сопротивляться давлению своего народа при всех этих мотивах; войны между Англией и Голландией прекратились, а после смерти Карла сменились тесным союзом.

Хотя в 1660 году торговля Англии была менее обширной, чем торговля Голландии, флот первой превосходил флот второй – особенно по стройности, организации и силе. Суровое, до энтузиазма религиозное правительство Кромвеля, опиравшееся на военную силу, не забывало о флоте. Имена нескольких высших офицеров той поры, между которыми Монк занимает первое место, появляются в описаниях Первой англо-голландской войны при Карле. Но высокий дух и дисциплина времен Кромвеля постепенно исчезли под разрушительным влиянием придворной лицеприязни при следующем, недостойном правительстве; потому-то Голландия, которая в 1665 году уступала на море одной только Англии, в 1672 году смогла успешно сопротивляться соединенным флотам Англии и Франции. Что касается материального состава трех флотов, то до нас дошли сведения, что французские суда имели большее водоизмещение, чем английские, относительно веса артиллерии и запасов; поэтому при полной нагрузке высота батарей на первых была больше, чем на вторых. Обводы корпуса французских судов также были лучше, чем английские. Эти преимущества явились естественным следствием обдуманного и систематического порядка, какой характеризовал в то время работу по восстановлению французского флота из состояния упадка; вот урок для нас, американцев, полный надежды на лучшие дни для нашего флота, в текущем положении сходного с французским в период упадка. Корабли Голландии, применительно к характеру прибрежных вод, были в основном плоскодонными и имели меньшую осадку, что позволяло им плавать между отмелями и спасаться там в случае необходимости от преследования со стороны неприятеля; зато по той же причине они были менее способны к лавированию и менее остойчивы, чем суда других наций.

Итак, мы очертили, насколько возможно коротко, условия, степень силы и задачи, которые определяли политику четырех главных приморских государств того времени – Испании, Франции, Англии и Голландии. В нашем исследовании они будут иметь наибольшее значение и будут упоминаться чаще других; но так как остальные государства тоже оказывали заметное влияние на ход событий, а наша цель не исчерпывается изложением морской истории, но состоит в оценке влияния морской и коммерческой силы на ход истории общей, то необходимо описать кратко и состояние остальной Европы в рассматриваемое время (Америка тогда еще не играла выдающейся роли на страницах истории или в политической деятельности правительств).

В состав Германии входили тогда многие мелкие государства и только одно большое – Австрия. Политика малых государств была неустойчивой, и Франция поставила себе целью объединить возможно большее их число под своим влиянием, поддерживая традиционную оппозицию против Австрии. Последней, при такой враждебной работе Франции с одной стороны, неминуемо угрожали и постоянные нападения со стороны Османской империи, еще сильной, хотя уже и разрушавшейся. Франция давно склонялась к дружеским отношениям с Турцией, добиваясь не только сотрудничества против Австрии, но и расширения торговли с Левантом. Кольбер в своем страстном радении о морской силе Франции был расположен к союзу с Портой. Припомним также, что Греция и Египет были тогда частями Османской империи.

Пруссия, какой мы знаем ее теперь, тогда не существовала. Основания будущего королевства только подготавливались электором Бранденбургским [45]; сильное маленькое государство не имело возможности самостоятельной жизни, но тщательно избегало положения формальной зависимости. Польское королевство было самым беспокойным и важным фактором европейской политики по причине его слабого и неорганизованного правительства, которое держало каждое государство в возбужденном ожидании какого-нибудь непредвиденного оборота событий, направленного к выгоде соперника. Поддержание самостоятельности и силы Польши было традиционной политикой Франции. Россия все еще оставалась за горизонтом, медленно вступая в круг европейских государств и их жизненных интересов. Она и другие державы, прилегавшие к Балтийскому морю, естественно соперничали за преобладание на последнем, представлявшем большой интерес и для других государств, особенно для морских, так как через него доставлялись морские материалы всякого рода. Швеция и Дания постоянно враждовали между собой и всегда примыкали к противным сторонам в случае частых тогда политических столкновений. В продолжение первых войн Людовика XIV и в течение многих лет до того Швеция большей частью была в союзе с Францией, к которому влекли ее интересы.

При вышеописанном состоянии Европы пружина, которая должна была приводить в движение различные ее колеса, была в руках Людовика XIV. Слабость непосредственных соседей, большие ресурсы королевства, ожидавшие развития, единство направления, следствие его абсолютной власти, собственный практический талант и неутомимая деятельность, которой помогало в течение первой половины его правления счастливое соединение министров исключительных способностей, – все это способствовало тому, чтобы правительства Европы оказались в большей или меньшей зависимости и вынуждены были считаться с направлением политики Франции, если не следовать ей беспрекословно. Величие Франции было целью Людовика, а для достижения этой цели ему предстояло избрать один из двух путей – сушу или море; не то чтобы один путь совершенно исключал другой, но Франция при всем своем могуществе все-таки не имела сил для следования одновременно по обоим путям.

Людовик решил добиваться своей цели путем расширения сухопутных владений. Он женился на старшей дочери Филиппа IV, тогда короля Испании; хотя по брачному договору его супруга отказалась от всяких притязаний на наследство своего отца, но было нетрудно найти предлог для нарушения этого условия. Вскоре Людовик придрался к несоблюдению каких-то формальностей в статьях, касавшихся прав обладания некоторыми частями Нидерландов и Франш-Конте, и вошел в переговоры с Испанским двором о совершенном уничтожении вышеупомянутого условия. Это было тем более важным, что слабое состояние здоровья наследника трона делало очевидным близкое прекращение Австрийской династии испанских королей. Желание посадить на трон Испании французского принца – самого ли себя, соединив таким образом две короны, или же кого-либо из своей фамилии, утвердив таким образом верховную власть за домом Бурбонов по обе стороны Пиренеев, – было тем обманчивым светом, который направлял Людовика в остаток его правления по ложной дороге до окончательного уничтожения морской силы Франции и до разорения и обеднения ее народа. Людовик не сумел понять, что ему придется считаться со всей Европой. Прямое притязание на испанский трон он отсрочил до тех пор, пока тот не опустеет, а пока приготовился к походу в испанские владения к востоку от Франции.

Для того чтобы лучше обеспечить осуществление своего намерения, Людовик отвлек от Испании возможных союзников искусными дипломатическими интригами, изучение которых дало бы полезную иллюстрацию применения стратегии в области политики; но он допустил две серьезные ошибки, повредившие морской силе Франции. Португалия всего двадцатью годами ранее была под скипетром короля Испании, и у последней еще не умерло желание снова присоединить ее к себе. Людовик полагал, что в таком случае Испания сделается слишком сильной и не позволит ему легко достигнуть намеченной цели. Среди прочих мер для воспрепятствования этому он устроил брак Карла II с инфантой Португальской, вследствие которого Португалия уступила Англии Бомбей в Индии и Танжер в Гибралтарском проливе, считавшийся великолепным портом. Мы видим, что французский король в своих упорных хлопотах по расширению территории пригласил Англию в Средиземное море и побудил ее к союзу с Португалией. Последнее было тем более странным, что Людовик уже предвидел прекращение испанской королевской династии и должен был желать скорее соединения полуостровных королевств. В результате Португалия сделалась зависимым океанским аванпостом Англии, через который британские войска без затруднений высаживались на полуостров до дней Наполеона. При независимости от Испании она была слишком слаба для того, чтобы не попасть под влияние силы, господствовавшей на море и тем имевшей легчайший к ней доступ. Людовик же продолжал возбуждать Португалию против Испании и обеспечивал ей независимость от последней. Он также вмешался в дела Голландии и побудил ту возвратить Португалии Бразилию.

С другой стороны, Людовик добился уступки от Карла II порта Дюнкерк, который был прежде захвачен для Англии Кромвелем. Эта уступка была сделана за деньги – и должна считаться непростительной с морской точки зрения. В руках Англии Дюнкерк был предмостным укреплением против Франции; в руках Франции он сделался гаванью для приватиров, грозой для торговли Англии в Канале и Северном море. По мере того как морская сила Франции ослабевала, Англия рядом договоров приближала срытие укреплений Дюнкерка, прибежища, кстати сказать, знаменитого Жана Бара и других известных французских приватиров.

Английский канал и Северное море

Между тем величайший и умнейший из министров Людовика XIV, Кольбер, прилежно созидал ту систему управления, которая, увеличивая и твердо упрочивая богатства государства, должна была привести к величию и процветанию вернее блистательнейших предприятий короля. Мы не должны здесь касаться деталей его деятельности, относящихся к внутреннему развитию королевства, и упомянем только, что на производительность, земледельческую и мануфактурную, он исправно обращал заботливое внимание. На море же его политика искусного подрыва торговли Голландии и Англии начала быстро развиваться и живо обернулась важными результатами. Образовались большие торговые компании, направлявшие французскую предприимчивость к Балтийскому морю, Леванту, Ост– и Вест-Индии; улучшились таможенные установления для поощрения французской мануфактуры и для облегчения устройства складов товаров в больших портах в надежде на то, что Франция сделается пакгаузом для Европы, заняв в этом отношении место Голландии, чему географическое положение в высшей степени благоприятствовало; грузовую вместимость иностранных судов обложили пошлинами, судам отечественной постройки даровались премии, и обдуманными строгими декретами французским судам обеспечивалась монополия торговли с колониями. Все это вместе поощряло развитие торгового судоходства Франции. Англия на стеснительные для своей торговли меры немедленно ответила Франции той же монетой; Голландия, для которой опасность была сильнее, потому что ее транспортная деятельность была обширнее, а отечественные ресурсы меньшие, сначала ограничивалась только увещеваниями Франции, но через три года последовала примеру Англии. Но Кольбер, полагаясь на превосходство производительности Франции и рассчитывая на него еще более в будущем, не боялся неуклонно двигаться по намеченному пути, который, ведя к росту коммерческого мореходства, закладывал широкое основание и для мореходства военного, еще сильнее поощрявшегося другими государственными мерами. Благосостояние Франции росло быстро, и в конце двенадцатого года деятельности Кольбера в государстве все разбогатело и расцвело, хотя и пребывало в состоянии крайнего расстройства, когда он вступил в управление флотом и финансами. «При нем, – говорит французский историк, – Франция укреплялась в мире и в войне. Система тарифов и премий, искусно им введенная, стремилась привести к надлежащим границам безмерный рост коммерческой и морской силы, который Голландия присвоила себе за счет других держав, и помешать устремлениям Англии отнять у Голландии это превосходство для того, чтобы обратить его против Европы – с еще большей для последней опасностью. В интересах Франции, казалось, было сохранение мира в Европе и Америке, но тайный голос – голос прошлого и будущего одновременно – звал ее к воинственной деятельности на других берегах»[46].

Этот голос зазвучал в устах Лейбница – одного из великих людей мира. Он указывал Людовику, что обращение оружия Франции против Египта принесло бы через господство на Средиземном море и контроль над восточной торговлей победу над Голландией вернее, чем самая успешная кампания на суше; что такой результат, обеспечив весьма необходимый мир внутри королевства, создал бы морскую силу, обеспечивающую, в свою очередь, преобладание в Европе. Записка Лейбница, излагавшая эти идеи, приглашала Людовика отказаться от преследования славы на суше и искать прочного величия Франции в обладании большой морской силой, элементы которой, благодаря гению Кольбера, были уже в его руках. Столетие спустя человек, более великий, чем Людовик, старался возвеличить себя и Францию путем, обозначенным Лейбницем; но Наполеон не имел соответствовавшего этой задачи флота, каким располагал Людовик. На этом проекте Лейбница мы остановимся подробнее, когда повествование наше дойдет до знаменательного момента, когда Людовик, достигнув предела развития своего королевства и флота, пришел к пункту, где пути разделялись, и избрал тот из них, который определял, что Франции не суждено стать морской державой. Последствия этого решения, убившего Кольбера и разрушившего благосостояние Франции, сказывались потом из поколения в поколение, когда грандиозный флот Англии в ряде войн очищал моря от соперников и обеспечивал в изнурительной для Франции борьбе прирост богатств островного королевства, уничтожая в то же время внешние ресурсы французской торговли и подвергая ее вследствие этого бедствиям. Неверное направление политики, начавшееся со времен Людовика XIV, помешало Франции при его преемнике и добиться многообещающих успехов в Индии.

Между тем два морских государства, Англия и Голландия, взирая на Францию одинаково недоверчиво, чувствовали все возраставшую взаимную зависть, которая, при заботливой опеке Карла II, привела к войне. Истинной причиной таких отношений между ними, без сомнения, была коммерческая ревность, и борьба возникла непосредственно из-за столкновения между торговыми компаниями. Враждебные действия начались на западном берегу Африки; английская эскадра в 1664 году, после разорения нескольких голландских станций, отплыла к Новому Амстердаму (ныне Нью-Йорк), который и захватила. Все это состоялось до формального объявления войны в феврале 1665 года. Война, несомненно, пользовалась популярностью в Англии, а инстинкт народа нашел выражение в устах Монка, которому приписывают следующие слова: «Что за дело до того, тот или другой повод будет для нее найден? Чего мы желаем, так это большей части торговли, находящейся теперь в руках Голландии». Едва ли можно сомневаться в том, что, несмотря на притязания торговых компаний, правительство Соединенных провинций было бы радо избежать войны; способный человек, стоявший во главе правительства, слишком ясно видел деликатное положение, которое занимали голландцы между Англией и Францией. Провинции требовали, однако, поддержки от Франции в силу оборонительного договора, заключенного в 1662 году. Людовик неохотно уступил этому требованию, но молодой французский флот, в сущности, не оказал голландцам никакой помощи.

Война между двумя морскими государствами была всецело морской. Состоялись три больших сражения – первое близ Лоустофта на Норфолкском берегу 13 июня 1665 года; второе, известное под именем Четырехдневного сражения и часто именуемое французскими авторами сражением при Па-де-Кале, происходило в Дуврском проливе и продолжалось с 11 по 14 июня 1666 года; наконец, третье, близ Норт-Форланда, состоялось 4 августа того же года. В первом и последнем из них Англия имела решительный успех; во втором же исход остался за Голландией. Одно это сражение будет описано нами подробно, так как о нем одном дошли до нас такие полные сведения, которые позволяют сделать ясный и точный тактический разбор. Вообще, в этих сражениях есть интересные черты, более приложимые к условиям настоящего времени, чем детали несколько устарелых тактических движений.

В первом, Лоустофском, сражении командующий голландским флотом Опдам, не моряк, а кавалерийский офицер, имел весьма категорические приказания сражаться; самостоятельность решения, подобающая главнокомандующему большими силами на месте действий, не была ему предоставлена. Такое вмешательство в функции командира на суше или на море является одним из самых обычных искушений для центрального правительства и обыкновенно имеет пагубные последствия. Турвиль, величайший из адмиралов Людовика XIV, был вынужден рисковать всем французским флотом вопреки собственному мнению; а столетие спустя большой французский флот ускользнул от английского адмирала Кейта, подчинившегося распоряжениям своего непосредственного начальника, который лежал больным в порту.

В Лоустофском сражении расстроился голландский авангард, а немного позже, когда один из младших адмиралов центра в эскадре самого Опдама был убит, объятый паникой экипаж отнял командование кораблем от офицеров и вывел его из боя. Этому движению последовали двенадцать или тринадцать других кораблей, образовав большой разрыв в голландской линии. Случай этот показывает, о чем говорилось ранее, что дисциплина в голландском флоте и воинский дух среди его офицеров не были высоки, вопреки прекрасным боевым качествам нации и вопреки утверждению, что среди голландских капитанов было больше хороших моряков, чем среди английских. Природная стойкость и героизм голландцев не могли всецело возместить ту профессиональную гордость и то чувство воинской чести, воспитание которых составляет одну из главных задач целесообразных военных учреждений. Свойства уроженца Соединенных Штатов Америки значительно выгоднее в этом отношении. Для него нет промежуточной ступени между личной храбростью с оружием в руках и полной военной правоспособностью.

Видя, что сражение принимает неблагоприятный для него оборот, Опдам как будто поддался чувству, близкому к отчаянию. Он постарался сойтись на абордаж с кораблем главнокомандующего английским флотом герцога Йоркского, брата короля. Это ему не удалось; в отчаянной схватке, последовавшей затем, его корабль взорвали. Вскоре после того три (по одному описанию четыре) голландских корабля свалились вместе, и эта группа была сожжена одним брандером; позднее еще три или четыре другие корабля подверглись поодиночке той же участи. Голландский флот совсем расстроился и отступил под прикрытием эскадры ван Тромпа, сына знаменитого старого адмирала, который в дни республики плавал в Канале с метлой на грот-мачте [47].

Брандеры в этой войне играли весьма видную роль, конечно, более значительную, чем в войне 1653 года, хотя и не составляли самостоятельной эскадры, а были только придаточной принадлежностью. Между ролью прежнего брандера и назначением минного крейсера в современной войне рельефно вырисовывается большое сходство, главные пункты которого состоят в следующем: ужасный характер атаки, сравнительная малость судна, ее исполняющего, и большие требования от нервов атакующего. Но между названными судами существует и резкое различие; оно заключается в сравнительной уверенности, с какой современный минный крейсер может быть управляем, что, впрочем, отчасти уравновешивается таким же преимуществом броненосца над прежним линейным кораблем, и в мгновенности действия мины, успех или неудача которого определяются сразу, тогда как действие брандера требовало некоторого времени для достижения цели; последняя же и для современной мины остается такой, какой была для прежнего брандера, – это полное уничтожение атакуемого корабля, а не только повреждение. Оценка свойств брандеров, обстоятельств, при которых они достигали наибольшего полезного действия, и причины, которые привели к их упразднению из боевых средств флота, быть может, будет способствовать правильному решению вопроса о том, представляет ли специальный минный крейсер, в узком смысле этого определения, тип оружия, которому суждено оставаться в военном флоте.

Французский офицер, изучавший летописи французского флота, утверждает, что брандер как боевое эскадренное оружие впервые появляется в 1636 году. «Построенный ли специально для цели или приспособленный к ней из судов других типов, брандер получил особое вооружение. Командиром его назначался офицер недворянского происхождения в должности капитана. Пять младших офицеров и двадцать пять матросов составляли экипаж. Брандер легко узнавался по железным крючьям, которые были всегда прилажены к его реям. С первых годов восемнадцатого столетия роль его становилась все менее и менее значительной; наконец пришлось совсем упразднить брандеры из состава флотов, скорость которых они замедляли, а маневры усложняли. По мере того как военные корабли увеличивались в размерах, действовать в согласии с брандерами для них становилось с каждым днем все более затруднительно. С другой стороны, во флотах уже совершенно отказались от мысли соединения брандеров с боевыми кораблями для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки и обороны. Тесный боевой строй обусловливал для брандеров место во второй линии, расположенной в расстоянии полулиги в крыле, дальнейшем от неприятеля, что делало их все более и более непригодными для исполнения службы. Официальный план сражения у Малаги (1704), нарисованный немедленно после оного, показывает брандер в положении, рекомендованном Полем Остом. Наконец, употребление гранат, дающих возможность поджечь противника более уверенно и быстро и появившихся уже на некоторых кораблях в период, о котором мы говорим теперь, хотя общее употребление их установилось значительно позже, было окончательным ударом для брандеров»[48].

Лица, знакомые с современными теориями тактики и вооружения флотов, найдут в этой старой по времени заметке не совсем устарелые идеи: брандер пришлось упразднить из состава флотов, «скорость которых он замедлял». В свежую погоду малое судно должно всегда идти со сравнительно малой скоростью. При умеренном волнении моря скорость миноносок, как принято считать, должна упасть с двадцати узлов до двенадцати и менее, так что семнадцати– или девятнадцатиузловой крейсер сможет оторваться от преследующего его миноносца или держать тот на желаемой дистанции досягаемости для больших орудий и скорострельных пушек. Эти миноносцы мореходны, «и полагают, что они могут держаться в море при всякой погоде, но быть на миноносце 110-футовой длины при сильном волнении моря далеко не приятно. Жар, шум и вибрации корпуса и машины достигают весьма сильной степени. Приготовление пищи немыслимо, да говорят, что если бы последняя и приготовлялась хорошо, то немногие могли бы это оценить. Иметь необходимый отдых при этих условиях, под быстрые движения миноносца, крайне затруднительно». Надо строить миноносцы большей величины, но и тогда потеря скорости в свежую погоду будет неизбежна, если только размер минного крейсера не увеличится до пределов, при которых он будет снабжаться не только минами, но и каким-либо другим оружием. Подобно брандерам, малые минные крейсера будут замедлять скорость и усложнять эволюции флотов, которые они сопровождают [49]. Исчезновение брандера ускорилось, читаем мы, введением разрывных и зажигательных снарядов; в параллель с этим нет ничего невероятного в том, что передача мин на большие суда для сражения в открытом море положит конец существованию специально минного крейсера. Брандер продолжал употребляться против стоящих на якоре флотов до дней Междоусобной американской войны, и миноноска будет всегда полезна в пределах небольшой дистанции от своего порта.

В вышеприведенном извлечении, относящемся к эпохе двухсотлетней давности, встречается и упоминание о третьей фазе морской тактики – привычная сегодня идея о строе групп. «Мысль соединить брандеры с боевыми кораблями для образования нескольких групп, снабженных каждая всеми средствами атаки или обороны», очевидно, была на время принята, потому что мы читаем, что затем ее отвергли. Соединение судов флота в группы по два, по три и по четыре корабля – специально для совместного действия – очень одобряется ныне в Англии; менее популярна эта идея во Франции, где она встречает сильных противников. Конечно, ни один вопрос такого рода, имеющий сильных защитников и противников, не может быть решен на основании суждений одного лица, а также до тех пор, пока время и опыт не подвергнут его своим непогрешимым испытаниям. Можно заметить, однако, что в хорошо организованном флоте есть две степени командования, сами по себе настолько естественные и необходимые, что их никогда нельзя игнорировать и от них отказаться: это командование всем флотом как цельной единицей и командование кораблем как самостоятельной единицей. Когда флот слишком велик для того, чтобы им управлял один человек, то нужно его разделять, и тогда в пылу сражения практически образуются два флота, стремящиеся оба к одной цели; так Нельсон в своем благородном приказе перед Трафальгарской битвой сказал: «Второй в порядке командования, после того, как ему сделаются известными мои намерения (заметьте слово «после», так хорошо определяющее функции главнокомандующего и следующего за ним. – Авт.), вступит в полное управление своей линией для нападения на неприятеля и для нанесения тому ударов до тех пор, пока суда его не будут взяты в плен или уничтожены».

Величина и стоимость современного броненосца делают невероятным такой многочисленный состав флота, который требовал бы разделения, но от последнего и не зависит решение вопроса о вышеуказанной группировке судов. По принципу, лежащему в основании теории, и игнорируя мнимую тактическую неловкость (неуклюжесть) предлагаемых специальных групп, поставим вопрос: доˊлжно ли вводить между естественными командованиями адмирала и командиров отдельных кораблей третий искусственный фактор, который, с одной стороны, частью будет заменять высшую власть, а с другой стороны, будет стеснять свободу действий командиров кораблей? Дальнейшее затруднение, возникающее из узкого принципа поддержки, особенно необходимой для некоторых судов (принципа в основе групповой системы), состоит в том, что после того, как в бою нельзя будет больше разбирать сигналы, обязанности капитана по отношению к своему кораблю и к флоту усложняются необходимостью наблюдать известные отношения еще к кораблю группы, забота о котором может иногда несоответственно отвлечь внимание. Строй группы приносил в старые времена пользу, каковая исчезла; удержится ли она в восстановленной форме, покажет будущее. Прежде чем оставить этот предмет, можно заметить еще, что в качестве походного строя, соответствующего походному строю армии, разделение судов на группы имеет свои преимущества: оно сохраняет известный порядок, без требования строгой точности в позиции, соблюдение которой неустанно днем и ночью должно быть тяжким бременем для капитанов и для вахтенных начальников. Такой походный строй не должен, однако, дозволяться до тех пор, пока флот не достигнет высокой степени искусства в точных тактических построениях.

Возвращаясь к вопросу о брандерах и миноносцах, заметим, что часто говорят, будто последние станут играть главную роль в тех свалках, которые непременно должны следовать после пары стремительных прохождений враждебных флотов один мимо другого. В дыму и смятении открывается поприще для миноносцев. Это, конечно, кажется вероятным, и миноносец обладает такой способностью движения, какой не имел брандер. Однако свалка двух флотов не предоставляла брандерам наиболее благоприятные условия. Приведу выдержку из труда другого французского офицера, разбор англо-голландских морских сражений которого в одном из периодических изданий отличается особенной ясностью и поучительностью. Он говорит: «Правильность и слаженность (ensemble), установившиеся недавно в движениях эскадр, не только не помешали прямым действиям брандера, роль которого была сведена совсем или почти к нулю в беспорядочных сражениях войны 1652 года, но, скорее, им благоприятствовали. Брандеры играли весьма важную роль в сражениях при Лоустофте, в Па-де-Кале и при Норт-Форланде. Благодаря хорошему порядку, сохранявшемуся линейными кораблями, эти зажигательные суда лучше защищались артиллерией упомянутых кораблей и направлялись гораздо более уверенно к своим целям»[50].

Посреди хаотических свалок 1652 года брандер «действовал, так сказать, один, ища случая сцепиться с неприятелем, подвергаясь риску ошибки, беззащитный против орудий неприятеля, почти уверенный, что будет потоплен или сгорит бесполезно. Теперь, в 1665 году, все изменилось. Добыча обозначилась ясно; он знает ее и легко преследует в относительно постоянной позиции, занимаемой в линии неприятеля. С другой стороны, корабли дивизиона, к которому брандер принадлежит, не теряют его из вида. Они сопровождают его, насколько возможно прикрывают огнем своей артиллерии и освобождают, не давая ему сгореть, как только выясняется бесплодность его попытки. Очевидно, что при таких условиях действия брандера, даже не обеспеченные всем флотом (иначе и быть не может), все-таки приобретают больше шансов на успех». Эти поучительные строки нуждаются, быть может, в том добавочном замечании, что смятение в строе одной из сражающихся сторон, когда у другой строй сохраняется, дает последней наилучшие шансы для отчаянной атаки. Тот же автор, разбирая деятельность брандера до его исчезновения, говорит: «Здесь, следовательно, мы видим брандер в полном его развертывании. Это значение уменьшается и деятельность брандера завершается полным его исчезновением с поля сражения в открытом море, когда морская артиллерия делается более совершенной, более дальнобойной, более меткой и скорострельной [51], когда корабли, получив лучшие обводы, большую управляемость, большую и лучше уравновешенную парусность, способны благодаря этому избегать почти наверняка столкновения с брандерами, посланными против них, когда флоты руководствуются принципами тактики, отличавшейся столько же искусством, сколько и робостью, – тактики, преобладавшей столетие спустя в течение всей Американской войны за независимость; и когда, наконец, эти флоты, чтобы не подвергаться риску расстройства совершенной правильности ордера баталии, избегают сближения до малых дистанций и предоставляют одной артиллерии решать судьбу сражения».

В этом рассуждении автор имеет в виду ту характерную особенность войны 1665 года, которая, помогая действиям брандеров, в то же время придает последней особенный интерес в истории морской тактики. В ней практикуется впервые тесно сомкнутая линия баталии, неоспоримо принятая как боевой строй флотов. Понятно, что при достижении этими флотами численности от восьмидесяти до ста кораблей, как часто случалось, такие линии страдали несовершенством – по своей ломанности и по неправильности промежутков между судами; но общая цель построения очевидна при всех несовершенствах исполнения. Обыкновенно честь улучшения этого строя приписывают герцогу Йоркскому (впоследствии Яков II), но вопрос о том, кому обязано усовершенствование, имеет мало значения для морских офицеров нашего времени по сравнению с тем поучительным фактом, что прошло так много времени между появлением большего парусного корабля с бортовой батареей и систематическим принятием строя, который был наилучшим образом приспособлен для развития полной силы флота при взаимной поддержке кораблей. Для нас, имеющих на руках все элементы задачи вместе с окончательным результатом, последний кажется довольно простым, почти очевидным. Почему же его достижение потребовало так много времени от способных людей той эпохи? Причина – и в том и заключается урок для офицеров нашего времени – была именно той, вследствие которой остается неизвестным надлежащий боевой строй в наши дни; дело в том, что нужды войны не требовали от моряков тщательно обдуманного решения по этому предмету до тех пор, пока Голландия не встретила, наконец, в Англии равносильного себе соперника на море. Логика, принятая в линии баталии для боевого строя, ясна и проста; она достаточно знакома морякам, но нелишним будет привести выдержку из цитированного выше автора, так как его рассуждения отличаются изяществом и точностью, всецело французскими: «С увеличением силы военного корабля и с усовершенствованием его мореходных и боевых качеств проявился и равносильный успех в искусстве их применения… По мере того как морские маневры делаются более искусными, их важность растет день ото дня. Этим маневрам нужна была база, пункт, от которого они могли бы отправляться и к которому могли бы возвращаться. Флот военных кораблей должен быть всегда готов встретить неприятеля, и логично поэтому, чтобы такой базой для морских маневров был боевой строй. Далее, с упразднением галер почти вся артиллерия переместилась на борта, почему и возникла необходимость держать корабль всегда в таком положении, чтобы неприятель был у него на траверзе. С другой стороны, необходимо, чтобы ни один корабль своего флота не мог помешать стрельбе по неприятельским судам. Только один строй позволяет удовлетворить вполне этим требованиям, это – строй кильватера. Последний поэтому избран как единственный боевой строй, а следовательно, и как базис для всей тактики флота. В то же время осознали, что для того, чтобы боевой строй, эта длинная тонкая линия орудий, не мог быть поврежден или разорван в слабейшем его пункте, необходимо вводить в него только суда если не равной силы, то, по крайней мере, с одинаково сильными бортами. Логически вытекает отсюда, что одновременно с тем, как кильватерная колонна делается окончательно боевым строем, устанавливается различие между линейными кораблями, которые одни лишь предназначены для него, и более мелкими судами для других целей».

Если к изложенному мы прибавим соображения, которые приводят к тому, что линия баталии должна предстать тесно стянутой линией, то задача явится вполне разработанной. Но цепь рассуждений и двести пятьдесят лет назад была ясна не меньше, чем теперь; почему же она не приводила так долго к практическим выводам? Отчасти, без сомнения, потому, что старые традиции галерных сражений держались прочно и мешали правильному взгляду на новый порядок; а главным образом потому, что люди вообще беспечно относятся к выяснению современного положения дел и к принятию соответствующего этому положению образа действий. Нижеследующие строки, написанные адмиралом французского флота Лабрюссом в 1840 году, в высшей степени поучительны как редкий пример прозорливости, своевременно распознавшей фундаментальную перемену в условиях и предсказавшей ее результаты: «Благодаря пару суда будут способны двигаться во всех направлениях с такой скоростью, что последствия столкновения могут и даже должны, как это было прежде, занять место метательного оружия и уничтожить расчеты искусно маневрирующего. Таран будет благоприятствовать скорости без нарушения мореходных качеств корабля. Как только одна какая-нибудь держава примет это ужасное оружие, должны будут принять его и все другие державы – под страхом, что в противном случае их суда окажутся несомненно слабее неприятельских, и таким образом сражение обратится в борьбу тарана против тарана». Воздерживаясь от безусловного приписывания тарану значения главного боевого оружия в наше время (а такое значение приписывается ему теперь во французском флоте), мы все же полагаем, что вышеприведенная короткая выдержка может служить примером того пути, по какому должны идти исследования о боевом строе будущего. Французский автор, комментируя статью Лабрюсса, говорит: «Для наших отцов едва достаточны были двадцать семь лет с 1638 года – времени постройки “Куррона” [52] – до 1665 года, дабы перейти от тактического строя фронта – строя галерного флота – к строю кильватерной колонны. Нам самим понадобилось двадцать девять лет с 1830 года, когда в нашем флоте появилось первое паровое судно, до 1859 года, когда принятие принципа таранного боя было закреплено закладкой “Сольферино” и “Маженты” [53], для преобразований в противоположном направлении; настолько справедливо, что истина всегда медленно выходит на свет… Это преобразование совершилось не быстро – не только потому, что потребовалось время для постройки и вооружения флота нового материального состава, но больше всего – о чем грустно упоминать, – потому что необходимые последствия новой движущей силы упускались большинством умов из вида»[54].

Мы переходим теперь к справедливо прославленному Четырехдневному сражению в июне 1666 года. Оно требует особенного внимания не только по причине большого числа кораблей, участвовавших в нем с обеих сторон, и не только ввиду необыкновенной физической выносливости людей, которые выдерживали жаркое морское сражение в течение стольких дней кряду, но также и потому, что главнокомандующие с обеих сторон, Монк и де Рюйтер, были самыми замечательными моряками или, скорее, флотоводцами из всех, какие выдвинулись в их отечествах в семнадцатом столетии. Возможно, что Монк в летописях английского флота стоит ниже Блейка, но все согласны, что де Рюйтер – фигура выдающаяся, причем не только в голландском флоте, но среди всех морских офицеров того века. Предлагаемое нами описание упомянутого сражения заимствовано главным образом из журнала «Ревю маритим э колониаль»[55], где оно напечатано как недавно найденное письмо одного голландского дворянина, служившего волонтером на корабле де Рюйтера, к своему другу во Франции. Рассказ изложен весьма ясно и правдоподобно – качество, не всегда присущее описаниям столь давно прошедших сражений, а данные, сообщаемые в письме, приобрели еще большую ценность после того, как были подтверждены в главных подробностях мемуарами графа де Гиша[56], другого волонтера в голландском флоте, взятого к де Рюйтеру после того, как корабль, на котором он находился, был сожжен брандером. Однако упомянутые описания содержат несколько одинаковых фраз, указывающих на то, что оба заимствованы из общего источника, а потому не могут приниматься за вполне самостоятельные изложения; впрочем, они в то же время характеризуются и существенным внутренним различием, так что можно предположить, что оба автора изложили события как очевидцы сначала самостоятельно, а затем сверили и взаимно отредактировали свои описания прежде, чем послать друзьям или окончательно занесли их в свои дневники. Со стороны англичан сражалось около восьмидесяти кораблей, а со стороны голландцев – около ста, но это неравенство в значительной мере уравновешивалось большей величиной многих английских кораблей. Непосредственно перед сражением английское правительство допустило большую стратегическую ошибку: король получил известие, что французская эскадра идет из Атлантики для соединения с голландцами. Он тотчас разделил свой флот, послав двадцать кораблей под начальством принца Руперта к западу для встречи французов, а остальная часть флота под командой Монка должна была идти к востоку, навстречу голландцам.

Положение, подобное тому, в каком находился английский флот, которому угрожало нападение с двух сторон, представляет одно из сильнейших искушений для командующего. Оно вызывает весьма сильное побуждение встретить обоих противников и, следовательно, разделить свои силы, как поступил Карл, но уступка такому побуждению, за исключением случая подавляющего превосходства над силами неприятеля, – ошибка, дающая врагу возможность разбить флот по частям, что, как мы сейчас увидим, в действительности имело место в рассматриваемом случае. Результат сражения в первые два дня был бедственным для большей части английского флота, которой командовал Монк, и ей пришлось отступить обратно к Руперту; полагаю, лишь счастливое возвращение последнего спасло английский флот от весьма серьезных потерь или, по крайней мере, от опасности быть запертым в собственных портах. Сто сорок лет спустя, в бурной стратегической игре, происходившей в Бискайской бухте перед Трафальгарской битвой, английский адмирал Корнуоллис сделал совершенно такую же ошибку, разделив свой флот на две равные части дистанцией, которая исключала возможность взаимной поддержки и которую Наполеон характеризовал как блестящий образчик глупости… Вот урок, одинаково поучительный для всех веков.

Голландцы отплыли к английскому берегу с попутным восточным ветром, который, однако, переменился затем на юго-западный, нагнал туман и засвежел, так что де Рюйтер, боясь быть отнесенным слишком далеко к северу, встал на якорь между Дюнкерком и Даунсом [57]. Далее его флот двинулся на норд-норд-ост, причем авангард был с правой стороны, а Тромп, который командовал арьергардом, держался слева. Этот последний занимал самое наветренное положение; центр эскадры под командой де Рюйтера был под ветром у него; наконец, авангард был под ветром у центра [58]. Таково было положение голландского флота на рассвете 11 июня 1666 года, и по тону вышеупомянутых описаний можно подумать, что он не был в хорошем порядке, хотя прямо о том и не говорится.

Четырехдневное сражение 1666 года. 11 июня 1666 года / 12 июня 1666 года. План I

В то же утро Монк, также стоявший на якоре, увидал голландский флот под ветром и, пусть сильно уступая в численности, решился тотчас же атаковать – в надежде, что при сохранении преимущества в ветре он сможет продолжать бой, пока это будет выгодно для него. Он лег на правый галс [59] вдоль линии неприятеля, оставив правое крыло и центр вне пушечного выстрела, и пришел на траверз левой эскадры Тромпа. Тридцать пять кораблей Монка держались вместе, но арьергард растянулся и отстал, чего вполне естественно ожидать от длинных колонн. С этими тридцатью пятью кораблями Монк, положив руль на ветер, спустился на Тромпа, эскадра которого обрубила якорные канаты и легла на тот же галс; обе сражающиеся линии шли таким образом к французскому берегу, а ветер так кренил суда, что англичане не могли пользоваться орудиями своего нижнего дека. Центр и арьергард голландского флота также обрубили канаты и последовали движению Тромпа, но, будучи слишком далеко под ветром, в течение некоторого времени не могли вступить в бой. Именно тогда один большой голландский корабль, отделившийся от своего флота, был подожжен и сгорел – без сомнения, корабль, на котором находился граф де Гиш.

Приблизившись к Дюнкерку, суда английского флота повернули на другой галс, вероятно, «все вдруг», потому что при приведении к весту корабли в авангарде схватились с голландскими центром, которым командовал сам де Рюйтер, и были сильно повреждены. Это столкновение, которого логичнее ожидать от арьергарда, показывает, что одновременность маневра изменила порядок строя. Сражавшиеся корабли увалились под ветер, что дало де Рюйтеру возможность соединиться с Тромпом. Два английских флагманских корабля были выведены из строя и отрезаны, один из них, «Свифтшур», спустил флаг после гибели адмирала – молодого человека двадцати семи лет от роду. «Заслуживает немалого удивления, – говорит современный автор, – решимость вице-адмирала Беркли, который, будучи отрезан от линии и окружен врагами, притом что большое число матросов погибло, а корабль лишился управления и был абордирован со всех сторон, все-таки продолжал сражаться почти в одиночку, убил нескольких врагов собственными руками и не сдавался ни на каких условиях, пока наконец ему не пробила горло мушкетная пуля и он не уполз в каюту, где его и нашли мертвым, распростертым на столе в луже собственной крови». Столь же доблестным, но более счастливым по своему исходу было поведение другого английского адмирала, тоже отрезанного от товарищей; подробности его борьбы, не поучительные в каком-либо другом отношении, заслуживают описания словами очевидца, превосходно передающими картину жарких схваток тех дней и оживляющими ее яркими деталями. «Будучи весьма скоро лишен возможности управляться, он был настигнут одним из неприятельских брандеров, сцепившимся с ним с правого борта, однако его спасли почти невероятные усилия лейтенанта, который, отцепив крючья брандера посреди огня, спрыгнул назад на палубу корабля невредимым. Голландцы, настаивая на уничтожении этого несчастного судна, послали второй брандер, который сцепился с левого борта и достиг большего успеха, чем первый, ибо паруса мгновенно загорелись, а экипаж охватила такая паника, что почти пятьдесят человек бросились за борт. Адмирал сэр Джон Харман, видя такое смятение, вбежал со шпагой наголо в толпу оставшихся и угрожал немедленной смертью первому, кто попытается покинуть корабль или кто не употребит всех усилий для тушения огня. Экипаж возвратился тогда к своим обязанностям и потушил огонь, но все-таки такелаж успел обгореть настолько, что одна из марсовых рей упала на палубу и сломала адмиралу ногу. Посреди скопления этих бед третий брандер приготовился сцепиться с кораблем, но был потоплен снарядами орудий прежде, чем успел достигнуть какого-нибудь результата. Голландский вице-адмирал Эвертцен предложил сдаться, но сэр Джон отвечал: "Нет-нет, до этого еще не дошло" – и дал по противнику залп, которым между прочим был убит командир голландского судна, после чего другие противники удалились»[60].

Неудивительно поэтому, что в описании, которому мы следовали, говорится о потере англичанами двух флагманских кораблей, из каковых один был уничтожен брандером. «Английский главнокомандующий все еще лежал на левом галсе, и, когда наступила ночь, мы могли видеть его гордо проводящим свою линию мимо эскадр Североголландской и Зеландской (арьергарда, то есть первоначального авангарда), которые от полудня до этих пор не могли вылавировать к неприятелю со своего подветренного положения». Заслуга атаки Монка как пример высшей тактики очевидна и носит сильное сходство с атакой Нельсона в Абукирском сражении. Быстро установив слабое место голландского строя, он атаковал силы, значительно превосходившие его эскадру, причем так, что всего одна их часть могла принять участие в сражении; пусть англичане понесли более тяжелые потери, они сохранили блестящий престиж и сумели произвести угнетающее впечатление на голландцев. Очевидец говорит далее: «Дело продолжалось до 10 часов вечера, друзья и недруги так перемешались в общей свалке, что каждый корабль мог пострадать одинаково как от своих, так и от чужих. Легко заметить, что наш успех дня и неудачи англичан произошли оттого, что корабли последних были слишком рассеяны, держались в слишком растянутом строю; не будь этого, мы не смогли бы отрезать их часть. Ошибка Монка состояла именно в том, что он не держал свои корабли вместе». Сам факт отмечен правильно, но с критикой его едва ли можно согласиться, ведь разрыв линии в такой длинной колонне парусных судов был почти неизбежен и представлял одну из случайностей, возможность которых Монк предвидел, когда предпринял атаку. Английский флот удалился на левом галсе на вест (или на вест-норд-вест), а на следующий день возвратился для возобновления боя. Голландцы были сначала на ветре у них, также на левом галсе и в своем нормальном строю, – правый фланг впереди; но неприятельские суда, обладая лучшей способностью к лавировке и имея более дисциплинированные команды, скоро выбрались на ветер и заняли более выгодное положение. Со стороны англичан в этот день участвовали в сражении сорок четыре корабля, со стороны же голландцев – около восьмидесяти; многие из английских кораблей, как выше сказано, превосходили размерами голландские. Враждебные флоты проходили теперь один мимо другого контргалсами; английский флот – на ветре у голландского [61]; но Тромп в арьергарде, видя, что боевой строй голландцев невыгоден, так как суда их, построенные в две или в три линии, маскировали огонь друг друга, повернул и затем вышел на прежнем галсе на ветер неприятельского авангарда. Он смог это сделать вследствие длины линии и потому, что англичане, идя параллельно голландской колонне, не держались круто к ветру. В этот миг два флагмана голландского авангарда спустились со своими эскадрами, подставив противнику корму. Рюйтер, сильно удивленный, пытался их остановить, но не преуспел и поэтому счел себя вынужденным подражать их маневру, чтобы не отделяться от остального флота; ему удалось сделать это в порядке, держа вместе свои корабли, к которым присоединился один из авангардных кораблей, недовольный поведением непосредственного начальника. Тромп оказался теперь в большой опасности, отделенный (сначала собственным маневром, а потом и маневром авангарда) от своего флота английским, и был бы разбит, если бы не Рюйтер, который, видя опасность его положения, двинулся к нему; таким образом авангард и центр расположились позади арьергарда, на галсе, противоположном тому, на котором вступили в бой. Это помешало англичанам сосредоточить атаку на эскадре Тромпа из опасения, что тогда Рюйтер выйдет на ветер, чего они не могли допустить вследствие значительно меньшей своей численности. Как действия Тромпа, так и поведение младших флагманов авангарда обнажают различные степени воинственного пыла и наглядно обозначают тот недостаток дисциплины и воинского духа среди голландских офицеров, о котором уже говорилось выше. Никаких признаков подобного недостатка не замечается в английском флоте.

Сколь остро чувствовал Рюйтер неудовлетворительность поведения своих подчиненных, видно из того, что, когда Тромп немедленно после этого частного сражения явился на флагманский корабль, матросы шумно его приветствовали; но Рюйтер сказал: ”Теперь не время для радости, скорее следует плакать“. Действительно, наше положение было скверным; каждая эскадра действовала самостоятельно, не в линии, и в то же время все корабли собрались в кучу, подобно стаду баранов, так тесно, что англичане могли окружить их своими сорока кораблями (12 июня). Английский флот был в удивительном порядке, но по какой-то причине не воспользовался преимуществом своего положения в надлежащей мере». Причина, без сомнения, была ровно та же, какая часто мешала действиям парусных судов при всех выгодных внешних обстоятельствах: это неспособность к свободному маневрированию при сбитом такелаже и рангоуте, а в данном случае ее отягощала еще малочисленность английского флота, при которой риск решительного боя выглядел неуместным. Рюйтер сумел поэтому снова собрать свой флот в прежний строй, даже при сильном противодействии противника, и затем оба флота опять прошли друг мимо друга контргалсами – голландский под ветром, причем корабль Рюйтера был последним в колонне. Проходя мимо английского арьергарда, он потерял грот-стеньгу и грота-реи. После другой частной стычки англичане отступили на северо-запад, по направлению к своим берегам; голландцы последовали за ними; ветер все дул с юго-запада, но слабел. Английский флот уже открыто отступал, преследование продолжалось всю ночь; флагманский корабль Рюйтера при этом так отстал вследствие понесенного в бою урона, что совсем скрылся из вида у арьергарда.

На третий день Монк продолжил отступать к западу. Согласно английским описаниям, он сжег три выведенных из строя корабля, послал вперед наиболее подбитые, а сам составил арьергард с теми, которые были способны к бою и число которых определяется, по английским источникам, от шестнадцати до двадцати восьми (13 июня). Один из самых больших и лучших кораблей английского флота «Ройял принс» с девятью десятками пушек приткнулся к Галлоперской мели и был взят в плен Тромпом, но в целом отступление Монка совершалось в таком порядке, что иного ущерба англичане не понесли. Это показывает, что голландцы пострадали в сражении весьма серьезно. К вечеру показалась эскадра Руперта, и все корабли английского флота, за исключением получивших повреждения в бою, наконец соединились.

Четырехдневное сражение 1666 года. 13 июня 1666 года / 14 июня 1666 года. План II

На следующий день ветер опять сильно засвежел от юго-запада, почему голландцы оказались на ветре. Англичане, вместо того чтобы попытаться лечь на другой галс, обошли противника с кормы, полагаясь на скорость хода и хорошую управляемость своих кораблей. После этого сражение началось по всей линии на левом галсе, причем английский флот был под ветром [62]. Голландские брандеры направлялись дурно и действовали безрезультатно, тогда как английские сожгли два неприятельских судна. Оба флота продолжали идти таким образом, обмениваясь залпами, в течение двух часов, по истечении которых английский флот прошел через голландскую линию [63]. Всякая правильность строя была после того нарушена. «Тут-то, – сообщает очевидец, – открылось необыкновенное зрелище: все суда рассеялись, как английские, так и наши. Но, к нашему счастью, большая часть наших кораблей, окружавших адмирала, осталась на ветре, а большая часть английских судов, также с их адмиралом, оказалась под ветром. Это обстоятельство и стало причиной нашей победы и их поражения. Вокруг нашего адмирала собралось тридцать пять или сорок кораблей его собственной и других эскадр, так как последние совсем потеряли строй и рассеялись. Остальные голландские суда отделились. Командовавший авангардом ван Нес пошел с четырнадцатью кораблями в погоню за тремя или четырьмя английскими, которые, меняя паруса, выбрались на ветер голландского авангарда. Ван Тромп, с арьергардной эскадрой, увалившейся под ветер относительно де Рюйтера и главной части английского флота, должен был идти за ван Несом с тем, чтобы потом присоединиться к адмиралу, обойдя английский центр». Де Рюйтер и главная часть английского флота завязали жаркий бой, все время лавируя на ветер. Тромп, распустив паруса, догнал ван Неса и возвратился, уведя с собой авангард, но, вследствие постоянной лавировки к ветру главного флота противника, очутился под ветром у него и не смог присоединиться к Рюйтеру на ветре. Заметив это, Рюйтер дал сигнал собравшимся вокруг него судам, и главная часть флота спустилась полным ветром, который был тогда очень крепок. Таким образом почти мгновенно мы очутились посреди англичан, которые, атакованные с обоих бортов, пришли в смятение и не могли сохранить свой строй, нарушенный ходом сражения и сильным ветром. Бой был тогда в самом разгаре. Мы увидели, как командующий английский адмирал был отрезан от своих сил, сопровождаемый одним только брандером. С ним он выбрался на ветер и, пройдя через северную голландскую эскадру, опять занял место во главе пятнадцати или двадцати присоединившихся к нему кораблей».

Так окончилось это большое морское сражение, замечательнейшее в некоторых чертах своих из всех когда-либо происходивших в океане. При взаимной противоречивости отчетов о нем возможно лишь оценить результаты. Совершенно беспристрастное описание гласит: «Голландцы потеряли в этих сражениях трех вице-адмиралов, две тысячи человек и четыре корабля. У англичан было убито пять тысяч человек и взято в плен три тысячи; кроме того, они потеряли семнадцать кораблей, из которых девять остались в руках победителей»[64]. Без сомнения, поражение англичан было тяжелым и случилось всецело вследствие той ошибки, что их флот был ослаблен отделением большего отряда, посланного в другом направлении. Подобные отделения порой оказываются неизбежным злом, но в данном случае никакой необходимости в нем не было. Памятуя о приближении французского флота, англичанам надлежало бы атаковать голландцев всеми своими силами прежде, чем союзники могли бы соединиться с ними. Урок этот приложим к условиям наших дней, как и к условиям всякой эпохи. Второй урок, тоже ценный для нашего времени, указывает на необходимость целесообразных военных учреждений для насаждения и взращивания в военной корпорации надлежащего воинского духа, гордости и дисциплины. Пусть первоначальная ошибка англичан была велика, пусть они потерпели серьезное поражение, но все-таки нет сомнений, что последствия были бы много хуже, когда бы не тот высокий дух и искусство, с какими подчиненные Монка приводили в исполнение его планы, когда бы Рюйтер не ощущал недостаток подобной поддержки со стороны собственных подчиненных. В описаниях движений английского флота мы не видим ничего похожего на обращение тылом к противнику двух младших флагманов в критический момент или на то, что третий флагман, выказав дурной пыл, занял неправильное место относительно неприятеля. Выучка экипажей английских судов, стройность и точность их маневрирования даже в тех обстоятельствах были замечательными. Француз де Гиш, очевидец этого четырехдневного сражения, писал: «Ничто не сравнится с красивым строем английского флота в море. Ни одна линия не может быть начерчена прямее той, которая была образована их кораблями; так они сосредоточивают огонь всех своих орудий на проходящем близ них противнике… Английские корабли сражаются подобно линии кавалерии, маневрирующей стройно и по правилам и только для отбития противника, тогда как голландский флот движется подобно кавалерии, эскадроны которой выходят из рядов и поодиночке вступают в бой»[65].

Голландское правительство, ненавидевшее расходы, не воинственное по своему духу и беспечное вследствие длинного ряда легких побед над деморализованным флотом Испании, допустило превращение флота в собрание вооруженных купеческих судов. При Кромвеле ему пришлось особенно тяжело. Правда, наученные суровыми уроками этой войны, Соединенные провинции, под руководством способного правителя, изрядно постарались исправить свое положение, но флот еще не успел подняться на надлежащую высоту. «В 1666 году, как и в 1653-м, – говорит французский морской писатель, – фортуна войны, кажется, склонилась на сторону англичан. Из трех больших сражений два увенчались для них решительными победами, а третье, хотя имело обратный результат, лишь увеличило славу их моряков. Этим они обязаны разумной смелости Монка и Руперта, талантам некоторых адмиралов и капитанов и искусству матросов и солдат. Мудрые и энергичные усилия, предпринятые правительством Соединенных провинций, и неоспоримое превосходство Рюйтера в опытности и в гениальности над всеми его противниками не смогли уравновесить слабость или неспособность большинства голландских офицеров и нижних чинов, явно уступавших экипажам английского флота»[66].

Англия, как мы заметили выше, все еще ощущала хватку железной руки Кромвеля на своих военных учреждениях; но отпечаток этот уже стушевывался. Еще до объявления следующей англо-голландской войны Монк умер и был неудачно замещен кавалером Рупертом. Придворная расточительность, подобно скупости бургомистров в Голландии, вредно отразилась на надлежащем снабжении флота, а придворный разврат подрывал дисциплину столь же неизбежно, как и коммерческое безразличие. Последствия с очевидностью проявились шесть лет спустя, когда флоты этих двух стран встретились снова.

Одна хорошо известная черта всех военных флотов того времени заслуживает здесь, между прочим, нашего внимания, так как ее подлинный смысл и значение не всегда, быть может, понимаются надлежащим образом. Командование флотом и отдельными судами часто вверялось «солдатам», т. е. офицерам армии, непривычным к морю и не ведающим искусства управления кораблем, которое возлагалось в таком случае на офицера другого класса. Всматриваясь в дело внимательно, легко увидеть, что это обстоятельство вело к разладу между управлением боем и управлением движущей силой корабля. В этом-то и скрыта суть, которая не изменяется с изменением рода двигательной силы. Неудобство и несостоятельность такой системы были очевидны тогда и очевидны в настоящее время; логика фактов постепенно привела к соединению этих двух функций в руках одного корпуса офицеров, и в результате получился современный флотский офицер, в широком понимании термина [67]. К несчастью, в этом процессе слияния позволили взять верх менее важной функции; флотский офицер стал более гордиться своей ловкостью в управлении двигательной силой судна, чем умением воспринимать боевую действительность. Дурные последствия этого недостатка интереса к военной науке делались особенно очевидными, когда офицер достигал чина, при котором ему вверялось командование флотом, так как здесь именно знание военного дела наиболее ценно и предварительная подготовка в нем необходима; но и при командовании отдельным кораблем этот недостаток давал себя знать. От упомянутого ложного направления гордость моряка, особенно в английском флоте, заступила место гордости воина по профессии. Английский морской офицер более заботился о том, что уподобляло его коммерческому капитану (шкиперу), чем о том, что делало его военным в профессиональном смысле. Во французском флоте результат был не столь печальным – благодаря, вероятно, более воинственному духу правительства, в особенности дворянства, которому офицерские звания предоставлялись на исключительной основе. Невозможно было, чтобы люди, все сотоварищество которых было военным, все друзья которых смотрели на военную службу как на единственную достойную дворянина, думали больше о парусах и снастях, чем о пушках или о флоте. Английский корпус офицеров был другого происхождения. Следующее хорошо известное выражение Маколея имеет еще большее значение, чем думал сам автор: «Были моряки и были джентльмены во флоте Карла II; но моряки не были джентльменами, а джентльмены не были моряками». Дело не в отсутствии или присутствии джентльменов как таковых, а в том, что по условиям того времени джентльмены составляли по преимуществу военный элемент тогдашнего общества и что моряки после голландских войн постепенно вытесняли со службы джентльменов, а с ними пропадал и военный дух в том смысле, в каком это понятие отличается от простого мужества. «Даже люди такого хорошего происхождения, как Герберт и Рассел, адмиралы Вильгельма III, – говорит биограф лорда Хоука, – настоящие моряки, могли сохранить репутацию, только перенимая грубые манеры морских волков». Те самые национальные черты, которые делали французов худшими моряками сравнительно с англичанами, превращали их в лучших воинов – не по мужеству, но по искусству. До настоящих дней это направление сохраняется; во флотах латинских наций управление двигательной силой корабля уступает по значению военным обязанностям. Прилежание и систематичность, свойственные национальному характеру, заставляют серьезного французского офицера разбирать тактические вопросы логическим путем и готовить себя к управлению флотами не только в качестве моряка, но в качестве воина. В Американскую войну за независимость результат показал, что, несмотря на печальную беспечность правительства, люди, которые прежде всего были военными, хотя как моряки уступали своим противникам, могли встречаться с последними более чем на равных условиях в отношении тактического искусства, а в управлении флотами их превосходили. Мы уже указывали выше на ложную теорию, в силу которой французский флот избирал предметом своих действий не уничтожение врага, а какую-то другую конечную цель. Так французы свое тактическое искусство применяли к ошибочным стратегическим целям; но это не отменяет того факта, что в данном искусстве они как люди лучшего военного образования выше англичан – более моряков, чем военных. Мы не знаем с достоверностью, из какого класса происходили главным образом голландские офицеры; с одной стороны, английский морской историк говорит в 1666 году, что по большей части капитаны голландского флота были сыновьями богатых бургомистров и не имели никакого опыта, но получили это звание по политическим причинам – по распоряжению главы Генеральных штатов; с другой же стороны, Дюкен, способнейший французский адмирал того времени, восхваляет в 1676 году точность и искусство тех же голландских капитанов в выражениях, весьма нелестных для своих офицеров. Судя по многим данным, весьма вероятно, что голландские офицеры были, вообще говоря, коммерческими моряками, мало знакомыми с духом военной службы. Но благодаря той строгости, с какой государство и народный гнев наказывали виновных, эти офицеры, далеко не лишенные личной храбрости, быстро усваивали требования долга и военной дисциплины. Вот почему в 1672 году они вели себя иначе, чем в 1666 году.

Прежде чем оставить Четырехдневное сражение, уместно привести отзыв о нем еще одного писателя: «Таково было кровавое сражение Четырех Дней, или при Па-де-Кале, достопамятнейшее из морских сражений нового времени не по результатам, а по развитию его различных фаз, по неистовому увлечению сражавшихся, по смелости и искусству вождей флотов и по новому характеру, который оно придало морской войне. Более чем всякое другое, это сражение ясно отмечает переход от прежних методов к тактике конца семнадцатого столетия. В первый раз мы можем здесь проследить, будто по начертанному плану, главные движения сражавшихся флотов. Кажется совершенно ясным, что голландскому и британскому флотам дана была тактическая книга и свод сигналов или, по крайней мере, письменные инструкции, обширные и точные, имевшие значение такого свода. Чувствуется, что каждый адмирал держит свою эскадру в руках и что даже главнокомандующий располагает по своему желанию во время сражения различными подразделениями своего флота. Сравните это сражение с тем, которое было в 1652 году, и вам бросится в глаза один ясный факт – в период времени между ними морская тактика претерпела революцию.

Таковы перемены, отличающие войну 1665 года от войны 1652 года. Как и в предшествовавшую войну, адмирал все еще думает о наветренном положении как о представляющем выгоды для его флота, но забота о том не является более с тактической точки зрения главной и, мы почти можем сказать, единственной, как было прежде. Теперь он желает в первую очередь держать свой флот в порядке и вместе – так долго, как возможно, чтобы сохранить способность комбинировать в ходе сражения движения различных эскадр. Посмотрите на де Рюйтера в конце Четырехдневного сражения: с большим трудом он удерживается на ветре английского флота, но тем не менее не колеблется пожертвовать этим преимуществом, чтобы соединить две части флота, разделенные неприятелем. Если в позднейшем сражении под Норт-Форландом имеют место большие промежутки между голландскими эскадрами и арьергард постоянно удаляется от центра, то Рюйтер сетует на такую ошибку как на главную причину своего поражения, он сожалеет о ней в официальном рапорте. Он даже обвиняет Тромпа (своего личного врага) в измене и трусости, – обвинение несправедливое, но оно показывает, какая важность с тех пор приписывается строгому и правильному сохранению общих действий на протяжении сражения»[68].

Эта оценка рассматриваемого сражения справедлива, поскольку она отражает господствовавшие тогда взгляды и стремления, но результаты сражения были не столь очевидны, как может показаться.

Английский флот, несмотря на тяжелые потери, понесенные в Четырехдневном сражении, снова вышел в море менее чем через два месяца, к крайнему удивлению голландцев; 4 августа под Норт-Форландом состоялась другая жестокая битва, окончившаяся полным поражением голландского флота, отступившего к своим берегам. Англичане преследовали неприятеля и вошли в одну из голландских гаваней, где уничтожили большое число коммерческих судов, а также разрушили город, имевший довольно важное значение. К концу 1666 года обе стороны утомились войной, которая причиняла много вреда торговле и ослабляла их флоты, к выгоде возраставшей тогда морской силы Франции. Начались переговоры о мире; но Карл II, настроенный против Соединенных провинций и уверенный, что возрастающие претензии Людовика XIV на переход под его скипетр Испанских Нижних земель нарушают сложившийся союз между Францией и Голландией, а еще полагаясь на серьезность поражений голландцев на море, оказался слишком притязателен и надменен в своих требованиях. Но для того, чтобы поддержать и оправдать этот образ действий, следовало позаботиться о флоте, престиж которого вознесли недавние победы. Вместо того бедность – результат нецелесообразных королевских трат и дурной внутренней политики – заставила допустить упадок этого флота. Корабли в большом числе разоружались, и Карл с готовностью принял мнение, соответствовавшее текущим денежным затруднениям. Так как это мнение имело сторонников во все периоды морской истории, то мы приведем его здесь для того, чтобы осудить. Вот это мнение, которое горячо оспаривал Монк: «Так как Голландия зависит главным образом от торговли, жизнь ее флота опирается на торговлю, а опыт показывает, что ничто не вредит государству сильнее расстройства его торговли, то силы Его Величества надлежит направить к этой цели, достижение которой приведет к покорности наших врагов, притом с меньшим истощением средств армии, чем вызываемое снаряжением и содержанием каждое лето в море могущественного флота, как это было до сих пор… По этим причинам король принял роковое решение – разоружить большие корабли и оставить в порту только несколько фрегатов для крейсерства»[69].

Следствием такой экономической теории ведения войны был тот факт, что глава Генеральных штатов де Витт, который заставил своих моряков за год перед тем сделать промер Темзы, направил в эту реку под начальством де Рюйтера флот из шестидесяти или семидесяти линейных кораблей. Флот поднялся 14 июня 1667 года до Грейвсенда, уничтожил корабли в Чатаме и на Медуэе и овладел Ширнессом. Огни устроенных голландцами пожаров были видны из Лондона, и голландский флот оставался в устье реки до конца месяца. Под давлением этого бедствия, последовавшего за большой чумной эпидемией и большим пожаром в Лондоне, Карл согласился на мир, который был подписан 31 июля 1667 года в крепости Бреда. Самым серьезным результатом войны стал переход Нью-Йорка и Нью-Джерси в руки Англии, соединившей таким образом свои северные и южные колонии в Северной Америке.

Прежде чем перейти опять к изложению общего хода истории изучаемой нами эпохи, будет полезно остановиться на обсуждении теории, имевшей столь бедственные последствия для Англии в 1667 году, а именно на том способе ведения морской войны, в котором главным средством навредить неприятелю служат попытки уничтожить или по крайней мере расстроить его торговлю. Этот способ, требующий содержания только небольшого числа быстроходных крейсеров и опирающийся на дух алчности нации к наживе, позволяет снаряжать приватиры без прямых расходов со стороны государства и обладает особой привлекательностью, какую всегда рисует экономия. Немалый урон, наносимый богатству и благосостоянию неприятеля таким путем, неоспорим; хотя коммерческие суда способны до некоторой степени укрываться в течение войны под иностранным флагом, эта guerre de course [70], как называют такую войну французы, или уничтожение неприятельской торговли, как можем сказать мы, при успешном ведении должно сильно беспокоить правительство неприятельской страны и тревожить ее население. Такая война, однако, не может вестись самостоятельно; ее нужно поддерживать; не имея опоры в самой себе, она не может распространяться на театр, удаленный от базы. Такой базой должны быть отечественные порты или какой-либо солидный аванпост национальной силы на берегу или на море – отдаленная колония или сильный флот. При отсутствии такой поддержки крейсер может отваживаться только на торопливые рейсы на небольшом расстоянии от своего порта; да, его удары будут болезненными для неприятеля, но не станут роковыми. Не политика 1667 года, а сильные флоты линейных кораблей Кромвеля заперли в 1652 году голландские коммерческие суда в портах и стали причиной того, что трава проросла на улицах Амстердама [71]. Когда, наученные перенесенными страданиями, голландцы снарядили и держали в море большие флоты в ходе двух разорительных войн, то их торговля, конечно, страдала, однако они не согнулись под бременем схватки с объединенными силами Англии и Франции. Сорок лет спустя Людовик XIV был вынужден, вследствие истощения средств государства, проводить политику, принятую Карлом II по скупости. Тогда настали дни великих французских приватиров – Жана Бара, Форбена, Дюге-Труэна, Дюкасса и других. Регулярные же флоты Франции почти не показывались в океане на протяжении большой войны за Испанское наследство (1702–1712). Французский морской историк говорит: «Не будучи в состоянии возобновить вооружение линейного флота, Людовик XIV увеличил число крейсеров в водах, наиболее посещаемых торговыми судами, особенно в Канале и в Немецком море (недалеко от своих портов, следует заметить). Здесь крейсера всегда имели возможность препятствовать движению перевозивших войска транспортов или перехватывать морские караваны с припасами всякого рода. В этих морях, в центре коммерческого и политического мира, всегда найдется работа для крейсеров. Несмотря на затруднения, которые им встречались, они, вследствие отсутствия больших дружественных флотов, сослужили славную службу делу двух народов (французского и испанского). Перед лицом англо-голландской силы крейсера нуждались в удаче, смелости и искусстве. У наших моряков не было недостатка в этих трех условиях, но при том каких начальников и капитанов они имели!»[72]

Английский историк, с другой стороны, допускает, что население и торговля Англии жестоко страдали от крейсеров, и горько сетует на ошибки управления, но указывает на все более и более возраставшее благосостояние страны, в особенности в коммерческой области. Предшествовавшая война, с 1689 года по 1697 год, когда Франция послала большие флоты в море и оспаривала обладание океаном, сопровождалась, напротив, совсем иным результатом. Тот же самый английский писатель говорит об этом времени: «По отношению к нашей торговле мы страдали бесконечно более, – не только более, чем французы, чего и следовало ожидать вследствие большего числа наших коммерческих судов, но и чем мы сами страдали в какой бы то ни было из предшествовавших войн… Это происходило в значительной мере из-за бдительности французов, которые вели войну пиратским способом. В совокупности, вне всякого сомнения, наша торговля страдала чрезвычайно, и многие из наших купцов разорились»[73].

Маколей говорит об этом же периоде: «На многие месяцы 1693 года английская торговля со средиземноморскими странами была прервана почти всецело. Не было случая, чтобы коммерческое судно, шедшее из Лондона или Амстердама, если его не сопровождало прикрытие, достигало Геркулесовых столбов, не будучи абордировано французским приватиром; а посылать прикрытия из вооруженных судов было нелегко». Почему? Потому, что суда английского флота были заняты наблюдением за флотом французским, и это отвлечение от крейсеров и приватиров составляло поддержку, которую всякая крейсерская война должна иметь. Французский историк пишет об Англии в ту же эпоху (1696): «Состояние финансов было плачевным; денег едва хватало; страховая морская премия поднялась до тридцати процентов; Навигационный акт фактически не действовал, и английское мореходство было вынуждено прикрываться шведским и датским флагами»[74]. Полстолетия спустя французское правительство из-за долгого пренебрежения к флоту вновь возвратилось к крейсерской войне. С какими результатами? Во-первых, французский историк говорит: «С июня 1756 года по июнь 1760 года французские приватиры захватили более двадцати пяти сотен английских коммерческих судов. В 1761 году Франция не имела, собственно говоря, ни одного линейного корабля в море, тогда как Англия захватила двести сорок наших приватиров, но товарищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. При этом поразительный рост английского мореходства объясняет число взятых призов»[75]. Иными словами, лишения, понесенные Англией в этих многочисленных захватах, которые должны были причинить большие убытки отдельным лицам и возбудить их недовольство, в целом не препятствовали росту благосостояния государства и общества. О том же периоде у английского историка читаем: «Когда торговля Франции была почти уничтожена, торговые флоты Англии покрывали моря. С каждым годом ее торговля увеличивалась; деньги, которые война уносила, возвращались продуктами промышленности. Восемь тысяч судов были зафрахтованы английскими купцами». Далее, суммируя результаты войны и установив факт ввоза огромного количества монеты в государство вследствие иностранных завоеваний, автор продолжает: «Торговля Англии постепенно увеличивалась каждый год, и такая картина народного процветания в процессе длинной, кровавой и расходной войны никогда ранее не открывалась в жизни какого бы то ни было народа в мире». С другой стороны, историк французского флота, рассматривая раннюю фазу тех же самых войн, говорит: «Английские флоты, не встречая никакого сопротивления, вымели моря подчистую. Наши приватиры и одиночные крейсера, не имея никакого флота для противодействия обилию врагов, быстро заканчивали свой путь. Двадцать тысяч французских моряков томились в английских тюрьмах»[76]. Когда же во время Американской войны за независимость Франция возвратилась к политике Кольбера и начала правления Людовика XIV и вывела в море крупные боевые флоты, то последовал тот же самый результат, каким отмечены дни Турвиля. «Впервые, – сообщает морской ежегодник, забывая опыт 1693 года или игнорируя его и помня только славу последних войн, – английские коммерческие суда вынуждены были прикрываться иностранными флагами»[77]. Наконец, прежде чем покончить с рассматриваемым вопросом, можно заметить еще, что на острове Мартиника у французов была сильная отдаленная колония, избранная базой для крейсерской войны, и в годы Семилетней войны, а потом и во время Первой империи эта колония, как и Гваделупа, служила базой для многочисленных приватиров. «Летописи английского адмиралтейства оценивают потери англичан в Вест-Индии в первые годы Семилетней войны в тысячу четыреста коммерческих судов, которые были захвачены или уничтожены». Вследствие того английский флот атаковал эти острова и принудил их к сдаче, чем нанес торговле Франции убытки, сполна отомстившие за все то зло, какое причинили Англии действия французских крейсеров; помимо того, сама система французского крейсерства успела расстроиться. В противоположность этому, в войну 1778 года тем же самым островам неприятель даже не угрожал, так как их защищали большие флоты.

До сих пор мы рассматривали влияние действий крейсеров, не имеющих опоры в сильных эскадрах, на ту часть силы неприятеля, против которой она теоретически направлена, на его торговлю и на его богатство вообще, т. е. на «нерв войны». Как кажется, факты достаточно свидетельствуют о том, что даже для своей специальной цели такой способ войны не является решающим: он изнурителен, но не смертелен, можно даже сказать, причиняет ненужные страдания. Каково же, однако, влияние этой политики на общие цели войны, для достижения которых она является одним из вспомогательных средств? Какое воздействие оказывает она на народ, к ней прибегающий? Так как исторические свидетельства будут приводимы в нашем изложении далее, то здесь мы ограничимся лишь общим выводом. Мы видели результат для Англии в дни Карла II; ее берега страдали от хищнических набегов, флот был сожжен почти в виду столицы. В войне за Испанское наследство, целью которой было достижение господства в Испании, французы ограничивались только крейсерской войной против торговли, а потому флоты Англии и Голландии, не встречая препятствий, стерегли входы в порты полуострова, блокировали Тулон, принудили посылавшиеся из Франции подкрепления совершать трудный путь через Пиренеи и, обеспечив себе морские пути, нейтрализовали географическую близость Франции к театру войны; овладели Гибралтаром, Барселоной и Меноркой и, при совокупных действиях австрийской армии, едва не взяли Тулон. В Семилетней войне английские флоты захватили или помогли захватить все наиболее ценные колонии Франции и Испании и высаживали частые десанты на французский берег. Американская война за независимость не дарит уроков, так как участвовавшие в ней враждебные флоты были почти равносильны между собой. Следующим по времени примером, наиболее примечательным для американцев, является война 1812 года. Всякий знает, в каком изобилии наши приватиры крейсировали в море; ввиду незначительности нашего флота война велась преимущественно, если не всецело, как крейсерская. За исключением операций на озерах едва ли за все время войны более двух наших кораблей действовали вместе. Правда, следует признать, что английская торговля, неожиданно атакуемая отдаленным врагом, силы которого, по предварительной оценке, были слишком малы, пострадала значительно; однако при этом надо иметь в виду, во‐первых, что американские крейсера встретили сильную поддержку во французском флоте, суда которого, сгруппировавшись в большие или меньшие отряды во многих подвластных императору портах, от Антверпена до Венеции, связывали флоты Англии необходимостью нести блокадную службу; а во‐вторых, когда падение императора освободило эти флоты, наши берега подверглись набегам во всех частях – неприятельские суда вошли в Чесапикскую бухту и опустошили ее побережье, поднялись по Потомаку и сожгли Вашингтон. Вся северная граница была в страхе, хотя там эскадры – слабые абсолютно, но сильные относительно – помогали общей обороне, в то же время на юге флот Англии вошел беспрепятственно в Миссисипи, и Новый Орлеан едва не был взят. Когда начались переговоры о мире, то отношения англичан к американским посланникам не были отношениями людей, которые чувствуют, что их стране угрожает непереносимое зло. В недавней Междоусобной войне крейсера «Алабама» и «Самтер» заодно с другими оживили традицию крейсерской войны против торговли неприятеля. Когда такая война служит одним из средств достижения общей цели и имеет базой флот, сильный сам по себе, то она хороша, но не следует думать, что подвиги наших крейсеров могут повториться при наличии большой морской силы неприятеля. Во-первых, крейсерство в упомянутой войне значительно облегчалось решимостью Севера блокировать не только главные центры торговли Юга, но и каждую бухту берега, отчего для преследования крейсеров у южан оставалось слишком мало судов; во‐вторых, появись даже десять крейсеров там, где в действительности был один, то они не остановили бы нашествие в южные воды федерального флота, который проник к каждому пункту, доступному с моря; наконец, в‐третьих, неоспоримый вред, прямой и косвенный, нанесенный отдельным лицам и одной отрасли национальной промышленности (а как высоко стоит эта отрасль промышленности, мореходство, во мнении автора, нет нужды снова повторять) нимало не повлиял на ускорение или замедление хода военных событий. Такие вредоносные действия, если они не сопровождаются другими, скорее раздражают, чем ослабляют. С другой стороны, откажется ли кто-нибудь признать, что операции больших флотов значительно повлияли на ускорение того исхода дела, который, по всей вероятности, был неизбежен? По отношению к морской силе Юг занимал тогда место, аналогичное с местом Франции в войнах, рассмотренных нами выше, тогда как положение Севера походило на положение Англии, и, как во Франции, в Конфедерации пострадал не один какой-нибудь класс, а правительство и народ как таковой. Не захваты отдельных кораблей и караванов, хотя бы и многочисленные, подрывают финансовую силу страны, а то подавляющее превосходство неприятеля на море, которое изгоняет ее флаг или допускает появление последнего лишь в роли беглеца, которое, делая неприятеля хозяином моря, позволяет ему запереть водные торговые пути, ведущие к берегам и от берегов враждебной страны. Такое превосходство может быть достигнуто лишь при посредстве крупных флотов – но и при них (в открытом море) сегодня уже реже, чем было возможно в те дни, когда нейтральный флаг не пользовался льготами, ему присвоенными. Вероятно, что в случае войны между морскими державами та из них, которая, обладая большей морской силой, пожелает уничтожить торговлю неприятеля и сделает попытку истолковать термин «фактическая блокада» в том смысле, какой будет наиболее соответствовать ее интересам, то она будет утверждать, что скорость хода и диспозиция судов делают блокаду действительной на гораздо больших дистанциях и при меньшем числе кораблей, чем прежде. Решение этого вопроса будет зависеть не от слабейшей из воюющих сторон, но от нейтральных держав, которые должны вмешаться в это дело, ибо оно затрагивает также их интересы; если воюющая сторона обзаведется флотом, значительно превосходящим по своей силе другие флоты, то она может с успехом настаивать на своих требованиях, подобно тому как Англия, когда господствовала на морях, долго отказывалась принять доктрину о покрытии грузов нейтральным флагом.

Глава III

Война Англии и Франции в союзе против Соединенных провинций, закончившаяся войной Франции против объединенной Европы. – Морские сражения при Солебее, Текселе и Стромболи

Незадолго перед заключением Бредского мира 1667 года Людовик XIV сделал первый шаг к завоеванию части Испанских Нижних земель и Франш-Конте. Пока его армии двигались вперед, он разослал правителям европейских держав ноту, излагавшую притязания на упомянутые территории. Эта нота, ясно свидетельствовавшая о претенциозном характере молодого короля, возбудила беспокойство Европы и явно укрепила позиции партии мира в Англии. По настоянию Голландии, но при горячем содействии Англии, был заключен союз между этими двумя странами и Швецией, до тех пор дружившей с Францией. Целью союза было ограничение притязаний Людовика, пока его сила не сделалась чересчур значительной. Нападения сначала на Нижние земли в 1667 году, а затем на Франш-Конте в 1668 году показали безнадежную слабость Испании в деле защиты своих владений: достаточно оказалось не удара, а лишь его угрозы.

Политика Соединенных провинций в отношении притязаний Людовика в ту эпоху характеризовалась так: «Франция хороша как друг, но не как сосед». Голландия не хотела разрывать традиционный союз с Францией, но еще менее хотела иметь с ней общую границу. Политика английского народа (но не короля) опять приняла благоприятное для Голландии направление. В возраставшем величии Людовика Англия видела опасность для всей Европы, особенно для самой себя в случае, если упрочение преобладания на континенте развяжет французам руки для развития морской силы. «Голландцы понимают, что раз Фландрия будет во власти Людовика XIV, – писал английский посланник Темпл, – то Голландия останется морской провинцией Франции»; разделяя это мнение, он рекомендовал политику сопротивления Франции, считая, что покорение Нижних земель угрожает французской властью над всей Европой. Темпл не переставал уведомлять свое правительство, сколь опасно для Англии такое завоевание со стороны Франции, и настойчиво указывал на необходимость скорейшего соглашения с Голландией. «Это будет наилучшей местью Франции за то, что она вовлекла нас в последнюю войну с Соединенными провинциями», – писал он. Эти соображения привели обе страны вместе со Швецией к тому Тройственному союзу, о котором уже упоминалось выше и который задержал на время успехи Людовика. Но между двумя морскими державами еще недавно велись войны, унижение Англии на Темзе было слишком горьким, и соперничество, все еще остро ощущаемое, слишком глубоко укоренилось в природе вещей для того, чтобы союз был продолжительным. Потребовались опасная сила Людовика и его настойчивость в политике, угрожавшие обеим странам, чтобы состоялось соглашение между заклятыми противниками. Оно просто не могло обойтись без другого кровавого столкновения.

Людовик был глубоко раздосадован появлением Тройственного союза, и его гнев обратился главным образом на Голландию, в которой, в силу ее положения, он видел самого упорного своего противника. Впрочем, на время он как будто смирился, тем более охотно, что близилось, похоже, прекращение испанской королевской династии, а это сулило мирное осуществление его притязаний (он мечтал приобрести территорию к востоку от Франции, когда трон опустеет, и не только ее). Но, притворяясь уступчивым, он замысливал уничтожение республики. Эта политика была прямо противоположна той, какую завещал Ришелье, и противоречила истинному благу Франции. В интересах Англии было, чтобы Соединенные провинции уцелели, а в интересах Франции было, чтобы они не подчинились Англии. Последняя, свободная от каких-либо затруднений на континенте, вполне могла вынести противостояние с Францией на море; Франция же, напротив, будучи связана своей континентальной политикой, не могла надеяться без союзника вырвать обладание морями у Англии. Этого-то союзника Людовик предполагал уничтожить и просил Англию ему помочь. Конечный результат борьбы нам уже известен, но проследим за ее ходом.

Прежде чем приступить к исполнению своих планов, король ознакомился, благо еще было время обратить энергию Франции в иное русло, с соображениями об ином образе действий – в проекте Лейбница, о котором говорилось выше. Этот проект имеет особый интерес для нашего предмета, так как, рекомендуя королю совершенно изменить политику, рассматривать территориальное расширение как вопрос второстепенный для Франции и обращать главное внимание на развитие владений за морем, он прямо провозглашал основой величия страны обладание морями и морскую торговлю. Непосредственной целью для Франции той эпохи проект называл завоевание Египта, на котором, однако, нельзя было останавливаться. Омываемый Средиземным и Красным морями, Египет обеспечивал господство над важным торговым путем, который в наши дни дополнен Суэцким каналом. Этот путь потерял многое в своем значении вследствие открытия прохода вокруг мыса Доброй Надежды и еще более вследствие опасностей плавания по изобиловавшим пиратами морям, через которые он пролегал; но с занятием ключевых позиций надлежащей морской силой его значение могло быть почти в полной мере восстановлено. Такая морская сила, расположенная в Египте, при том упадке, в состоянии которого уже находилась Османская империя, контролировала бы торговлю не только Индии и далекого Востока, но также и Леванта; этим дело не ограничивалось. Необходимость господства в Средиземном море и открытие доступа в Красное море, запретное для христиан ввиду магометанского религиозного фанатизма, побуждало к захвату пунктов с каждой стороны Египта, и Франция тем самым двигалась бы шаг за шагом, как это случилось с Англией в овладении Индией, к занятию Мальты, Кипра, Адена, – коротко говоря, к созданию морского могущества. Это ясно теперь; но любопытно узнать доводы, которыми Лейбниц старался убедить короля Франции два столетия назад.

Указав на слабость Османской империи и на легкость, с какою возможно добиться дальнейшего ее расстройства, восстановив против турок Австрию и особенно Польшу (традиционную союзницу Франции), Лейбниц отмечал, что Франция не имеет вооруженного неприятеля в Средиземном море и что по другую сторону Египта она найдет португальские колонии, жаждущие покровительства для противодействия голландцам в Индии. Далее он продолжал:

«Завоевание Египта – этой Голландии Востока – куда проще, нежели завоевание Соединенных провинций. Франции нужен мир на западе, война в отдаленных краях. Война с Голландией, по всей вероятности, разорит новые индийские компании, а также колонии и торговлю, недавно оживившуюся во Франции, и увеличит бремя налогов, в то же время уменьшив средства народа; голландцы стекутся в свои морские города и расположатся там в совершенной безопасности, основав с большими шансами на успех оборону на морских силах. Если Франция не одержит полной победы над ними, то она потеряет все свое влияние в Европе, а победой она подвергнет это влияние опасности. В Египте, напротив, поражение ее, почти невозможное, не будет иметь больших последствий, победа же принесет обладание морями, торговлю с Востоком и Индией, преобладающее влияние в христианском мире и даже может привести к созданию опоры на Востоке, на развалинах Османской державы. Обладание Египтом открывает путь к завоеваниям, достойным Александра, ведь крайняя слабость обитателей восточных стран уже не составляет более тайны. Кто владеет Египтом, тот будет владеть также и всеми берегами и островами Индийского океана. Именно в Египте Голландия будет завоевана, именно там она будет лишена того, что одно лишь дает ей благосостояние, – сокровищ Востока. Она будет поражена, не будучи в состоянии отразить удар. Если она пожелает противодействовать устремлениям Франции относительно Египта, то будет подавлена всесторонней ненавистью христиан; дома же она, напротив, не только сможет отразить нападение, но еще и отомстит за себя, поддерживаемая всеобщим общественным мнением, подозревающим Францию в притязательных замыслах»[78].

Записка Лейбница не имела последствий. «Людовик XIV прилагал все усилия, какие только внушали ему властолюбие и разум, чтобы подготовить разорение народа. Пущена была в ход дипломатическая стратегия в широком масштабе для изолирования Голландии от всякой помощи со стороны других держав. Людовик, который не мог заставить Европу допустить завоевание Бельгии Францией, надеялся теперь принудить континент смотреть без содрогания на падение Голландии». Его усилия по большей части имели успех. Тройственный союз был разорван, король Англии, вопреки желаниям подданных, заключил с Людовиком наступательный союз, и Голландия, когда началась война, оказалась без союзников в Европе, за исключением истощенной Испании и электорства Брандербургского, тогда никоим образом не перворядного государства. Но для того чтобы заручиться помощью Карла II, Людовик обязался выплатить тому крупную сумму денег и уступить Англии из вырванной у Голландии и Бельгии добычи Вальхерен, Слюйс и Кадзанд, а также острова Коре и Ворне, то есть ключи к устьям больших торговых рек Шельда и Маас. По отношению к соединенным флотам двух держав было условлено, что английский адмирал станет главным. Вообще, вопрос морского первенства был обойден тем, что Франция не назначила своего адмирала в кампанию, но практически это первенство было уступлено Англии. Очевидно, что в своем пылком стремлении к уничтожению Голландии и к континентальному самовозвеличению Людовик «играл прямо на руку» Англии применительно к задачам ее морской силы. Французский историк прав, когда говорит: «Об этих договорах судили неправильно. Часто повторяли, что Карл продал Англию Людовику XIV. Это справедливо только для внутренней политики: Карл на самом деле замышлял политическое и религиозное порабощение Англии с привлечением иностранной державы; но что касается внешних интересов, то он не продавал их, так как большая часть выгоды от разорения Голландии должна была прийтись на долю Англии»[79].

В последние годы накануне войны голландцы предпринимали всевозможные дипломатические усилия для предотвращения кровопролития, но ненависть мешала Карлу и Людовику принять какую-либо уступку Голландии как окончательную. Английской королевской яхте приказано было пройти мимо голландских военных кораблей в Канале и стрелять по ним, если они не спустят флаг. В январе 1672 года Англия выдвинула Голландии ультиматум, призывавший признать права английской короны на господство в Британских морях и обязать голландские флоты спускать флаг перед самым незначительным английским военным судном; такие же требования исходили от французского короля. Голландцы продолжали уступать, но, осознав наконец, что все уступки бесполезны, они в феврале снарядили в кампанию семьдесят пять линейных кораблей и суда меньших размеров. 23 марта англичане, не объявляя войны, атаковали флот голландских коммерческих судов, а 29 марта король объявил войну. Засим 6 апреля последовало объявление войны Людовиком XIV, а 28-го числа того же месяца Людовик выступил в поход для принятия армии под свое личное командование.

Война, которая началась, была третьей и последней из больших распрей между Англией и Голландией на водах. В отличие от ей предшествовавших, она не была чисто морской войной, и здесь необходимо обозначить поэтому и главные черты военных событий на суше – не только для полноты изложения, но и для выяснения отчаянного положения республики, которая в итоге освободилась морской силой, воплощенной в великом моряке де Рюйтере.

Морские операции этой войны во многих отношениях отличаются от операций предшествовавших войн, но самая отличительная их черта состоит в том, что голландцы, за исключением одного случая в самом начале, не посылали своего флота навстречу неприятелю, а, можно сказать, стратегически пользовались своими опасными берегами и отмелями, избрав те операционной базой. К такому образу действий вынуждало огромное превосходство сил противника, но они не пользовались мелями исключительно для защиты – нет, война, которую они вели, была оборонительно-наступательной. Когда ветер позволял союзникам атаковать, Рюйтер держался под прикрытием островов или на мелких местах, куда неприятель не отваживался следовать; когда же ветер дул так, что Рюйтер мог избрать желаемый метод атаки, он разворачивался и нападал на враждебный флот. В действиях его мы находим и ясные указания на тактические комбинации более высокого порядка, чем те, какие встречались до сих пор; возможно, конечно, что эти частные нападения на французов, не выходившие за рамки демонстрации силы, диктовались политическими мотивами. Такое толкование того несомненного факта, что голландцы нападали на французов преднамеренно и просто легко, ранее нигде не встречалось, однако нельзя исключать, что правители Соединенных провинций не желали увеличивать раздражение своего самого опасного врага унижением его флота и надеялись облегчить для его гордости принятие своих предложений. Другое столь же удовлетворительное объяснение, с опорой на военные мотивы, гласит, что французский флот был неопытным противником, а потому Рюйтер считал необходимым только удерживать его, нападая с главными силами на флот английский. Последний сражался с прежней доблестью, но уже не с прежней дисциплиной, тогда как голландский флот вел атаки с выдержкой и единодушием, которые доказывали, что он сделал большие успехи в военном деле. Поведение французов по временам казалось подозрительным; оно объяснялось, кажется, тем, что Людовик приказал своему адмиралу беречь флот; имеются веские основания предполагать, что до истечения тех двух лет, на протяжении которых Англия оставалась союзницей Франции, адмирал поступал именно так.

Власти Соединенных провинций, зная, что Брестский французский флот должен соединиться с английским флотом, стоявшим на Темзе, прилагали большие усилия для снаряжения своего флота к тому времени, чтобы атаковать англичан прежде, чем упомянутое соединение состоится, но это не удалось вследствие пагубного недостатка централизации морского управления. Провинция Зеландия настолько отстала, что ее отряд, составлявший большую часть общих сил, не был готов вовремя, и ее обвинили в том, что замедление это явилось следствием дурного управления и недоброжелательства к партии, стоявшей во главе правительства. Намерение атаковать английский флот в его собственных водах превосходящими силами прежде, чем прибудет союзник, было правильным с военной точки зрения; судя по истории этой войны, успех затеи оказал бы сильное влияние на весь ход борьбы. Наконец Рюйтер вышел в море и встретился с союзными флотами, но, имея твердое намерение сразиться, отступил к своим берегам. Союзники не последовали за ним туда, а удалились, очевидно в полной безопасности, в Саутуолдскую бухту на восточном берегу Англии, около девяноста миль к северу от устья Темзы. Там они расположились на якоре в трех дивизионах – два английских в арьергарде и центре союзной линии, один французский в авангарде, к югу от них. Рюйтер последовал за ними, и рано утром 7 июня 1672 года французский сторожевой фрегат подал сигнал о появлении в виду голландских судов, по направлению к северо-востоку; последние спускались с северо-восточным ветром прямо к союзному флоту, большое число шлюпок и команды которого были на берегу для пополнения запасов воды. Голландский флот был выстроен в две линии – передняя из восемнадцати судов, с брандерами. Весь голландский флот состоял из девяноста одного линейного корабля, союзный же – из ста одного.

Сражение при Солебее 1672 года, Сент-Винсент, 14 февраля 1797 г., план III

Ветер дул к берегу, который здесь тянется почти с севера на юг, и союзники оказались в ужасном положении. Они должны были сперва сняться с якоря, но не могли отступить назад, чтобы выиграть место и время для построения в боевой порядок. Большая часть кораблей обрубила якорные канаты, и английский флот раскрыл паруса на правом галсе, держа к норд-норд-весту (этот курс вскоре заставил его повернуть на другой галс), тогда как французы легли сразу на левый галс. В итоге сражение началось разделением союзного флота. Рюйтер послал один дивизион атаковать французов или, скорее, задержать их, потому что противники обменялись только канонадой с дальней дистанции, хотя голландцы, будучи на ветре, могли бы завязать бой на более близком расстоянии, если бы того пожелали. Их командира Банкерта никто потом не осуждал за подобное, так что, надо думать, он поступал согласно приказам; год спустя он командовал в сражении при Текселе, где действовал с большим благоразумием и храбростью. Между тем Рюйтер ожесточенно атаковал два английских дивизиона, – видимо, превосходящими силами, потому что английские историки утверждают, что соотношение последних к силам атакованных составляло три к двум[80].

Этот факт, если он верен, дает замечательные доказательства высоких качеств Рюйтера как флотоводца, которые ставят его выше всех адмиралов того века.

Результаты сражения, которое можно считать мимолетной схваткой, были скромными; да, обе стороны понесли потери, но честь и существенные преимущества остались за голландцами – или, скорее, за Рюйтером. Он превзошел союзников в военной тактике, обманул их ложным отступлением и затем застиг совсем врасплох. Ошибочный маневр, при котором англичане, составляя две трети союзного флота, взяли курс в северо-западную четверть, тогда как третья часть флота (французы) двинулась в юго-восточную, разделил этот флот. Рюйтер направил все свои силы в промежуток между флотами союзников, выделив затем против французов дивизион, который, вероятно, был малочисленнее своего противника, но который по наветренному положению имел выбор, вступить или нет в бой на близкой дистанции; с остальной частью своих сил, значительно превосходившей английский флот, он напал на последний. Поль Ост говорит, что вице-адмирал д'Эстре, командир французов, принимал меры для поворота на другой галс и для прорыва через противостоящий голландский дивизион, чтобы соединиться с герцогом Йоркским, главнокомандующим союзников. Так вполне могло быть, потому что д'Эстре был весьма храбрым человеком, но недостаточно сведущим моряком, чтобы оценить опасность такой попытки; в действительности же французы не затевали такого маневра, а англичане заодно с Рюйтером подумали, что они скорее избегают, чем добиваются близкого боя. Если бы д'Эстре повернул и попытался прорваться через линию опытных голландцев, бывших у него на ветре, то при слабой подготовке французских моряков результат получился бы столь же бедственным, как тот, какой постиг испанского адмирала в сражении при Сент-Винсенте сто двадцать пять лет спустя, когда он попытался заново соединить свою разорванную линию прорывом тесного строя Джервиса и Нельсона. Истина, постепенно устанавливаемая в массе запутанных известий, заключается в том, что герцог Йоркский, прекрасный моряк и храбрый человек, не был способным военачальником; его малообученный флот оказался захвачен врасплох; предварительные приказы не были настолько точны, чтобы обвинять французского адмирала в неповиновении за неготовность лечь на один галс с главнокомандующим, из-за чего эскадры разделились. Рюйтер в высшей степени талантливо воспользовался внезапностью своего нападения, им самим подготовленного, и дальнейшими выгодными для него шансами, выпавшими вследствие ошибок неприятеля. Насколько можно судить по выяснившимся обстоятельствам, выбор французским адмиралом левого галса при северо-восточном ветре был правильным, уводил корабли в открытое море и давал место для маневрирования; сделай герцог Йоркский то же самое, союзный флот мог бы выйти вместе, пусть при подветренном положении и дурном строе. Тогда Рюйтер, пожалуй, мог бы сделать то же самое, что сделал год спустя под Текселем, – задержал бы авангард французов малыми силами, а всем остальным флотом обрушился бы на центр и на арьергард. Сходство его действий в обоих случаях, но при различных обстоятельствах, доказывает, что в Саутуолдской бухте он намеревался лишь помешать французам вмешаться в нападение на англичан.

В этом сражении, которое называют Саутуолдским или Солебейским, Рюйтер выказал такую степень военного искусства и энергичности, какая не была никем проявлена на море после его смерти до дней Сюффрена и Нельсона. Его сражения в войну 1672 года не совпадали с «политикой крайней осторожности», хотя он действовал вполне осмотрительно. Он ставил себе целью полный разгром врага умелыми маневрами и решительной атакой. При Солебее его силы были слабее сил неприятеля, пусть ненамного; впоследствии неравенство не в его пользу значительно увеличилось.

Практические результаты боя при Солебее были всецело благоприятными для голландцев. Предполагалось, что союзные флоты помогут французской армии высаживать десант на берег Зеландии. Из-за атаки Рюйтера корабли упомянутых флотов потерпели обильный урон и израсходовали много боеприпасов, что заставило их отложить отплытие на месяц; это была диверсия, важная и насущная при том почти отчаянном положении, в которое Соединенные провинции угодили в результате боев на суше. Можно прибавить поучительное замечание к теории крейсерской войны: после нанесения потрясающего удара превосходящим силам неприятеля Рюйтер беспрепятственно отконвоировал до порта назначения встреченный им флот голландских коммерческих судов.

Мы должны теперь описать кратко ход сухопутной кампании [81]. В начале мая французская армия в составе нескольких корпусов двинулась в поход; пройдя через границы Испанских Нижних земель, она напала на Голландию с юго-востока. Республиканская партия последней, стоявшая тогда во главе Голландии, пренебрежительно относилась к армии и теперь сделала ошибку, рассеяв отряды между многими укрепленными городами в убеждении, что каждый из них сколько-нибудь задержит движение французов. Но Людовик по совету Тюренна [82] ограничился тем, что обложил осадой наиболее важные стратегические пункты, тогда как второстепенные города сдавались почти немедленно после того, как им это предлагалось; выходило, что территория быстро оказывалась по частям во власти неприятеля. До истечения месяца французы проникли в самое сердце страны, покоряя все подряд, и на их пути не оставалось уже никакой организованной силы, которая могла бы оказать сопротивление. В течение двух недель, последовавших за Солебейским сражением, страх и дезорганизация распространились по республике. 15 июня глава Генеральных штатов получил разрешение послать парламентеров к Людовику XIV с просьбой изложить условия, на которых король согласится на мир; всякая унизительная уступка иностранцу была для этого политика легче перспективы увидеть после своего падения утверждение оппозиционной партии – дома Оранских. Пока шли переговоры, голландские города продолжали сдаваться, и 20 июня горсть французских солдат вошла в Мюйден, ключ к Амстердаму; это были мародеры, но главный отряд, к которому они принадлежали, находился недалеко, и бюргеры, впустившие их под влиянием паники, царившей в стране, увидели, что эти солдаты одни, напоили их допьяна и выгнали вон. Более благородный дух, воодушевлявший амстердамцев, витал в Мюйдене; из столицы спешно прибыл отряд, и маленький городок был спасен. «Расположенный на Зейдер-Зее, в двух часах пути от Амстердама, при слиянии большего числа рек и каналов, Мюйден не только владел ключом от плотин, открытием которых окрестности Амстердама могли затапливаться для обороны, но служил также преградой на пути к гавани этого большого города, так как все корабли, которые шли к последнему из Северного моря через Зейдер-Зее, были обязаны проходить под его орудиями. Раз Мюйден был спасен и его плотины снова могли быть открыты, Амстердам имел время вздохнуть; прервав сообщение сушей, он вновь полагался на море»[83]. Описанное событие омрачило успех вторжения неприятеля; но как пали бы духом голландцы, подавленные своим поражением и внутренними распрями, если бы в те роковые две недели союзный флот атаковал их берега? От такой атаки их уберегла битва при Солебее.

Переговоры продолжались. Бургомистры – партия, представлявшая капитал и торговлю, – призывали подчиниться требованиям противника; они боялись за свое имущество и за торговлю. Были сделаны новые уступки, но, пока парламентеры еще находились в лагере Людовика XIV, народ и Оранская партия восстали, а с ними поднялся и дух сопротивления. 25 июня Амстердам открыл плотины, его примеру последовали другие города Голландии; это повлекло за собою неизмеримые потери, зато полузатопленные города и деревни очутились как бы на островах, в безопасности от сухопутных атак до замерзания вод. Революция продолжилась. Вильгельма Оранского, впоследствии Вильгельма III Английского, провозгласили 8 июля новым штатгальтером и главой армии и флота, а оба де Витта, главы республиканской партии, были умерщвлены чернью несколько недель спустя.

Сопротивление, порожденное народным энтузиазмом и патриотизмом, усилилось и вследствие чрезмерных требований Людовика XIV. Стало ясно, что Соединенные провинции должны победить или погибнуть. Между тем в других государствах Европы пробудилось, наконец, сознание опасности успехов Франции. Император Германии, электор Бранденбургский и король Испании приняли сторону Голландии; в то же время Швеция, будучи номинально союзницей Франции, не хотела видеть уничтожения провинций, так как то послужило бы к увеличению морской силы Англии. При всем том начало следующего, 1673 года по-прежнему сулило Франции успех, и английский король приготовился исполнить на море ту роль, к которой его обязывал договор с Людовиком, но голландцы под твердым руководством Вильгельма Оранского, опираясь на сохраненную свободу действий на море, отказались принять условия мира, которые были предложены ими самими год назад.

В 1673 году состоялись три морских сражения, все близ берегов Соединенных провинций; первые два – в июне, 7 и 14 июня, близ Шоневельдта, от которого и получили свое имя, а третье, известное под именем Тексельского сражения, произошло 21 августа. Во всех трех Рюйтер атаковал, сам выбирая время, и отступал, когда ему это было выгодно, под защиту берегов. Союзникам, дабы достигнуть своих целей и произвести какую-нибудь диверсию на морскому берегу или, с другой стороны, чтобы поколебать морские ресурсы стесненных провинций, требовалось сначала успешно покончить с флотом де Рюйтера. Великий адмирал и его правительство это сознавали и приняли решение, что «флот должен расположиться в Шоневельдтском проливе или немного южнее к Остенде для наблюдения за неприятелем, а в случае нападения последнего или попыток высадить десант на берега Соединенных провинций оказать жестокое сопротивление, противодействуя планам неприятеля и уничтожая его корабли»[84]. На этой позиции, при хорошей разведке, всякое передвижение союзников своевременно становилось известным.

Английский и французский флоты вышли в море 1 июня под командой принца Руперта, двоюродного брата короля, так как герцог Йоркский был вынужден сложить с себя обязанность главнокомандующего, вследствие издания указа, которым запрещалось лицам римско-католического исповедания занимать какие бы то ни было общественные должности. Французским флотом командовал вице-адмирал д'Эстре – тот самый, который начальствовал и в битве при Солебее. В случае поражения де Рюйтера в Ярмуте готовились сесть на суда шесть тысяч английских солдат. 7 июня увидали голландский флот, державшийся близ Шоневельдтских банок. Для вызова к бою была послана отдельная эскадра, но Рюйтер не нуждался в особом приглашении; ветер благоприятствовал ему, и он последовал за отделенной эскадрой с такой стремительностью, что атаковал ее прежде, чем линия союзников была выстроена надлежащим образом. В этом случае французы занимали центр. Дело окончилось ничем – если так можно выразиться о сражении, в котором слабейшая сила атакует сильнейшую, причиняет ей потери, равные понесенным ею самой, и препятствует достижению главной цели. Неделю спустя Рюйтер снова атаковал противника, и сражение это, само по себе тоже как бы пустое, заставило союзный флот возвратиться к английскому берегу для починки и пополнения припасов. Голландцы в этих сражениях имели пятьдесят пять линейных кораблей, союзники – восемьдесят один, из которых пятьдесят четыре были английскими.

Союзные флоты вышли в море только в конце июля, и на этот раз на судах были отряды войск, предназначенные для высадки. 20 августа усмотрен был голландский флот на ходу между островом Тексель и Маасом. Руперт немедленно приготовился к бою, но так как северо-западный ветер давал союзникам наветренное положение, а с ним и выбор метода атаки, то Рюйтер, воспользовавшись знанием местности, держался так близко к берегу, что неприятель не осмелился последовать за ним – тем более что время было уже позднее. Ночью ветер переменился, задув с берега от ост-зюйд-оста, и с рассветом, говоря словами официального французского отчета, «голландский флот поставил все паруса и смело ринулся в бой».

Тексель, 21 августа 1673 года. План IV

Союзный флот был под ветром на левом галсе, держа почти к югу; французы в авангарде, Руперт в центре и командир сэр Эдвард Спрэгг в арьергарде. Де Рюйтер разделил свой флот на три эскадры, переднюю из которых, всего десять или двенадцать кораблей, послал против французов, а с остальными силами атаковал англичан в центре и арьергарде. У последних, по английским источникам, было шестьдесят кораблей, у французов – тридцать, а у голландцев – семьдесят; если принять эти данные, то план атаки Рюйтера, согласно которому французская эскадра только отвлекалась от возможности прийти на помощь союзникам, как и при Солебее, давал голландцам возможность сражаться с англичанами на равных условиях. Сражение вылилось в ряд эпизодов, за которыми поучительно проследить. Де Мартель, командовавший авангардом французов и, следовательно, передним отрядом (субдивизионом) союзников, получил приказ выйти вперед, повернуть на другой галс и затем пройти на ветер авангарда голландцев, чтобы поставить тот между двух огней. Так он и сделал; но Банкерт – тот самый, что столь разумно маневрировал при Солебее год назад, – увидел опасность, положил руль на ветер и прорезал линию остальных двадцати кораблей эскадры д'Эстре своими двенадцатью (этот маневр делает честь ему, но лишает чести французов), а затем, повернув фордевинд, снова соединился с де Рюйтером, который горячо сражался с Рупертом. Д'Эстре не преследовал его, позволив тем самым беспрепятственно подкрепить главные атакующие силы голландцев. Этим, в сущности, и закончилось участие французов в сражении.

Руперт в бою с де Рюйтером старался держаться мористее с целью отвлечь голландцев дальше от берега, чтобы в случае перемены ветра они не были в состоянии снова отступить под защиту последних. Де Рюйтер следовал за ним, и явившееся следствием этого отделение центра от авангарда было одной из причин, которыми д'Эстре оправдывал свое замедление. Однако то же обстоятельство не помешало Банкерту соединиться со своим начальником.

В арьергарде странное поведение сэра Эдварда Спрэгга увеличило смущение в союзном флоте. По некоторым причинам этот офицер считал Тромпа, который командовал голландским арьергардом, своим личным врагом, и для того, чтобы облегчить вступление в бой, он в ожидании лег в дрейф со всем английским арьергардом. Этот неуместный маневр был связан для Спрэгга с вопросом чести, так как виной всему обещание, данное королю, – привезти Тромпа живым или мертвым или потерять свою жизнь. Остановка, напоминающая бестолковое и недисциплинированное поведение голландских младших флагманов в предшествовавшую войну, конечно, отделила арьергард, который при этом начал быстро дрейфовать под ветер, пока Спрэгг и Тромп завязали между собой горячую схватку по своим личным счетам. Эти два адмирала прямо искали друг друга и сражались между собой так ожесточенно, что Спрэгг должен был дважды переносить свой флаг на другие корабли; при второй пересадке шлюпка, на которую он сел, была потоплена попавшим в нее ядром, и адмирал утонул.

Руперт, брошенный своими авангардом и арьергардом, оказался один против Рюйтера. Последний, усиленный авангардом, сумел еще ловко отрезать задний отряд союзного центра и окружил остальные двадцать неприятельских кораблей тридцатью или сорока своими. Не к чести артиллерии той эпохи следует отнести факт, что результаты сражения были незначительными; но не будем и забывать, что все, чего добился Рюйтер, – это бой с противником на равных условиях, за исключением весьма короткого промежутка времени, а такой исход не вполне вознаграждал меньшую численность его флота. В целом потери голландцев и англичан были велики и, вероятно, приблизительно равны.

Наконец Руперт вырвался из своего критического положения и, видя, что английский арьергард не отвечает надлежащим образом своему непосредственному противнику, спустился к нему; Рюйтер последовал за ним. Оба враждебных центра шли теперь параллельными курсами на расстоянии пушечного выстрела, но по взаимному соглашению, вызванному, может быть, почти полным израсходованием боеприпасов, воздерживались от огня. В четыре часа пополудни центр и арьергард соединились, и к пяти часам началось новое сражение, продолжавшееся до семи, когда Рюйтер отступил, – по-видимому, из-за приближения французов, которые, по их собственным описаниям, присоединились к Руперту около этого времени. Так окончилось это сражение. Подобно всем предшествовавшим ему битвам этой войны, оно может считаться пустым, но следующее суждение о нем английского историка безусловно верно: «Выгоды, извлеченные голландцами из этого сражения через благоразумие их адмирала, были чрезвычайно велики и открыли их порты, доступ в которые до тех пор был совсем прегражден, а еще положили конец всем тревогам, сделав вторжение неприятеля невозможным»[85].

Характерные черты сражения достаточно прояснены выше: это искусство де Рюйтера, твердость и быстрота действий Банкерта, задержавшего французский дивизион, а затем прошедшего через вражеский строй; видимая недобросовестность или, в лучшем случае, неумелость французов; недисциплинированность и бестолковость Спрэгга как военачальника и, наконец, очевидное отсутствие у Руперта необходимых для главнокомандующего качеств, помимо упорства в бою. Союзники предались горячим взаимным пререканиям. Руперт порицал и д'Эстре и Спрэгга; д'Эстре находил, что Руперт виноват, увалившись под ветер; а помощник д'Эстре Мартель прямо назвал своего начальника трусом – в письме, за которое был заключен в Бастилию. Французский король приказал провести расследование командиру порта в Бресте (на отчет последнего и опирается во многом данное выше описание), и тот фактически подтвердил позор французского оружия в этом сражении. «Д'Эстре дал понять, – говорит французский морской историк, – что король желал беречь свой флот и выразил убеждение, что на англичан нельзя полагаться. Был ли он прав, не доверяя искренности английского союза, когда получал со всех сторон предостережения, что народ и дворянство ропщут против этого союза, единственным сторонником которого был разве что сам Карл II?» Всякое бывает, но зря король желал, чтобы какой-то офицер или военный отряд играл двусмысленную роль, если вспомнить поведение французского адмирала в тот день; потеря флота была меньшим бедствием, чем такое поведение. Столь очевидной была для зрителей то ли недобросовестность, то ли трусость французов (при всей недопустимости второго предположения), что один из голландских моряков в беседе с товарищем о том, почему французский флот не спускается, сказал: «Как вы наивны! Они наняли английский флот сражаться за себя и полагают, что их дело заключается в наблюдении за тем, заслуживает ли тот условленной платы». Более обдуманное и значительное суждение высказано командиром Брестского порта, который так закончил свой отчет: «Кажется, что во всех этих морских сражениях Рюйтер никогда не стремился нападать на французскую эскадру, а в последнем бою он отделил десять кораблей Зеландской эскадры для того только, чтобы отвлечь французов»[86]. Не требуется более сильного доказательства о мнении Рюйтера относительно неумелости или недобросовестности этого отряда союзных сил.

Другая глава в истории морских коалиций завершилась 21 августа 1673 года сражением при Текселе. Тут, как и ранее, вновь подтвердились слова, которыми современный нам французский морской офицер охарактеризовал эти коалиции: «Объединенные преходящими политическими интересами, но разделенные на самом деле почти до ненависти; никогда не действуя согласно ни в совете, ни в сражениях, они не добивались хороших результатов – по крайней мере тех, что были бы пропорциональны усилиям держав, заключивших союз против общего врага. Флоты Франции, Испании и Голландии, кажется, соединялись в различные эпохи только для того, чтобы сделать более полным триумф британского оружия»[87]. Если к этой хорошо удостоверенной несостоятельности коалиций прибавить всем известную ревность каждой страны к росту силы соседа и соответствующее нежелание допустить такой рост за счет ослабления или уничтожения другого члена семейства наций, то получится довольно точная оценка морской силы, необходимой для государства. Нет надобности, чтобы эта сила была достаточной для борьбы со всеми другими государствами вместе, как, кажется, думают некоторые англичане; необходимо только быть готовым к встрече сильнейшего возможного врага на выгодных условиях, ибо так можно удостовериться, что другие государства не присоединятся к нему для уничтожения фактора политического равновесия, даже если они не союзны с тем. Союзные эскадры Англии и Испании были в Тулоне в 1793 году, когда разнузданность революционной Франции, казалось, угрожала общественному строю Европы, и испанский адмирал прямо сказал английскому, что не может допустить полного уничтожения французского флота, большая часть которого была в их руках. Части французских кораблей удалось спастись из-за его поведения, которое справедливо охарактеризовано как исполненное твердости и чести – и как подсказанное политическими соображениями высшего порядка[88].

В сражении при Текселе, завершившем длинный ряд войн, в которых голландцы и англичане состязались на равных условиях за обладание морями, голландский флот проявил высшую степень своей силы, а его величайшее украшение – де Рюйтер – достиг вершины своей славы. Давно уже пожилой (ему было теперь шестьдесят шесть лет), он ничуть не утратил своей мужественной энергии, его атака была так же горяча, как восемь лет назад, а его суждения, видимо, еще больше вызрели под влиянием опыта последней войны, ибо на сей раз в его действиях просматривалось еще больше планомерности и военной предусмотрительности, чем прежде. При управлении главы Генеральных штатов де Витта, с которым его связывала взаимная симпатия, именно де Рюйтеру во многом обязано развитие дисциплины и бодрого воинского духа, зримо проявившегося тогда в голландском флоте. Он выступил на борьбу двух великих морских народов для спасения отечества во всей полноте своего гения, командуя вооруженной силой, превосходно организованной его трудами, при заметном численном неравенстве. Он выполнял свою миссию не с одним только мужеством, но и с глубокою предусмотрительностью и искусством. Атака при Текселе в общих чертах была сходна с таковой при Трафальгаре: авангардом неприятеля пренебрегли ради нападения на центр и арьергард, и этот авангард, как и при Трафальгаре, неисполнением долга более чем оправдал ожидания атаковавшего; но так как превосходство сил на стороне противников Рюйтера было больше, чем на стороне противников Нельсона, то первый добился меньшего успеха. Роль Банкерта при Солебее была, по существу, такой же, какую играл Нельсон при Сент-Винсенте, где он бросился наперерез испанскому дивизиону со своим единственным кораблем; однако Нельсон сделал этот маневр без приказа со стороны Джервиса, тогда как Банкерт действовал по указанию Рюйтера. В изложении дальнейших событий этот скромный человек и герой еще раз появится перед нами, но при грустно изменившихся обстоятельствах; здесь, для резкого сопоставления славы с его скромностью, уместно привести маленькое описание поведения адмирала в Четырехдневном сражении. Это описание сделано графом де Гишем[89] и ярко обрисовывает простые и героические стороны характера де Рюйтера. «Я не видел его в последние три дня иначе как в ровном и спокойном расположении духа; когда победа была обеспечена, он всегда говорил, что это милосердный Бог посылает ее нам. При беспорядках в эскадрах и при выяснении потерь он, казалось, скорбел о несчастиях своей страны, но всегда безропотно покорялся воле Божьей. Наконец можно упомянуть, что его отличало изрядное прямодушие, зато ему недоставало лоска наших патриархов, а в заключение своего повествования упомяну, что через день после победы я застал его подметающим свою каюту и кормящим своих цыплят».

Через девять дней после сражения при Текселе, 30 августа 1673 года, был заключен формальный союз между Голландией с одной стороны, и Испанией, Лотарингией и императором Германии с другой стороны, тогда как французский посланник в Вене был отозван. Людовик почти немедленно предложил Голландии мир на сравнительно умеренных условиях, но Соединенные провинции упорно противились, усилившись новыми союзниками и крепко опираясь на море, которое уже сослужило им добрую службу. В Англии голос народа и парламента начал раздаваться все громче; возбуждение протестантов и старая вражда к Франции росли с каждым днем, как и недоверие нации к королю. Карл не утратил и йоты своей ненависти к республике, но вынужден был уступить. Людовик, видя надвигавшуюся бурю, смирился и по совету Тюренна отказался от прежних угроз, отозвал войска из Голландии и решил попытаться заключить мир с Провинциями, продолжая в то же время войну с Австрийским домом в Испании и Германии. Так он возвратился к политике Ришелье, и Голландия была спасена. 9 февраля 1674 года подписали мир между Англией и Провинциями, которые признали абсолютное старшинство английского флага от мыса Финистерре в Испании до Норвегии и заплатили военное вознаграждение.

Уклонение Англии, которая остальные четыре года войны сохраняла нейтралитет, ослабило ее морскую силу. Король Франции не считал свой флот ни по численности, ни по качествам способным состязаться без союзников с флотом Голландии, а потому отозвал тот с океана и ограничил свои морские устремления Средиземным морем (разве что одобрил одну или две вылазки приватиров в Вест-Индию). Что касается Соединенных провинций, те, избавившись от опасности со стороны моря и потешившись недолго мыслями об операциях против французских берегов, отказались от десантов и уменьшили свои флоты. Война делалась все более и более континентальною, вовлекая и остальные державы. Одно за другим германские государства разделяли жребий с Австрией, и 28 мая 1674 года германский союзный сейм объявил Франции войну. Большая работа французской политики, совершенная в течение последних поколений, оказалась уничтоженной: Австрия восстановила свое преобладание в Германии, а Голландия уцелела. На Балтийском море Дания, видя, что Швеция тяготеет к союзу с Францией, поспешила на помощь Германской империи, прислав пятнадцать тысяч своих солдат. В Германии остались верными французскому союзу только Бавария, Ганновер и Вюртемберг. Таким образом, почти все державы Европы вовлеклись в сухопутную войну, и, по сути, главным театром действий сделалась местность за восточными границами Франции, по направлению к Рейну и в Испанских Нижних землях. В разгар этой сухопутной войны случился морской эпизод, вызванный тем фактом, что Дания и Швеция примкнули к противоположным сторонам; о нем, впрочем, достаточно сказать, что Голландия послала эскадру под начальством Тромпа на помощь датчанам и что соединенные флоты одержали большую победу над шведской эскадрой в 1676 году, взяв в плен десять кораблей. Ясно, что морское превосходство Голландии изрядно уменьшило для Людовика XIV значение союза со Швецией.

Другая морская борьба возникла в Средиземном море вследствие возмущения сицилийцев против владычества Испании [90]. Франция оказала им, по их просьбе, поддержку, смотря на Сицилию как на способ навредить Испании. Но это сицилийское предприятие имеет второстепенное значение и с морской точки зрения интересует нас лишь потому, что в нем еще раз является на сцену де Рюйтер – как противник Дюкена, равного Турвилю, а по мнению некоторых, даже превосходившего последнего, имя которого всегда ставилось выше всех других во французском флоте той эпохи.

Мессина возмутилась в июле 1674 года, и французский король тотчас принял ее под свое покровительство. Испанский флот, кажется, все время действовал слабо и, во всяком случае, безрезультатно, так что в начале 1675 года французы прочно утвердились в городе. За год их морская сила в Средиземном море значительно возросла, и Испания, не будучи в состоянии сама защищать остров, обратилась к Соединенным провинциям за флотом, издержки по содержанию которого взяла на свой счет.

Провинции, утомленные войной, погрязли в долгах, несли жестокие убытки по своей торговле и страдали от необходимости платить императору и всем германским князьям; они не могли уже снаряжать многочисленные флоты, которые ранее противопоставляли Англии и Франции. Однако они откликнулись на зов Испании и послали де Рюйтера с эскадрой из восемнадцати кораблей и четырех брандеров. Адмирал, которому был известен рост французского флота, заявил, что сила, ему вверенная, слишком мала, и отплыл по назначению с угнетенным духом, но со спокойной покорностью долгу, так ему свойственною. Он достиг Кадиса в сентябре. К тому времени французы успели захватить Агосту – главный порт на юго-востоке Сицилии. Де Рюйтер, задержанный переговорами с испанским правительством, достиг северного берега острова только к концу декабря, а противные ветры не позволили ему войти в Мессинский пролив. Он начал крейсировать между Мессиной и Липарскими островами с тем, чтобы встретить ожидавшийся французский флот, который перевозил под командой Дюкена войска и боевые и продовольственные припасы.

Голландцы увидели этот флот 7 января 1676 года – в составе двадцати линейных кораблей и шести брандеров; флот де Рюйтера состоял из девятнадцати кораблей, из которых один был испанский, и четырех брандеров; нужно помнить, что голландские корабли – пусть о тех, что участвовали в этом сражении, мы не имеем подробных данных – обыкновенно уступали в силе и качествах английским, а тем более французским. Первый день прошел в маневрировании, голландцы были на ветре; но в течение ночи, бурной и загнавшей испанские галеры из сопровождения голландцев под защиту Липарских островов, ветер переменился и, перейдя в вест-зюйд-вест, дал французам наветренное положение и возможность инициативы.

Дюкен решил воспользоваться этим и, послав транспорты вперед, построил линию на правом галсе, на курсе к югу; голландцы сделали то же самое и ожидали атаки.

Стромболи, 8 Января 1676 года, план V

Нельзя удержаться от чувства изумления перед тем фактом, что великий голландский адмирал воздержался от нападения 7-го числа. На рассвете того дня он увидел неприятеля и направился на него. В 3 часа пополудни, говорит французское описание, он привел к ветру, на том же галсе, как и неприятель, будучи на ветре у него, но вне пушечного выстрела. Как объяснить это явное нежелание завязать бой со стороны человека, который три года назад прославился отчаянными атаками при Солебее и Текселе? Его мотивы не дошли до нас; но, может быть, этот глубоко мысливший моряк имел в виду оборонительные преимущества подветренного положения, особенно при условии, что неприятель обладает превосходящими силами и храбр, но неопытен в морском деле. Если такие соображения управляли его действиями, то они были оправданы результатом. В сражении при Стромболи мы видим черты, которые как бы предвещают тактику, принятую французами и англичанами сто лет спустя, но в этом случае французы добивались наветренного положения и атаковали с горячностью, тогда как голландцы довольствовались обороной. Результаты были в значительной степени таковы, как указал англичанам Кларк в своем знаменитом труде по морской тактике; здесь мы изложим ход боя всецело по французским источникам[91].

Оба враждебных флота были в ордере баталии на правом галсе, на курсе к югу, как уже сказано, причем де Рюйтер выжидал, не спеша нападать; он понимал, что его положение между портом французов и их флотом должно вынудить неприятеля к бою. В 9 часов утра корабли французской линии спустились «все вдруг» и устремились на голландцев поперек прежней линии направления – маневр, который трудно исполнить в порядке и в течение которого огонь неприятеля крайне невыгоден для нападающего. При этом два корабля во французском авангарде потерпели серьезный урон. «Де Лафайет [92] на “Прудане” начал сражение, но, опрометчиво врезавшись в середину неприятельского авангарда, подверг свой корабль перекрестному обстрелу, и враг перебил на нем рангоут и такелаж и принудил выйти из строя». Трудность маневра внесла замешательство во французскую линию. «Вице-адмирал де Прельи, командовавший авангардом, при спуске имел слишком мало места, так что суда его, при приведении снова к ветру, чересчур скучились и взаимно мешали огню своей артиллерии. Выход де Лафайета из линии поставил в опасность “Парфе”». «Атакованный двумя кораблями, тот потерял грот-мачту и также вышел из строя для приведения себя в порядок». Далее, французы вступали в сражение последовательно, вместо того чтобы действовать вместе, – обыкновенный, почти неизбежный результат маневра, о котором идет речь. «Среди ужасной канонады – т. е. после того, как часть кораблей уже завязала бой, – Дюкен, командовавший центром, занял позицию на траверзе дивизиона де Рюйтера». Французский арьергард вступил в сражение еще позднее, после центра. «Ланжерон и Бетюн, командовавшие головными кораблями французского центра, были разбиты превосходящими силами». Как это могло быть, когда мы знаем, что французских кораблей было больше? Все просто; как гласит цитируемое описание, «французы еще не оправились от беспорядка первого движения». Наконец все корабли вступили в бой, и Дюкен постепенно восстановил порядок. Голландцы, сражаясь теперь по всей линии, везде сопротивлялись неприятелю; у них не было ни одного корабля, который не участвовал бы в схватке с противником; похвальнее этого ничего нельзя сказать об адмирале и капитанах слабейшей из сражающихся сторон. Остальная часть боя описана неясно. Рюйтер, читаем мы, постоянно отступал с двумя передовыми дивизионами, но нельзя понять, было это следствие осознания своей слабости или же тактический маневр. Арьергард отделился от центра из-за ошибки непосредственного командира или самого Рюйтера, но попытки французов окружить и отделить его еще больше не удались, вероятно вследствие повреждений в рангоуте судов, потому что один французский корабль все-таки обошел отделенную группу. Сражение окончилось в 4 часа 30 минут пополудни, за исключением арьергарда, и вскоре после того пришли испанские галеры и отбуксировали поврежденные голландские суда. Тот факт, что они смогли безнаказанно это исполнить, свидетельствует о серьезности повреждений у французов. На карте видно, как далеко был голландский арьергард, а также ясен тот беспорядок, которым необходимо кончается сражение флота под парусами вследствие повреждений в рангоуте.

Знакомые с трудом Кларка по морской тактике, изданным около 1780 года, узнают в этом описании сражения при Стромболи все те черты, на которые Кларк обратил внимание английских моряков в рассуждениях о методах сражения (этим тезисам они и их противники следовали в то время и ранее). Доводы Кларка исходят из предположения, что английские матросы и офицеры превосходят французских либо в искусстве, либо в воинском духе (или в том и в другом), а корабли их в целом столь же быстроходны, как французские; сознавая упомянутое превосходство, англичане смело решались на атаки. Французы, наоборот, сознавали свою сравнительную слабость или по каким-то другим причинам не склонны были к решительным сражениям; зная, что можно рассчитывать на смелую атаку англичан, они выработали хитрый план, который, обманывая противника мнимым желанием завязать бой, на самом деле имел целью уклониться от последнего, и этим обманом неприятелю наносился большой вред.

План состоял в том, чтобы занять подветренное положение, характеризующееся, как указано выше, оборонительными свойствами, и выжидать нападения. По словам Кларка, ошибка англичан, на которую французы, как доказывал опыт, всегда могли рассчитывать, заключалась в обыкновении строить флот в линию, параллельную неприятельской, или почти такую, а затем, спустившись всей линией вместе, атаковать каждым своим кораблем соответствующий ему по положению корабль противника. Поступая таким образом, нападающий терял возможность пользоваться большей частью своей артиллерии, при этом подвергаясь сам полному огню неприятеля и неизбежно расстраивая порядок, сохранить который было почти невозможно в дыму выстрелов, при разорванных парусах и перебитом рангоуте. Именно такая атака была исполнена Дюкеном при Стромболи, в полном соответствии с последствиями, указанными Кларком, т. е. с расстройством линии, вступлением в бой авангарда первым и сосредоточением на нем вражеского огня, с беспорядком, внесенным в арьергард потерпевшими кораблями авангарда и т. д. Кларк утверждает далее – как кажется, справедливо, – что по мере развития сражения французы, спускаясь под ветер, в свою очередь, заставляли англичан повторять тот же способ атаки [93]. В сражении при Стромболи подобное отступление совершил де Рюйтер, но мы не ведаем его мотивов. Кларк указывает также, что для флота, занявшего подветренное положение по тактическим побуждениям, главной целью должно быть повреждение рангоута нападающего, или движущей силы, дабы атака не могла идти далее, чем позволит обороняющийся, и в рассматриваемом сражении печальное состояние рангоута французского флота очевидно; когда Рюйтер, увалившись под ветер, не мог оказать поддержку отделившемуся арьергарду, французы фактически оставили последний в покое, не потопив ни одного корабля. Если поэтому нельзя с уверенностью приписать Рюйтеру намеренный выбор подветренного положения, для которого тогда еще не было прецедента, то, во всяком случае, ясно, что он воспользовался всеми выгодами этого положения и что свойства французских офицеров его времени, неопытных моряков, обладавших беззаветной храбростью, обеспечили как раз те условия, при которых оборонительное положение слабейшей стороны является наивыгоднейшим. Качества, или характерные свойства неприятеля, суть главнейшие из тех факторов, с которыми считается гениальный военачальник, и этой черте своей, в ряду многих других, обязан Нельсон блестящими успехами. В противоположность искусной обороне Рюйтера, французский адмирал вел атаку совершенно неумело, распределив свои корабли против кораблей противника поодиночке, без попытки сосредоточить силу против слабой части неприятеля и даже не пробуя отвлечь того какой-либо диверсией в ожидании прихода на помощь французской эскадры из восьми кораблей, стоявшей на якоре в Мессине, совсем близко. Такая тактика не заслуживала бы внимания рядом с искусными маневрами при Солебее и Текселе, если бы не тот факт, что Дюкен был лучшим из французских адмиралов того столетия, за возможным исключением одного только Турвиля, и лишь поэтому рассмотренное нами сражение имеет само по себе значение и не может быть пропущено при изучении истории тактики. Репутация главного командира этого сражения служит залогом того, что в нем была проявлена высшая степень искусства в деле морской тактики, достигнутой французскими моряками той эпохи. Прежде чем покончить с этим вопросом, следует заметить, что способ, рекомендованный Кларком, состоит в атаке арьергардных кораблей неприятельского строя, предпочтительно подветренных; остальная часть флота противника должна тогда будет или оставить их без поддержки, или вступить в общее сражение, что, согласно его утверждению, и являлось предметом желания английских моряков.

После сражения де Рюйтер отплыл в Палермо, причем один из его кораблей утонул по пути. К Дюкену под Мессиной присоединилась стоявшая там французская эскадра. Остальные события Сицилийской войны неважны для общего предмета нашего труда. 22 апреля де Рюйтер и Дюкен встретились снова – под Агостой. У Дюкена было двадцать девять линейных кораблей, у союзников – испанцев и голландцев – двадцать семь, из которых десять испанских. К несчастью, главнокомандующим соединенным флотом был испанский адмирал, и эскадра его заняла центр линии, вопреки совету Рюйтера, который, зная, как ненадежны его союзники, хотел, чтобы испанские суда распределились по всей линии для возможной поддержки. Рюйтер принял командование авангардом, и союзники, будучи на ветре, атаковали противника, но испанский центр держался почти на пределе дальности пушечного выстрела, предоставив голландскому авангарду выдерживать самый жаркий огонь неприятеля. Арьергард, следуя движениям главного начальника, также принимал малое участие в сражении. При этом печальном, хотя все-таки славном, исполнении безнадежного долга де Рюйтер, который никогда до тех пор в течение своей долгой боевой карьеры не был поражен неприятельским выстрелом, получил смертельную рану. Он умер неделю спустя в Сиракузах, и с ним исчезла последняя надежда союзников на успешное сопротивление на море. Месяц спустя испанский и голландский флоты были атакованы на якоре в Палермо, и многие из судов затонули; в то же время дивизион, посланный из Голландии для подкрепления Средиземноморского флота, встретился с французской эскадрой в Гибралтарском проливе и вынужден был искать убежища в Кадисе.

Сицилийское предприятие оставалось, по сути, диверсией, и малая важность его в глазах Людовика XIV ясно указывает, что внимание последнего было всецело поглощено континентальной войной. Насколько иначе он бы оценивал значение Сицилии, обратись королевский взор на Египет и на расширение могущества Франции на море! Между тем год от года английский народ приходил все в большее возбуждение против Франции; торговое соперничество той с Голландией, казалось, потухло на время, и казалось вероятным, что Англия, вступившая в войну как союзница Людовика, еще до окончания схватки поднимет оружие против него. Сюда же присоединялся тот факт, что французский флот увеличился до превосходства над английским. Карл некоторое время мог сопротивляться давлению парламента, но в январе 1678 года между двумя морскими державами был заключен оборонительно-наступательный союзный договор; король отозвал из Франции войска, служившие до тех пор частью армии Людовика, и с новым открытием парламента в феврале испросил средств на снаряжение девяноста кораблей и тридцати тысяч солдат. Людовик, который ожидал этого результата, приказал немедленно вывезти войска с Сицилии. Он не боялся Англии на суше, но на море не мог успешно сопротивляться соединенным усилиям двух морских держав. В то же самое время он еще настойчивее повел атаки на Испанские Нижние земли. Пока была надежда удержать английские корабли от сражения, он избегал затрагивать щепетильность Англии операциями против бельгийского морского побережья, но раз примирение сделалось невозможным, то король решил, что лучше испугать Голландию стремительностью нападения на ту часть ее владений, где она всего более была уязвима.

Соединенные провинции являлись главной пружиной коалиции. Будучи самой малой по размерам территории среди стран, поднявшихся на Людовика, Голландия в то же время могла считаться сильнейшим противником; этому способствовали характер и задачи ее правителя, принца Оранского, и богатство, которое, поддерживая армию провинции, поддерживало также и надежность союза с принцем бедных и жаждавших помощи германских князей. Благодаря своей морской силе, развитию торговли и судоходства, Соединенные провинции, жалуясь и слабея, все же выносили почти в одиночестве бремя войны. Как в последующие столетия Англия, так в описываемое нами время Голландия, великая морская держава, поддерживала войну против притязаний Франции; но ее страдания были велики. Торговля, служившая добычей французских приватиров, несла тяжелые потери; нужно учитывать и огромные косвенные потери из-за необходимости отказаться вследствие войны от транспортировки иностранных торговых грузов между другими странами, ведь эта торговая операция всегда была для Голландии источником больших доходов. Когда флаг Англии сделался нейтральным, упомянутая выгодная операция перешла к ее кораблям, пересекавшим моря еще безопаснее вследствие горячего желания Людовика заручиться симпатиями английского народа. То же самое желание заставляло его делать немалые уступки требованиям Англии в коммерческих договорах и отказаться в значительной мере от протекционной системы, которой Кольбер думал помочь развитию слабой французской морской силы. Эти «подачки» лишь на время усыпили страсти, которые воодушевляли Англию; не личный интерес, а более сильные мотивы побуждали ее к разрыву с Францией.

Еще менее интереса было для Голландии продолжать войну после того, как сам Людовик выказал желание мира. Континентальную войну она воспринимала, в самом лучшем случае, как необходимое зло и источник слабости. Деньги, которые она тратила на свою и союзные армии, были потеряны для флота, а источники ее благосостояния на море иссякали. Насколько оправдывалась стремлениями Людовика XIV непоколебимая и постоянная оппозиция принца Оранского – вопрос спорный, и здесь нет необходимости его обсуждать; но не может быть никакого сомнения, что противостояние обрекало морскую силу Голландии на прямое истощение и тем расшатывало ее положение среди других государств. «Расположенные между Францией и Англией, – говорит историк, – Соединенные провинции, освободившись от ига Испании, постоянно воевали то с той, то с другой, и война истощала их финансы, уничтожала их флот и вызывала быстрый упадок торговли, мануфактур и промышленности; в конце концов миролюбивая нация увидела себя раздавленной продолжительными враждебными действиями соседей, к которым сама не имела отношения. Вдобавок дружба Англии нередко вредила Голландии едва ли не сильнее вражды; по мере роста одной и принижения другой эта дружба обращалась в союз гиганта с карликом»[94]. До сих пор мы видели Голландию или в открытой вражде, или в горячем соперничестве с Англией, ниже она появится перед нами как союзница последней, причем опять в страдательном положении вследствие меньшей величины своей территории, меньшей численности народонаселения и менее благоприятного географического положения.

Истощение Соединенных провинций и громкие жалобы купцов и мирной партии, с одной стороны, страдания Франции, расстройство ее финансов и угрожающее присоединение флота Англии к ее и без того уже многочисленным врагам, с другой стороны, склонили к миру две главные враждебные стороны в этой долгой войне. Людовик давно желал заключить мир с Голландией, но голландцы не соглашались – сначала из чувства долга по отношению к тем, кто оказал им помощь в их черные дни, а затем из твердого стремления к своей цели принца Оранского. Но мало-помалу затруднения были устранены взаимными уступками, и 11 августа 1678 года между Соединенными провинциями и Францией был подписан Нимвегенский мир, одобренный вскоре и другими державами.

Естественно, что более всех при этом пострадала огромная, но слабая монархия, центром которой была Испания, уступившая Франции Франш-Конте и многие укрепленные города в Испанских Нижних землях, раздвинув границы Франции на восток и северо-восток. Голландия, ради уничтожения которой Людовик начал войну, не потеряла ни пяди земли в Европе; за океаном же она утратила только колонии на западном берегу Африки и в Гвиане. Своим спасением и успешным исходом войны потом она обязана была своей морской силе. Эта сила спасла ее в крайней опасности и сделала способной выдержать расходы в общей войне; даже можно сказать, что эта сила была одним из главных факторов – притом не уступавшим в значении ни одному из прочих по отдельности, – повлиявших на исход великой войны, которая формально закончилась Нимвегенским миром.

Тем не менее чрезмерное напряжение подорвало силы Голландии, и через несколько лет страна совсем поникла. Но каковы были последствия разорительных войн той эпохи для гораздо более могучего государства, крайняя притязательность короля которого и была главной причиной военных действий? Между многими отраслями деятельности, ознаменовавшей блестящее начало правления молодого Людовика, ни одна не имела такого значения и не обладала таким интеллектуальным запасом, как деятельность Кольбера, которая направлена была сначала на восстановление финансов из расстроенного состояния, а затем на создание прочных оснований национального богатства. Это богатство в то время значительно уступало возможностям Франции, и надлежало исправлять положение, покровительствуя производству, побуждая торговлю к здоровой деятельности, расширяя судоходство, создавая большой военный флот и развивая колонии. Одни из перечисленных элементов суть источники, а другие – составляющие части морской силы, которая, в свою очередь, должна считаться непременной принадлежностью державы, прилегающей к морю, если не главным источником ее могущества. Почти десяток лет все шло хорошо; величие Франции укреплялось во всех названных направлениях быстро, если не одинаково, и доходы короны поразительно увеличивались. Затем пришел час, когда королю надлежало решить, на какой из двух открывавшихся путей направить силы нации, вызванные к напряженной деятельности его честолюбием; куда целесообразнее применить доступные средства? Один из этих путей требовал громадного напряжения сил, но совсем не помогал естественной деятельности народа – скорее, затруднял ее и разрушал торговлю, оставляя обладание морем в пренебрежении. Другой обязывал к немалым расходам, но обеспечивал мир на границах государства, вел к обладанию морями и, побуждая к развитию торговли и всего, от чего та зависит, сулил доходы, почти, если не совершенно, равные тем расходам, которые государству пришлось бы произвести. Это не фантастическая картина: поведение Людовика XIV относительно Голландии и последствия этого поведения фактически подтолкнули Англию на путь, который привел ее, еще при жизни французского короля, к результатам, на которые Кольбер и Лейбниц надеялись для Франции. Именно своей политикой Людовик переправил грузы различных наций, перевозившиеся прежде голландцами, на корабли Англии, позволил ей мирно колонизовать Пенсильванию и Каролину и занять Нью-Йорк и Джерси; наконец он, для обеспечения английского нейтралитета, пожертвовал процветавшей торговлей Франции. Не сразу, но весьма быстро Англия заняла передовое место как морская держава, и, пусть порой бывало тяжело стране в целом или отдельным ее гражданам при международных столкновениях, всегда можно было сказать, что даже в войну ее благосостояние возрастало. Без сомнения, Франция не могла ни забыть своего континентального положения, ни всецело уклониться от континентальных войн; но можно допустить, что избери она путь морской державы, то удалось бы избежать многих осложнений и перенести с большею легкостью те из них, которые были неизбежными. Ущерб, ею понесенный, не был неисправим по условиям Нимвегенского мира, но «земледельческие классы, торговля, мануфактуры и колонии одинаково пострадали от войны; условия мира, столь выгодного для территориальной и военной силы Франции, были гораздо менее выгодны для ее мануфактур, так как покровительственные тарифы были понижены в пользу Англии и Голландии»[95], двух морских держав. Коммерческое судоходство было расстроено, и блестящий рост королевского флота, который возбуждал зависть Англии, оказался подобен росту дерева без корней: это дерево вскоре завяло в палящем дыхании войны.

Прежде чем окончить рассмотрение этой войны с Голландией, полезно сделать краткое замечание о графе д'Эстре, которому Людовик поручил французский контингент союзного флота и который командовал при Солебее и Текселе, так как это замечание прольет некоторый свет на качества французских морских офицеров той эпохи, когда опыт еще не сделал многих из них моряками. Д'Эстре вышел в море в первый раз в 1667 году, будучи уже человеком зрелых лет, но в 1672 году мы видим его главнокомандующим сильной эскадрой, в которой Дюкен занимал подчиненный пост, хотя этот офицер был моряком уже в течение почти сорока лет. В 1677 году д'Эстре получил от короля отряд из восьми кораблей, который должен был содержать за свой счет, при условии права на половину стоимости тех призов, какие ему удастся захватить. С этой эскадрой он атаковал голландский остров Тобаго – с решимостью, которая показала, что отнюдь не недостаток мужества обусловил его двусмысленное поведение при Текселе. В следующем году он снова вышел в море и ухитрился посадить на мель всю эскадру у Птичьих островов. Описание этого события, сделанное капитаном флагманского корабля, настолько же забавно, насколько и поучительно. В своем рапорте он говорит: «В тот день, когда эскадра погибла, штурманы, определив ее место по высоте солнца, были созваны, как обыкновенно, в каюту вице-адмирала. Опускаясь туда узнать, что происходит, я встретил третьего штурмана Бурдалу, который выходил мне навстречу с ворчанием. На мой вопрос, в чем дело, он ответил: ”За то, что я нашел больший дрейф, чем другие штурманы, адмирал обижает меня угрозами, как обыкновенно; между тем я виноват лишь тем, что делаю лучшее, на что способен“. Когда я вошел в каюту, адмирал, который был очень рассержен, сказал мне: ”Этот бездельник Бурдалу всегда является ко мне с разными бессмыслицами, я прогоню его с корабля. Он заставляет нас изменить курс – куда, знает черт, а не я“. Так как я не знал, кто прав, – говорит довольно наивно капитан корабля, – то и не осмелился ничего ответить адмиралу, чтобы не навлечь подобного же шторма на свою голову»[96].

Несколько времени спустя после этой сцены, которая, как говорит цитированный сейчас французский офицер, «кажется теперь смешной, но которая есть точное изображение морских порядков того времени», вся эскадра разбилась на группе скал, известных под именем Птичьих островов. Таковы были французские офицеры. Капитан флагманского корабля в другой части своего рапорта сообщал: «Крушение было результатом общего характера поведения вице-адмирала д'Эстре. На эскадре всегда господствовали мнения его прислуги или всех других, кроме сведущих в этих мнениях офицеров корабля. Этот образ действий не удивителен со стороны графа д'Эстре, который, не имея необходимых знаний в профессии, избранной им так поздно, всегда был окружен темными советчиками; присваивая себе их мнения, он думал обмануть подчиненных и скрыть от них недостаток своих знаний»[97]. Д'Эстре сделали вице-адмиралом через два года после того, как он впервые ступил на палубу корабля.

Глава IV

Английская революция. – Война Аугсбургской лиги. – Морские сражения при Бичи-Хэде и при Ла-Хоге

За Нимвегенским миром последовал десятилетний период затишья, в течение которого не было ни одной большой войны, но который, однако, далеко не был периодом политического спокойствия. Людовик XIV стремился и в мирное время расширять свои границы к востоку так же горячо, как добивался этого в войне, и находил способы быстро присваивать себе те территории, которые не были уступлены ему по мирному договору. В притязаниях на них он то опирался на древние феодальные обязательства, то основывал свои права на том, что будто бы эти области неявно зависят от тех, которые явно переданы ему статьями договора. Покупкой в одном случае, прямым насилием в другом, пуская в ход так называемые мирные способы защиты своих прав с опорой на вооруженную силу, он продолжал процесс расширения территории Франции между 1679 и 1682 годами. Более всего встревожил Европу, в особенности Германскую империю, захват имперского города Страсбург 30 сентября 1681 года; а приобретение в тот же день Казале в Италии покупкой у герцога Мантуанского показало, что у Людовика имелись устремления и в этом направлении, а не только на северо-восток. Оба пункта были позициями большого стратегического значения, угрожавшими в случае войны Германии и Италии.

Возбуждение по всей Европе было весьма велико; Людовик, явно полагаясь на свою силу, всеми действиями создавал новых врагов и отталкивал прежних друзей. Король Швеции, прямо оскорбленный его действиями против герцогства Дьепон [98], примкнул вместе с итальянскими государствами к врагам Франции. Сам папа сделался врагом короля, который уже доказал свой пыл в обращении протестантов и прямо готовился отменить Нантский эдикт. Это неудовольствие, глубокое и общее, нуждалось в более организованном и определенном выражении, душой которого опять явилась Голландия в лице принца Оранского. Однако для зрелой подготовки дела требовалось время. «Никто пока не вооружался, но каждый говорил, писал, агитировал – от Стокгольма до Мадрида. Война пером предшествовала в течение многих лет войне мечом. Неутомимые публицисты обращались с постоянными воззваниями к европейскому мнению; страх во всех формах угрожал новой всемирной монархии», которая стремилась занять место, некогда принадлежавшее Австрийскому дому. Было известно, что Людовик старался сделаться сам или сделать своего сына императором Германии. Но трудности различного рода, частные интересы, недостаток денежных средств – все это мешало перейти от слов к делу. Соединенные провинции, вопреки желаниям Вильгельма, не желали снова брать на себя роль банкира коалиции, а императору Германии настолько угрожало на его восточной границе возмущение венгров и турок, что он не решался отважиться на западную войну.

Между тем вооруженный флот Франции ежедневно прирастал в силе и организованности под влиянием забот Кольбера и приучался к войне в нападениях на берберийских пиратов и на их порты. В те же годы английский и голландский флоты уменьшались количественно и падали качественно в бездействии. Уже говорилось, что в 1688 году, когда Вильгельм нуждался в голландских кораблях для своей экспедиции в Англию, было признано, что флот находится совсем в ином состоянии, чем в 1672 году, «неисчислимо ослаблен в силе и лишен способнейших командиров». В Англии вслед за упадком дисциплины случилась экономия материалов, сократившая численность флота и ухудшившая его состояние; а после конфликта, угрожавшего в 1678 году войной с Францией, король вверил попечение о флоте новой корпорации людей, относительно которых английский морской историк говорит: «Эта новая администрация действовала пять лет; если бы она была у власти еще пять лет, то, по всей вероятности, исправила бы даже то глубокое и многостороннее зло, какое причинила флоту, окончательным его уничтожением, так как тогда не осталось бы места для новых ошибок. Однако именно этот результат и побудил короля в 1684 году снова взять управление флотом в свои руки, возвратив большей части старых офицеров прежние должности; но Его Величество умер (в 1685 году) прежде, чем процесс восстановления флота успел проявиться в чем-нибудь»[99]. Перемена правителя не только имела в высшей степени серьезное значение для английского флота, но, вследствие влияния на планы Людовика XIV, сказалась и на судьбе общей войны, подготовлявшейся притязаниями последнего. Яков II особенно интересовался флотом; он сам был моряком и даже командовал в сражениях при Ловестофте и в Саутуолдской бухте. Он знал печальное состояние флота, так что немедленно принятые меры для поднятия численности и качеств флота были глубоко обдуманными и целесообразными. За три года его правления было сделано действительно очень много для создания оружия, которое впервые испытали в борьбе против самого короля и его лучших друзей.

Восшествие на престол Якова II, сначала полное обещаний для Людовика XIV, ускорило начало враждебных действий Европы. Дом Стюартов, тесно связанный с королем Франции и симпатизировавший абсолютизму его правления, еще пользовался большим влиянием своего главы, желавшего умерить политическую и религиозную вражду английской нации к Франции. Яков II сочетал с политическими симпатиями к последней пыл римско-католической ревности; это привело к поступкам, неизбежно вызвавшим взрыв национальных чувств английского народа, окончившийся низвержением Якова с английского трона и призванием голосом парламента его дочери Марии, супруги Вильгельма Оранского.

В том самом году, когда Яков сделался королем, начала организовываться обширная дипломатическая коалиция против Франции. Движение это имело две стороны, религиозную и политическую. Протестантские государства были возмущены возраставшими преследованиями французских протестантов, их раздражение усиливалось по мере того, как в политике Якова Английского проявлялось все больше склонности к Риму. Северные протестантские государства – Голландия, Швеция и Бранденбург – заключили между собой союз; они рассчитывали на поддержку императора Австрии и Германии, на Испанию и другие римско-католические государства, которые руководствовались политическими соображениями и неприязнью к Франции. Руки императора были развязаны вследствие успешного окончания борьбы с турками. 9 июля 1686 года в Аугсбурге было подписано секретное соглашение между ним, королями Испании и Швеции и многими германскими князьями. Целью этого соглашения сначала называлась только оборона против Франции, но его легко было обратить и в наступательный союз, который сделался известным под именем Аугсбургской лиги; поэтому война, последовавшая через два года после его заключения, получила название войны Аугсбургской лиги.

Следующий 1687 год ознаменовался для империи еще большими успехами в борьбе с турками и венграми. Было очевидно, что Франция не в состоянии далее вредить в этом направлении. В то же самое время делались все более и более явными недовольство англичан и претензии принца Оранского, который надеялся в своем восшествии на престол Англии не просто на личное возвеличение, но и на осуществление своего сильнейшего политического желания сломить навсегда могущество Людовика XIV. Но для экспедиции в Англию Вильгельму требовались корабли, деньги и люди из Соединенных провинций, которые, однако, не сразу отважились на этот шаг помощи, сознавая, что результатом станет война с французским королем, провозгласившим Якова своим союзником. Вскоре, впрочем, они сделали этот шаг, вследствие ошибочной политики Людовика, неудачно выбравшего момент для отречения от уступок по Нимвегенскому миру голландской торговле. Серьезный урон, нанесенный таким образом материальным интересам Голландии, перетянул чашу политических весов на сторону разрыва. «Это нарушение нимвегенских положений, – говорит французский историк, – нанесло жестокий удар голландской торговле, сократив ее в одной только Европе более чем на четверть, устранило препятствие, которое религиозные страсти находили в материальных интересах, и отдало в распоряжение Вильгельма всю Голландию как не имевшую более никаких оснований дорожить миром с Францией»[100]. Это случилось в ноябре 1687 года. Летом следующего года рождение наследника английского престола ускорило печальный исход. Англичане могли примириться с правлением Якова, теперь уже человека преклонных лет, но не могли вынести перспективы целой династии королей римско-католического исповедания.

Наконец разразился кризис, к которому все двигалось много лет. Людовик и Вильгельм Оранский, исконные враги и, в рассматриваемый период, две главные фигуры европейской политики, равносильные как по своим выдающимся личным свойствам, так и по существу преследуемых международных интересов, стояли на краю великих событий, влиянию которых суждено было ощущаться в Европе на протяжении многих поколений. Вильгельм, деспотический по своему темпераменту, находился на берегах Голландии, взирая с надеждой на свободную Англию, от которой его отделял узкий пояс воды, составлявший оборону островного королевства; этот же пояс мог сделаться и непреодолимым барьером для его целей, ибо французский король был тогда в состоянии обеспечить за собой обладание морем, если бы захотел. Людовик, держа всю силу Франции в своей деснице и с вожделением устремляя взоры, как и прежде, на восток, видел, что на континенте собираются против него тучи, а на фланге глубоко враждебная Англия томится горячим желанием вступить в бой, ожидая только вождя. Королю Франции предстояло решить, оставить ли свободным путь для присоединения головы к ожидавшему его телу и для объединения двух морских держав, Англии и Голландии, под одним скипетром. Напади он на Голландию с суши и пошли свой сильнейший флот в Канал, он мог бы удержать Вильгельма в Голландии, тем более что английский флот, любимый и лелеемый королем, по всей вероятности, питал к последнему изрядную преданность, крепче обычной для моряков верности командиру. Верный устремлениям своей жизни, быть может, даже неспособный освободиться от них, Людовик продолжал увлекаться континентальными интересами и 24 сентября 1688 года объявил войну Германии и двинул свои армии к Рейну. Вильгельм с безмерной радостью увидел в этом устранение последнего препятствия к осуществлению своих желаний. Задержанный на несколько недель противными ветрами, он наконец отплыл из Голландии 30 октября. Экспедиция состояла более чем из пятисот транспортов с пятнадцатью тысячами солдат на борту, а прикрывали их пятьдесят военных кораблей. Смешанный характер предприятия, политический и религиозный, отражался в том факте, что большую часть офицеров армии составляли французские протестанты, изгнанные из Франции после последней войны, а главным начальником экспедиции, непосредственно после Вильгельма, был гугенот Шомберг, бывший маршал Франции. Первая съемка с якоря была неудачной вследствие жестокого шторма; но после вторичного выхода экспедиции в море, 10 ноября, свежий попутный ветер способствовал быстрому плаванию через проливы и Канал, и Вильгельм высадился 15-го числа в Торбее. Ранее Яков бежал из своего королевства, а 21 апреля следующего года Вильгельм и Мария были провозглашены правителями Великобритании. Англия и Голландия соединились таким образом для войны, которую Людовик провозгласил против Соединенных провинций, едва узнав о вторжении Вильгельма в Англию. Все те недели, пока экспедиция снаряжалась и ожидала благоприятного для отплытия момента, французский посланник в Гааге и морской министр просили короля помешать, что было вполне возможно благодаря большой морской силе Франции – столь большой, что французский флот в первые годы войны численно превышал объединенные флоты Голландии и Англии. Но Людовик не захотел этого сделать. Как будто слепота поразила королей Англии и Франции. В самом деле, Яков, посреди всех опасений, настойчиво отказывался от всякой помощи французского флота, полагаясь на верность английских моряков своей особе, хотя его попытки отслужить обедню на кораблях возбудили ропот и возмущение, окончившиеся тем, что экипажи чуть не выбросили священников за борт.

Итак, Франция вступила в войну с Аугсбургской лигой – одна, без союзников. «То, чего она более всего боялась, чему долго препятствовала ее политика, должно было наконец случиться. Англия и Голландия не только заключили между собой союз, но и соединились под главенством одного вождя… Англия вступила в коалицию со всем пылом страстей, долго сдерживавшихся политикою Стюарта». Морские сражения, состоявшиеся в этой войне, имеют гораздо меньшее тактическое значение, чем сражения де Рюйтера. Что касается стратегического интереса, тот заключается в неумении Людовика, при решительном превосходстве морской силы, поддержать Якова II в Ирландии, которая оставалась верной последнему, и в совершенном исчезновении с океана больших французских флотов, которые Людовик XIV не мог долее содержать вследствие того, что континентальная политика, им избранная, поглощала все доходы государства.

Упомянем еще об одном факте, пусть несколько меньшего интереса; это особенный характер и обширные размеры крейсерской и приватирской войны, к которой обратилась Франция после исчезновения регулярных флотов. Это обстоятельство, вместе со значительностью результатов крейсерских операций, как будто опровергает сказанное выше о малой результативности последних, когда их не поддерживают военные флоты; но исследование условий, которое мы сделаем ниже, покажет, что противоречие это скорее мнимое, чем фактическое. Наученный опытом предшествовавшей борьбы, король Франции в этой войне, которую сам навлек на себя, должен был бы сосредоточить усилия против морских держав, или против Вильгельма Оранского и англо-голландского союза. Слабейшим пунктом в положении Вильгельма была Ирландия, но и в самой Англии хватало сторонников изгнанного короля, а среди тех, кто призвал Вильгельма, немало людей желало стеснить его власть ревнивыми ограничениями. Власть его оставалась необеспеченной, пока не усмирена Ирландия. Яков, бежавший из Англии в январе 1689 года, в марте высадился на берег Ирландии в сопровождении французской эскадры и французских войск и был восторженно встречен везде, кроме протестантского севера. Он сделал Дублин своей столицей и оставался в стране до июля следующего года. За эти пятнадцать месяцев французы имели большое превосходство на море; они неоднократно высаживали войска в Ирландии, а англичане, пытавшиеся им воспрепятствовать, потерпели поражение в морском сражении при бухте Бентри[101]. Но, несмотря на то что Яков занял удачное положение, поддерживать его было крайне важно, и одинаково важно было не допустить Вильгельма высадиться в Ирландии, пока Яков не усилился еще больше и не взял Лондондерри в знаменитой осаде [102]; по морской силе Франция в 1689 и 1690 годах превосходила Англию и Голландию, взятые вместе. При этом английский адмирал Рук успел без всякой помехи доставить подкрепления и войска в Лондондерри, а после того высадил маршала Шомберга [103] с маленьким отрядом близ Каррикфергуса. Затем он прервал сообщение между Ирландией и Шотландией, где было много сторонников Стюарта, прошел с малой эскадрой вдоль восточного берега Ирландии, попытавшись сжечь флот в Дублинской гавани и не преуспев в этом только по безветрию, и наконец подошел к Корку, занятому тогда Яковом. Овладев островом в бухте, он возвратился беспрепятственно в Даунс в октябре. Эти операции, имевшие результатом снятие осады с Лондондерри и открытие сообщения между Англией и Ирландией, продолжались в течение летних месяцев, и со стороны французов не было сделано никакой попытки их остановить. А между тем не может быть сомнения в том, что надлежащее содействие французским войскам со стороны флота летом 1689 года подавило бы всякую оппозицию Якову в Ирландии, отделило бы эту страну от Англии и нанесло бы непосредственный урон силам Вильгельма.

В следующем году была совершена та же стратегическая и политическая ошибка. Предприятие, опирающееся, подобно предприятию Якова, на слабейшее население и на помощь извне, по самой природе своей скоро расстраивается, если не имеет быстрого успеха. Но шансы все-таки были, окажи Франция содействие энергичное и при посредстве своего флота. Равным образом флоту чисто военному, подобному флоту Франции, свойственно неизбежно и постепенно слабеть после начала враждебных действий, тогда как флот союзных морских держав креп с каждым днем, черпая силу из обширных ресурсов коммерческого мореходства и народного богатства. Так, в 1690 году неравенство между морскими силами еще склонялось в пользу Франции, но уже не в такой мере, как ранее. Предстояло решить важнейший вопрос куда направить эти силы? Открывались два главных пути, отвечавшие двум точкам зрения морской стратегии. Один приводил к прямым действиям против союзного флота, поражение которого, будь оно достаточно серьезным, могло бы низвергнуть трон Вильгельма в Англии; при другом пути флот являлся вспомогательной силой для ирландской кампании. Французский король решился ступить на первый и, без сомнения, правильный путь; но при этом он без всякой причины пренебрег настоятельной необходимостью перерезать сообщение между двумя островами. Уже в марте он послал сильную эскадру с необходимыми военными припасами и шестью тысячами солдат, высадившихся без затруднений в южных портах Ирландии, но, исполнив эту миссию, эскадра возвратилась в Брест и оставалась там в бездействии май и июнь, пока снаряжался громадный флот под командой графа Турвиля. За эти два месяца англичане собрали армию на своем западном берегу, и 21 июня последняя отправилась из Честера под личной командой Вильгельма на 288 транспортах, под конвоем шести военных кораблей. 24 июня Вильгельм высадился в Каррикфергусе и отпустил корабли для соединения с крупным английским флотом, которому, однако, помешал Турвиль, тем временем вышедший в море и занявший восточную часть Канала. Нельзя себе вообразить ничего поразительнее беспечности, выказанной обеими воюющими сторонами по отношению к сообщениям с островом, когда они оспаривали друг у друга господство в Ирландии, и эта беспечность была особенно непонятной со стороны французов, так как те обладали большими силами и должны были получать весьма точные известия обо всем происходившем от лиц, не смирившихся с положением дел в Англии. Правда, кажется, что французской эскадре из двадцати пяти фрегатов и нескольких линейных кораблей было предписано крейсировать в канале Святого Георгия, но она не дошла туда, и только десять ее фрегатов достигли Кинсейла к тому времени, когда Яков потерял все в сражении при Бойне. Англичанам, по сути, вообще ничто не угрожало.

Флот Турвиля в полном составе – семьдесят восемь кораблей, из которых семьдесят были линейные, и с двадцатью брандерами – вышел в море 22 июня, через день после того, как Вильгельм сел на корабли со своими войсками. 30-го числа французы были близ мыса Лизард, к смущению английского адмирала, эскадра которого у острова Уайт пребывала в такой неготовности к встрече противника, что от нее не отправили даже сторожевые суда к западу. Англичане снялись с якоря и, взяв курс на юго-восток, удалились от берега; за десять дней плавания к ним присоединились несколько английских и голландских кораблей. Враждебные флоты продолжали двигаться к востоку, сближаясь иногда до взаимной видимости.

Политическое положение в Англии было критическим. Демонстрации якобитов случались все более и более открыто; в Ирландии уже более года успешно поддерживалось возмущение, и Вильгельм отправился туда, оставив в Лондоне королеву. Положение дела было настолько серьезным, что Королевский совет постановил дать сражение французскому флоту и отослал соответствующий приказ английскому адмиралу Герберту. Во исполнение полученных предписаний тот вышел в море 10 июля при северо-восточном ветре, построил свой флот в ордер баталии и затем, будучи на ветре французов, спустился для атаки противника, который ждал его с обстененными марселями [104], на правом галсе и на курсе норд-вест [105].

Последовавшее сражение известно под именем сражения при Бичи-Хэде. Co стороны французов участвовали в бою семьдесят кораблей, со стороны англичан и голландцев – пятьдесят шесть (по их отчетам) или шестьдесят (по отчетам французов). В союзном боевом строю голландцы были в авангарде, английские корабли под личной командой Герберта занимали центр, а арьергард был составлен частью из английских, частью из голландских кораблей. Вот главные фазы сражения:

1. Союзники, будучи на ветре, спустились всем флотом в строе фронта. По обыкновению, маневр был исполнен дурно, и – как всегда случается – авангард попал под огонь неприятеля раньше центра и арьергарда и потерпел самый тяжкий урон.

2. Адмирал Герберт, главнокомандующий флотом, не атаковал противника с надлежащей энергией, удержав свой центр на слишком большом от него расстоянии. Союзные авангард и арьергард вступили с неприятелем в бой на близкой дистанции. Поль Ост объясняет[106] этот маневр союзников тем, что адмирал намеревался напасть на французский арьергард. Для этой цели он приблизил центр к арьергарду и держался на ветре на расстоянии дальности пушечного выстрела, чтобы помешать французам повернуть на другой галс, норовя поставить арьергард между двух огней. Если это действительно так, то его план, в общем-то довольно целесообразный, был ошибочен в деталях, потому что при таком маневре возникало большое расстояние между центром и авангардом. Ему следовало бы атаковать, как сделал Рюйтер под Текселем, такое число арьергардных кораблей противника, с каким можно было рассчитывать справиться, поручив в то же время своему авангарду отвлекать французский авангард, не вступая в близкий бой. Можно допустить, что адмирал, который, вследствие меньшей численности своего флота, не может развернуть такой длинной и сомкнутой линии, как неприятель, не должен позволять обойти концевые части своих сил; но он должен стремиться к этой цели не оставлением большего разрыва в центре, а увеличением промежутков между теми кораблями, которым предписано уклоняться от боя на близкой дистанции. Союзный флот в итоге был поставлен между двух огней в двух частях – в авангарде и в центре, и обе эти части были атакованы.

3. Командир французского авангарда, видя, что голландская эскадра близко подошла к нему и что вследствие урона она находится в худшем, чем его эскадра, состоянии, отослал вперед шесть головных кораблей, которые обошли линию голландцев, поставив этим противника между двух огней.

Бичи-хэд, 10 июля 1690 г. / Ла-Хог, 21 мая 1692 года План VI\VI

В то же самое время Турвиль, не имея противника после того, как отбил головной дивизион неприятельского центра, приказал выйти вперед своим головным кораблям, которые диспозиция Герберта оставила свободными, и послал их усилить атаку голландского авангарда.

Это повело к свалке в голове линии, в которой голландцы, как слабейшие из противников, сильно пострадали. К счастью для союзников, ветер стих; пока сам Турвиль и другие французские корабли спускали шлюпки, чтобы выбраться на буксире в надлежащую позицию, союзники догадались отдать якоря под парусами; а затем, прежде чем Турвиль успел исполнить задуманный маневр, отлив в юго-западном направлении отнес его на дистанцию, не допускавшую возможности сражения. Затем он встал на якорь в одной лиге от неприятеля.

В девять часов пополудни, когда приливное течение изменилось, союзники подняли якорь и легли на курс ост. Так сильно поврежден был их флот, что, согласно английским описаниям, решено было скорее потопить корабли, потерпевшие урон, чем рисковать новым боем для их спасения.

Турвиль преследовал; но вместо того, чтобы предписать своим кораблям идти в погоню по способности, он держал флот в линии баталии, уменьшая скорость в зависимости от самого медленного из кораблей. Между тем выпавший ему случай принадлежал к числу тех, в которых свалка позволительна или даже прямо обязательна. Разбитого и бегущего неприятеля нужно преследовать с наивозможной энергией, заботясь о сохранении строя лишь настолько, насколько это необходимо для обеспечения взаимной поддержки преследующим кораблям; а это условие никоим образом не требует относительных направлений и расстояний, какие необходимы в начале или в середине боя с дающим серьезный отпор противником. Неумение понять необходимость общего преследования указывает на пробел в качествах Турвиля как воина, и этот пробел, как бывает обыкновенно, проявился в самый решительный момент его карьеры. Ему никогда уже не представлялось другого такого случая, как это первое большое генеральное сражение, в котором он был главнокомандующим и исход которого Ост, бывший на флагманском корабле, называет самой полной морской победой, когда-либо одержанной. В ту пору она действительно казалась таковой, но вряд ли была решительной, хотя могла бы ею быть. Французы, согласно Осту, не потеряли ни одной шлюпки, уж тем более ни одного корабля, и это обстоятельство, если оно и вправду имело место, делает еще более непростительной вялость, с какой Турвиль преследовал союзников, которые, приткнув к мели шестнадцать кораблей, сожгли их в виду неприятеля, гнавшегося за ними до Даунса. Английские писатели упоминают, впрочем, о потере союзниками всего восьми кораблей – оценка, быть может, настолько же уклоняющаяся от истины в одну сторону, насколько оценка французов уклоняется в другую. Герберт, введя свой флот в Темзу, приказал снять фарватерные буйки и устранил этим для неприятеля возможность преследования [107].

Имя Турвиля – единственное великое историческое имя в этой войне, если мы исключим прославленных приватиров, во главе которых стоял Жан Бар. Между английскими моряками, командовавшими эскадрами, людьми храбрыми и предприимчивыми, нет ни одного, за кем можно было бы признать исключительные заслуги. Турвиль, прослуживший к тому времени во флоте почти тридцать лет, был одновременно моряком и воином. С превосходным мужеством, поразительные примеры которого он нередко проявлял в юности, он соединял опыт, вынесенный из участия во всех сражениях того времени, где только появлялся французский флот, – в Англо-голландской войне, в Средиземном море и в борьбе с берберийскими пиратами. Достигнув чина адмирала, он командовал лично всеми крупными флотами, что выходили в море в первые годы этой войны, и внес в командование научное знание тактики, основанное как на теории, так и на опыте и соединившееся с тем практическим знакомством моряка со своим делом, какое необходимо для умения надлежащим образом применять тактические принципы к маневрированию флота в океане. Но при всех этих высоких качествах ему, кажется, недоставало того, в чем так нуждаются многие воины, а именно способности смело принимать на себя большую ответственность [108]. Осторожность, с какой он преследовал союзников после сражения при Бичи-Хэде, была следствием этого, пусть так не кажется с первого взгляда; перед нами черта характера, которая заставила его два года спустя повести свой флот почти на верную гибель, потому что он не посмел ослушаться лежавшего у него в кармане приказа короля. Он был достаточно храбрым, чтобы исполнять все поручения, но недостаточно сильным для того, чтобы нести более тяжелое бремя. Турвиль, по сути, был предтечей искусных и глубоких тактиков наступавшей эры, но все-таки сохранял следы той пылкости и того упорства в бою, которые характеризовали морских вождей семнадцатого столетия. Без сомнения, после сражения при Бичи-Хэде он посчитал, что действовал очень хорошо, и был удовлетворен; но он не поступил бы так, если бы проникся чувствами Нельсона, когда тот говорил: «Возьми мы десять кораблей неприятеля, а одиннадцатый упусти, хотя могли бы его взять, то я никогда не скажу, что день удался».

Через день после морского сражения при Бич-Хэде, с его важными, но все-таки частными результатами, дело Якова II в Ирландии оказалось проигранным и на суше. Армия, которую Вильгельму удалось переправить на остров беспрепятственно, оказалась количественно и качественно сильнее армии его соперника, подобно тому, как и сам Вильгельм превосходил экс-короля в качестве вождя. Людовик XIV советовал Якову уклоняться от решительного сражения, отступив, если это будет необходимо, в Шеннон, вглубь страны, всецело ему преданной. Но против такого образа действий говорило опасение за моральные последствия впечатления, какое произвело бы оставление столицы после годового почти владения ею. Гораздо разумнее выглядела попытка остановить высадку Вильгельма. Яков решился защищать Дублин, заняв долину реки Бойн; здесь и произошла 11 июля встреча двух враждебных армий, окончившаяся полным поражением Якова. Сам король бежал в Кинсейл, где нашел десять фрегатов, предназначавшихся для наблюдения за врагом в канале Святого Георгия. Под прикрытием этой эскадры он отплыл в Европу и опять искал убежища во Франции. Там он просил Людовика воспользоваться победой при Бичи-Хэде и отправить с ним эскадру с другой французской армией в саму Англию. Людовик сурово отказал и распорядился о немедленном отозвании из Ирландии всех остававшихся там войск.

Шансы восстания в пользу Якова II, по крайней мере на берегах Канала, если и существовали, то во всяком случае были сильно преувеличены его собственным воображением. После отступления союзного флота на Темзу Турвиль, согласно данным ему инструкциям, предпринял несколько демонстративных вылазок в южной Англии; но они были совершенно бесплодными для вызова каких-либо проявлений приверженности делу Стюартов.

В Ирландии обстоятельства сложились иначе. Ирландская армия с французским контингентом отступила после сражения при Бойне к Шеннону и здесь опять расположилась лагерем; между тем Людовик, вопреки своему первому суровому решению, продолжал посылать подкрепления, боеприпасы и провиант. Но возраставшие требования континентальной войны не позволили ему продолжать оказывать поддержку Ирландии в надлежащей степени, и война немного более года спустя закончилась поражением под Агримом и капитуляцией Лимерика. Сражение при Бойне, которое, вследствие особенной его религиозной окраски, приобрело несколько раздутую известность, может считаться моментом, когда английская корона прочно утвердилась на голове Вильгельма. Тем не менее правильно говорить, что успех Вильгельма, а с ним и успех борьбы Европы против Людовика XIV в войне Аугсбургской лиги, был следствием ошибок и неудач французской морской кампании 1690 года, несмотря на то что в этой кампании французы одержали над англичанами самую видную победу на море из всех, когда-либо достававшихся на их долю. Что касается главнейших военных операций, то по этому поводу любопытно отметить, что Турвиль вышел в море через день после того, как Вильгельм оставил Честер, и одержал победу при Бичи-Хэде за день до сражения при Бойне; самая главная ошибка состояла в том, что Вильгельму позволили перевезти в Ирландию беспрепятственно такой большой отряд войск. Может быть, для французской политики было выгодно, чтобы новый король перешел в Ирландию, но не во главе таких значительных сил. Результатом ирландской кампании стало надежное утверждение Вильгельма на английском троне и упрочение англо-голландского союза. Это соединение двух морских народов под одной короной было, вследствие их коммерческих и мореходных способностей, а также богатств, извлекавшихся ими из моря, залогом успешного ведения войны союзниками на континенте.

Год 1691-й ознаменовался всего одним большим морским событием, которое впоследствии сделалось известным во Франции под именем campagne du large de Tourville [109]; память о нем как о блестящем проявлении тактических и стратегических соображений хранится во французском флоте по сей день. Та резервная сила, о которой говорилось выше как об отличительном свойстве наций, морское могущество коих основано не только на военных учреждениях, но и на характере и занятиях народа, выступила теперь на сцену в действиях союзников. Несмотря на поражение и потери при Бичи-Хэде, соединенные флоты вышли в море в 1691 году в числе ста линейных кораблей под командой адмирала Рассела. Турвиль мог снарядить только семьдесят два корабля, т. е. то же число, что и за год перед тем. «С этими силами он вышел из Бреста 25 июня. Так как неприятель не показывался еще у берегов Канала, то он остался крейсировать у входа, послав разведочные суда по всем направлениям. Извещенный, что союзники расположились у островов Силли для прикрытия флота, ожидавшегося из Леванта, Турвиль не замедлил направиться к английским берегам, где тоже ожидалось прибытие другого торгового флота из Ямайки. Обманув английские крейсера ложными курсами, он застиг упомянутый флот, захватил несколько кораблей и рассеял остальные прежде, чем Рассел успел подойти для сражения. Когда же наконец союзный флот показался, то Турвиль начал уходить от него, всегда удерживая за собою наветренный галс с таким искусством, что неприятель, увлеченный в океан, потерял пятьдесят дней, не добившись возможности атаковать. В течение этого времени французские приватиры, рассеянные по Каналу, грабили торговые суда неприятеля и прикрывали французские торговые суда, посланные в Ирландию. Утомленный бесплодными усилиями, Рассел направился к ирландскому берегу, а Турвиль, после конвоирования французских купцов, возвращавшихся в отечественные воды, опять встал на якорь на Брестском рейде».

Призы, захваченные эскадрой Турвиля, были незначительными, но заслуга его в отвлечении союзников от борьбы с приватирами, расхищавшими морскую торговлю неприятеля, очевидна. Впрочем, потери английской торговли в этом году были не так велики, как в следующем. Главные убытки союзников выпали на долю голландской торговли в Северном море.

Войны, континентальная и морская, шли одновременно, однако были независимы одна от другой до эпохи, до которой доведено наше изложение. Цель настоящего труда не требует упоминания об операциях первой войны. Год 1692-й памятен для французского флота большим бедствием, которое известно под именем сражения при мысе Ла-Хог. Само по себе в тактическом смысле оно имеет мало значения, и непосредственные результаты его были сильно преувеличены, но народная молва сделала его одним из знаменитейших морских сражений на свете, а потому его нельзя совсем обойти молчанием.

Введенный в заблуждение донесениями из Англии, а еще более настояниями Якова – который любовно лелеял мечту, что приверженность многих английских морских офицеров к его особе больше, чем их любовь к отечеству или преданность своему долгу, – Людовик XIV решился попытаться на вторжение в Англию с южного берега под личным руководством Якова. Для подготовки привлекли Турвиля и поручили во главе пятидесяти или шестидесяти линейных кораблей, тринадцать из которых должны были выйти из Тулона, дать сражение английскому флоту; французы, полагая почему-то, что в последнем будет много дезертиров, так что беспорядок и деморализация будут неизбежными, рассчитывали на легкую и полную победу. Но на первых же порах они потерпели неудачу в задержке Тулонского флота противными ветрами, и Турвиль вышел в море только с сорока четырьмя кораблями, но с решительным приказанием короля сразиться с враждебным флотом при первой же встрече и во что бы то ни стало, независимо от того, будет враг малочислен или многочислен.

Двадцать девятого мая Турвиль увидел по направлению к северо-востоку девяносто девять линейных кораблей союзников. Ветер дул с юго-запада, а потому французам предоставлялся почин сражения; но Турвиль сначала созвал на свой корабль флагманов и предложил им обсудить, надо ли вступать в бой. Все ответили отрицательно, и тогда он развернул перед ними приказ короля [110]. Никто не осмелился возражать монарху, хотя как раз тогда (если бы только они это знали!) флот Турвиля уже разыскивали легкие крейсера, спешившие известить об отмене упомянутого приказа. Бывшие на совете офицеры возвратились на свои суда, и затем весь французский флот спустился на союзников, которые ждали его на правом галсе, лежа на зюйд-зюйд-ост; голландская эскадра занимала авангард, а английские – центр и арьергард. Подойдя к неприятелю на близкую дистанцию, французы привели к ветру на том же галсе, сохраняя наветренное положение. Турвиль, вследствие значительно меньшей численности своего флота сравнительно с флотом противника, не мог совсем избежать того, чтобы линия последнего не подошла к его арьергарду, который был слаб из-за крайней растянутости строя; но он избежал ошибки Герберта при Бичи-Хэде, сумев отвлечь авангард неприятеля своим авангардом, державшимся несколько в стороне, с большими интервалами между судами, и затем вступил в жаркий бой на близкой дистанции с центром и арьергардом. Нет необходимости следить за всеми фазами этой неравной битвы; необыкновенным результатом ее надо считать тот факт, что когда ночью, вследствие густого тумана и штиля, огонь орудий прекратился, то оказалось, что ни один из французских кораблей не только не потоплен, но и не спустил своего флага. Лучшего доказательства силы воинского духа и высоких достоинств не мог бы проявить ни один военный флот; разумеется, искусство Турвиля как моряка и его тактические способности сыграли большую роль в таком результате, служащем, надо сознаться, не к чести союзников. Оба флота встали на якорь с наступлением ночи, причем отряд английских кораблей расположился к юго-западу от французского. Позднее эти корабли обрубили якорные канаты и дрейфовали через французскую линию для соединения со своим главным флотом; при исполнении этого маневра они серьезно потерпели от неприятеля.

Поддержав в высокой степени честь своего флага и видя бесполезность продолжать сражение, Турвиль решился на отступление, которое начал в полночь с легким северо-восточным ветром и продолжал весь следующий день. Союзники преследовали; движения французского флота сильно затруднялись расстроенным состоянием флагманского корабля «Солейль Рояль», лучшего среди французских, потопить который адмирал не имел решимости. Отступление направлялось к Нормандским островам, причем с адмиралом было тридцать пять кораблей, из них двадцать прошли с приливным течением через опасный проход, известный под именем Олдернейского, между островом Олдерни и материком, и беспрепятственно достигли Сен-Мало. Но прежде чем остальные пятнадцать кораблей успели последовать за ними, прилив сменился отливом; несмотря на отданные якоря, эти корабли дрейфовали к востоку, под ветер неприятеля. Три укрылись в Шербуре, не имевшем тогда ни порта, ни волнолома, а остальные двенадцать прошли к мысу Ла-Хог, где и были сожжены или своими экипажами, или союзниками. Французы потеряли таким образом пятнадцать лучших кораблей своего флота, самый малый из которых носил шестьдесят орудий, но эта потеря лишь слегка превосходила ту, какую понесли союзники при Бичи-Хэде. Влияние этого события на общество, привыкшее к славе и успехам Людовика XIV, не соответствовало результатам и затмило память о блестящей самоотверженности Турвиля и его подчиненных. Сражение при мысе Ла-Хог стало и последним большим сражением французского флота того времени, который в следующие годы начал быстро слабеть, так что это бедствие словно превратилось в смертельный удар. Однако надо сказать, что Турвиль в следующем году вышел в море с семьюдесятью кораблями, и, следовательно, потери французского флота были уже исправлены. Ослабление флота поэтому следует приписывать не одному только поражению, но в целом истощению Франции расходами на континентальную войну, которая поддерживалась главным образом двумя морскими нациями, чей союз был обеспечен успехом Вильгельма в ирландской кампании. Не утверждая, что результат был бы иным, если бы морские операции Франции в 1690 году имели другое направление, в то же время можно безошибочно сказать, что нецелесообразность последних была непосредственной причиной сложившегося хода дел и первой причиной упадка французского флота.

Остальные пять лет войны Аугсбургской лиги, в течение которых Европа боролась против Франции, не отмечены не только ни одним большим морским сражением, ни даже каким-либо морским событием первостепенной важности. Для оценки влияния морской силы союзников необходимо суммировать все данные и изобразить картину спокойного, но настойчивого давления на Францию во всех отраслях жизни последней. Именно таким образом морская сила обыкновенно действует, и именно вследствие такого спокойствия ее работа часто остается незамеченной; необходимо поэтому описать все особенно тщательно.

Главой оппозиции Людовику XIV был Вильгельм III, и его наклонности, выдавая в нем скорее солдата, чем моряка, вместе с направлением политики Людовика способствовали приданию войне характера больше континентального, а не морского; в том же направлении вело и постепенное исчезновение больших французских флотов с театра военных действий, вследствие чего союзные флоты остались без противника. Далее, боевые качества английского флота, превосходившего численно флот голландский в два раза, стояли в то время на низкой ступени; деморализующие последствия правления Карла II невозможно было преодолеть за три года правления его преемника, а политическое положение Англии породило новые элементы беспорядков. Мы упоминали выше, что Яков II верил в верность его особе морских офицеров и экипажей, основательно или нет; эту веру разделяли и новые правители, в которых она возбуждала недоверие к преданности службе многих офицеров и тем вносила раздор и расстройство в морскую администрацию. История говорит нам, что «жалобы купцов были весьма основательны и показывали легкомыслие, с каким управление морскими делами Англии было вверено кружку лиц некомпетентных, а между тем это зло не могло быть исправлено, потому что более опытные люди, пробывшие долго на службе, считались неблагонадежными и правительству казалось, что врачевание может повести к худшим результатам, чем самая болезнь». Подозрительность царила в правительстве и в обществе; рознь и нерешительность характеризовали действия офицеров, так как каждый боялся, что какая-либо неудача или простое неумение может обрушить на него тяжкое обвинение в государственной измене.

После сражения при мысе Ла-Хог прямая военная деятельность союзных флотов выразилась в трех главных видах. Во-первых, в нападениях на французские порты, особенно лежавшие в Канале и близ Бреста. Эти атаки редко имели в виду что-то более серьезное, чем нанесение местного вреда и уничтожение портовых магазинов и снабжения, по преимуществу в портах, из которых выходили французские приватиры; хотя в некоторых случаях отряды десанта на судах для этих операций были многочисленными, Вильгельм видел во всем этом только диверсии, которыми он предполагал отвлекать войска Людовика от центральных армий к защите берегов. Однако обо всех предприятиях против французского побережья в этой и следующих войнах можно сказать, что они не приносили серьезных результатов и даже как диверсии не ослабляли французских армий в существенной степени. Будь французские порты плохо защищены или открывай французские водные пути доступ в сердце страны, подобно нашим Чесапикской и Делавэрской бухтам и большим южным проливам, то результат мог бы получиться иным.

Второй вид деятельности союзных флотов не сопровождался никакими сражениями, но имел в военном отношении большое и прямое влияние на события, когда Людовик XIV решился в 1694 году превратить войну с Испанией в наступательную. Испания, слабая сама по себе, продолжала вызывать беспокойство Франции вследствие своего положения во французском тылу, и Людовик наконец решился принудить ее к миру, перенеся войну в Каталонию, на северо-восточный берег. Сухопутные операции армии поддерживались совместными действиями флота под командой Турвиля. Усмирение этой беспокойной провинции шло быстро до приближения союзных флотов в значительно более сильном составе, чем флот Турвиля, которому пришлось отступить в Тулон. Это спасло Барселону, и с того времени две морские нации до тех пор, пока они не решились заключить мир, держали свои флоты у берегов Испании и останавливали успехи французов. Когда же в 1697 году Вильгельм склонился к миру, а Испания отказалась от него и войска Людовика опять вторглись в эту страну, то союзные флоты уже не пришли к ней на помощь и Барселона пала. В то же время французская морская экспедиция, действовавшая против Картахены в Южной Америке, увенчалась успехом, и Испания уступила под этими ударами, в нанесении которых противники ее опирались на обладание морем.

Третья функция союзных флотов состояла в защите морской торговли; на этом поприще, если верить истории, они действовали вполне успешно. Никогда морская война против торговли не велась в большем масштабе и с большими результатами, чем в этот период, и при том крейсерские операции расширились и сделались наиболее разорительными для неприятеля именно в то время, когда большие французские флоты перестали держаться в море, т. е. в годы непосредственно за поражением при Ла-Xoгe. По-видимому, это противоречит мнению, что крейсерская война должна находить поддержку в сильных флотах или в соседних с районом ее операций морских портах. Необходимо, однако, войти здесь в обстоятельное обсуждение событий, так как бедствия, причинявшиеся торговле союзных держав хищничеством приватиров, были важным фактором в числе тех, которые побуждали эти державы желать мира с Францией; тем более что для последних главные средства продолжать войну с ней до принуждения к принятию предлагавшихся условий мира доставлялись торговлей, доходы от которой оплачивали содержание их собственных армий и давали возможность платить субсидии континентальным армиям. Война против торговли и охрана оной представляет по сей день вопрос насущной важности.

Прежде всего следует заметить, что упадок французского флота наступил не сразу, а совершался постепенно и что моральное влияние крейсерства этого флота в Канале, его победы при Бичи-Хэде и доблестного поведения при Ла-Хоге было продолжительным. Оно заставляло союзников держать эскадры вместе, а не рассеивать корабли для преследования неприятельских крейсеров и, следовательно, помогало последним почти в такой же мере, в какой помогали бы им отечественные флоты ведением морской войны. Далее, английский флот, а еще более его администрация, были тогда, как уже сказано, в очень плохом состоянии, причем раскол в самой Англии позволял французам через изменнические донесения оттуда получать более своевременные и более верные известия о военных и коммерческих флотах в море, чем получали сами союзники. Так, в течение года после битвы при Ла-Xoгe французы, получив точные сведения об отправлении большой торговой флотилии в Смирну, послали Турвиля в мае в море прежде, чем союзники успели исполнить свое намерение блокировать его в Бресте. Это замедление союзников, наряду с печальным для английского правительства фактом, что оно не узнало своевременно об отправлении Турвиля и послало свой торговый флот чуть ли не навстречу ему, было следствием дурной английской администрации. Французский адмирал неожиданно напал на этот флот близ Гибралтарского пролива, уничтожил или взял в плен сто из четырехсот кораблей и рассеял остальные. Этот случай не относится прямо к крейсерской войне, так как французский флот состоял из семидесяти одного корабля, но он показывает несостоятельность английской администрации. Действия французских крейсеров, как мы уже сказали, были наиболее успешными непосредственно после Ла-Хогской битвы, причем по двум причинам: во‐первых, союзный флот держался вместе в Спитхеде два месяца и более в ожидании посадки на суда войск для перевозки и высадки на континент, давая таким образом неприятельским крейсерам полную свободу действий; во‐вторых, французы, не будучи в состоянии снова вывести в море флот тем летом, позволяли матросам и офицерам поступать на службу на приватиры, отчего число последних чрезвычайно увеличилось. Эти две причины в совокупности способствовали крейсерской войне против союзников, которая достигла такой степени безнаказанности и таких размеров, что в Англии раздался испуганный крик, чуть ли не вопль отчаяния. «Следует сознаться, – говорит один английский морской хронист, – что наша торговля страдала гораздо меньше год тому назад, когда французы в большей степени были обладателями моря, чем теперь, когда их большой флот блокирован в порту». Это объясняется тем, что во Франции матросы, служившие в военном флоте, по мере разоружения судов делались свободными; число их, по отношению к требованиям мало развитой морской торговли страны, было велико, и потому правительство разрешало им поступать на крейсера, получившие таким образом превосходные команды. Вот почему, когда по мере увеличения расходов на континентальную войну Людовику пришлось сокращать количество кораблей в кампании, число крейсеров-приватиров все увеличивалось. Корабли и офицеры королевского флота нанимались на известных условиях частными фирмами или компаниями, желавшими принять на себя приватирские предприятия, войти в долю которых не брезговали даже сами министры; в действительности последние даже принуждались к этому желанием или необходимостью сделать приятное королю.

Обыкновенно ставилось в условие, чтобы известная часть добычи приватиров отделялась королю в уплату за пользование кораблями. Наем в такую службу не мог, конечно, не деморализовать офицеров, но деморализация эта проявлялась не сразу; с другой стороны, упомянутые условия сообщили приватирству такой дух и такую энергию, на какие невозможно рассчитывать в ином случае. Выходило, что государственная казна, не будучи в состоянии содержать флот, заключала сделку с частным капиталом, рискуя только материальным имуществом, бесполезным без такого приложения, и надеясь окупить этот риск за счет ограбления неприятеля. Прибавим еще, что уничтожение неприятельской торговли в этой войне не было всегда делом одиночных крейсеров; эскадры из трех, четырех и даже полудюжины кораблей действовали вместе, под командой одного начальника, и надо признать, что под командой таких моряков, как Жан Бар, Форбен и Дюге-Труэн, эти эскадры выказывали большую готовность сражаться, чем грабить. Самая крупная из этих частных экспедиций – и единственная, район действий которой был далеко от французских берегов, – была направлена в 1697 году против испанской Картахены на Южно-Американском материке. Она состояла из семи линейных кораблей и шести фрегатов, не считая меньших судов, и на них было, кроме матросов, две тысячи восемьсот солдат.

Главной целью экспедиции была попытка обложения города Картахена контрибуцией; но она имела серьезное влияние на политику Испании и привела к миру. Настойчивость и согласованность действий приватиров в значительной мере вознаграждали отсутствие поддержки со стороны военного флота, но все-таки не могли заменить ее вполне; впоследствии, когда английская морская администрация улучшилась, успехи крейсерской войны французов сильно ограничились, несмотря на то что союзные эскадры продолжали по-прежнему держаться вместе. Для доказательства того, как сильно страдали крейсера именно вследствие отсутствия упомянутой поддержки, можно указать на факт, что, согласно английским отчетам, союзники взяли в плен пятьдесят девять военных кораблей, тогда как французы считают, что в руки союзников попало всего восемнадцать. Один французский морской историк такое разночтение уверенно приписывает тому, что англичане не делали различия между военными в строгом смысле этого слова кораблями и теми, которые нанимались частными фирмами. В отчете, о котором мы говорили, действительно не упоминается о захвате приватиров. Хищническое уничтожение торговли в эту войну было отмечено той особенностью, что крейсера действовали вместе, в эскадре, недалеко от своей базы, тогда как неприятель считал за лучшее держаться соединенными флотами в другом месте; несмотря на это, а также на дурное управление английским флотом, действия крейсеров стеснялись более и более по мере исчезновения больших французских эскадр. Результаты войны 1689–1697 годов не противоречат тому общему заключению, что для успеха крейсерской войны, или хищнических действий против неприятельской торговли, надо, чтобы одновременно велась война эскадренная, целыми флотами линейных кораблей, ибо эта последняя, заставляя неприятельские корабли держаться вместе, позволяет крейсерам искать и находить добычу безнаказанно. Без такой поддержки результатом действий крейсеров будет только захват неприятелем. Сказанное в этих строках уже очевидно оправдывается к концу описанной войны и оправдалось еще очевиднее в следующей войне, когда французский флот сделался слабее прежнего.

Морские нации, несмотря на понесенные ими потери, восторжествовали. Французы, занимавшие в начале войны наступательное положение, в конце вынуждены были занять положение оборонительное на всех пунктах. Людовику XIV пришлось поступиться своими сильнейшими предубеждениями и своими в высшей степени основательными политическими желаниями и признать королем Англии того, на кого он смотрел как на узурпатора и как на своего личного закоренелого врага. С внешней стороны, рассматриваемая в общем, эта война может показаться всецело континентальной, ведь ее театр простирался от Испанских Нижних земель вверх по течению Рейна, к Савойе в Италии и до Каталонии в Испании. Морские сражения в Канале и ирландские военные операции, удаленные от континента, выглядят лишь отдельными эпизодами. Тем не менее торговля и мореходство морских наций за время этой войны не только несли тяжелые потери, но и оплачивали большую часть расходов по содержанию континентальных армий, сражавшихся с Францией; этот поворот золотого потока из касс морской торговли упомянутых наций в казну континентальных союзников был, может быть, обусловлен и, во всяком случае, ускорен неудачным направлением того морского превосходства, с которым Франция начала войну. Именно в начале войны было возможно, как, вообще говоря, будет возможно и впредь для хорошо организованного военного флота превосходящей силы, нанести подавляющий удар менее подготовленному сопернику; но случай был упущен, и морская сила союзников, по существу более выносливая и стоявшая на более прочных основаниях, чем такая же сила Франции, имела время окрепнуть и проявить успешное сопротивление.

Мир, подписанный в Рисвике в 1697 году, был весьма невыгоден для Франции: она потеряла все, что приобрела со времени Нимвегенского мира за девятнадцать лет перед тем, – за единственным, правда, весьма важным, исключением Страсбурга. Все, что Людовик XIV приобрел хитростью или силой в годы мира, у него отняли. Германии и Испании вернули немало территорий. Восстановление владений Испании в пределах Нидерландов было выгодно не только для нее самой, а также для Соединенных провинций, если не для всей Европы. Условия договора принесли обеим морским державам коммерческие выгоды, которые были направлены к увеличению их морской силы и, следовательно, к вреду морской силы Франции.

Франция вынесла гигантскую борьбу; стоять одной, как она стояла тогда и неоднократно потом, против всей Европы – большой подвиг. Тем не менее можно сказать, что Соединенные провинции доказали личным примером невозможность успешной борьбы для нации, деятельной и предприимчивой, но малочисленной и бедной по размерам территории, если она опирается только на внешние ресурсы, а Франция доказала, что нация не может бесконечно опираться только на себя, сколь бы ни велика была она численно и сколь бы ни были обильны ее внутренние ресурсы.

Говорят, что однажды друг Кольбера застал его задумчиво смотрящим в окно и на вопрос о причине этой задумчивости получил такой ответ: «Созерцая плодородные поля, раскинувшиеся перед моими глазами, я вспоминаю те, которые видел в других местах. Что за богатая страна Франция!» Это убеждение поддерживало Кольбера среди многих неудач официальной деятельности, в борьбе с финансовыми затруднениями, возникавшими из-за расточительности и войн короля, и оправдывалось всем ходом национальной истории его времени. Франция богата естественными ресурсами, промышленностью и бережливостью своего народа. Но ни нации, ни люди не могут развиваться, когда уклоняются от естественных сношений с себе подобными; какие бы здоровые элементы ни были присущи нации самой по себе, она требует еще здоровой обстановки и свободы извлекать отовсюду все, что может способствовать ее росту, силе и общему благосостоянию. Не только внутренний организм должен работать удовлетворительно, не только должны совершаться свободно процессы разрушения и восстановления, движения и кровообращения, но необходимо еще, чтобы дух и тело получали постоянно здоровую и разнообразную пищу из внешних источников. При всех своих естественных дарах Франция истощилась по недостатку жизненного обмена между различными частями ее тела и постоянного обмена с другими народами, обмена, известного под названием торговли внутренней и внешней. Сказать, что война была причиной этого истощения, значит открыть хотя бы частную истину, которая, однако, не исчерпывает вопроса. Война, со многими сопровождающими ее страданиями, более всего вредоносна тогда, когда она отрезает нацию от других и заставляет ее черпать силы только в самой себе. Правда, могут быть такие периоды, когда подобные тяжелые испытания благотворны, но эти периоды исключительны, коротки и не опровергают наших доводов в общем их приложении. Подобное отчуждение пришлось испытать Франции в последних войнах Людовика XIV, и оно чуть не разорило ее; а между тем спасение страны от возможности такого разорения было великой целью жизни Кольбера.

Одна война не могла бы довести страну до такого упадка, если бы только была отсрочена до того времени, когда уже прочно установились процессы круговорота внутренней и внешней жизни королевства. Такого круговорота не было, когда Кольбер принял министерский портфель; ему предстояло создать правильные процессы и упрочить их настолько, чтобы они выдержали разрушительные порывы войны. Он не имел времени довершить эту великую работу; не довершил ее и Людовик XIV, не осуществив планов своего министра и ничего не сделав для направления расцветавшей энергии своих послушных и преданных подданных на пути, благоприятных для Франции. Когда обстоятельства потребовали крайнего напряжения сил нации, то вместо того, чтобы черпать свежие подкрепления для них из всевозможных источников, через многие каналы и, так сказать, обложить данью весь внешний мир при посредстве энергии купцов и мореходов, как делала это Англия в подобных тяжелых обстоятельствах, Франция замкнулась в самой себе, отрезанная от мира флотами Англии и Голландии и поясом врагов, окружавших ее на континенте. Единственным средством спастись от постепенного истощения было достижение обладания морем, создание могучей морской силы, которая бы обеспечила использование богатств страны и развитие промышленности. Франция могла бы достигнуть этой цели, обладая весьма выгодными для того естественными условиями в своем положении, пограничном с Каналом, Атлантическим океаном и Средиземным морем; при этом она политически имела прекрасный случай присоединить к своей морской силе морскую силу Голландии и в дружеском союзе с той занять по отношению к Англии положение если не прямо враждебное, то угрожающее. Но, ослепленный силой и уверенный в безусловном значении своей воли в королевстве, Людовик пренебрег этой серьезной возможностью подкрепить могущество и продолжал восстанавливать Европу против себя рядом вызывающих и притязательных действий. В период, который мы только что рассмотрели, Франция оправдала его доверие блестящим и, в общем, успешным сопротивлением всей Европе; она не подвинулась вперед, но и не отступила намного. Однако это напряжение сил ее истощило; оно подтачивало жизнь нации, потому что питалось лишь внутренними ресурсами, а не источниками внешнего по отношению к ней мира, с которым она могла бы общаться при посредстве моря. В следующей войне Франция проявила такую же энергию, но уже не такую жизненность. На всех пунктах она была разгромлена и почти доведена до разорения. Урок обеих этих войн одинаков: нации, подобно людям, как бы ни были они сильны, падают, если обособляются от внешней деятельности и внешних ресурсов, которые одновременно вызывают к жизни их внутренние силы и те питают. Нация, как мы уже показали, не может жить бесконечно в самой себе, а самый легкий путь для общения ее с другими народами и для возобновления ее сил лежит через море.

Глава V

Война за Испанское наследство (1702–1713). – Морское сражение при Малаге

В последние тридцать лет семнадцатого столетия, посреди всех состязаний оружия и дипломатии, ясно предвиделось наступление события, которое предвещало новые и важные последствия. Мы говорим об ожидавшемся прекращении прямой королевской линии в той ветви Австрийского дома, которая правила тогда в Испании. Предстояло решить после смерти короля, слабого духом и телом, из какой линии следует избирать нового монарха – из дома ли Бурбонов или из Австрийской линии в Германии, а также выяснить, должен ли в том или другом случае избранный правитель получить в наследство все испанские владения, или же должно состояться какое-либо разделение этого обширного наследства в интересах равновесия европейских сил. Но равновесие это уже не понималось в узком смысле, забота о нем не ограничивалась вопросом только о континентальных владениях; напротив, глубоко обдумывалось и то, какое влияние окажет тот или другой возможный порядок вещей на торговлю, мореходство и на господство на обоих океанах и на Средиземном море. Влияние двух морских держав и сущность их интересов становились все более и более очевидными.

Для того чтобы понять предстоявшие к разрешению вопросы, стратегические, как их прилично называть, необходимо припомнить, какие страны находились тогда под скипетром Испании. В Европе это были Нижние земли (ныне Бельгия), Неаполь и Южная Италия, Милан и другие провинции в Северной Италии, Сицилия, Сардиния и Балеарские острова. (Корсика в то время принадлежала Генуе.) В Новом Свете Испании принадлежала тогда, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, часть континента, которая разделена ныне между испанскими государствами в Америке и возможность широкого коммерческого будущего которой уже тогда начинали понимать. Наконец в Азиатском архипелаге у Испании были обширные владения, не имевшие, однако, большого значения в рассматриваемом нами вопросе. Крайняя слабость этих владений, явившаяся следствием упадка центрального королевства, была причиной того, что другие державы, занятые более непосредственными интересами, относились безразлично к их громадным размерам. Это безразличие не могло долее затягиваться ввиду перспективы более сильной администрации с возможной опорой на союз с одной из великих держав Европы.

Будет несовместимо с задачей нашего труда изложение в деталях действий дипломатии, которая передачей народов и территорий от одного правителя к другому старалась достигнуть политического равновесия мирным путем. Достаточно указать только на главные черты политики каждой нации. Правительство и народ в Испании сопротивлялись всякому решению, которое нарушало целость испанских владений. Англичане и голландцы возражали против всякого посягательства Франции на Испанские Нижние земли и против захвата ею монополии торговли с Испанской Америкой, опасаясь того и другого как возможного результата утверждения Бурбона на испанском троне. Людовик XIV в случае разделения империи требовал Неаполь и Сицилию для одного из своих сыновей; эта уступка дала бы Франции положение в Средиземном море, хотя сильное, но открытое произволу морских держав, что побуждало Вильгельма III не противоречить ее осуществлению. Император австрийский настойчиво возражал против отнятия упомянутых средиземноморских владений и отказывался входить в какие бы то ни было переговоры о разделении. Прежде чем состоялось какое-либо соглашение между европейскими дипломатами, король Испании умер; но перед смертью он, по настоянию своих министров, подписал завещание, передававшее все владения внуку Людовика XIV, тогда герцогу Анжуйскому, известному впоследствии под именем Филиппа V Испанского. Это завещание было составлено в надежде сохранить испанские владения от раздробления, обеспечив защиту со стороны одного из ближайших и могущественнейших государств Европы – ближайших, если исключить державы, обладавшие морем, всегда близкие к стране, порты которой открыты их кораблям.

Людовик XIV принял завещание и, поступив так, считал затем долгом чести противодействовать всем попыткам разделения. Соединение двух королевств под короной одной династии обещало важные выгоды Франции, освобождавшейся таким образом от старого неприятеля в тылу, столько мешавшего ее усилиям распространить границы на восток. Действительно, с этого времени, с редкими перерывами, в силу фамильных связей оба королевства действовали между собой в союзе, опасности которого для остальной Европы мешала только слабость Испании. Другие государства сразу же отнеслись враждебно к этому положению дел, и ничто не могло бы предотвратить войну, кроме некоторых уступок со стороны французского короля. Государственные деятели Англии и Голландии – двух держав, богатствами которых должны были обеспечиваться расходы по ведению угрожавшей войны, – предлагали, чтобы итальянские государства были отданы сыну австрийского императора, а Бельгия занята упомянутыми державами и чтобы новый король Испании не давал Франции никаких преимуществ перед другими державами в торговых сношениях с Индией. К чести авторов этого предложения следует сказать, что именно такое соглашение было признано, в общем-то, после десяти лет войны наилучшим; тут проявляется развитие понимания значения морского могущества. Однако Людовик не уступил; напротив, благодаря потворству испанских правителей он занял нидерландские города, в которых, по договору с Испанией, должны были стоять голландские войска. Вскоре после того, в феврале 1701 года, был собран английский парламент, который отвергнул всякий договор, обещавший Франции господство в Средиземном море. Голландия начала вооружаться, и австрийский император двинул свои войска в северную Италию, где кампания приняла весьма невыгодный для Людовика оборот.

В сентябре того же 1701 года обе морские державы и австрийский император подписали секретный договор, излагавший главные основания угрожавшей войны, за исключением тех операций, которые уже начались на самом Пиренейском полуострове. Союзники предполагали завоевать Испанские Нижние земли, чтобы поставить барьер между Францией и Соединенными провинциями; захватить Милан в залог обеспечения других императорских провинций; завоевать Неаполь и Сицилию для той же цели, а также для обеспечения навигации и торговли подданных его британского величества и Соединенных провинций. Морским державам договор предоставлял право завоевывать для блага вышеупомянутых навигации и торговли страны и города Испанских Индий; все, что они будут в состоянии захватить там, должно поступить в их владение. После начала войны ни один из союзников не мог заключить договора с противником без других и без принятия мер, – во‐первых, к воспрепятствованию королевствам Франции и Испании соединяться когда-либо под скипетром одного короля; во‐вторых, к недопущению господства самой Франции над Испанскими Индиями или к воспрепятствованию отправления туда судов для прямого или непрямого участия в торговле; в‐третьих, к обеспечению подданным его британского величества и Соединенных провинций торговых привилегий, которыми они пользовались во всех испанских государствах при покойном короле.

Как видно, в этих условиях нет и намека на какое-либо намерение помешать восшествию на престол короля династии Бурбонов, который был призван на трон испанским правительством и сначала признан Англией и Голландией; с другой стороны, австрийский император не отказывался от тех притязаний, которые сосредоточились в его особе. Голос морских держав был главным в коалиции – как показывают условия договора, обеспечивающие их коммерческие интересы, – хотя они должны были считаться с требованиями Германии, потому что им приходилось пользоваться ее армиями для ведения войны на континенте. Как указывает французский историк: «В действительности это был новый договор о разделении… Вильгельм III, который руководил всем, заботился не о том, чтобы за счет истощения Англии и Голландии восстановить испанскую монархию нетронутой для императора; его конечная цель состояла в том, чтобы заставить нового короля Филиппа V ограничиться только самой Испанией и обеспечить за Англией и Голландией одновременно коммерческие выгоды сношений со странами, входившими в состав испанских владений, и важные морские и военные позиции против Франции».

Хотя война была неизбежна, страны, которые должны были вести ее, медлили. Голландия не хотела воевать без Англии, где, вопреки чувствам сильной вражды последней к Франции, фабриканты и купцы еще живо помнили ужасные страдания, причиненные прошлой войной. Как раз тогда, когда чаши весов колебались, Яков II умер. Людовик, уступая чувству личной симпатии и побуждаемый ближайшими своими родственниками, формально признал сына Якова королем Англии. Английский народ, раздраженный этим актом, в котором усмотрели угрозу и обиду, заглушил в себе все доводы разума. Палата лордов объявила, что «безопасность не может быть достигнута, пока узурпатор Испанской монархии не будет поставлен в должные границы»[111]; палата общин одобрила снаряжение пятидесяти тысяч солдат и тридцати пяти тысяч матросов, кроме денежных субсидий Германии и Дании за их помощь. Вильгельм III вскоре после того умер в марте 1702 года, но королева Анна продолжала его политику, которая сделалась также и политикой английского и голландского народов.

Людовик XIV попытался остановить часть надвигавшейся бури образованием нейтральной лиги между германскими государствами, не вошедшими в коалицию; но император сумел ловко воспользоваться национальным германским чувством и привлек на свою сторону электора Бранденбургского, признав того королем Пруссии и создав таким образом Северо-Германскую протестантскую королевскую династию, вокруг которой естественным образом группировались другие протестантские государства и который в будущем обещал сделаться грозным противником Австрии. Непосредственный результат таков: Франция и Испания – дело которых с тех пор стало известным как борьба двух корон – начали войну без всяких союзников, кроме Баварии. Эта война была объявлена в мае: Голландией – королю Франции и Испании, а Англией – против Франции и Испании, так как Анна отказалась признать Филиппа V даже при объявлении войны, потому что тот считал Якова III королем Англии; наконец император провозгласил войну в еще более категоричной форме, объявив ее королю Франции и герцогу Анжуйскому. Так началась большая война за Испанское наследство.

Далеко не просто, имея дело с войной таких размеров, продолжавшейся более десяти лет, выделить в повествовании ту ее часть, которая специально касается нашего предмета, не теряя в то же время из вида отношения этой части к целому. Ведь опущение этого отношения противоречит конечной нашей цели, которая состоит не только в хронике морских событий, не только в тактическом или стратегическом обсуждении известных морских проблем, независимо от их причин и следствий в общей истории, но также в оценке влияния морской силы на общий результат войны и на благосостояние наций. Для большей ясности укажем еще раз, что целью Вильгельма III было не оспаривание притязаний Филиппа V на трон – дело, сравнительно безразличное для морских держав, – но захват для блага торговли и колониального развития возможно большей части испанско-американских владений, и в то же время навязывание новой монархии таких условий, которые не допустили бы отнятия у Англии и Голландии торговых привилегий, уступленных правителями из Австрийской линии. Такая политика направляла главные усилия морских наций не на Пиренейский полуостров, но на Америку; союзные флоты могли не входить через Гибралтар. Сицилия и Неаполь должны были перейти не к Англии, а к Австрии, и последовавшие события повели к полной перемене в этом общем плане. В 1703 году коалицией был выставлен новый кандидат – сын германского императора под именем Карлоса III, – и полуостров сделался сценой кровавой войны, удержавшей англо-голландские флоты в крейсерстве у берегов. В Испанской Америке морские державы не достигли никакого решительного результата, но Англия вышла из борьбы, заполучив Порт-Маон и Гибралтар, и сделалась таким образом с тех пор средиземноморской державой. В то самое время, как Карлос III был провозглашен королем, Англия заключила с Португалией так называемый Метуэнский договор, который обеспечил ей фактическую монополию на португальскую торговлю и направил золото Бразилии через Лиссабон в Лондон; выгода была столь велика, что она оказала существенную поддержку ведению войны на континенте и содержанию флота. При этом сила последнего так возросла, что убытки, которые терпела торговля союзников от нападений французских крейсеров, сами по себе тяжелые, никоим образом не являлись невыносимыми.

Когда война разгоралась, то, в русле первоначальной политики, сэра Джорджа Рука с флотом из пятидесяти линейных кораблей и с транспортами, на которые посадили четырнадцать тысяч человек, отослали в Кадис, представлявший тогда большой европейский центр испанско-американской торговли; туда стекались деньги и продукты с Запада и оттуда рассеивались они по Европе. Вильгельм III поставил себе целью и захват Картахены – одного из главных центров торговли в другом полушарии, для чего он в сентябре 1701 года, за шесть месяцев до своей смерти, направил туда эскадру под начальством типичного моряка старого времени адмирала Бенбоу. Тот встретился с французской эскадрой, посланной для подвоза припасов и для усиления Картахены, и вступил с нею в бой к северу от последней, но, имея перевес в силах, вследствие измены нескольких капитанов, воздержавшихся от участия в сражении, не выполнил своей задачи; когда корабль его понес в бою сильный урон, а сам он получил смертельную рану, французам удалось уйти, и Картахена была спасена. Перед смертью Бенбоу доставили послание французского командира со следующими строками: «Вчера утром мне оставалась только одна надежда – ужин в вашей каюте. Что же касается ваших трусливых капитанов, то повесьте их, так как, клянусь Богом, они заслуживают этого!» Действительно, двое из них были повешены.

Экспедиция Рука против Кадиса также не удалась, как это почти наверняка можно было предсказать, ибо выданные ему инструкции рекомендовали действовать в духе примирения местного населения с Англией и возбуждения его против короля из династии Бурбонов. Такие щекотливые поручения связали ему руки; но, потерпев неудачу там, он узнал, что в бухту Виго вошли галеоны из Вест-Индии, груженные серебром и товарами, под конвоем французских военных кораблей. Он немедленно отправился туда и нашел неприятеля в гавани, вход которой, всего в три четверти мили шириной, был защищен укреплениями и сильным боном. Рук под жарким огнем форсировал проход, занял гавань и частью пленил, а частью потопил все суда с большим количеством монет. Это дело, известное в истории как дело галеонов в Виго, было блестящей удачей, но с военной точки зрения оно не представляет ничего достойного рассмотрения, и потому мы упомянем только, что так нанесен был удар финансам и престижу двух корон. Однако это дело имело важное политическое значение и помогло той перемене общего плана действий морских держав, о которой было сказано выше. Король Португалии, побуждаемый боязнью Франции, сначала признал Филиппа V; но это было не искренним шагом, так как в глубине души он опасался французского влияния и силы в таком близком соседстве с его маленьким и изолированным королевством. Отвлечение Португалии от союза с двумя коронами составляло часть миссии Рука, и дело в Виго, разыгравшееся вблизи границ, произвело на короля нужное впечатление, доказав могущество союзных флотов. Португалия ведь ближе к морю, чем к Испании, и, естественно, должна подпасть под влияние державы, владевшей морем. Короля Португалии все старались привлечь на свою сторону: император Австрии – уступками испанской территории, а морские державы – субсидиями; но он не соглашался и отказывался переменить свое решение, пока австрийский претендент не прибудет в Лиссабон, открыто приглашая этим коалицию к войне на полуострове и континенте. Император передал свои притязания второму сыну Карлу, и последний, будучи провозглашен в Вене королем Испании, признанный Англией и Голландией, под конвоем союзных флотов был доставлен в Лиссабон, где и высадился в марте 1704 года. Это событие заставило морские державы пересмотреть планы. Приняв на себя обязанность поддерживать Карлоса, их флоты с тех пор были заняты крейсерством близ берегов полуострова и защитой торговли, тогда как война в Вест-Индии, сделавшись второстепенной операцией, притом в малом масштабе, не дала никаких результатов. С того времени Португалия являлась верной союзницей Англии, которой морская сила обеспечила в ходе войны огромный перевес над соперниками. Ее порты служили убежищем и поддержкой для английских флотов, а позднее Португалия стала базой в испано-португальской войне с Наполеоном. В результате Португалия за одно столетия разбогатела благодаря Англии и боялась ее сильнее, чем какой-либо другой державы.

Сколь ни велики были последствия преобладания на море двух морских держав для общего результата войны и особенно для неоспоримого владычества на океане, которое Англия захватила столетие спустя, рассматриваемая борьба не ознаменовалась ни одним морским сражением, интересным с военной точки зрения. Большие враждебные флоты встретились всего раз, и то почти безрезультатно, а после того французы отказались от регулярной борьбы на море, ограничиваясь только крейсерскими операциями против торговли союзников. Эта черта войны за Испанское наследство характеризует почти все восемнадцатое столетие, за исключением Американской войны за независимость. Бесшумное, упорное, истощающее противника воздействие морской силы – расстраивающей ресурсы неприятеля, но оберегающей их в своей стране, поддерживающей войну на театрах, где сама она не показывается или показывается на заднем плане, и наносящей открытые удары только через большие промежутки времени, но с решительными результатами – особенно резко выявляется для внимательного читателя в ходе событий этой войны и следующей за ней половины столетия. Подавляющая морская сила Англии была в упомянутый период руководящим фактором европейской истории, поддерживая войну за пределами Британского королевства, сохраняя благосостояние народа внутри и созидая то великое государство, которое мы видим теперь; но деятельность, избегая противодействия по самому величию своему, не обращает на себя должного внимания. В тех немногих случаях, когда английский флот вызывался на бой, его превосходство над противником было так велико, что столкновения с ним едва ли могут называться сражениями, за возможными исключениями боев Бинга при Менорке и Хоука при Кибероне, последнее из которых представляет одну из блестящих страниц морской истории. В целом же между 1700 и 1778 годами не было, как уже говорилось, ни одного решительного столкновения между равными силами, которое представляло бы интерес с военной точки зрения.

Сообразно такому характеру, война за Испанское наследство с точки зрения нашего предмета должна быть изложена в общих чертах, без подробностей и лишь с указанием общего влияния, особенно по отношению к деятельности флотов. Эта деятельность не имела прямого отношения к войне во Фландрии, Германии и Италии, ибо там доля участия флотов определялась защитою торговли союзников, дабы поток субсидий, на который опиралась континентальная война, не прерывался. Иначе обстояло дело на Пиренейском полуострове. Непосредственно после высадки Карлоса III в Лиссабоне сэр Джордж Рук отплыл в Барселону; рассчитывали, что та сдастся при первом появлении флотов на ее рейде, но губернатор города был верен королю и взял верх над австрийской партией. Рук отплыл тогда в Тулон, где стояла на якоре французская эскадра. На пути он увидел другую французскую эскадру, шедшую из Бреста, и погнался за нею, но безуспешно, так что она соединилась с тулонской. Уместно заметить здесь, что тогда английский флот еще не пытался блокировать французские порты зимой, как было в позднейшее время, когда флоты, подобно армиям, уходили на «зимние квартиры». Другой английский адмирал, сэр Клаудсли Шовел, по весне отбыл блокировать Брест, но, прибыв туда слишком поздно, нашел рейд уже опустевшим и тотчас же отправился в Средиземное море. Рук, не считая себя достаточно сильным для сопротивления соединенным французским эскадрам, отступил к Гибралтарскому проливу, так как в то время Англия не имела в Средиземном море ни портов, ни базы, ни даже серьезного союзника. Ближайшим убежищем для ее флота был Лиссабон. Рук и Шовел встретились близ Лагоша и здесь собрали военный совет, на котором первый, старше по чину, заявил, что полученные им инструкции запрещают предпринимать что-либо без согласия королей Испании и Португалии. В сущности, этим запрещением связывались руки морских держав. Но в конце концов Рук, раздраженный унизительным бездействием и стыдясь возвратиться домой без заслуг, решился атаковать Гибралтар – по трем причинам: во‐первых, потому что он слышал о слабости местного гарнизона; во‐вторых, потому что этот порт был бесконечно важен для настоящей войны; в‐третьих, потому что занятие Гибралтара сделало бы честь оружию королевы. Гибралтар атаковали, подвергли бомбардировке и затем взяли при помощи десанта со шлюпок, вследствие чего город сделался английским владением с 4 августа 1704 года. Это событие справедливо увековечило имя Рука, сообразительность которого и безбоязненное принятие на себя ответственности дали Англии ключ к Средиземному морю.

Филипп V немедленно предпринял попытку отбить этот важный стратегический пункт и обратился за помощью к французскому флоту, стоявшему в Тулоне. Турвиль умер в 1701 году, теперь флотом командовал граф Тулузский, побочный сын Людовика XIV, двадцати шести лет от роду. Рук также двинулся к востоку, и враждебные флоты встретились 24 августа близ Велес-Малаги. Союзники были на ветре, дувшем с северо-востока, и оба их флота шли левым галсом, на курсе к югу и востоку. Относительно численности противников нет достоверных указаний, но кажется, что со стороны французов было пятьдесят два линейных корабля, а у неприятеля, вероятно, полудюжиной больше. Союзные корабли спустились все вместе, каждый к находившемуся против него противнику; по-видимому, со стороны Рука не было сделано никакой попытки к какой-либо тактической комбинации. Сражение при Малаге не имеет иного военного интереса, кроме того, что в нем англичане впервые применили в полной мере тот совершенно ненаучный метод атаки, который осуждал Кларк и который господствовал в течение целого столетия. Поучительно заметить, что результат был совершенно тот же, что и во всех других боях на основании этого принципа: авангард отделился от центра, оставив между последним и собою промежуток. Попытка отрезать авангард, воспользовавшись этим промежутком, была единственным тактическим маневром французов. Мы не находим в их действиях при Малаге никакого следа осторожной искусной тактики, которую Кларк справедливо признавал у них в позднейшее время. Переход от искусных тактических комбинаций Монка, Рюйтера и Турвиля к эпохе чисто морской практики ясно отмечается сражением при Малаге, чем последнее и обретает историческое значение. В нем был применен первобытный способ сражения, который воспет Маколеем [112] и много лет оставался идеалом английского флота:

«Тогда вожди решились

Затеять смертный бой,

И пешие немедля

Рванулись всей гурьбой

Вперед, а кони – следом,

Сошелся стык на стык,

И окрест прокатился

Многоголосый рык» [113].

Движение человечества не всегда направлено вперед; в морской периодической литературе наших дней мы тоже находим следы подобного идеала.

Бой при Малаге продолжался ожесточенно с десяти часов утра до пяти часов пополудни, но окончился без решительных результатов. На следующий день ветер переменился, дав французам наветренное положение, но они не воспользовались этим случаем для атаки; за это их следует сильно порицать, если только достоверны заявления о том, что в бою накануне они взяли верх. Рук не мог сражаться: почти половина его флота – двадцать пять кораблей – израсходовала все боеприпасы. Даже в ходе самого сражения некоторые из союзных кораблей пришлось отбуксировать за линию, потому что у них не осталось ни пороха, ни снарядов хотя бы на залп. Без сомнения, это следствие атаки на Гибралтар, при которой было сделано пятнадцать тысяч выстрелов, и отсутствия какого-либо порта, откуда можно бы было пополнить израсходованные запасы, – недостаток, в будущем уже устранявшийся благодаря приобретению нового владения. Рук, решившись на атаку Гибралтара, имел в виду ту же самую цель, какая побудила Соединенные Штаты Америки захватить Порт-Роял в начале Междоусобной войны, а герцога Пармского заставляла требовать, чтобы король Филипп II, прежде отправки Непобедимой армады, захватил Флиссинген на побережье Голландии (такой шаг избавил бы от необходимости совершать жуткое и бедственное плавание на север Англии). Те же самые причины побудили бы, без сомнения, какую-либо нацию, в случае серьезных операций против нашего побережья, захватить как базы для своих флотов такие отдаленные от больших центров и удобно обороняемые пункты (вроде бухты Гардинера или Порт-Рояла), которые она могла бы занять и удержать за собой при недостаточной силе нашего флота.

Рук отступил без препятствий в Лиссабон, погрузив по пути в Гибралтаре часть боеприпасов и провианта на свои корабли. Граф Тулузский, вместо того чтобы пожинать плоды своей победы – если допускать, что он и вправду одержал таковую, – возвратился в Тулон, послав десять линейных кораблей для поддержки осады Гибралтара. Все попытки французов отбить Гибралтар оказались тщетными, осадную эскадру уничтожили, а сухопутную атаку отразили. «С этим несчастьем, – говорит французский морской офицер, – во французском народе началась печальная реакция против флота. Чудеса, им совершенные, и его огромные заслуги были забыты. В его значение уже не верили. Армия, находясь в более близком общении с нацией, привлекла на свою сторону все расположение, все симпатии. Господствовавшее ошибочное убеждение, что величие или падение Франции зависит от позиций на Рейне, только благоприятствовало этому нерасположению к флоту, которое создало силу Англии и нашу слабость»[114].

В 1704 году состоялась Бленгеймская битва, в которой французские и баварские войска были совершенно разбиты английскими и германскими под предводительством Мальборо и принца Евгения [115]. По итогу этой битвы Бавария отложилась от союза с Францией, и Германия сделалась второстепенным театром общей войны, которая велась после того главным образом в Нидерландах, в Италии и на Пиренейском полуострове.

В следующем, 1705 году союзники двинулись против Филиппа V двумя путями: из Лиссабона на Мадрид и через Барселону. Первая атака, с опорой на море, была преимущественно сухопутной и не принесла никакого результата. Местное население этих провинций ясно показало, что не встретит гостеприимно короля, возведенного на трон иностранными державами. Не так было в Каталонии. Карлос III явился туда лично с союзным флотом. Французский флот, будучи слабее, остался в порту; французская армия также не показывалась. Союзные войска, подкрепленные тремя тысячами матросов, обложили город; при этом флот, который служил одновременно продовольственной базой и коммуникационной линией, обеспечивал поставки продовольствия и боеприпасов. Барселона сдалась 9 октября, вся Каталония приветствовала Карлоса, и когда это движение в его пользу распространилось до Арагона и Валенсии, то столица последней провинции открыто встала на сторону Карлоса.

В 1706 году французы в Испании перешли в наступление на границах Каталонии и заняли оборонительное положение в горных проходах к Португалии. При отсутствии союзного флота и той помощи, которую он доставлял и обеспечивал, сопротивление страны было слабым, и Барселону снова осадили, на сей раз французский отряд при поддержке флота из тридцати линейных кораблей и многочисленных транспортов с необходимыми припасами из соседнего порта – Тулона. Осада, начавшаяся 5 апреля, внушала немалые надежды; сам австрийский претендент находился за осажденными стенами и стал бы призом в случае успеха, но 10 мая показались союзные флоты, французские корабли отступили, и осада поспешно была снята. Претендент Бурбонов не осмелился отступить в Арагон и поэтому бежал через Руссильон во Францию, оставив Испанию своему сопернику. В то же самое время шло наступление из Португалии, другой базы, которую морская сила Англии и Голландии одновременно охраняла и использовала; вторая армия содержалась на субсидии от морской деятельности. Нападение с запада было успешнее, многие города в Эстремадуре и Леоне пали, а предводители союзных войск, едва узнав о снятии осады Барселоны, быстро направились через Саламанку в Мадрид. Филипп V после бегства во Францию возвратился в Испанию через западные Пиренеи, но с приближением союзников снова бежал, оставив тем свою столицу. Португальские и союзные войска вошли в Мадрид 26 июня 1706 года. Союзный же флот после падения Барселоны захватил Аликанте и Картахену.

До сих пор союзники имели успех; но они судили ошибочно о наклонностях испанского народа и еще не понимали того упорства в преследовании цели и той гордости, которые поддерживались самой природою страны. Теперь выступили на сцену национальная ненависть к Португалии и религиозная антипатия к еретикам – а ведь английский генерал был выходцем из гугенотов. Мадрид и окрестные области приняли победителей враждебно, а южные провинции послали королю из династии Бурбонов заверения в своей верности. Союзники не могли оставаться во враждебной столице, особенно потому, что окрестности ее не имели никаких средств для продовольствия, зато полнились партизанами. Они отступили к востоку, предполагая соединиться с австрийским претендентом в Арагоне. Неудача следовала за неудачей, и 25 апреля 1707 года союзная армия была разбита наголову при Альмансе, потеряла пятнадцать тысяч человек. Вся Испания опять перешла во власть Филиппа V, за исключением провинции Каталония, в которой ему покорилась только часть. В 1708 году французы чуть расширили королевские владения: Барселону брать не рискнули, но Валенсия и Аликанте им сдались.

Год 1707-й не ознаменовался никаким важным морским событием. В течение лета союзные флоты в Средиземном море были отвлечены от берегов Испании для содействия атаке Тулона, предпринятой австрийцами и пьемонтцами. Последние шли из Италии вдоль берега Средиземного моря, и флот прикрывал их фланг со стороны моря и обеспечивал продовольствие. Осада, однако, не удалась, и кампания окончилась без результатов. Возвращаясь в Англию, адмирал сэр Клаудсли Шовел с несколькими линейными кораблями погиб у островов Силли – в одном из тех крушений, которые сделались историческими.

В 1708 году союзные флоты овладели Сардинией, которая по плодородию и близости к Барселоне считалась житницей австрийского претендента до тех пор, пока с помощью союзного флота обладание морем оставалось за ним. В том же году была взята и Менорка с ее превосходной гаванью Порт-Маон, и с того времени она пятьдесят лет оставалась в руках Англии. Блокируя Кадис и Картахену из Гибралтара и смотря угрожающим оком на Тулон из Порт-Маона, Великобритания утвердилась на Средиземном море столь же уверенно, как Франция и Испания, опираясь при этом на союз с Португалией; она вполне владела двумя станциями, Гибралтаром и Лиссабоном, через которые и сторожила оба торговые пути – океанский и средиземноморский. К концу 1708 года поражения Франции на суше и на море, ужасные страдания королевства и почти полная безнадежность добиться какого-либо результата в борьбе, столь разорительной для Франции и столь прибыльной для Англии, заставили Людовика XIV просить мира ценой крайне унизительных уступок. Он отказывался от притязаний на всю Испанскую монархию, просил сохранить за Бурбонами только Неаполь. Союзники этим не удовлетворились; они потребовали, чтобы герцог Анжуйский, которого они не хотели называть королем, отказался от притязаний на все испанские владения без исключения, и выставили разорительные условия для самой Франции. Людовик, в свою очередь, не согласился, так что война продолжилась.

В остальные годы войны неустанная деятельность морской силы союзников, которая свелась к этому времени к силе одной только Великобритании при малой помощи от Голландии, внешне отличалась менее, чем когда-либо, наступательным характером, однако влияние ее оставалось по-прежнему существенным. Австрийский претендент, почти запертый в Каталонии, сохранял сообщение с Сардинией и итальянскими провинциями Германии при посредстве английского флота, но полное исчезновение французского флота и вообще очевидное намерение Людовика не держать эскадр в море позволили союзникам несколько уменьшить средиземноморский флот, усилив за счет этого охрану торговли. Кроме того, в 1710 и 1711 годах стало возможным собирать силы против французских колоний в Северной Америке. Новая Шотландия была взята англичанами, но попытка занять Квебек провалилась.

Зимой 1709–1710 годов Людовик отозвал все французские войска из Испании, отказавшись таким образом от защиты дела своего внука. Но когда шансы Франции на победу уже совсем упали и когда казалось, что придется пойти на уступки, которые низведут ее на ступень второстепенной державы, существование коалиции, где представителем Англии был Мальборо, пошатнулось. Потеря им расположения королевы усилила партию, враждебную войне или, скорее, ее дальнейшему продолжению. Эта перемена случилась летом 1710 года, и стремление к миру усилилось еще тем благоприятным для отступления положением, в каком находилась тогда Англия, а также тяжестью издержек в случае продолжения борьбы, тогда как выгод, соразмерных с затратами, не предвиделось. Более слабая союзница, Голландия, постепенно перестала участвовать условленной долей в содержании морских сил; хотя дальновидные англичане с некоторым удовольствием взирали на исчезновение соперничавшей с их отечеством морской державы, но опасения непосредственного увеличения издержек ощущались острее. Расходы по ведению континентальной и испанской войн также в значительной мере оплачивались субсидиями Англии; первая война не сулила дальнейших выгод, и было очевидно, что вторая не обратит симпатии испанского народа в пользу Карлоса III без новых затрат, превышающих «стоимость игры». Вскоре начались между Францией и Англией тайные переговоры, которые получили развитие с неожиданной кончиной германского императора, брата австрийского претендента на испанский трон. За неимением другого наследника мужского пола Карлос сделался сразу австрийским императором и быстро был избран императором Германии. Англия вовсе не стремилась увидеть сразу две короны на голове представителя Австрийского дома – всяко не больше, чем на голове представителя дома Бурбонов.

Требования, выставленные Англией как условия мира в 1711 году, показали, что она сделалась морской державой в самом чистом значении этого термина, не только в действительности, но и в ее собственном сознании. Она требовала, чтобы одно и то же лицо никогда впредь не было одновременно королем Франции и Испании; чтобы ряд укрепленных городов уступили ее союзникам, Голландии и Германии, как оборонительные пункты против Франции; чтобы союзникам возвратили французские завоевания. Для себя же она требовала формальной уступки Гибралтара и Порт-Маона, стратегическое значение которых обозначено выше; уничтожения Дюнкеркского порта, служившего гнездом для приватиров, которые охотились на английскую торговлю; уступки французских колоний Ньюфаундленд, Гудзонов залив и Новая Шотландия (последняя уже была захвачена англичанами) и, наконец, торговых договоров с Францией и Испанией и монополии торговли невольниками с Испанской Америкой – привилегии, известной под именем «асьенто», которую Испания выдала Франции в 1701 году.

Переговоры продолжались, хотя враждебные действия не прекращались; в июне 1712 года четырехмесячное перемирие между Великобританией и Францией лишило союзные армии на континенте английских войск, великий вождь которых Мальборо был отставлен от командования за год перед тем. Кампания 1712 года была благоприятна для Франции, но уход Великобритании с театра войны явно превращал окончание боев в вопрос непродолжительного времени. На увещания Голландии Англия отвечала, что с 1707 года голландцы снарядили для участия в войне не более трети условленного числа кораблей, а в течение всей войны – не более половины. Палата общин в обращении королю в 1712 году жаловалась: «Служба на море несется на всем протяжении войны в условиях, крайне невыгодных для королевства Вашего Величества, ибо необходимость требовала, чтобы ежегодно снаряжались крупные флоты для сохранения превосходства в Средиземном море и для сопротивления силе, которую неприятель мог собрать или в Дюнкерке, или в портах западной Франции, а готовности Вашего Величества снаряжать долю флота для всех отраслей службы нисколько не вторила Голландия, которая ежегодно посылала в море корабли в недостаточном числе по отношению к снаряжавшимся короной. Поэтому Ваше Величество были вынуждены пополнять ее недочеты своими кораблями, а флот Вашего Величества понужден передвигаться из-за этого в ненормально многочисленном составе и, к великому для себя вреду, оставаться в отдаленных морях в неудобное для кампании время года. Это обстоятельство также ограничило конвои для торговых судов, за недостатком крейсеров, берега были открыты для нападения, и мы были не в состоянии вредить неприятелю в самой выгодной для него торговле с Вест-Индией, откуда он получал огромные подкрепления для своей казны, без которых не мог бы нести расходы по ведению войны».

Действительно, между 1701 и 1716 годами торговля с Испанской Америкой принесла Франции сорок миллионов долларов наличными деньгами. На эти жалобы голландский посланник в Англии мог только возразить, что Голландия была не в состоянии выполнять свои обязательства. Неудачи 1712 года, вместе с настойчивым желанием Англии заключить мир, заставили и Голландию решиться на последний; Англия же, несмотря на недовольство союзниками, настолько еще воодушевлялась былой ненавистью к Франции, что поддерживала все сколько-нибудь основательные требования Голландии. 11 апреля 1713 года был наконец заключен почти общий мир – между Францией с одной стороны и Англией, Голландией, Пруссией, Португалией и Савойей с другой стороны; этот мир известен под названием Утрехтского и составляет целую эпоху в истории. Император не торопился примиряться, но потеря британских субсидий сковала движения его армий, а с прекращением участия морских держав континентальная война могла бы прекратиться, однако Франция, которой развязали руки, предприняла в 1713 году блестящую и успешную кампанию в Германии. 7 марта 1714 года был подписан мир между Францией и Австрией. Слабые искры войны продолжали тлеть в Каталонии и на Балеарских островах, которые настаивали на своем нежелании признать Филиппа V; но возмущение их было подавлено, едва оружие Франции обратилось против них. Барселону взяли штурмом в сентябре 1714 года, а острова сдались следующим летом.

Перемены вследствие этой долгой войны, обусловленные мирными договорами, были, если опустить детали меньшей или преходящей важности, таковы: 1. Дом Бурбонов утвердился на испанском троне, а испанская монархия сохраняла свои владения в Вест-Индии и в Америке; план Вильгельма III уничтожить ее господство обрушился в тот миг, когда Англия решила оказывать поддержку австрийскому принцу и таким образом приковала большую часть своей морской силы к Средиземному морю. 2. Испанская монархия потеряла большую часть владений в Нидерландах, ибо Гельдерланд достался новому королевству Пруссия, а Бельгия – императору; Испанские Нижние земли сделались теперь Австрийскими. 3. Испания потеряла также главные острова в Средиземном море: Сардинию отдали Австрии, Менорку с ее великолепной гаванью – Великобритании, а Сицилию – герцогу Савойскому. 4. Наконец, Испания потеряла и итальянские владения, Милан и Неаполь перешли к императору. Таковы в главных чертах были для Испании результаты борьбы за наследство ее трона.

Франция, оказывавшая поддержку успешному претенденту, вышла из борьбы истощенной и со значительными территориальными потерями. Она добилась утверждения короля из собственного королевского дома на соседнем троне, но ее морская сила была подорвана, население уменьшилось, а финансовое состояние пришло в упадок. Отнятая в Европе территория располагалась на ее северо-восточной границе; еще пришлось отказаться от пользования Дюнкеркским портом – центром крейсерской войны, так устрашавшей английских купцов. В Америке уступка Новой Шотландии и Ньюфаундленда стала первым шагом к полной потере Канады полстолетия спустя. В тот раз она удержала остров Кап-Бретон и порт Луисбург – ключ к заливу и реке Святого Лаврентия.

Приобретения Англии, военными действиями и по договору, весьма близко соответствовали потерям Франции и Испании и все способствовали развитию и упрочению ее морского могущества. Гибралтар и Порт-Маон в Средиземном море и вышеупомянутые колонии в Северной Америке обеспечили новые базы для этого могущества, способствуя расширению и улучшению национальной торговли и большему обеспечению ее защиты. Ослабление морских сил Франции и Голландии, расшатанных упадком флотов из-за неимоверных издержек по ведению сухопутной войны, послужило к выгоде Англии; дальнейшие сведения об этом упадке будут даны ниже. Сама невозможность для Голландии снарядить условленное число кораблей во время войны и дурное состояние снаряженных накладывали, конечно, лишнее бремя на Англию, однако послужили, можно сказать, к ее благу, побуждая флот к большему развитию и к большим усилиям. Несоответствие между морскими силами увеличилось уничтожением порта в Дюнкерке; так как, не будучи сам по себе первоклассным портом и не имея глубокой гавани, он в то же время обладал внушительными искусственными укреплениями, и его положение было особенно пригодно для того, чтобы беспокоить английскую торговлю. Он отстоит всего на сорок миль от южного Форланда и от Даунса, а кратчайшее расстояние от него до английского берега Канала равно двадцати милям. Дюнкерк был одним из самых ранних приобретений Людовика XIV, который заботился о нем как о своем детище; срытие укреплений и засыпка порта показывают, сколь велико было унижение короля Франции в ту эпоху. Но Англия всегда держалась мудрой системы не сводить свою морскую силу единственно к военной составляющей или боевым кораблям, поэтому коммерческие выгоды, которые она обеспечила себе во время войны и по мирному договору, были весьма велики. Торговля невольниками с Испанской Америкой, сама по себе прибыльная, сделалась для Англии еще более полезной как средство для огромных контрабандных сношений с этими странами, что вознаградило неуспех попыток англичан к завоеваниям; в то же время уступки, сделанные Португалии Францией в Южной Америке, также послужили к выгоде Англии, которая по договору 1703 года приобрела первенство в португальской торговле. Уступленные северо-американские колонии были весьма ценными не только и не столько как военные станции, но и в коммерческом отношении. Помимо всего, Англия заключила на выгодных условиях торговые договоры с Францией и Испанией. Английский министр, защищая мирный договор в парламенте, сказал: «Выгоды для нас от этого мира проявляются в увеличении нашего богатства, в большом количестве слитков металла, недавно перечеканенного в нашу монету; в огромном увеличении со времени мира числа наших судов, рыбопромышленных и вообще торговых, в изрядном росте пошлин на предметы ввоза, в нашей фабричной деятельности и в росте нашего вывоза», – словом, в оживлении торговли во всех ее отраслях.

Итак, Англия оказалась после войны в крайне благоприятных условиях и явно заняла позицию морского превосходства, которое так долго сохраняла, а вот ее старая соперница в торговле и в боях осталась безнадежно позади. В результате войны Голландия ничего не приобрела на море – ни колоний, ни станций. В торговом договоре она поставлена была относительно Франции в те же условия, что и Англия, но не получила никаких уступок, которые давали бы ей возможность обосноваться в Испанской Америке, чего добилась ее союзница. Надо сказать, что за несколько лет до мира, когда коалиция еще поддерживала Карлоса, британский министр заключил с последним, тайно от Голландии, договор, практически дававший Англии монополию испанской торговли в Америке с допуском к участию только самих испанцев, – по сути, никого, кроме англичан. Этот договор случайно сделался известным голландцам и произвел на них сильное впечатление, но Англия была тогда настолько необходима для коалиции, что совершенно не рисковала быть изгнанной из нее. Приобретение Голландии на суше состояло только в праве военной оккупации в Австрийских Нижних землях некоторых укрепленных пунктов, известных в истории как «барьерные города»; ничего не прибавилось ни к ее доходам, ни к населению, ни к средствам производительности, ни к той национальной силе, которая необходима для поддержки военных учреждений.

Голландия сошла, быть может неизбежно, с того пути, по которому двигалась ранее к богатству и главенству между державами. Настоятельные нужды ее континентального положения привели к пренебрежению своим флотом, что в те дни войн и приватирства повлекло за собой потери в транспортной деятельности на море и в морской торговле; хотя она высоко держала голову во время войны, симптомы слабости уже проявлялись в недостатке вооруженных сил. Поэтому, пусть Соединенные провинции достигли важной цели, ради которой начали войну, и спасли Испанские Нижние земли от рук Франции, успех не стоил цены. С тех пор Провинции норовили уклоняться от участия в войнах и в дипломатических сношениях Европы отчасти, возможно, потому, что они видели, как мало выиграли, а еще более вследствие своей фактической слабости и несостоятельности. После напряженных усилий, вызванных войною, наступила реакция, беспощадно обнажившая неизбежную слабость государства, территория которого мала, а народонаселение малочисленно. Видимый упадок Провинций начался с Утрехтского мира, фактический же начался ранее. Голландия перестала входить в семью великих держав Европы, ее флот перестал служить военным фактором в дипломатии, а торговля разделила участь общего упадка.

Остается лишь кратко указать на общий результат войны для Австрии и вообще для Германии. Франция уступила им рейнскую границу с укрепленными пунктами на восточном берегу реки. Австрия получила, как было уже упомянуто, Бельгию, Сардинию, Неаполь и испанские владения в северной Италии; неудовлетворенная в других отношениях, особенно она была недовольна тем, что не приобрела Сицилии и не вмешалась в переговоры, настояв на этом острове. Более важным для Германии, да и для всей Европы, по сравнению с преходящим недовольством Австрии по поводу отдаленных земель, стало возвышение Пруссии, которая со времени этой войны сделалась протестантским военизированным королевством, призванным противостоять влиянию Австрии.

Таковы главные результаты войны за Испанское наследство, «самой большой из войн, когда-либо виденных Европой со времен Крестовых походов». В этой войне главный военный интерес сосредоточивался на суше; в ней участвовали два величайших полководца всех времен – Мальборо и принц Евгений; о битвах между ними – Бленгеймской, при Рамильи, при Мальплаке и Туринской – знают даже случайные читатели исторических книг; немало других способных людей отличилось на разных театрах войны во Фландрии, Германии, Италии и Испании. На море же состоялось всего одно большое сражение, и то едва достойное упоминания. Тем не менее, взглянув на непосредственные и очевидные результаты войны, разве не ясно, для кого жатва ее была благодетельной?

Для Франции ли, единственным выигрышем которой стало утверждение Бурбона на троне Испании? Для Испании ли, которая увидела на своем троне короля из дома Бурбонов вместо короля из дома Австрийского, вследствие чего союз с Францией сделался теснее? Для Голландии ли, купившей линию укрепленных городов ценой разрушения своего флота и разорения народа? Или для Австрии, которая сражалась на деньги морских держав и приобрела такие морские государства, как Нидерланды и Неаполь?

Одним словом, дала ли жатва войны лучшие плоды тем, кто вел ее более или менее исключительно на суше, добиваясь территориальных приобретений? Или же Англии, которая, в сущности, платила за эту континентальную войну и даже поддерживала ее своими войсками, но которая в то же время расширяла флот, усиливая, распространяя и оберегая свою торговлю, захватывала морские позиции, – короче говоря, созидала и развивала свое морское могущество на развалинах соперников – друзей и недругов? Не для того, чтобы умалять значение выгод, доставшихся на долю других держав, останавливаем мы внимание на развитии морской силы Англии; эти выгоды только резче выделяют громадность тех достояний, что выпали на ее долю. Для Франции была выгодна замена недруга другом в тылу, хотя ее военный и коммерческий флоты оказались уничтожены. Для Испании было выгодным установление близких отношений с такой значимой страной, как Франция, после столетия политической смерти и спасение большей части подвергавшихся угрозе владений. Для Голландии было выгодно окончательное прекращение наступательных действий французов и переход Бельгии в руки сильного государства из рук государства слабого. Без сомнения, для Австрии было благом помешать – преимущественно за чужой счет – своему наследственному врагу, а также получить Сицилию и Неаполь, которые при мудром управлении могли сделаться основанием внушительной морской силы. Но ни одна из этих выгод по отдельности, ни все они вместе не сравнятся количественно и тем более по качеству с выгодами Англии в области той беспримерной морской силы, которая возникла в течение войны Аугсбургской лиги и обрела полноту и завершение в войне за Испанское наследство. Эта сила принесла Англии господство в океанской торговле, опиравшееся на военный флот, который не имел соперника, да и не мог его иметь при истощенном состоянии других наций, зато располагал теперь базами во всех оспариваемых частях света. Хотя у Англии тогда еще не было владений в Индии, огромное превосходство ее флота уже открывало возможность сделаться хозяйкой сообщения других наций с этой богатой и отдаленной страной и настаивать на своей воле во всех спорах, возникавших между торговыми станциями различных национальностей. Торговля, поддерживавшая ее процветание и военную силу ее союзников в ходе войны, пусть терпевшая от крейсеров неприятеля (которым Англия могла уделить только второстепенное внимание посреди множества насущных требований), вступила со стремительной быстротой в новую жизнь, когда война была окончена. Народы всего цивилизованного мира, истощенные участием в общих страданиях, жаждали возвращения мирного процветания и мирной торговли; но ни одна страна не была подготовлена более Англии – по богатству, по капиталам и по развитию мореходства – к тому, чтобы собрать и пожать выгоды всякого предприятия, содействовавшего обмену товаров законными и незаконными путями. В войне за Испанское наследство мудрая политика Англии и истощение других держав способствовали постоянному развитию не только флота, но и английской торговли: в самом деле, при опасном состоянии морей, которые отваживались пересекать самые дерзкие и неутомимые капитаны среди всех, взращенных Францией, только сильнейший военный флот обеспечивал надежное торговое мореходство. Поэтому британские коммерческие суда, будучи лучше защищенными, чем голландские, приобрели репутацию более надежных, и так транспортное дело мало-помалу переходило в руки Англии; а с предпочтением ее судов можно было ожидать, что это сохранится и в будущем.

«Подводя итог, – говорит историк британского флота, – можно усомниться в том, возносились ли престиж Англии или дух ее народа когда-либо выше, чем в этот период. Успех нашего оружия на море, необходимость защиты нашей торговли и популярность каждого шага, предпринимавшегося для увеличения нашей морской силы, вызывали такие меры, которые ежегодно увеличивали последнюю. Отсюда и произошла огромная разница, по сравнению с прошлым, явленная в королевском флоте около 1706 года, когда корабли стали много лучше и число их сильно выросло против того, как было во времена революции или даже ранее. Так вот и случилось, что наша торговля скорее увеличилась, чем уменьшилась в ходе прошлой войны, и мы выиграли столько от тесных отношений с Португалией»[116].

Морская сила Англии не сводилась единственно к большому военному флоту, с которым мы обыкновенно ее связываем; Франция имела такой флот в 1688 году, но он «высох и исчез», подобно листу в огне. Морская сила Англии не сводилась также и к одной только процветавшей торговле; в начале эпохи, что следовала за рассматриваемой нами теперь, торговля Франции приобрела почтенные размеры, но первое дуновение войны смело с морей ее торговый флот, подобно тому как некогда флот Кромвеля смел с морей флот Голландии. Лишь соединением тщательно взлелеянных двух названных элементов достигла Англия морской силы, несравненно превосходившей силу других государств; это превосходство прочно устанавливается и резко выделяется со времени войны за Испанское наследство. До этой войны Англия была одной из морских держав; после нее она сделалась морской державой, не имеющей соперника. Своей силой она владела в одиночку, не разделяя ее с другом и не стесняемая врагом. Она сама была богата и при своем обладании морем и при обширном мореходстве так хорошо держала в руках источники благосостояния, что вовсе не возникало опасности чьего-либо соперничества на океане. То есть приобретения морской силы и богатства были не только велики, но и прочны, ибо источники их всецело находились в ее руках; тогда как приобретения других государств были не только ниже по степени, но и слабее по роду, потому что зависели более или менее от доброй воли других народов.

Может быть, подумают, что мы приписываем одной только морской силе величие и богатство какого бы то ни было государства; конечно, это не так. Надлежащее использование моря и господство на нем составляют вместе одно звено цепи обмана, которым накопляется богатство. Но это звено – центральное, владеющий им как бы налагает контрибуцию на другие нации в свою пользу; оно – как ясно история, кажется, показывает – вернее всех других привлекает богатства. К Англии господство на море и пользование им, похоже, пришли естественно, из стечения многих обстоятельств; кроме того, годы, непосредственно предшествовавшие войне за Испанское наследство, ознаменовались рядом финансовых мер, охарактеризованных Маколеем как «глубокие и прочные основания, на которых должно было воздвигнуться самое гигантское здание коммерческого благосостояния, какое только видел когда-либо мир». Могут спросить, разве дух народа, склонный к торговле и развитый ею, не облегчает принятия таких мер; разве эти последние, по крайней мере частично, не возникают из морской силы нации и не помогают ей? Как бы то ни было, не будем отворачиваться от того факта, что на противоположном берегу Канала существует нация, стоявшая впереди английской; нация, особенно хорошо обставленная по своему положению и ресурсам для обеспечения военного и коммерческого господства на море. Положение Франции имеет ту особенность, что из всех великих держав она одна имела свободный выбор: другие державы в вопросе расширения своих границ были более или менее привязаны главным образом к земле или главным образом к морю; Франция же, при обширной сухопутной границе, имела берег, омываемый тремя морями. В 1672 году она решительно ступила на путь территориального распространения раздвижением сухопутных границ. Тогда минуло уже двенадцать лет с тех пор, как Кольбер управлял финансами страны и из состояния ужасного расстройства так поправил их, что доход короля Франции более чем вдвое превышал доход короля Англии. В те дни Франция выдавала субсидии Европе; но планы и надежды Кольбера на будущее Франции основывались на создании могущества на море. Война с Голландией задержала осуществление этих планов, поступательное движение по пути к благосостоянию прекратилось, и нация, отрезанная от внешнего мира, как бы замкнулась в самой себе. Без сомнения, многие причины работали вместе для бедственного результата, отметившего конец правления Людовика XIV: это и непрерывные войны, и дурное управление в последнюю половину этого периода, и постоянная чрезмерная расточительность. Но сама Франция ни разу не подвергалась вторжению; война, за немногими исключениями, велась за ее пределами; внутренняя промышленность мало страдала от прямых враждебных действий. В этих отношениях обстоятельства благоприятствовали ей почти так же, как Англии, если не более, чем другим неприятелям. Чем же объяснить такое различие в результатах? Почему Франция была угнетена и истощена, тогда как Англия ликовала и процветала? Почему Англия продиктовала, а Франция приняла условия мира? Причина, очевидно, заключалась в различии богатства и кредита. Франция сопротивлялась одна против многих врагов, поднятых и ободрявшихся английскими субсидиями. Лорд-казначей Англии в письме к Мальборо в 1706 году писал: «Хотя земледелие и промышленность как Англии, так и Голландии несут чрезвычайное бремя, тем не менее кредит обеих продолжает быть хорошим, тогда как финансы Франции настолько истощены, что она вынуждена давать двадцать и двадцать пять процентов на стоимость каждого пенни, посылаемого за пределы королевства, если только не посылает его прямиком в монете».

В 1712 году издержки Франции равнялись 240 000 000 франков, тогда как налоги приносили только 113 000 000 валового дохода, из которых, за вычетом убытков и необходимых расходов, поступило в казначейство всего 37 000 000 франков; дефицит старались покрыть займом в счет будущих годов и рядом хитроумных операций, которые нелегко назвать или даже понять. «Летом 1715 года (через два года после заключения мира) казалось, что положение не может сделаться хуже – не было ни общественного, ни частного кредита, государство не имело более дохода, незаложенные еще статьи дохода должны были идти на покрытие займов; ни труд, ни потребление не оживлялись за недостатком денежного обращения, на развалинах общества царило ростовщичество. Попеременные повышения и понижения цен на съестные припасы окончательно истощили народ. В среде его и даже в среде армии вспыхивали ”голодные“ бунты, фабрики разорялись или прекращали работу, нищие осаждали города. Поля были покинуты и оставались невозделанными за недостатком инструментов, удобрений и живого инвентаря, дома разрушались… Монархическая Франция, казалось, готова испустить последний дух вместе со своим престарелым королем»[117].

Так обстояли дела во Франции, при населении в девятнадцать миллионов человек, тогда как на всех Британских островах насчитывалось всего восемь миллионов человек. Французская земля гораздо плодороднее и производительнее английской, что немаловажно для периода до великой эпохи угля и железа. «В противоположность этому, огромные суммы, одобренные парламентом в Англии в 1710 году, глубоко поразили Францию, потому что, когда ее кредит был низок или даже совсем потерян, наш достиг своего верхнего предела». В ходе той же войны «проявился тот могучий дух предприимчивости среди наших коммерсантов, который сделал их способными исполнять все планы с энергией, поддерживавшей постоянное обращение денег в королевстве и так ободрявшей все мануфактуры, что о тех временах остается благодарное воспоминание в менее счастливые дни». «Из договора с Португалией мы извлекли огромные выгоды… Португальцы начали чувствовать благодетельное влияние своих бразильских золотых приисков, и тесные торговые отношения, которые завязались у них с нами, передали их богатство нам в значительной мере. Так повелось с тех пор; не будь этого, я не знаю, как выносили бы мы военные издержки… Денежное обращение в государстве возросло весьма значительно, что также должно быть приписано в большой мере нашей португальской торговле, а этой торговлей, как я уже показал, мы обязаны были всецело нашей морской силе (которая вырвала Португалию из союза с двумя коронами и отдала ее под покровительство морских держав). Наша торговля с испанскими владениями в Вест-Индии, через Кадис, конечно, прервалась в начале войны, но потом она была в значительной мере восстановлена через Кадис и прямым сообщением с несколькими провинциями, признавшими эрцгерцога, а также через Португалию, которая принимала обильную, пусть контрабандную, торговлю. В то же время нам приносила немалую прибыль торговля с испанцами в Вест-Индии (также контрабандная)… Наши колонии, жалуясь на пренебрежение, становились все богаче и населеннее и распространяли свои торговые операции далее, чем прежде… Национальная цель, которую Англия преследовала в этой войне, была в значительной мере достигнута – я подразумеваю уничтожение французской морской силы, потому что после сражения при Малаге мы не слышим ничего более о крупных флотах Франции; хотя число ее приватиров существенно увеличилось, потери наших купцов гораздо менее тяжелы при последнем, нежели при предыдущем монархе… Разумеется, испытываешь большое удовлетворение от того, что, вопреки наличию такой враждебной нам морской силы, какую собрал король Франции в 1688 году, и вопреки тем затруднениям, при которых нам пришлось вести борьбу, а также несмотря на то, что мы вышли из тяжелой войны в 1697 году обремененными долгом, слишком значительным для погашения в течение кратковременного мира, мы все-таки около 1706 года, вместо того чтобы видеть флот Франции у наших берегов, ежегодно посылали сами сильный флот для наступательных действий против неприятеля, превосходя его не только в океане, но и в Средиземном море, откуда всецело вытесняем его одним появлением нашего флага… Этим мы не только обеспечили свою торговлю с Левантом и увеличили свои выгоды в сношениях со всеми итальянскими принцами, но еще нагнали страх на государства Берберии и отвратили султана от выслушивания каких бы то ни было предложений со стороны Франции. Таковы плоды увеличения нашей морской силы и способа пользования ею… Эти флоты были необходимы, они одновременно защищали наш флаг и наших союзников и привязывали их к нашим интересам; наконец, что важнее всего остального, упомянутые флоты установили репутацию нашей морской силы так прочно, что мы чувствуем по сей день (1740 г. – Авт.) счастливые последствия приобретенной таким образом славы»[118].

Нет необходимости прибавлять к этому еще что-нибудь. Таково было положение «владычицы морей» в те годы, когда, по рассказам французских историков, ее торговля расхищалась французскими крейсерами. Английский писатель допускает серьезные потери. В 1707 году, т. е. по прошествии пяти лет от начала войны, отчеты, согласно рапорту комитета палаты лордов, показывали, что «с начала войны Англия потеряла 30 военных кораблей и 1146 коммерческих, из которых 300 были отбиты, тогда как мы взяли от французов 80 военных кораблей и 1346 коммерческих, а также 175 приватиров». Большая часть военных кораблей, как объяснялось выше, действовала как приватиры – на условиях, заключенных с правительством частными лицами. Но каковы бы ни были относительные числа, нет надобности прибавлять еще какой-либо довод к тем сведениям, которые уже изложены, чтобы показать невозможность сломить большую морскую силу операциями одной только крейсерской войны, не подкрепленной большим флотом. Жан Бар умер в 1702 году; в Форбене, Дюкассе и других, более всего в Дюге-Труэне, он оставил достойных преемников, равносильных самым жестоким уничтожателям неприятельской торговли, каких когда-либо видел мир.

Имя Дюге-Труэна заставляет нас, прежде чем проститься окончательно с войной за Испанское наследство, упомянуть о величайшей приватирской экспедиции на таком расстоянии от отечества, на котором редко проходилось бывать моряками его профессии, и иллюстрирующей весьма наглядно дух таких предприятий того времени, а также те сделки, до каких дошло французское правительство. Небольшая французская эскадра атаковала Рио-де-Жанейро в 1710 году, но, будучи отбита, потеряла несколько человек пленными, которые, как говорили, были подвергнуты смертной казни. Дюге-Труэн испросил позволения отомстить за это оскорбление, нанесенное Франции. Король согласился и отдал в его распоряжение корабли с экипажем; между королем, с одной стороны, и компанией Дюге-Труэна, с другой стороны, заключен был формальный контракт, точно определявший материальное участие в экспедиции каждой стороны. В этом контракте мы находим, между прочим, странное условие, чисто торгового характера, требовавшее от компании уплаты тридцати франков штрафа за каждого солдата или матроса, который умрет, будет убит или дезертирует во время крейсерства. Король должен был получить одну пятую часть чистой прибыли и принять на свой счет убытки от крушения судна или от повреждений в сражении. По этим условиям, исчисленным в подробном и длинном контракте, Дюге-Труэн получил шесть линейных кораблей, семь фрегатов и более двух тысяч солдат, с которыми и отплыл в 1711 году в Рио-де-Жанейро; овладев последним после ряда маневров, он позволил выкупить город ценой около четырехсот тысяч долларов – сумма, которая по масштабу нашего времени, вероятно, соответствует миллиону, – и еще сверх того потребовал пятьсот ящиков сахара. Приватирской компании отчислили от этого предприятия около девяноста двух процентов на затраченный капитал. Так как два линейных корабля экспедиции на обратном пути пропали без вести, выгоды короля оказались не столь уж велики.

В то время как война за Испанское наследство охватила всю Западную Европу, на востоке континента происходила борьба, которая могла иметь глубокое влияние на исход упомянутой войны. Швеция и Россия завязали между собою военные действия, венгры возмутились против Австрии, и к участию в этом деле привлечена была Турция, не ранее конца 1710 года. Если бы Турция помогла венграм, то она сделала бы сильную диверсию, не впервые в истории, в пользу Франции. Английский историк полагает, что ее удержал от этого страх перед английским флотом. Так или иначе, она не помогла Венгрии, и последняя была покорена. Война между Швецией и Россией в результате привела к русскому преобладанию на Балтийском море, низведению Швеции – старой союзницы Франции – на роль второстепенного государства и решительному вступлению России с этого времени в дела европейской политики.

Глава VI

Регентство во Франции. – Альберони в Испании. – Политика Уолпола и Флери. – Война за Польское наследство. – Английская контрабандная торговля в Испанской Америке. – Великобритания объявляет войну Испании

Вскоре после Утрехтского мира случилась кончина правителей двух стран – правителей, игравших выдающуюся роль в войне за Испанское наследство. Королева Анна умерла 1 августа 1714 года, а Людовик XIV – 1 сентября 1715 года.

Возведенный на английский престол германец Георг I, хоть и будучи избранным английским народом, далеко не был его любимцем; скорее его терпели, как необходимое зло, так как в нем Англия обрела правителя-протестанта вместо короля римско-католического исповедания. Помимо холодности и даже откровенной нелюбви своих новых подданных, еще он нашел в стране довольно значительное число тех, кто желал бы увидеть на троне сына Якова II. Словом, в положении короля ощущался недостаток прочности, – быть может, больше воображаемый, чем действительный, но все-таки несомненный. Во Франции, напротив, наследство никем не оспаривалось, но наследник был ребенком пяти лет, и вокруг него разыгрывались страсти приближенных лиц, ревниво притязавших на регентство, которое давало власть более абсолютную, чем власть короля Англии. Регентство в итоге досталось следующему в порядке престолонаследия – Филиппу, герцогу Орлеанскому; он столкнулся не только с соперническими попытками пошатнуть его положение в самой Франции, но и с деятельной враждой короля Испании, Филиппа V Бурбона, – похоже, эта вражда восходила к интригам Орлеанского дома в ходе последней войны, когда Филиппа Бурбона норовили свергнуть с испанского трона. Таким образом, во власти Англии и Франции ощущались неустойчивость и опасения, что сказывалось на политике обеих стран. Что касается отношений между Францией и Испанией, то взаимная ненависть тогдашних правителей стала временным препятствием дружескому согласию, на которое надеялся Людовик XIV в силу семейных уз их, и вредила истинным интересам обеих держав.

Регент Орлеанский, по совету способнейшего и знаменитого французского государственного деятеля той эпохи, аббата Дюбуа [119], сделал предложения королю Великобритании о заключении союза. Он начал с коммерческих уступок, обыкновенно искушавших Англию, а именно запретил французам торговое мореходство в южных морях под страхом смертной казни и понизил ввозные пошлины на английский уголь. Англия приняла эти авансы с холодной сдержанностью, но регент не пал духом и предложил затем принудить претендента, Якова III, удалиться за Альпы. Он остановил также работы по устройству порта в Мардике, которым французское правительство пыталось вознаградить себя за потерю Дюнкерка. Эти уступки, надо заметить, направленные в целом (кроме одной) в ущерб морской силе и коммерческим интересам Франции, побудили Англию подписать договор, которым две страны взаимно гарантировали исполнение условий Утрехтского мира в части своих интересов; прежде всего подтверждалось, что Орлеанский дом должен унаследовать французский трон, умри Людовик XV бездетным. В Англии, в свою очередь, признавалось правление протестантской династии. Голландия, истощенная войной, не очень-то хотела брать на себя новые обязательства, но ее в конце концов склонили к согласию уменьшением некоторых пошлин на ввозимые во Францию товары. Договор, подписанный в январе 1717 года, положил основание так называемому Тройственному союзу и связал Францию с Англией на несколько лет.

Пока Франция вела переговоры о союзе с Англией, Испания под руководством другого духовного лица, человека больших способностей, искала того же самого союза и в то же время прилагала все усилия в надежде возвратить потерянные итальянские государства. Новый министр кардинал Альберони обещал Филиппу V отвоевать обратно Сицилию и Неаполь, если страна проживет в мире пять лет. Он усердно трудился над увеличением доходов, восстановлением флота и реорганизацией армии, поощряя в то же время мануфактуры, торговлю и мореходство. Успехи, им достигнутые, были замечательны, но законное желание Испании возвратить потерянные владения и, опираясь на них, основать в Средиземном море свою морскую силу, почти сокрушенную изъятием Гибралтара, встретило помеху в несвоевременном желании Филиппа низвергнуть регентство Орлеанского дома во Франции. Альберони пришлось отстраниться от Франции, в интересах морской силы которой – как и в интересах Испании – было передать Сицилию в дружеские руки; не добившись этого естественного союза, он вынужденно стал заискивать перед морскими державами – Англией и Голландией. Он пытался привлечь их на свою сторону коммерческими уступками, обещая немедленно наделить Англию привилегиями, сходными с условиями Утрехтского мира, хотя до сих пор Испания ставила тому препоны. В награду за это он просил содействия Англии в Италии. Георг I, германец в душе, холодно принял эти заискивания, вызванные недружелюбными поползновениями против германского императора и его итальянских владений; обиженный Альберони отозвал тогда свои предложения. Тройственный союз, подтвердив права на престол Франции за Орлеанским домом, нанес новую обиду Филиппу V, который мечтал совсем об ином. Результатом всех этих переговоров был союз Англии и Франции против Испании – слепая политика со стороны обоих королевств Бурбонов.

Сущность положения, сложившегося во взаимодействии всех этих целей и страстей, состояла в том, что император австрийский и король испанский оба хотели завладеть Сицилией, которую по Утрехтскому договору отдали герцогу Савойскому; Франция и Англия желали сохранения мира в Западной Европе, потому что война грозила мятежами недовольных в обоих королевствах. Поскольку положение Георга было прочнее положения герцога Орлеанского, политика последнего подчинялась первому и отягощалась деятельным недоброжелательством короля Испании. Георг, будучи германцем, желал успеха императору; вдобавок английские государственные деятели желали видеть Сицилию скорее в руках старого союзника и хорошо испытанного друга, чем в руках Испании. Франция, вопреки своим истинным побуждениям, под давлением регента разделяла этот взгляд. В конце концов прозвучало предложение изменить условия Утрехтского договора и передать Сицилию из рук Савойи в руки Австрии, а герцогу Савойскому вручить взамен Сардинию. Но тут приходилось учитывать и мнение Испании, которая под руководством Альберони обрела военную мощь, изумлявшую тех, кто помнил слабость страны в ходе последней войны. Да, Испания пока не была готова к полноценной схватке, ведь минула только половина пятилетнего срока, испрошенного кардиналом, но еще менее была она готова отказаться от своих претензий. Ничтожный случай вызвал разрыв отношений. Один испанский сановник, совершая путешествие из Рима в Испанию сушей и проезжая через итальянские владения императора, который все еще именовал себя королем испанским, был по приказу монарха арестован как возмутившийся подданный. При этом оскорблении Альберони не смог сдержать Филиппа: экспедицию из двенадцати военных кораблей с отрядом в 8600 солдат направили на Сардинию, передача которой Савойе намечалась, и остров покорился за несколько месяцев. Это случилось в 1717 году.

Без сомнения, испанцы хотели бы тотчас начать военные действия против Сицилии, но Франция и Англия вмешались более деятельно для предотвращения угрожавшей общей войны. Англия послала в Средиземное море флот, одновременно начались дипломатические переговоры между Парижем, Веной и Мадридом. Результатом стало соглашение между Англией и Францией по вышеупомянутому обмену Сардинии на Сицилию, а Испании пообещали передать Парму и Тоскану в северной Италии, потребовав, чтобы император отрекся навсегда от своего безосновательного, но вносившего изрядную неурядицу в международные отношения притязания на испанскую корону. В случае необходимости эти предложения сулили привести в исполнение силой оружия. Император поначалу заупрямился, однако рост военных приготовлений Альберони заставил его принять предложение, фактически вполне выгодное; затем к договору присоединилась и Голландия, вследствие чего он известен в истории под именем Четверного союза. Испания, впрочем, упорствовала, и об успехах, достигнутых Альберони в развитии ее сил, а также о том серьезном, чтобы не сказать тревожном, впечатлении, какое произвели эти успехи на Георга I, можно судить по тому факту, что король предложил купить согласие Испании уступкой Гибралтара. Если регент Орлеанский об этом знал, его старания ускорить переговоры отчасти выглядят оправданными.

Альберони пытался подкрепить свою военную силу дипломатическими мерами по всей Европе. Россию и Швецию он привлек к участию в проекте вторжения в Англию в интересах Стюартов; подписание Голландией Четверного союза затягивалось его агентами; во Франции был устроен заговор против регента; турки восстали против императора; по всей Великобритании поддерживалось недовольство; была также сделана попытка привлечь на сторону Испании герцога Савойского, обиженного изъятием у него Сицилии. 1 июля 1718 года испанская 30-тысячная армия в сопровождении двадцати двух линейных кораблей появилась у Палермо. Савойские войска очистили город и почти весь остров, сосредоточив сопротивление в Мессинской цитадели. Тревога распространялась до самого Неаполя, пока английский адмирал Бинг [120] не встал здесь на якорь со своей эскадрой через день после осады Мессины. Так как король Сицилии согласился на условия Четверного союза, Бинг принял на свои корабли две тысячи австрийских солдат для высадки в Мессине. Найдя ту осажденной, он потребовал письменно от испанского генерала прекращения военных действий на два месяца. В этом, конечно, ему было отказано; тогда австрийские войска высадили на берег в итальянском Реджо, а Бинг прошел через Мессинский пролив с целью нагнать испанский флот, ушедший к югу.

Столкновение, происшедшее затем между двумя флотами, едва ли может назваться сражением; как это обыкновенно бывает в таких случаях, когда война, уже готовая возгореться, еще все-таки не объявлена, имелось некоторое сомнение в том, насколько обоснованным было нападение англичан на испанцев. Кажется достоверным, что Бинг имел предписание взять в плен или уничтожить испанский флот; как офицер, он должен быть оправдан в своих действиях согласно приказам. Испанские морские офицеры растерялись, не зная, как быть; в численности кораблей они значительно уступали противнику, да и в целом наскоро оживленный флот Альберони не мог достигнуть той степени боеготовности, какой достигла за тот же срок испанская армия. Когда английская эскадра подошла так близко, что во враждебном намерении ее уже нельзя было сомневаться, некоторые испанские корабли открыли огонь, после чего англичане, будучи на ветре, спустились и покончили с неприятелем; лишь несколько испанских судов спаслись в порту Ла-Валетта. То есть испанский флот был, в сущности, уничтожен. Трудно понять, почему некоторые авторы придают значение тому факту, что Бинг атаковал противника, не построив флота в линию баталии. Этот противник представлял беспорядочную силу, значительно уступавшую в численности и дисциплине той, которой командовал Бинг. Его заслуга, кажется, заключалась скорее в готовности принять на себя ответственность, от которой менее решительный человек постарался бы уклониться. В этом деле, как и во всей кампании, он сослужил добрую службу Англии, морское могущество которой дополнительно укрепилось уничтожением соперника – если не фактического, то возможного; потому-то Бинга вознаградили пэрством. По поводу описанных событий у мыса Пассаро составили донесение, которое пользуется большой популярностью у английских историков. Одного из старших капитанов отрядили в погоню за ушедшими неприятельскими кораблями. Его рапорт адмиралу был таков: «Мы захватили или уничтожили все испанские корабли под берегом, числом, как показано на полях. С почтением и т. д. Дж. Уолтон». Один английский автор замечает (а другой ему вторит), в духе характерной насмешки над французами, что корабли, записанные таким образом на полях английского рапорта, наполнили бы целые страницы французского донесения[121]. Можно, однако, допустить, что так называемое сражение при мысе Пассаро не заслуживает длинного описания; возможно, капитан Уолтон это сознавал; правда, если бы в Англии все отчеты о морских деяниях составлялись по этому образцу, то исследователю морской истории не пришлось бы полагаться на официальные документы.

Так или иначе, испанский флот был уничтожен 11 августа 1718 года близ мыса Пассаро. Это событие окончательно решило судьбу Сицилии, если у кого-то еще оставались сомнения на сей счет. Английский флот крейсировал вокруг острова, поддерживая австрийцев, отрезав пути сообщения испанцев с их базами и не позволяя им отступить до заключения мира. Дипломатические проекты Альберони роковым образом терпели неудачу один за другим. В следующем году французы, исполняя условия союза, вторглись в северную часть Испании и уничтожили адмиралтейства, девять больших кораблей на стапелях, а материалы, заготовленные для семи других, были сожжены по подстрекательству английского атташе, сопровождавшего французскую главную квартиру [122]. Так завершилось уничтожение испанского флота, которое, как говорит один английский историк, было приписано морской ревности Англии. «Это было сделано, – утверждал французский военачальник герцог Бервик, побочный отпрыск дома Стюартов, – для того, чтобы английское правительство могло показать следующей сессии парламента, что не пренебрегло ничем ради уменьшения флота Испании». Поведение сэра Джорджа Бинга в описании английского морского историка еще ярче отражает задачи Англии. Когда город и Мессинская цитадель очутились в осаде австрийцев, англичан и сардинцев, возник спор относительно того, кому должны принадлежать испанские военные корабли, стоявшие за молом. Бинг предполагал, что гарнизон пожелает поставить в условие своей сдачи возвращение этих кораблей в Испанию, чего он не намеревался допускать (и догадывался, что вопрос о праве обладания кораблями может возбудить между заинтересованными принцами в критический момент неудобные пререкания, которые могут решиться не в пользу Англии), счел наилучшим, чтобы корабли не достались никому, и предложил графу де Мерси, военачальнику австрийцев, уничтожить те на месте их стоянки[123]. После некоторых колебаний со стороны других военачальников это предложение было принято. Если постоянная заботливость и бдительность заслуживают успеха, то Англия, конечно, заслужила свою морскую силу; но что можно сказать о легкомыслии Франции в ту эпоху и в таком союзе?

Непрерывный ряд неудач и безнадежность борьбы за отдаленные морские владения за неимением флота сломили наконец сопротивление Испании. Англия и Франция настаивали на отставке Альберони, и Филипп V уступил требованиям Четверного союза. Австрийская держава, по необходимости дружественная Англии, таким образом крепко утвердилась в центральной части Средиземного моря, в Неаполе и на Сицилии, а сама Англия завладела Гибралтаром и Порт-Маоном. Сэр Роберт Уолпол, новый английский министр, не сумел впоследствии сохранить этот благоприятный союз и тем изменил традиционной политике своей страны. Крепнущее господство Савойского дома в Сардинии длилось долго – лишь в наши дни титул короля Сардинии сделался почетным титулованием короля Италии.

Одновременно с коротким эпизодом власти Альберони и притязаний Испании разворачивалась борьба на берегах Балтийского моря; о ней следует упомянуть потому, что она отражает другую характерную особенность морской силы Англии, проявлявшейся на севере и на юге вполне непринужденно, словно в сказке о легких ударах лапы тигра. Долгое состязание между Швецией и Россией на время прервалось в 1718 году переговорами, клонившимися к миру и к союзу между названными государствами для улаживания спора за престолонаследие в Польше и для восстановления Стюартов в Англии. Развитие этого проекта, на котором покоились многие надежды Альберони, было остановлено смертью шведского короля, погибшего в сражении. Война продолжилась; русский царь, видя истощение Швеции, помышлял о совершенном ее покорении. Это нарушение равновесия сил в Балтийском море, угрожавшее превратить последнее в «русское озеро», виделось нежелательным в Англии и во Франции, особенно в первой, морская сила которой как во время мира, так и во время войны нуждалась в материалах, вывозившихся главным образом из прибалтийских стран. Оба западных королевства вмешались в дела северных держав дипломатическим путем, также Англия направила в Балтийское море свой флот. Дания, которая тоже участвовала в войне против своего традиционного врага – Швеции, сейчас же покорилась, но Петр Великий сильно разозлился на это давление и долго не уступал; пришлось приказать английскому адмиралу соединиться с флотом шведов и повторить в Балтийском море историю инцидента при мысе Пассаро. Царь испугался и отозвал свои корабли. Это случилось в 1719 году; однако Петр уступил не до конца. В следующем году вмешательство Англии повторилось уже весомее: хотя оно не было достаточно своевременным для спасения шведских берегов от опустошительных нападений со стороны русских, но все-таки царь, осознав настойчивость планов, с которой ему приходилось считаться, и ведая из личного наблюдения и практического опыта, на что способна морская сила Англии, окончательно согласился на мир. Французы нередко приписывают этот счастливый результат влиянию своей дипломатии и говорят, что Англия поддерживала Швецию слабо, желая, чтобы та лишилась провинций на восточном берегу Балтийского моря, поскольку Россия, сделавшись таким образом пограничной с морем, могла бы предоставить английской торговле доступ к своим обширным внутренним ресурсам. Вполне вероятно, что это так, и, конечно, британские интересы, особенно по отношению к торговле и морской силе, имелись в виду при соглашении; но сам характер Петра Великого служит залогом того, что наиболее сильным доводом в его глазах была боевая сила британского флота и способность последнего дойти до самых дверей русской империи. По Ништадтскому миру, заключенному 30 августа 1721 года, Швеция вынужденно освободила Лифляндию, Эстляндию и другие провинции на восточном берегу Балтийского моря. Этот результат был неизбежен: для маленьких государств с каждым годом становилось труднее сохранить целость своей территории.

Ясно, что Испания осталась крайне недовольной теми условиями, на которые ее обязал Четверной союз. Последовавшие затем двенадцать лет назывались годами мира, но мир этот был весьма непрочен и изобиловал элементами будущих войн. Три большие обиды заставляли Испанию страдать: захват Австрией Сицилии и Неаполя; занятие Англией Гибралтара и Маона; наконец, обширная контрабандная торговля, практиковавшаяся английскими купцами и при посредстве английских кораблей в Испанской Америке. Мы увидим, что Англия была главным источником всех этих обид, а потому считалась главным врагом Испании, но сама Испания не была единственным врагом Англии.

Спокойствие, наступившее после падения Альберони, каково бы оно ни было, обусловливалось в первую очередь характером и политикой двух министров Франции и Англии, которые сошлись в желании общего мира. Политика французского регента и ее основания нам уже известны. Движимый теми же побуждениями, а еще желая загладить случайную обиду, нанесенную Англии, Дюбуа добился другой уступки от Испании, в дополнение к коммерческим привилегиям по Утрехтскому миру, а именно – права ежегодной отправки торгового корабля в Вест-Индию. Говорят, что этот корабль, стоя всегда на якоре, непрерывно снабжался товарами с других судов, так что новый груз поступал на него с одного борта тотчас же, как старый свозился на берег с другого борта. Дюбуа и регент оба умерли во второй половине 1723 года, после восьмилетнего управления страной, в котором изменили политике Ришелье союзом с Англией и Австрией и пожертвовали в их пользу интересами Франции.

Регентство и номинальное управление Францией перешло к другому представителю королевской фамилии, но подлинным правителем стал кардинал Флери, наставник молодого короля, которому исполнилось тринадцать лет. Усилия приближенных короля сместить Флери не принесли результата: кардинал в 1726 году получил должность и полномочия министра. В это время сэр Роберт Уолпол сделался первым министром в Англии и обрел влияние и власть, которые дали ему практически полное руководство политикой государства. Главным желанием обоих, Уолпола и Флери, был мир, особенно в Западной Европе. Франция и Англия поэтому продолжали действовать сообща для достижения этой цели; хотя им не удалось полностью заглушить всякий ропот, тем не менее они на протяжении нескольких лет успешно предотвращали возмущение. Но если цели двух министров были сходными, то мотивы, побуждавшие их к одинаковому образу действий, различались. Уолпол желал мира по причине нерешенного вопроса об английском престолонаследии и для мирного роста английской торговли, которая, так сказать, всегда была перед его глазами, а еще, вероятно, потому, что из-за своего властного характера он не терпел равных себе в правительстве и боялся войны, которая могла бы поставить рядом с ним более сильных людей. Флери, которому нечего было беспокоиться ни за трон, ни за собственную власть, желал, подобно Уолполу, мирного развития своей страны и уклонялся от войны вследствие любви к покою, естественной в его преклонном возрасте, ибо ему было семьдесят три года, когда он принял министерский портфель, и девяносто, когда смерть взяла от него этот портфель. При его управлении благосостояние Франции возросло. Даже гости замечали перемены в облике страны и народа, однако справедливо усомниться в том, насколько эта перемена обязана правлению спокойного старца, а насколько – естественной жизненности народа, не истощавшегося более войной и не изолированного от остального мира. Французские авторитеты говорят, впрочем, что земледелие в стране не оживилось. Как бы то ни было, морское процветание Франции удивляло, благодаря прежде всего отмене торговых стеснений в годы непосредственно после смерти Людовика XIV. Вест-Индские острова разбогатели особенно, процветание с ними разделяли и те порты метрополии, которые вели индийскую торговлю. Тропический климат Мартиники, Гваделупы и Луизианы, а также обработка тамошних полей невольниками хорошо гармонировали с отеческим полувоенным управлением, которое свойственно всем французским колониям, но которое принесло менее счастливые результаты в более суровом климате Канады. В Вест-Индии Франция добилась решительного преобладания над Англией, доходность одной только французской половины Гаити равнялась доходности всех английских вест-индских владений, а французские кофе и сахар вытесняли английские с европейских рынков. Французские историки говорят также о сходном превосходстве французов над англичанами в средиземноморской и левантийской торговлях. В то же самое время Ост-Индская компания заметно оживилась, и ее складочный пункт во Франции, самое название которого Лориан (L'Orient) говорит о сношениях с Востоком, быстро сделался блестящим городом. Пондишери на Коромандельском берегу и Чандер-Нагор на Ганге, главные оплоты французской силы и торговли в Индии, быстро развивались; Бурбон (ныне остров Соединения) и Иль-де-Франс (теперь остров Маврикий), положение которого столь удобно для господства на Индийском океане, сделались один богатой земледельческой колонией, а другой сильной морской станцией. Монополия компании ограничивалась торговлей только между отечественными портами и главными станциями в Индии, торговое мореходство по индийским морям открыли для частной предприимчивости, и оно развивалось еще быстрее. Это была пора расцвета частного предпринимательства, и даже недоверие к правительству – которое олицетворяли две фигуры, Дюпле в Чандер-Нагоре и Лабурдонне в Иль-де-Франсе [124] – не мешало затевать предприятия, созидавшие силу и славу Франции в восточных морях. Начавшемуся движению к соперничеству с Англией в Индостане, открывшему Франции перспективу великого колониального владычества (в итоге украсившего новым титулом корону Великобритании), было суждено, впрочем, оборваться и покориться морской силе Англии. О развитии французской торговли в рассматриваемую эпоху, вследствие мира и отмены ограничений, без всякой связи с покровительством государства, свидетельствовал рост французского коммерческого флота: число судов выросло за двадцать лет после смерти Людовика XIV от трехсот до тысячи восьмисот. Этот факт, по словам французского историка, опровергает «порожденные нашими несчастиями печальные предубеждения, будто Франция неспособна к морской торговле – единственной торговле, которая бесконечно расширяет силу нации вместе с областью ее деятельности»[125].

Это свободное и счастливое проявление деятельности народа ничуть не радовало Флери, который как будто взирал на него с недоверием курицы, высидевшей утят. Они с Уолполом сходились в желании мира, но Уолпол поневоле обязан был считаться с английским народом, который чутко относился ко всякого рода соперничеству на море и в торговле. Сверх того, Флери унаследовал ошибочную политику Людовика XIV: его взор то и дело обращался на континент. Он не желал следовать политике регентства и ссориться с Испанией, склонялся скорее к сближению с той; хотя из-за непрерывной вражды Испании к Англии ему не удалось добиться этого, не жертвуя мирными усилиями, его заботила главным образом мысль об усилении положения Франции на суше через утверждение принцев из дома Бурбонов где только можно и через налаживание единства между ними посредством семейных союзов. Что же касается военного флота, то при Флери тот все больше слабел. «Французское правительство отвернулось от моря в тот самый миг, как нация деятельностью частных предпринимателей прилагала усилия, чтобы опереться на него». Количество кораблей сократилось до пятидесяти четырех линейных кораблей и фрегатов, пребывавших по большей части в неудовлетворительном состоянии. Даже когда Франции пять лет подряд угрожала война с Англией, в строю оставалось всего сорок пять линейных кораблей на девяносто английских. Разница эта предсказывала исходы последующих войн, длившихся четверть века.

В рассматриваемый период Уолпол, полагаясь на содействие Флери, решительно возражал против открытой войны между Англией и Испанией. На затруднения, которые доставляли досадные и угрожающие действия Испании и тех союзников, каких время от времени той удавалось привлекать на свою сторону, Англия отвечала вполне успешными морскими демонстрациями, напоминая о той морской силе, которую признавала и перед которой склонялась одна нация за другой. В 1725 году испанский король и император согласились прекратить свою продолжительную распрю и подписали в Вене договор, который обязывал императора поддерживать притязания Испании на Гибралтар и на Порт-Маон силой оружия, если понадобится. Россия также выказала желание присоединиться к этой конфедерации. Между Англией, Францией и Пруссией был заключен контрсоюз; английские флоты направились в Балтийское море для устрашения русской царицы и к берегам Испании, в угрозу испанскому правительству и для защиты Гибралтара, а третий флот отбыл к Порто-Белло в Карибском море для блокады флота испанских торговых галеонов, чтобы прекращением сообщения с метрополией напомнить испанскому королю одновременно о зависимости от американской монеты и об английском господстве на океанском пути, через который та доставлялась.

Отвращение Уолпола к войне ясно передает его приказ английскому адмиралу не сражаться при Порто-Белло, а только блокировать порт; как следствие, эскадра долго оставалась в нездоровой местности, отчего на ней стали происходить болезни со смертельным исходом, которые напугали нацию и способствовали, кроме других причин, отставке министра много лет спустя. Умерло от трех до четырех тысяч человек, матросов и офицеров, в том числе сам адмирал Гозьер. Правда, цель Уолпола была достигнута: Испания предприняла безрассудное нападение на Гибралтар с суши, но присутствие английского флота обеспечило крепости снабжение провизией и боеприпасами и предотвратило формальное объявление войны. Император разорвал союз с Испанией и под английским давлением отнял привилегии у Ост-Индской компании, учреждение которой он сам ранее одобрил в Австрийских Нижних землях и которая получила свое имя от порта Остенде. Английские купцы требовали полного уничтожения этой компании заодно с другой, учрежденной в Дании, и в обеих случаях удовлетворение этого требования было осуществлено английским министерством при поддержке Голландии. До тех пор, пока английская торговля не страдала серьезно, мирная политика Уолпола, сопровождавшаяся, что вполне естественно, годами достатка и изобилия, принималась обществом, пусть Испания продолжала свои настойчивые попытки вернуть Гибралтар и даже не стеснялась угрожать. К несчастью, испанцы зашли слишком далеко в стремлении ставить препоны английской торговле. Об уступке Англии права «асьенто», или права торговли невольниками, а также о разрешении ежегодно отправлять корабль в Южную Америку уже упоминалось, но эти привилегии были малой частью тех, какими уже пользовалась английская торговля. Система, которой Испания придерживалась в торговле со своими колониями, носила крайне узкий, в высшей степени избирательный характер: стараясь оградить эти колонии от иностранного доступа, Испания сама пренебрегала заботой об их нуждах. Вследствие того развернулась громадная тайная, или контрабандная, торговля, что велась во всех ее американских владениях главным образом при посредстве англичан, которые пользовались правом «асьенто» и отправкой упомянутого корабля для ведения незаконной торговли (по крайней мере, недозволенной). Эти действия Англии, без сомнения, были выгодными для большинства испанских колонистов и потому поощрялись, а колониальные правители смотрели на них сквозь пальцы – по причине денежных выгод или поддаваясь местному общественному мнению и уступая собственному признанию тяжкого положения колоний. Но для некоторых испанских подданных привилегии англичан и злоупотребления этими привилегиями наносили ущерб интересам, и национальное правительство, чьи карман и самолюбие немало страдали от таких хищений государственных доходов, начало наконец прибегать к суровым мерам; забытые было постановления заново утвердили и усилили их условия. Следующая характеристика деятельности Испании в этой борьбе, как ни странно, приложима к известным спорам недавнего времени с участием Соединенных Штатов Америки. «Букве договора вполне следовали, но дух, его диктовавший, игнорировался. Хотя английские корабли еще пользовались свободой входа в испанские порты для ремонта и для снабжения необходимыми припасами, но они уже далеко не баловались выгодами дружественных и торговых отношений. За ними наблюдали теперь с мелочной ревностью; их строго посещали и осматривали таможенной стражей; принимались всевозможные меры для помехи каким бы то ни было торговым сношениям с колониями, кроме тех, которые дозволялись через посредство ежегодно приходившего корабля». Ограничься Испания только повышением бдительности и усилением в собственных водах стеснительных таможенных мер, не слишком-то отличавшихся от тех, какие оправдывались общими коммерческими взглядами того времени, то, не исключено, удалось бы обойтись без дурных последствий; однако ход событий и сам характер правительства Испании не позволили остановиться на этом. Было невозможно успешно контролировать торговлю вдоль береговой линии, что простиралась на сотни миль и была изрезана бесчисленными бухтами; нельзя было и удержать моряков и купцов, которых не пугал страх наказания и не смущали рассуждения об уязвленном самолюбии испанского правительства, от торговых операций, доставлявших им «заслуженный», в их представлении, доход. Сила Испании была недостаточно велика для того, чтобы принудить английское министерство, вопреки разыгравшимся страстям купцов, к соответствующим постановлениям по отношению к английскому мореходству и к ограничению злоупотреблений; словом, слабейшее государство, оскорбленное и разоренное, вступило на путь совершенно незаконных мер. Военным кораблям и таможенной страже было предписано – или, по крайней мере, разрешили – останавливать и обыскивать английские корабли в открытом море, за пределами испанской юрисдикции. Испанское высокомерие, ничуть не сдерживаемое слабым центральным правительством, превращало многие эти обыски, законные и незаконные, в спектакли оскорбления и даже насилия. До некоторой степени сходные результаты, обусловленные причинами, которые мало отличаются от вышеописанных, также имели место в отношениях испанских чиновников к Соединенным Штатам Америки и к американским коммерческим кораблям в наши дни. Рассказы об этих актах насилия, доходя до Англии, наряду с убытками купцов вследствие конфискации и задержки товаров, конечно, раздражали английский народ. В 1737 году вест-индские купцы внесли в палату общин петицию, в которой говорилось, что «вот уже много лет суда не только часто останавливают и обыскивают, но еще насильно и произвольно захватывают в открытом море испанские корабли, снаряженные в крейсерство под благовидным предлогом охраны своих берегов, а командиры и экипажи английских судов подвергаются бесчеловечному обхождению, сами же суда уводятся в испанские порты, где и конфискуются вместе с грузами, в явное нарушение договоров, существующих между двумя коронами; заявления о том посланников Его Величества в Мадриде остаются без внимания, а оскорбления и убытки и даже грабежи вскоре совсем расстроят торговлю».

Уолпол десять лет после 1729 года старательно предотвращал войну. В упомянутом году в Севилье был подписан договор, призванный уладить разногласия и возвратить условия торговли к тем, какими они были четыре года назад, а также уполномочивший Испанию немедленно занять территорию Тосканы и Пармы шеститысячным войском. Уолпол доказывал своему народу, что война лишит Англию коммерческих привилегий, которыми страна уже пользуется в испанских владениях, но в то же время вел постоянные переговоры с Испанией, добиваясь уступок и вознаграждений, которые могли бы успокоить ропот недовольных.

В середине этого периода возгорелась война за престолонаследие в Польше. Тесть французского короля был одним из претендентов, а Австрия поддерживала его оппонента. Враждебное отношение к Австрии вновь соединило Францию и Испанию, к которым примкнул еще король Сардинии – в надежде через этот союз вырвать Милан из рук Австрии и присоединить к своей Пьемонтской территории. Нейтралитет Англии и Голландии был обеспечен обещанием не атаковать Австрийские Нижние земли, переход какой-либо части которых во владение Франции Англия считала опасным для своей морской силы. Союзные государства объявили Австрии войну в октябре 1733 года, их армии вместе вступили в Италию; но испанцы, увлеченные своим взлелеянным проектом возвратить Неаполь и Сицилию, бросили союзников и двинулись на юг. Оба названные королевства легко и быстро покорились, так как на стороне нападавших были обладание морем и расположение населения. Второго сына короля Испании провозгласили королем под именем Карлоса III, и так возникло бурбонское королевство Обеих Сицилий. Отвращение Уолпола к войне, заставившее порвать с давнишним союзником, привело в итоге к переходу господства в средней части Средиземного моря к державе, по необходимости враждебной Великобритании.

Итак, Уолпол обманул императора, но и сам был предан своим другом Флери. Заключив открыто союз с Испанией против Австрии, французское правительство одобрило и тайное соглашение, враждебное Англии, которое формулировалось следующим образом: «В момент, который обе державы признают удобным, злоупотребления, вкравшиеся в торговлю стараниями англичан, должны быть искоренены; если Англия будет ставить к тому препятствия, то Франция намерена преодолеть ее сопротивление всеми своими силами на суше и на море». Это соглашение состоялось, как указывает биограф лорда Хоука, «в эпоху тесного и тщеславного союза Франции с самой Англией. Политика, против которой Вильгельм III призывал Англию и Европу к оружию, наконец-то стала проявляться»[126]. Знай Уолпол об этом тайном соглашении, оно могло бы показаться ему новым доводом в пользу мира, ибо острая политическая проницательность и раньше предупреждала его об опасности, незримой, но реальной; он говорил в палате общин, что «не имей Испания тайного поощрения со стороны держав, более значительных, чем она сама, то она никогда бы не осмелилась наносить нам обиды и оскорбления, в которых вы удостоверились», и выражал мнение, что «Англия недостаточно сильна для борьбы с Францией и Испанией вместе».

В общем-то, Флери весьма недобросовестно рыл яму для своего старого друга и товарища по государственной деятельности. Частный вопрос, возбудивший двухлетнюю войну за Польское наследство, – выбор правителя для распадавшегося королевства, которому вскоре было суждено исчезнуть из списка европейских государств, – сам по себе казался малозначимым, но направление, приданное европейской политике поведением участвовавших в этой войне держав, указывает на иной смысл. Франция и Австрия пришли к соглашению в октябре 1735 года на условиях, к которым впоследствии присоединились Сардиния и Испания и главные пункты которых заключаются в следующем: французский претендент отказался от притязаний на польский трон и получил вместо того герцогства Бар и Лотарингское на востоке Франции, которые после его смерти должны были перейти в полное владение его зятя, короля Франции; оба королевства, Сицилия и Неаполь, остались за испанским принцем из дома Бурбонов доном Карлосом; Австрия получила назад Парму, да и сардинская монархия тоже приросла итальянской территорией. Тем самым Франция в управление миролюбивого Флери через герцогства Бар и Лотарингском укрепила свою силу, чего она тщетно домогалась при более воинственных правителях, и одновременно ее внешнее положение усилилось за счет Англии через передачу главенствующих позиций в центральной части Средиземного моря ее союзнику. Но все же Флери испытывал беспокойство, раздумывая над тайным соглашением против торговли Англии и мысленно сопоставляя морское могущество этой державы с пришедшим в упадок военным флотом Франции. Сближение между Францией и Испанией, к которому впоследствии присоединились Обе Сицилии, было чревато в натянутых отношениях между Испанией и Англией большой войной с домом Бурбонов – войной, которая привела к созданию Британской империи и независимости Соединенных Штатов Америки.

В Англии жалобы на насилие со стороны Испании не умолкали, их заботливо пестовала оппозиция Уолполу. Министр, человек старше шестидесяти лет, едва ли был способен изменить убеждениям и политике, усвоенным в цветущую пору жизни. Он вынужденно готовился к одному из тех неудержимых столкновений между державами и народами, к которым политика репрессий и компромиссов приложима только на короткое время. Англия настаивала на открытии доступа в Вест-Индию и Испанскую Америку, а испанское правительство не менее настойчиво старалось ей помешать. К несчастью для испанцев, незаконные обыски английских кораблей в открытом море и еще, быть может, оскорбления, наносившиеся английским морякам, усиливали сторону недоброжелателей Уолпола. Некоторых моряков призывали на заседания палаты общин, и там они свидетельствовали, что их не только ограбили, но и подвергали мучениям, запирали в тюрьмы и принуждали жить и работать в унизительных условиях. Примечателен случай некоего Дженкинса, шкипера коммерческого брига. Он рассказывал, что один испанский офицер оторвал у него ухо, приказал доставить то к королю Англии и сказать, что, будь последний тут, его постигла бы та же участь. На вопрос, что он чувствовал в миг опасности и страданий, Дженкинс будто бы отвечал: «Я предал свою душу Богу, а свое дело отечеству». Этот слишком изысканный и драматический словесный оборот в устах человека его класса возбуждает подозрение в изрядном приукрашивании истории; тем не менее легко вообразить, каким прекрасным боевым кличем могли послужить его слова в пылу народного волнения. Волна народного негодования смыла кропотливую работу Уолпола по достижению компромисса, и 19 октября 1739 года Великобритания объявила Испании войну. Английский ультиматум настаивал на формальном отречении от права обыска британских судов в том виде, как тот практиковался испанцами, и на немедленном признании притязаний Великобритании в Северной Америке. Одно требование отдельно оговаривало границы Джорджии – недавно созданной колонии, соприкасавшейся с испанской территорией Флориды.

Вопрос о том, насколько нравственно оправдывать войну, вызванную и начатую таким образом Англией вопреки убеждениям ее главного министра, горячо обсуждался английскими авторами. Законы Испании по отношению к торговле колоний не отличались по духу от законов самой Англии, о чем свидетельствует испанский Навигационный акт, а испанские морские офицеры сами были в положении, почти тождественном с тем, в каком оказался Нельсон в качестве капитана фрегата в Вест-Индии полстолетия спустя. Американские купцы тогда, после отделения от метрополии, продолжали вести морскую торговлю, как и в бытность колонистами Англии; Нельсон, радея о коммерческих выгодах Англии, как они тогда понимались, решил настоять на соблюдении упомянутого акта и, поступая так, возбудил против себя негодование вест-индийцев и колониальных властей. Кажется, ни он сам, ни те, кто его поддержал, не совершали незаконных обысков, потому что сила Англии была достаточно велика для того, чтобы защищать интересы ее мореходства, не прибегая к неправильным мерам; тогда как Испания в эпоху между 1730 и 1740 годами, будучи слабой, подвергалась искушению, как случалось и впоследствии, захватывать тех лиц, кто заведомо ей вредил, где бы те ни находились, даже за пределами законной испанской юрисдикции.

Прочтя доводы противников Уолпола, настаивавших на войне – в весьма симпатичном изложении профессора Берроуза в биографии лорда Хоука, – человек, незнакомый с предметом, едва ли устоит против заключения, что испанцы были серьезно оскорблены с точки зрения прав метрополии над колониями, как те понимались в то время, хотя, конечно, ни одна нация не могла бы признать за Испанией права такого обыска, на котором она настаивала. Для нашего предмета важнее всего то, что рассматриваемое столкновение было чисто морским вопросом и возникло из-за неудержимого стремления английского народа расширить свою торговлю и колониальные интересы. Возможно, Франция действовала под влиянием того же побуждения, как утверждали некоторые английские писатели, но характер и общая политика Флери, заодно с духом французского народа, побуждают признавать такой вывод маловероятным. Во Франции ведь не было никакого парламента и никакой оппозиции, следовательно, мы не можем узнать оценки общественного мнения, а что касается деятельности Флери, о ней рассказывают всякое. Английские авторы уделяют особое внимание его талантам, в частности приобретению Лотарингии для Франции и Сицилии для дома Бурбонов, порицая Уолпола, который якобы позволил обойти себя. Французы же говорят о Флери, что «он жил изо дня в день, мечтая о спокойной старости; он усыпил Францию дурманом, вместо того чтобы стараться ее излечить; он не смог даже продлить этот молчаливый сон до своей смерти»[127]. Когда разгорелась война между Англией и Испанией, «последняя потребовала от Франции исполнения обязательств оборонительного союза. Флери, совершенно против своего желания, был вынужден снарядить эскадру, но повел себя скупо». Эскадра из двадцати двух кораблей конвоировала из Ферроля в Америку испанский флот, что и удержало англичан от нападения на него [128]. «Тем не менее Флери дал объяснения своего поступка Уолполу и надеялся на соглашение – сия малоосновательная надежда привела к бедственным результатам для наших морских интересов и помешала принятию таких мер, какие могли бы дать Франции с начала войны превосходство в восточных морях». По низложении Уолпола, как говорит другой французский писатель, «Флери заметил свою ошибку и признал, что допустил ослабление военного флота Франции. Значение последнего выяснилось для него недавно: он узнал, что короли Неаполя и Сардинии отложились от французского союза единственно потому, что английская эскадра угрожала бомбардировкой Неаполя и Генуи и высадкой армии в Италии. За недостатком этого элемента величия Франция молчаливо глотала величайшие оскорбления и могла только жаловаться на насилие английских крейсеров, которые грабили нашу торговлю, нарушая международные законы»[129], в годы номинального мира между отправкой Францией флота на помощь Испании против Англии и объявлением последней формальной войны. Объяснение этих различных воззрений не вызывает затруднений. Оба министра молча соглашались следовать политическим правилам, которые очевидно расходились между собой. Франции было предоставлено право свободно расширять свои территориальные владения, лишь бы она не возбуждала ревности английского народа соперничеством на море и не шла вразрез взглядам самого Уолпола на английские интересы. Такое положение дел отвечало воззрениям и желаниям Флери. Один добивался силы на море, другой – на суше. Какой путь мудрее, должна была показать война, неизбежная, раз Испания сделалась союзницей одной из сторон, притом война на море. Ни тот ни другой министр не дожили до плодов своей политики: Уолпол лишился власти в 1742 году и умер в марте 1745 года, Флери скончался на своем посту 29 января 1743 года.

Глава VII

Война между Великобританией и Испанией. – Война за Австрийское наследство. – Франция объединяется с Испанией против Великобритании. – Морские сражения Мэтьюза, Энсона и Хоука. – Ахенский мир

Мы дошли теперь до ряда великих войн, которым суждено было продолжаться, с короткими промежутками мира, почти полстолетия и которые, при многих сбивчивых деталях, имеют одну общую характерную черту, отличающую их от предшествовавших войн и от многих, последовавших за ними. Эта борьба охватила четыре части света, сопровождаясь везде не только второстепенными операциями, центр которых находился, однако же, в Европе; вопросы, на которые ей предстояло дать ответы, касались мировой истории, так как имели своим предметом обладание морем и господство в отдаленных странах, владение колониями и обеспечение связанного с ним увеличения богатства. Кажется довольно странным, что лишь почти в конце этого продолжительного состязания выступили на сцену большие флоты и борьба перенеслась на настоящую арену, то есть на море. Деятельность морской силы тут довольно очевидна, а исход борьбы был предопределен с самого начала, но долгое время не начиналось сколько-нибудь значительной морской войны, потому что французское правительство не понимало истинного положения дел. Движение в пользу колониального расширения Франции было чисто народным, хотя в нем фигурировали немногие великие имена; отношение же правителей было холодным и недоверчивым. Этим объясняется пренебрежение Франции к военному флоту, предуготовленное поражение по главному вопросу и временное уничтожение ее морской силы.

Ввиду такого характера предстоявших войн важно уяснить положение трех великих держав в тех частях света вне Европы, где должна была разыграться эта борьба.

В Северной Америке Англия владела тринадцатью колониями первоначальных Соединенных Штатов, от Мэна до Джорджии. В этих колониях должно было проявиться высшее развитие той формы колонизации, которая свойственна Англии и характеризуется корпорациями свободных людей – независимых, самоуправляющихся, но все-таки до восторга лояльных и занимающихся одновременно земледелием, торговлей и мореходством. Английские колонисты в духе своей страны и ее товаров, в ее длинной береговой линии и в защищенных портах, наконец в собственном характере имели все элементы морской силы, которая тогда получила широкое развитие. На такую страну и на такой народ прочно опирались королевский флот и королевская армия в Западном полушарии. К французам и канадцам английские колонисты относились крайне ревниво.

Франция владела в то время Канадой и Луизианой, под именем которой подразумевалась гораздо большая, нежели ныне, территория, и заявляла притязания на всю долину Огайо и Миссисипи, по праву первооткрытия, а также потому, что считала ее необходимым звеном между заливами Святого Лаврентия и Мексиканским. Тогда еще ни одна нация не занимала надлежащим образом эти промежуточные земли, и упомянутые притязания французов не признавались Англией, колонисты которой настаивали на своем праве распространять владения короны к западу. Сила французской позиции была в Канаде; река Святого Лаврентия открывала доступ в сердце страны; пусть были потеряны Ньюфаундленд и Новая Шотландия, но остров Кейп-Бретон служил ключом к заливу и к реке. Канада характеризовалась свойствами французской колониальной системы, приноровленными к наименее пригодному для нее климату. Отеческое, военное и монашеское управление тормозило развитие индивидуальной предприимчивости и свободной кооперации для общих целей. Колонисты отвернулись от торговли и земледелия и, довольствуясь удовлетворением непосредственных нужд пропитания, предавались военным упражнениям и охоте. Главным предметом их торговли были меха. Промышленность развивалась настолько слабо, что часть судов даже для внутренней навигации они покупали в английских колониях. Главным элементом силы был воинственный и гордый дух населения; там каждый мужчина был солдатом.

Кроме вражды, унаследованной от метрополий, в Канаде существовал также неизбежный антагонизм между двумя социальными и политическими системами, настолько между собою противоположными и практиковавшимися рядом. Отдаленность Канады от Вест-Индии и негостеприимный климат по зиме делали ее с морской точки зрения менее важной для Франции, чем английские колонии были для Англии, а ресурсы страны и численность ее населения были значительно ниже, чем в английских колониях. В 1750 году в Канаде проживало восемьдесят тысяч жителей, а в английских колониях – миллион двести тысяч человек. При таком неравенстве сил и ресурсов единственным средством для Франции удержать за собой Канаду виделась поддержка морской силой – или при посредстве прямого господства на соседних морях, или сильной диверсией где-либо в другом месте, что освободила бы Канаду от давления англичан.

Испания в Северной Америке, в придачу к Мексике и странам, лежащим к югу от нее, владела еще и Флоридой; под этим именем подразумевался сам полуостров и лежащие за ним обширные области, нестрого разграниченные и имевшие малое значение в ходе этих продолжительных войн.

В Вест-Индии и в Южной Америке Испания владела главным образом теми странами, которые и поныне известны под именем испанско-американских, а кроме того – Кубой, Пуэрто-Рико и частью Гаити. Франция владела Гваделупой, Мартиникой и западной половиной Гаити; Англия – Ямайкой, Барбадосом и некоторыми малыми островами. Плодородие почвы, ценные в торговом обмене продукты и менее суровый климат, казалось, должны были сделать эти острова предметом особенных притязаний в колониальной войне; но в действительности не предпринималось попыток и не выражалось даже намерения завоевать какой-либо из упомянутых больших островов, за исключением Ямайки, которую Испания желала возвратить себе. Причина, вероятно, заключалась в том, что Англия, которой морская сила обеспечила главную роль в наступательных действиях, в направлении своей деятельности находилась под влиянием желаний многочисленного английского населения на Северо-Американском континенте. Малые Вест-Индские острова настолько малы по отдельности, что ими может владеть надежно только та держава, которая господствует на море. Они имели двоякое значение в войне – как военные позиции такой державы и как коммерческие пункты, что усиливают средства метрополии и уменьшают средства неприятеля. Военные действия против них можно сравнить с войной против вражеской торговли, а сами острова – с кораблями, нагруженными товарами. Поэтому рассматриваемые острова переходили от одной воюющей стороны к другой, меняли хозяев и обыкновенно возвращались к прежним владельцам, когда наступал мир; впрочем, в конце концов большая их часть досталась англичанам. Сам тот факт, что каждая из великих держав имела интерес к этому средоточию торговли, объясняет отправку в Вест-Индию больших флотов и малых эскадр, чему способствовало также и неблагоприятное время года для военных операций на континенте; близ этих островов и состоялось немало тех морских сражений, которые иллюстрируют длинный ряд изучаемых нами войн.

Борьбе между Англией и Францией суждено было разгореться также в другой отдаленной стране, где, как и в Северной Америке, она получила окончательное разрешение. В Индии соперничавшие нации представительствовали через свои Ост-Индские компании, которые непосредственно выполняли административные и торговые функции. Конечно, эти компании опирались на метрополии, но непосредственные отношения с туземными правителями вели чиновники, которых назначали сами компании. В то время главными поселениями англичан были: на западном берегу полуострова – Бомбей, на восточном – Калькутта на Ганге, отдаленная от моря, и Мадрас; чуть к югу от Мадраса лежал другой город, обыкновенно именуемый среди англичан фортом Сент-Дэвид, но иногда звавшийся Куддалором и основанный позднее. Три управления – Бомбейское, Калькуттское и Мадрасское – являлись независимыми друг от друга и несли ответственность только перед правлением директоров компании в Англии.

Индостан и Цейлон

Франция утвердилась в Чандер-Нагоре на Ганге, выше Калькутты; в Пондишери на восточном берегу, в восьмидесяти милях южнее Мадраса, и еще на западном берегу, к югу от Бомбея, имелась третья станция, менее важная, под названием Маэ. Однако Франция получила немалое преимущество, обладая промежуточной, уже упоминавшейся выше станцией в Индийском океане, а именно соседними островами Иль-де-Франс и Бурбон. Также ей повезло располагать двумя отменными администраторами, которые руководили ее операциями на Индостане и на островах, – Дюпле и Лабурдонне; равных им по способностям и по силе характера среди английских чиновников в Индии не находилось. Увы, в деятельности этих двух лиц, согласная товарищеская работа которых могла бы истребить английский след в Индии, сполна проявилось то странное столкновение идей, то колебание между сушей и морем как опорами силы, которые предначертаны, кажется, в географическом положении самой Франции. Помыслы Дюпле, при всем его внимании к коммерции, были сосредоточены прежде всего на построении великой империи, в которой Франция царила бы над множеством вассальных туземных раджей. Ради этой цели он трудился усердно и неутомимо, пусть даже предаваясь порой несколько отвлеченным и фантастическим играм воображения; при встрече с Лабурдонне, человеком более простым и здравомыслящим, который хотел для Франции морского превосходства и господства в Индии, основанного на свободном и обеспеченном сообщении с метрополией, а не на зыбких песках интриг и союзов Востока, между этими двумя людьми сразу возникло несогласие. «Сравнительная слабость морских сил, – говорит французский историк, считающий, что Дюпле преследовал более высокие цели, – была главной причиной, остановившей его успех»[130]. Но морское превосходство было именно той целью, к которой стремился Лабурдонне, сам моряк и правитель острова. Может быть, при слабости Канады в сравнении с английскими колониями морская сила не могла изменить фактический исход борьбы, но вот в условиях соперничества наций в Индии все зависело от обладания морем.

Таковы были относительные позиции трех стран на главных заграничных театрах войны. Мы не упомянули о колониях на западном берегу Африки, потому что они были всего-навсего торговыми станциями, лишенными военного значения. Мысом Доброй Надежды владела Голландия, которая не принимала деятельного участия в первом периоде войн, но хранила благоприятный для Англии нейтралитет, как бы вытекавший из союза с последней в предшествовавших войнах того столетия. Необходимо кратко упомянуть и о состоянии военных флотов, которые должны были иметь значение, прежде не осознававшееся. Ни точной численности, ни точного описания состояния кораблей дать нельзя, но относительная сила флотов может быть определена с удовлетворительной точностью. Современный английский морской историк Кэмпбелл говорит, что в 1727 году английский флот имел восемьдесят четыре линейных корабля – 60-пушечные и выше, сорок 50-пушечных кораблей, пятьдесят четыре фрегата и суда меньших размеров. В 1734 году это число сократилось до семидесяти линейных кораблей и девятнадцати 50-пушечных. В 1744 году, после четырех лет войны с одной Испанией, численность флота равнялась девяноста линейным кораблям и восьмидесяти четырем фрегатам. Тот же историк насчитывает во французском флоте около этого времени сорок пять линейных кораблей и шестьдесят семь фрегатов. Еще он говорит, что в 1747 году, в конце первой войны, королевский флот Испании уменьшился до двадцати двух линейных кораблей, Франции – до тридцати одного корабля, тогда как флот Англии увеличился до ста двадцати шести линейных кораблей. Французские писатели, к которым обращался автор, менее точны в своих числах, но согласны в том мнении, что флот Франции уменьшился до печально малого числа кораблей, а последние были в дурном состоянии, тогда как адмиралтейства не имели необходимых материалов. Такое пренебрежение к флоту во Франции сохранялось в целом до 1760 года, когда осознание важности восстановления флота пробудилось в нации – уже слишком поздно для того, чтобы предупредить самые серьезные потери. В Англии, как и во Франции, дисциплина и управление пошатнулись вследствие долгого мира, слабость вооружения посланных на место действия кораблей была примечательна и как бы предвещала скандалы, ознаменовавшие начало Крымской войны; во Франции сама потеря французских кораблей привела по необходимости их замены к спуску на воду судов, более современных по вооружению и потому превосходивших старые английские корабли того же класса. Нужно, однако, остерегаться слишком доверчивого отношения к жалобам отдельных писателей; французские авторы утверждают, что английские корабли быстроходнее, тогда как в ту же самую эпоху англичане жалуются, что их корабли движутся медленнее французских. Можно принять, что в целом французские корабли, построенные между 1740 и 1800 годами, превосходили в размерах и строились по лучшим чертежам, чем корабли английские соответствующих классов. Зато английский флот имел несомненное преимущество по численности и по качествам матросов и офицеров. В Англии флот всегда был в море, в худших или лучших условиях, а потому офицеры не могли совершенно забывать свою профессию, тогда как во Франции в 1744 году не нашлось и одной пятой опытных офицеров. Это превосходство Англии поддерживалось и увеличивалось внедренной в ту пору практикой блокады военных французских портов немалыми силами; французские эскадры, выходя в море, сейчас же видели сравнительную невыгоду своего положения в отношении практического искусства. С другой стороны, требования торгового мореходства в Англии были так велики, что при всей многочисленности матросов война застигала их рассеянными по всему миру, и часть военного флота всегда была парализована за недостатком команды. Постоянная практика обеспечивала выработку у матросов хороших морских качеств, но отсутствие необходимого числа людей в данном месте в требуемый момент должно было возмещаться неразборчивым экстренным набором, через который в военный флот попадали слабые и больные, печально понижая качества целого состава. Для того чтобы ясно представить себе свойства личного корабельного состава в те дни, надо только прочитать описания экипажа, посланного к Энсону, который отправлялся в кругосветное плавание, и к Хоуку, который готовился к военной кампании; сведения, приведенные в этих описаниях, кажутся теперь почти невероятными, а результаты – в высшей степени печальными. Дело не только в санитарных условиях; упомянутые экипажи состояли из людей, совершенно непригодных к условиям морской жизни даже при самых благоприятных обстоятельствах. Как во французском, так и в английском флотах требовалось очистить личный состав офицеров от наследия золотых дней придворного и политического влияния; увы, невозможно было после долгого мира сразу выбрать среди людей, казавшихся наилучшими моряками, тех, кто умело выдержал бы испытания военного времени и ответственного положения. В обеих нациях проявилась наклонность полагаться на офицеров, расцвет сил которых был достоянием предшествовавшего поколения, – с соответствующими результатами.

Когда в октябре 1739 года была объявлена война Испании, взор Англии естественным образом обратился прежде всего на испано-американские колонии – как на причину спора, в которых ожидали найти легкую и богатую добычу. Первая экспедиция отплыла под начальством адмирала Вернона в ноябре того же года и захватила Порто-Белло внезапной и дерзкой атакой; но добыча составила всего скромные десять тысяч долларов, так как галеоны с казной отплыли ранее. Возвратившись на Ямайку, Вернон получил подкрепление и взял на борт двенадцатитысячный отряд сухопутных войск. С этими возросшими силами он совершил попытки взять Картахену и Сантьяго-де-Куба в 1741 и 1742 годах, но обе закончились провалом: адмирал и генерал рассорились между собой, что не было редкостью в те дни, когда ни тот, ни другой не обладали разумным пониманием дела друг друга. Марриет, характеризуя такие недоразумения юмористичными преувеличениями, кажется, имел в виду именно осаду Картахены: «Армия думала, что флот способен разбить каменные валы десятифутовой толщины, а флот удивлялся, почему армия не взобралась на эти валы, что вздымались отвесно на тридцать футов высоты» [131].

Другая экспедиция, справедливо прославленная за терпение и настойчивость ее начальника и знаменитая выпавшими на ее долю трудностями, а также единственным в своем роде успехом, отправилась в 1740 году под командой Энсона. Ему поручили обойти мыс Горн и атаковать испанские колонии на западном берегу Южной Америки. После многих проволочек, явно из-за дурной организации, эскадра наконец вышла в море в конце упомянутого года. Огибая мыс в самое неблагоприятное время года, корабли встретили ряд жесточайших штормов; эскадра рассеялась и уже не могла собраться в полном составе, но все-таки Энсон, после бесконечных опасностей, успел собрать часть кораблей в Хуан-Фернандесе. Два корабля вернулись в Англию, а третий погиб к югу от острова Чилоэ. С тремя остальными Энсон крейсировал вдоль южно-американского побережья, взял несколько призов, разграбил город Пайта и намеревался, высадившись близ Панамы, соединиться с Верноном для занятия этого места и овладения перешейком, если окажется возможным. Узнав о бедствии при Картахене, он решил пересечь Тихий океан и подстеречь два галеона, которые ежегодно совершали плавание от Акапулько к Маниле. При переходе через океан один из двух остававшихся при нем кораблей оказался в таком дурном состоянии, что его пришлось затопить. С другим же он преуспел в задуманном предприятии, захватив большой галеон с полутора миллионами долларов монетой. Экспедиция эта, по многим несчастьям, не достигла никакого военного результата, кроме того, что возбудила испуг в испанских колониях и причинила им вследствие этого некоторые затруднения, но самые ее несчастья и спокойная настойчивость, увенчавшаяся в итоге немалым успехом, принесли ей совершенно заслуженную славу.

В 1740 году случились два события, которые привели к общеевропейской войне, так сказать ворвавшейся в войну между Англией и Испанией. В мае того года Фридрих Великий сделался королем Пруссии, а в октябре умер император Карл VI, прежний австрийский претендент на испанский трон. Он не имел сына и оставил по завещанию управление своими владениями старшей дочери, знаменитой Марии-Терезии, к обеспечению наследства которой в течение многих уже лет направляли всевозможные усилия имперские дипломаты. Это наследство гарантировалось европейскими державами, но очевидная слабость положения Марии-Терезии возбудила притязания других правителей. Электор Баварский захотел забрать все наследство, в чем его поддержала Франция, тогда как прусский король потребовал и захватил провинцию Силезия. Другие державы, большие и малые, разделились, примкнув к той или другой стороне; положение Англии осложнялось тем, что ее король был одновременно электором Ганноверским и в качестве такового поспешил обеспечить договором выгодный для себя нейтралитет Англии, хотя симпатии последней сильно склонялись в пользу Австрии. Между тем неудача испано-американских экспедиций и жестокие потери английской торговли увеличили общее негодование против Уолпола, которому пришлось сложить с себя обязанности министра в начале 1742 года. При новом министерстве Англия сделалась открытой союзницей Австрии, и парламент не только одобрил субсидию императрице, но и разрешил отправить отряд войск на помощь ей в Австрийские Нижние земли. В ту же пору Голландия под влиянием Англии, тоже связанная прежними договорами, сочла себя обязанной поддержать права Марии-Терезии и также выдала той субсидию. Здесь встречаем опять тот странный взгляд на международные отношения, о котором упоминалось выше. Обе державы таким образом вступали в войну с Францией, но лишь как помощницы императрицы, а не как самостоятельные участницы, ограничившись посылкой войск на театр войны; при этом формально они считались в мирных с Францией отношениях. Это двусмысленное положение могло иметь всего один конечный результат. На море Франция уже заняла сходное положение помощницы Испании в силу оборонительного союза между двумя королевствами, одновременно добиваясь, чтобы ее считали в мире с Англией; любопытна та серьезность, с какой французские авторы жалуются на нападение англичан на французские суда – мол, открытая война между этими двумя государствами еще не была объявлена. Выше упоминалось, что в 1740 году французская эскадра прикрывала испанские корабли на пути в Америку. В 1741 году Испания, втянутая в континентальную войну как враг Австрии, послала пятнадцатитысячный отряд войск из Барселоны для нападения на австрийские владения в Италии. Английский адмирал Хэддок в Средиземном море старался перехватить испанский флот, но последний сопровождали двенадцать французских кораблей, и командир отряда известил Хэддока, что принимает участие в той же экспедиции и имеет приказание вступить в бой с англичанами в случае нападения на испанцев; надо помнить при этом, что Испания формально вела войну с Англией. Так как силы союзников превосходили почти вдвое силы английского адмирала, ему пришлось отступить обратно в Порт-Маон. Вскоре после того его сменили, и новый командир, адмирал Мэтьюз, занял сразу две должности – главнокомандующего морскими силами в Средиземном море и английского посланника в Турине, столице короля Сардинии. В течение 1742 года один английский капитан, преследуя испанские галеры, загнал те во французский порт Сен-Тропе, прорвался за ними на рейд и сжег, несмотря на так называемый нейтралитет Франции. В том же году Мэтьюз послал дивизион под начальством коммодора Мартина в Неаполь, чтобы принудить короля династии Бурбонов отозвать двадцатитысячный отряд войск с места военных действий в северной Италии, где они помогали испанской армии против австрийцев. На попытки переговоров Мартин отвечал, посмотрев на свои карманные часы, что дает правительству на размышление о принятии его требований лишь час времени. Неаполитанцам оставалось покориться, и английский флот оставил гавань после двадцатичетырехчасовой стоянки, освободив императрицу от опасного неприятеля. После этого было очевидно, что испанская война в Италии возможна только переправкой войск через Францию: Англия властвовала над морем и над действиями неаполитанского правительства. Эти два инцидента, в Сен-Тропе и Неаполе, произвели глубокое впечатление на престарелого Флери, который слишком поздно осознал могущество и значение надежно организованной морской силы. Причины к неудовольствиям увеличивались с обеих сторон, и быстро приближался тот миг, когда Франция и Англия обе должны отказаться от притязаний на вспомогательную роль в войне. Прежде чем дело дошло до этого, господствовавшая морская сила и богатство Англии опять дали о себе знать – в привлечении на сторону Австрии короля Сардинии. Колебания этого короля между опасностями и выгодами от французского или английского союза разрешились в пользу последнего вследствие выделения Англией субсидии и обещания помощи сильного флота в Средиземном море; в свою очередь, король обязался участвовать в войне снаряжением сорокапятитысячной армии. Соглашение было подписано в сентябре 1743 года. В октябре, когда Флери уже умер, Людовик XV заключил с Испанией договор, которым обязывался начать войну против Англии и Сардинии и поддерживать притязания Испании как в Италии, так и по отношению к Гибралтару, Маону и Джорджии. Открытая война стояла, что называется, на пороге, но ее объявление все откладывалось. Самое крупное морское сражение в эту войну состоялось в то время, когда мир номинально еще действовал.

В конце 1743 года инфант Филипп Испанский пытался высадиться на берег Генуэзской республики, которая относилась недружелюбно к австрийцам; но осуществлению этой попытки помешал английский флот, и испанские корабли вынужденно отступили в Тулон. Они простояли там четыре месяца, будучи не в состоянии выйти в море вследствие превосходства английского флота. Тогда испанский двор обратился к Людовику XV и добился того, что последний приказал французскому флоту под командой адмирала де Кура – старика восьмидесяти лет, ветерана времен Людовика XIV – отконвоировать испанцев к Генуэзскому заливу или в собственные порты (из депеш не ясно, куда именно). Французскому адмиралу велели не стрелять, пока он не будет атакован. Дабы обеспечить содействие испанцев, которым он, вероятно, не доверял, де Кур предложил распределить, как поступил де Рюйтер в давно минувшие дни, их корабли между своими, но испанский адмирал Наварро отказался, и потому построена была линия баталии из девяти французских кораблей в авангарде, шести французских и трех испанских в центре и девяти испанских в арьергарде – всего двадцать семь кораблей. В таком строе соединенный флот отплыл из Тулона 19 февраля 1744 года. Английский флот, который крейсировал близ Гиерских (Йерских. – Ред.) островов для наблюдения за противником, погнался за добычей, и 22-го числа его авангард и центр встретились с союзниками, но арьергардный дивизион очутился на несколько миль на ветре и сзади, на расстоянии, не позволявшем поддерживать в бою передовые корабли.

Сражение Мэтьюза близ Тулона. Сражение Бинга близ Менорки. План VII\VIIa

Ветер дул северный, оба флота лежали к югу, причем английский был на ветре. Противники были почти равночисленны – двадцать девять кораблей англичан против двадцати семи у союзников; но это преимущество первых было уничтожено отставанием их арьергарда. Поведение контр-адмирала, командовавшего арьергардом, обыкновенно приписывается злонамеренности по отношению к Мэтьюзу, ибо, хотя он утверждал, что поставил все паруса для соединения с адмиралом, не подлежит сомнению факт, что он не принял участие в атаке позднее, когда мог уже это сделать, под предлогом, что сигнал построиться в линию баталии был поднят одновременно с сигналом о вступлении в бой; он объяснял, что не мог выйти из линии боя, не ослушавшись приказания построиться в линию. Это «техническое» извинение, как ни странно, принял состоявшийся впоследствии морской суд. Мэтьюз, огорченный и встревоженный бездеятельностью своего второго флагмана, опасаясь, что неприятель уйдет, если он будет медлить дольше, дал сигнал вступить в бой, когда его авангард был на траверзе неприятельского центра, и тотчас вышел сам из линии и атаковал на своем флагманском девяностопушечном корабле крупнейший корабль неприятельского строя, стодесятипушечный «Король Филипп» под флагом испанского адмирала. В этом маневре его энергично поддержали передний и задний мателоты [132]. Момент атаки, кажется, был избран весьма удачно; пять арьергардных испанских кораблей далеко отстали, бросив своего адмирала с двумя сопровождающими, тогда как три других испанских корабля продолжали держаться рядом с французскими. Английский авангард вступил в бой с союзным центром, союзный же авангард остался без противников. Ввиду этой свободы он намеревался выбраться лавировкой на ветер английской линии, чтобы тем поставить ее между двух огней, но встретил препятствие в разумном образе действий трех передовых английских командиров, которые, вопреки сигналу спуститься, сохранили свое главенствующее положение и так остановили вышеупомянутую попытку неприятеля. За это они были отставлены от командования по постановлению морского суда, но потом наказание с них сняли. Их достойному оправдания пренебрежению сигналами подражали, уже без всякого оправдания, все английские командиры центра, за исключением командиров вышеупомянутых двух судов, соседних с адмиралом, и некоторые в авангарде, что поддерживал канонаду на дальней дистанции, тогда как главнокомандующий сражался с противником в близкой и ожесточенной схватке. Одно замечательное исключение составил капитан Хоук, впоследствии знаменитый адмирал, который последовал примеру своего начальника и, выведя из строя первого противника, покинул свое место в авангарде, подошел на близкую дистанцию к другому испанскому кораблю, не подпускавшему близко пять английских, и взял его – единственный приз этого дня. Командир английского авангарда с двумя своими мателотами тоже вел себя достойно и сражался на близкой дистанции.

Нет необходимости описывать сражение далее; как военное дело, оно не заслуживает никакого внимания, а самым важным его результатом было выдвижение Хоука, достойное поведение которого король и правительство запомнили. Общая несостоятельность и во многих отношениях неудовлетворительное поведение английских командиров, тем менее простительное, что после объявления войны прошло уже пять лет, отчасти объясняют, почему Англия не извлекла, при своем несомненном морском превосходстве, тех результатов, каких она могла бы ожидать в этой войне, в первом акте сорокалетней драмы; вот наглядный урок необходимости вовремя приготовлять свои умственные силы и приобретать необходимые знания изучением условий войны, если нет желания оказаться неподготовленными и, может быть, даже обесчещенными в час сражения [133]. Не следует думать, что многие английские моряки страдали столь неблагоприятным и редким в их корпорации пороком, как трусость: флот потерпел фиаско от неподготовленности командиров и от недостатка воинских качеств, от дурных свойств адмирала как начальника, а также, возможно, от некоторого оттенка недоброжелательного отношения подчиненных, которые видели в адмирале человека грубого и дерзкого. Здесь уместно обратить внимание на значение сердечности и доброжелательности со стороны начальника к подчиненным. Они, может быть, несущественны для военного успеха, но, несомненно, придают другим элементам этого успеха душу, дыхание жизни, которое делает возможным то, что при других условиях не удалось бы; оно вызывает со стороны подчиненных высочайшую преданность долгу и готовность к подвигам, недостижимые путем строжайшей дисциплины, если та не одушевлена участливым отношением начальника. Без сомнения, способность к такому отношению – природный дар. Высоким примером обладания им, может быть самым высоким среди моряков, был Нельсон. Когда он прибыл к флоту перед Трафальгаром, то командиры, собравшиеся на флагманском корабле, казалось, забыли служебный этикет в выражении желания засвидетельствовать адмиралу свою радость. «Этот Нельсон, – писал капитан Дафф, который пал в битве, – такой всеми любимый и превосходный человек, такой доброжелательный начальник, что мы все стараемся превзойти его желания и предупредить его приказы». Нельсон сам осознавал свое обаяние и его значение, когда в письме об Абукирском сражении к лорду Хоу отмечал: «Я имел счастье командовать семьей братьев».

Известность, приобретенная сражением Мэтьюза при Тулоне, конечно, обязана не искусству, с каким оно велось, и не результатам; она стала следствием негодования, охватившего Англию, и следствием большего числа судебных дел и приговоров. Как против адмирала, так и против следующего за ним в порядке командования, а также и против одиннадцати командиров из двадцати девяти возбуждены были судебные преследования. Адмирала разжаловали за то, что он разорвал линию, т. е. потому, что командиры не последовали за ним, когда он вышел из линии для атаки неприятеля; данное решение отзывается более «ирландской похвальбой», чем ирландской любовью к драке. Второй в порядке командования был оправдан на упомянутых выше «технических» основаниях: он избежал ошибки и не разорвал линию, держась довольно далеко в стороне. Из одиннадцати командиров один умер, один дезертировал, семь исключили со службы или отрешили от должности; всего двоих оправдали. У французов и испанцев дело обстояло не лучше; между ними произошли взаимные пререкания. Адмирал де Кур лишился командования, тогда как испанский адмирал был награжден своим правительством титулом маркиза де ла Виктория – награда, в высшей степени необыкновенная, за дело, которое, по снисходительнейшей для союзников оценке, может считаться только нерешительным сражением. Французы, с другой стороны, утверждали, что испанский адмирал сошел с палубы под предлогом весьма легкой раны и что в действительности бой велся французским капитаном, которому случилось быть на корабле.

Это первое генеральное сражение со времени боя при Малаге сорок лет назад, говоря общепринятым языком, «разбудило» английский народ и вызвало здоровую реакцию. Сортировка офицеров, начавшаяся, так сказать, самим сражением, продолжалась; но результат был достигнут слишком поздно для того, чтобы он мог оказать надлежащее влияние на ход войны. Именно этой несостоятельностью деятельности в рассматриваемую эпоху, больше, чем видными успехами предшествовавших и позднейших времен, выяснилось общее значение английской морской силы; подобно тому, как какая-нибудь драгоценная способность, которой владеет человек, не ценится, пока она у него есть, но живо чувствуется, когда он почему-либо ее теряет. Оставаясь владычицей морей, но скорее по слабости противников, чем по абсолютным достоинствам своей силы, Англия не извлекла на сей раз из своего господства надлежащих результатов; самый серьезный успех – взятие острова Кап-Бретон в 1745 году – был достигнут колониальными силами Новой Англии, которым королевский флот, правда, оказал немалую помощь, так как в подобных операциях флот выступает единственной линией сообщения.

Столь же дурно, как и участники Тулонского сражения, вели себя офицеры во главе флота в Вест– и Ост-Индии; в последнем случае это привело к потере Мадраса. С неблагоприятными условиями, лежавшими, так сказать, в самих морских офицерах Англии, соединялись и другие причины, мешавшие успехам морской силы далеко от отечества. Положение в самой Англии было непрочным; дело Стюартов все еще было живо, и, пусть грозное вторжение в королевство пятнадцати тысяч войск под начальством маршала Саксонского [134] в 1744 году не удалось (десант частично был рассеян флотом Английского канала, а частично уничтожен бурей, которая разбила несколько транспортов, собравшихся в Дюнкерке, и потопила много людей), серьезная опасность проявилась в следующем году, когда претендент высадился в Шотландии с несколькими сторонниками, опираясь на восстание в северной части королевства. Он успешно вторгся внутрь самой Англии, и беспристрастные историки полагают, что одно время шансы окончательного успеха были скорее за, чем против него. Другим существенным препятствием к использованию морского могущества было направление, приданное французским операциям на суше, и ошибочные средства, употребленные для противодействия. Пренебрегая Германией, Франция обратилась против Австрийских Нижних земель – страны, которую Англия, исходя из своих морских интересов, не желала видеть завоеванной. Ее коммерческое преобладание прямо подверглось бы опасности в случае перехода Антверпена, Остенде и устья Шельды в руки великой соперницы; лучшим способом воспрепятствовать тому был бы захват каких-нибудь ценных французских владений в другом месте и удержание их в качестве залога, но слабость правительства Англии и несостоятельность флота мешали так поступить. Далее, положение Ганновера влияло на действия Англии, потому что, хотя единственной связью между ними был общий правитель, любовь этого последнего к континентальному владению, бывшему для него отечеством, сильно чувствовалась в советах слабого и угодливого министерства. Именно пренебрежение к Ганноверу, выказанное Уильямом Питтом-старшим в порыве патриотизма, разозлило короля и заставило его так долго сопротивляться требованиям нации, желавшей видеть Питта во главе кабинета. Эти причины – раздор в самом королевстве, интересы на континенте и заботы о Ганновере – соединились вместе для того, чтобы помешать слишком услужливому и неспособному министерству, страдавшему к тому же рознью внутри себя, дать надлежащее направление морской войне и сообщить ей надлежащий дух; однако хорошее состояние самого военного флота и более удовлетворительные результаты его деятельности могли бы изменить даже влияние упомянутых причин.

В действительности исход войны не привел почти ни к чему по отношению к спорам между Англией и ее врагами. На континенте все вопросы после 1745 года свелись к двум: какая часть австрийских владений должна отойти Пруссии, Испании и Сардинии и каким образом Франция должна добиться мира с Англией и Голландией. Морские державы все еще, как в старину, несли издержки войны, которые теперь падали преимущественно на Англию. Маршал Сакс, командовавший французами во Фландрии в ходе этой войны, охарактеризовал своему королю положение дел в шести словах: «Государь, мир прячется за стенами Маастрихта». Этот сильный город на реке Маас открывал путь для французской армии в Соединенные провинции с тыла; атаке же с моря препятствовал английский флот в соединении с голландским. К концу 1746 года, вопреки усилиям союзников, почти вся Бельгия была в руках французов; но до тех пор, пусть голландские субсидии поддерживали австрийское правительство и голландские войска в Нижних землях сражались за него, между Францией и Соединенными провинциями действовал номинальный мир. В апреле 1747 года «король Франции вторгся в Голландскую Фландрию, объявив, что обязан послать свою армию на территорию республики для того, чтобы положить конец покровительству со стороны Генеральных штатов австрийским и английским войскам, но он не имеет никаких завоевательных намерений и занятые им местности Соединенных провинций будут очищены немедленно, как только они дадут доказательства, что перестали помогать врагам Франции». Началась фактическая, а не формальная война. Многие населенные пункты в течение года сдались французам, успехи которых склонили Голландию и Англию начать переговоры; те тянулись всю зиму, но в апреле 1748 года Сакс обложил Маастрихт, и это привело к заключению мира.

Между тем морская война шла вяло, но все же ознаменовалась некоторыми событиями. В течение 1747 года имели место две схватки между английской и французской эскадрами, довершившие уничтожение боевого французского флота. В обоих случаях за англичанами было решительное превосходство в силах; здесь представилась возможность для некоторых блестящих боевых подвигов командиров отдельных кораблей и для проявления геройской выносливости со стороны французов, которые сопротивлялись, несмотря на громадное численное превосходство врага, до последней возможности, однако из этих схваток можно вывести всего один тактический урок. Он состоит в следующем: если одна сторона – вследствие ли результата боя или по начальному составу своих сил – настолько слабее другой, что обращается в бегство, не настаивая на сохранении строя, то следует предпринять общую погоню за ней, тоже отбросив заботу о строе, совсем или в известной мере, – заботу при других условиях обязательную. О сделанной в этом отношении ошибке Турвиля после сражения при Бичи-Хэде уже говорилось выше. В первом из рассматриваемых случаев английский адмирал Энсон имел четырнадцать кораблей против восьми французских, слабейших и по отдельности, и в общей численности, сравнительно с кораблями английской эскадры, во втором случае сэр Эдуард Хоук имел четырнадцать кораблей против девяти французских, причем последние были несколько сильнее соответственных английских кораблей. В обоих случаях английские начальники дали сигнал общей погони, и в результате сражение обратилось в свалку. Ни для чего другого попросту не было возможности; требовалось лишь догнать бегущего неприятеля, что, конечно, возможно, только если пустить вперед быстрейшие или ближайшие к противнику корабли в уверенности, что скорость быстрейшего из преследующих выше скорости медленнейшего из преследуемых и что поэтому последним придется или бросить отстающие корабли на произвол неприятеля, или угодить всем в критическое положение. Во втором случае французского командира, коммодора л'Атандюэра, не пришлось преследовать далеко. Под конвоем его эскадры было двести пятьдесят коммерческих судов; отрядив один из линейных кораблей для продолжения плавания с этим торговым флотом, он расположил другие восемь кораблей между купцами и неприятелем, ожидая атаки под марселями. Английские корабли, подходя к месту один за другим, становились по обе стороны французской колонны, которая очутилась в итоге меж двух огней; после упорного сопротивления шесть французских кораблей были взяты, но коммерческий флот спасся. Английская эскадра потерпела в бою такой урон, что два остальных французских военных корабля достигли благополучно Франции. Если нет сомнений в том, что сэр Эдуард Хоук показал в своей атаке благоразумие и быстроту действий, всегда отличавшие этого замечательного офицера, то надо похвалить и коммодора л'Атандюэра: судьба, сведя его с неприятелем, который во много раз превосходил французов численно, отвела ему главную роль в драме, которую он исполнил благородно. Французский писатель справедливо замечает, что коммодор «защищал вверенный ему коммерческий флот так, как на берегу защищается позиция, с целью спасти армейский корпус или обеспечить какое-либо движение; он прямо пожертвовал собой. Этим сражением, продолжавшимся от полудня до восьми часов вечера, упомянутый флот был спасен благодаря упорству обороны, двести пятьдесят кораблей удалось сохранить для их владельцев самоотверженностью л'Атандюэра и командиров под его начальством. Относительно самоотверженности не может быть вопросов, ибо мало было надежды для восьми кораблей не погибнуть в бою с четырнадцатью… Командир восьми кораблей не только принял сражение, которого мог избежать, но сумел вдохновить своих помощников верой в себя, и все сражались доблестно, а уступили в конце концов, дав в высшей степени неоспоримые доказательства своей превосходной и энергичной защиты. У четырех кораблей были совершенно сбиты мачты, два остались только с фок-мачтами»[135]. Все сражение в том виде, как оно велось с обеих сторон, являет собой прекрасный поучительный пример того, как можно воспользоваться преимуществом, начальным или приобретенным, и какие результаты могут быть достигнуты доблестной, хотя бы и безнадежной обороной для достижения частной цели. Сюда можно еще прибавить, что Хоук, не будучи в состоянии к дальнейшему преследованию неприятеля вследствие урона, послал немедленно в Вест-Индию военный шлюп с извещением о приближении коммерческого флота – эта мера позволила перехватить часть последнего и придала законченность всему делу. Тут все ясно для изучающего военное искусство, и приятно наблюдать исторических деятелей в роли, важнейшие задачи которой они исполняют в высшей степени энергично и законченно.

Прежде чем завершить историю этой войны и изложить условия мира, надо кратко описать события в Индии, где Франция и Англия были тогда почти в одинаковом положении. Уже отмечалось, что там дела обеих держав велись Ост-Индскими компаниями и что представителем Франции были на самом полуострове Дюпле, а на островах – Лабурдонне. Последнего назначили на пост в 1735 году, и его неутомимый гений чувствовался во всех деталях управления, особенно же в превращении острова Иль-де-Франса в большую морскую станцию (притом что работу пришлось начинать с самого основания). До него не было ничего; он фактически создал все – лавки, адмиралтейства, укрепления, экипажи. В 1740 году, когда сделалась вероятной война между Францией и Англией, он получил от Ост-Индской компании эскадру, меньшую по численности, чем просил, с которой предполагал уничтожить торговлю и мореходство Англии в здешних водах; но, когда война действительно началась в 1744 году, поступил приказ не атаковать англичан, так как французская компания надеялась, что между нею и английской компанией возможен нейтралитет в этой отдаленной стране, несмотря на войну между метрополиями. Предположение не кажется нелепым ввиду странных отношений Голландии и Франции (первая при номинальном мире со второй посылала войска на помощь действовавшей против французов австрийской армии); так или иначе, это было весьма выгодно для англичан, которые уступали французам в южных морях. Английская компания приняла предложение, заявив при этом, что упомянутый нейтралитет, конечно, не может связывать ни правительство метрополии, ни королевский флот. Так преимущество положения французов, приобретенное предусмотрительностью Лабурдонне, было потеряно. Между тем английское адмиралтейство направило в океан эскадру и начало захватывать французские корабли между Индией и Китаем; лишь тогда французская компания отрезвилась от своих иллюзий. Докончив свою работу, английская эскадра между тем отплыла к берегам Индии и в июле 1745 года появилась близ Пондишери – политической столицы французской Индии, – готовая поддерживать атаку, которую губернатор Мадраса намеревался предпринять с суши. Теперь-то и пришло время Лабурдонне. В Индостане же Дюпле осуществлял свои широкие планы и закладывал основания для утверждения французского владычества. Поступив на службу компании в качестве подчиненного клерка, он, благодаря своим способностям, поднялся быстрыми шагами до главенства в коммерческих учреждениях Чандер-Нагора, огромному расширению которых сам содействовал, серьезно пошатнув и даже, говорят, уничтожив некоторые отрасли английской торговли. В 1742 году он был назначен генерал-губернатором и в качестве такового перемещен в Пондишери. Здесь он продолжал свою политику, которая имела целью привести Индию в подчинение Франции. Он видел, что вследствие прогресса европейских народов и распространения их по морям всего света настало время, когда восточные народы должны войти в близкое соприкосновение с ними; Дюпле рассудил, что Индия, которую столь часто завоевывали ранее, должна быть теперь покорена европейцами. Он полагал, что Франция должна «выиграть этот приз», и видел единственного ей соперника в Англии. Его план состоял в том, чтобы вмешаться в индийскую политику: во‐первых, как глава иностранной и независимой колонии, каким он действительно был; во‐вторых, как вассал Великого Могола, каким он намеревался сделаться. Разделять и завоевывать; усиливать французское влияние разумными союзами; перетягивать колеблющиеся чаши весов в пользу Франции, бросая на них своевременно вес французского мужества и искусства, – таковы были его цели. Пондишери, бедный порт, был всего пригоднее для этих политических планов; находясь в отдалении от Дели, столицы Могола, Дюпле мог скрывать свои завоевательные устремления до тех пор, пока не станет безопасно их обнародовать. Ближайшей целью его было поэтому основание большого французского княжества в юго-восточной Индии, вокруг Пондишери, при сохранении в то же время позиций в Бенгалии.

Следует заметить – и это замечание необходимо для того, чтобы оправдать связь упомянутых планов с нашим предметом, связь, быть может, не вполне очевидную с первого взгляда, – что суть вопроса, вставшего перед Дюпле, заключалась не в обосновании французского владычества над индийскими провинциями и племенами, а в освобождении навсегда от англичан; об упомянутом же владычестве предстояло позаботиться потом. Самые горячие мечты о власти, какие он только мог лелеять, не могли превзойти того, что осуществила Англия несколько лет спустя. Качества одних европейцев должны были вступить в борьбу с качествами других, и исход этой борьбы в пользу той или другой стороны обусловливался обладанием морем. В климате, столь смертельном для белой расы, малые группы, героизм которых вел войну с врагом, непомерно более многочисленным, на многих полях действий, должны были постоянно возобновляться. Как везде и всегда, морская сила действовала здесь спокойно и незаметно; но не будет никакой необходимости умалять качества и успехи Клайва, английского героя того времени и основателя английского владычества, чтобы показать решительное влияние этой силы на события, несмотря на несостоятельность действовавших в первое время в дальних странах английских морских офицеров и на недостаток решительного результата от состоявшихся здесь морских сражений [136]. Если бы в течение двадцати лет после 1743 года французские флоты вместо английских господствовали на побережье полуострова и на океане между ним и Европой, то можно ли было подумать, что планы Дюпле потерпят окончательную неудачу? «Слабость наших морских сил сравнительно с английскими, – справедливо говорит один французский историк, – была главной причиной, остановившей успех Дюпле». Французский королевский флот не появлялся тогда в Ост-Индии.

Остается теперь коротко изложить историю дела. Англичане в 1745 году делали приготовления к осаде Пондишери, в которой королевский флот должен был поддерживать сухопутные силы, но последствия политических планов Дюпле проявили себя: набоб Карнатика начал угрожать атакой Мадраса, и англичане отступили. В следующем году явился на сцену Лабурдонне, и состоялось сражение его эскадры с эскадрой коммодора Пейтона; несмотря на то, что это сражение было нерешительным, оно все-таки заставило англичан удалиться от берегов Индостана и отступить к Цейлону, оставив обладание морем за французами. Лабурдонне встал на якорь в Пондишери, где вскоре рассорился с Дюпле, путаясь вдобавок в сбивчивых инструкциях из отечества. В сентябре он отправился в Мадрас, атаковал тот с суши и с моря и захватил, но заключил с губернатором условие, по которому город мог быть выкуплен англичанами; это и было сделано уплатой двух миллионов долларов. Когда Дюпле узнал об этом, то пришел в сильное негодование и потребовал отмены условий капитуляции на том основании, что город с момента завоевания должен находиться в его ведении. Лабурдонне отказался исполнить это требование как противоречащее данному им обещанию и потому затрагивавшее его честь. Пока между ними тянулся спор, сильный ураган разбил два французских корабля и снес мачты у остальных. Вскоре после того Лабурдонне возвратился во Францию, где его деятельность и рвение «оценили» трехлетним заключением в тюрьме вследствие возведенных на него обвинений; под тяжестью такого обхождения он скоро умер. Между тем после его отъезда из Индии Дюпле нарушил капитуляцию, захватил и занял Мадрас, изгнал оттуда английских колонистов и начал усиливать укрепления. Из Мадраса он двинул войска к форту Сент-Дэвид и осадил его, но приближение английской эскадры принудило снять осаду в марте 1747 года. В том году вышеупомянутые бедствия французского флота в Атлантическом океане оставили за англичанами беспрепятственное обладание морем. В следующую зиму англичане прислали в Индию самый большой европейский флот, какой когда-либо появлялся на Востоке, под командой адмирала Боскауэна, который соединял с этим морским званием и звание начальника сухопутных сил. Флот появился близ Коромандельского берега в августе 1748 года. Пондишери был атакован с суши и с моря, но Дюпле успешно сопротивлялся. Английский флот, в свою очередь, пострадал от урагана, и осаду сняли в октябре. Вскоре после того пришли вести об Ахенском мире, которым закончилась европейская война. Дюпле, благодаря восстановлению сообщения с метрополией, мог теперь возобновить свои происки и настойчивые усилия для обеспечения территориальной базы, чем думал по возможности защитить себя от случайностей морской войны. Жаль, что так много ума и терпения было затрачено на усилия, совершенно тщетные; ничто не могло защитить против нападений морской силы, кроме морской же силы, которой, однако, французское правительство не могло предоставить.

Одним из условий мира было возвращение Мадраса англичанам в обмен на Луисбург, захваченный североамериканскими колонистами и возвращенный столь же неохотно, как и Мадрас. Этот обмен хорошо иллюстрирует самонадеянное замечание Наполеона, что он отвоевал бы Пондишери на берегах Вислы; но, хотя морское превосходство Англии делало Луисбург в ее руках более значительным пунктом, чем был Мадрас или всякая другая позиция в Индии в руках французов, выгода обмена была явно на стороне Великобритании. Английские колонисты вряд ли удовольствовались этим образом действий, они знали морскую силу Англии и верили, что смогут снова сделать то, что раз уже было сделано, недалеко от их берегов. Они понимали положение дел. Иначе складывалось в Индии: как глубоко, должно быть, удивились туземные раджи при обратной передаче Мадраса англичанам и как обидно было Дюпле, при том влиянии, какое он приобрел между ними, видеть себя в час победы вынужденным покинуть добычу под давлением силы, значение которой туземные владыки не могли понять! Они были совершенно правы; эта таинственная сила, дававшая себя знать в результатах своего действия, оставалась невидимой для них и была не в том или другом человеке – короле или государственном деятеле, – а в том господстве на морях, которое, как знало французское правительство, исключало надежду уберечь эту отдаленную колонию от флотов Англии. Дюпле сам того не понимал; еще несколько лет он продолжал строить на песке восточных интриг и связей эфемерное здание, тщетно надеясь на сопротивление бурям, которые должны были обрушиться на него.

Ахенский договор, окончивший эту войну как таковую, был подписан сперва Англией, Францией и Голландией 30 апреля 1748 года, а в октябре того же года – всеми державами. За исключением того, что некоторые части отрезали от Австрийской империи – Силезия для Пруссии, Парма для инфанта Филиппа Испанского и часть итальянской территории к востоку от Пьемонта для короля Сардинии, – общим результатом оказалось возвращение к положению дел до войны. «Может быть, ни одна война, после стольких великих событий, после такого кровопролития и таких денежных затрат, не кончалась возвращением воевавших держав в положение, почти тождественное с тем, при каком они начинали борьбу». Действительно, что касается Франции, Англии и Испании, то дело об Австрийском наследстве, случившееся так скоро после разрыва между двумя последними державами, совершенно отклонило враждебные действия от их истинного направления, и разрешение спорных вопросов, которые касались этих стран гораздо ближе, чем восшествие на престол Марии-Терезии, было отсрочено на целые пятнадцать лет. Франция, при несчастии своего старого врага – дома Австрийского, – легко поддалась искушению возобновить нападение, а Англия, в свою очередь, не менее легко увлеклась противодействием попыткам Франции приобрести влияние или установить диктатуру в германских делах. Такому образу действий Англии способствовали и германские интересы английского короля. Могут спросить, что соответствовало истинной политике Франции – направление ли военных операций в сердце Австрийской империи через Рейн и Германию или, как она сделала в конце концов, движение к отдаленным владениям – Нидерландам? В первом случае она опиралась на дружественную территорию в Баварии и давала руку Пруссии, военная сила которой впервые тогда почувствовалась. Таков был первый театр войны. С другой стороны, в Нидерландах, куда позднее переместился главный театр враждебных операций, Франция наносила поражение не только Австрии, но и морским державам, всегда ревниво относившимся к ее вторжениям. Эти державы были душой войны против нее, поддерживали субсидиями ее врагов и причиняли убытки ее торговле и торговле Испании. Бедствия Франции выставлялись Людовиком XV королю Испании как причина, заставившая его заключить мир; очевидно, что эти бедствия были велики, раз они вынудили его согласиться на такие легкие для противников условия мира, хотя он уже держал в руках Нидерланды и части самой Голландии силой своего оружия. Но при таком успехе на континенте его флот был уничтожен, а сообщение с колониями вследствие того пресеклось; если еще можно сомневаться, что французское правительство того времени задавалось такими колониальными претензиями, какие приписываются некоторыми историками, то не подлежит сомнению, что французская торговля терпела чрезмерные убытки.

Если главным побуждением Франции к миру было ее критическое положение, то Англия в 1747 году оказалась, вследствие споров о торговле в Испанской Америке и слабых действий флота, вовлеченной в континентальную войну, в которой потерпела бедствия, заставившие ее войти в долги (до 80 000 000 фунтов стерлингов), и увидела свою союзницу Голландию на краю опасности неприятельского вторжения. Мир был подписан под угрозой со стороны французского посланника, что малейшее промедление послужит для Франции сигналом разрушить укрепления занятых ею городов и тотчас же начать вторжение. Средства самой Англии тоже были расстроены, а между тем истощенная Голландия искала возможности взять заем. «Деньги, – читаем мы, – никогда не были так дороги в городе, их нельзя было занять даже за двенадцать процентов». Если бы поэтому Франция в то время располагала флотом, способным потягаться с английским, хотя бы уступая тому в силе, то она могла бы, утвердившись в Нидерландах и Маастрихте, настоять на предложенных условиях. Англия, с другой стороны, будучи приперта к стене на континенте, смогла добиться мира на условиях, необидных для себя, только вследствие господства в море ее флота.

Торговля всех трех стран изрядно пострадала, но баланс призов оценивался в пользу Великобритании суммой в 2 000 000 фунтов стерлингов. По другому способу оценки можно сказать, что совокупные потери французской и испанской торговли в течение войны определялись 3434 судами, а английской – 3238 судами, но при обсуждении этих данных не доˊлжно забывать их соотношения к соответствующим торговым флотам. Тысяча судов составляла значительно большую часть французского флота, чем английского, следовательно, их потеря была гораздо тяжелее для французов, чем для англичан.

«После бедствия эскадры л’Атандюэра, – говорит французский писатель, – французский флаг больше не появлялся на море… Двадцать два линейных корабля составляли весь флот Франции, который шестьдесят лет назад имел сто двадцать кораблей. Приватиры захватывали мало призов; преследуемые везде, беззащитные, они почти все сделались добычей англичан. Британские морские силы, не имея соперника, беспрепятственно бороздили моря. Говорят, что в один год англичане хищническими операциями против французского торгового мореходства захватили добычу на сумму 7 000 000 фунтов стерлингов. Тем не менее эта морская сила, которая могла бы захватить французские и испанские колонии, сделала мало завоеваний за недостатком настойчивости и единства»[137].

Резюмируя все изложенное, можно сказать, что Франция была принуждена отказаться от своих завоеваний за недостатком флота, а Англия спасла свое положение морской силой, хотя и не сумела воспользоваться той наивыгоднейшим образом.

Глава VIII

Семилетняя война. – Подавляющая сила Англии и завоевания на морях, в Северной Америке, Европе и в Индиях. – Морские сражения: Бинг при Менорке, Хоук и Конфлан, Покок и д'Аше в Ост-Индии

В настойчивости, с какой добивались заключения мира главные участники войны за Австрийское наследство, можно судить по тому, что многие из вопросов, возникших перед ними, в особенности по поводу тех споров, из-за которых началась война между Англией и Испанией, не были поставлены определенно. Кажется, что державы будто боялись обсуждать всерьез дела, содержавшие зародыши будущих ссор, чтобы эти обсуждения не продлили войн. Англия заключила мир потому, что иначе падение Голландии было бы неизбежно, а не потому, что она настояла на своих притязаниях по отношению к Испании, заявленных в 1739 году, или отказалась от них. Вопрос о праве беспрепятственной навигации в южных морях, свободной от всяких обысков, остался неразрешенным, как и прочие связанные вопросы. Да и границы между английскими и французскими колониями в долине Огайо близ Канады и на материковой стороне полуострова Новая Шотландия оставались по-прежнему неопределенными. Было ясно, что этот мнимый мир не будет долговечным; пусть Англия спасла Голландию, зато она поступилась приобретенным господством на море. Истинный характер борьбы, скрытый на время континентальной войной, был раскрыт так называемым миром; формально улаженное, состязание на самом деле продолжалось во всех частях света.

В Индии Дюпле, уже не в состоянии атаковать англичан открыто, старался подорвать их влияние вышеописанной политикой. Ловко вмешиваясь в распри соседних владетельных раджей и расширяя при этом собственное влияние, он к 1751 году достиг быстрыми шагами политического господства в южной части Индии – местности почти столь же обширной, как и сама Франция. Получив титул набоба, он занял место между туземными владетельными раджами. «Политика, носившая исключительно коммерческий характер, была в его глазах заблуждением; для него не было среднего пути между завоеванием и оставлением страны». В течение того же года дальнейшие уступки туземцев в пользу Франции распространили ее владычество на обширные области к северу и востоку, обнимавшие весь берег Ориссы, и сделали Дюпле правителем трети Индии. Для прославления своих триумфов, а также, может быть, в согласии со своей политикой производить впечатление на умы туземцев, он основал город и воздвиг там колонну для увековечения своих успехов. Но такая деятельность внушила директорам компании беспокойство, и вместо посылки подкреплений, которых он просил, они побуждали его к мирному образу действий. Около того же времени Роберт Клайв, тогда двадцатишестилетний молодой человек, начал проявлять свой гений. Успехи Дюпле и его союзников стали чередоваться с неудачами: англичане под руководством Клайва теперь поддерживали туземных противников Франции. Индийская компания в Париже слишком мало интересовалась политическими планами Дюпле и встревожилась при уменьшении доходов; начались переговоры с Лондоном, окончившиеся отозванием Дюпле в Европу; английское правительство, говорили тогда, поставило это отозвание непременным условием сохранения мира. Через два дня после отъезда Дюпле в 1754 году его преемник подписал договор с английским губернатором, всецело поправший прежнюю политику и постановивший, что ни та ни другая компании не будут вмешиваться во внутреннюю политику Индии, а все владения, приобретенные в ходе местной войны, будут возвращены Великому Моголу. To, что Франция уступила по этому договору, составляло по размерам территории и по населению целую империю, и французские историки с огорчением заклеймили эту уступку как позорную. Но разве могли удержать французы в своей власти страну, когда английский флот отрезал доступ к ней с моря и помешал прибытию ожидаемых подкреплений?

В Северной Америке за объявлением мира последовало возобновление агитации, которая показывала глубину чувства и тонкость понимания положения дел со стороны колонистов и местных властей с обеих сторон. Американцы стремились к своим целям с упорством их породы. «Нет покоя для наших тринадцати колоний, – писал Франклин, – пока французы владеют Канадой». Сопернические притязания на центральную незаселенную местность, которую с достаточной точностью можно назвать долиной Огайо, влекли за собою, в случае успеха англичан, военное отчуждение Канады от Луизианы, тогда как, с другой стороны, занятие Францией области, лежавшей между двумя окраинами признанных владений, заперло бы английских колонистов между Аллеганскими горами и морем. Такие последствия были очевидны для передовых американцев того времени, хотя все-таки могли зайти гораздо дальше, чем мудрейшие из граждан способны были предвидеть. Здесь сами собою напрашиваются интересные соображения о том, какое воздействие оказало бы не только на Америку, но и на весь свет проявление французским правительством достаточного желания, а французским народом – достаточного гения для прочного утверждения в тех северных и западных краях, на которые они тогда заявляли притязания. Но пусть французы на местах видели довольно ясно приближение борьбы и огромное превосходство неприятеля в численности и силах флота, с которым Канаде пришлось бы считаться, их правительство не понимало ни значения этой колонии, ни того факта, что за нее надо сражаться; свойства же и привычки французских колонистов, неискушенных в политической деятельности и непривычных к инициативе и к принятию мер для защиты собственных интересов, не вознаграждали пренебрежения метрополии. Отеческая, централизующая система французского управления слишком приучила колонистов полагаться на метрополию, и они не умели заботиться сами о себе. Правители Канады в ту эпоху действовали как заботливые и способные военные администраторы, борясь по мере возможности с неудовлетворительным состоянием и слабостью колонии; быть может, их деятельность была даже более состоятельной и целесообразной, чем деятельность английских правителей; но при беспечности обоих правительств ничто в конце концов не могло возместить умения английских колонистов заботиться о себе самостоятельно. Странно и забавно читать противоречивые сообщения английских и французских историков о целях и намерениях государственных деятелей противоположных лагерей в те дни, когда послышались первые завывания бури; простая истина, кажется, заключается в том, что одно из тех столкновений, которые мы признаем теперь неустранимыми, было совсем близко, а оба правительства были бы рады его избежать. Границы оставались неопределенными, но английские колонисты таковыми не были.

Французские правители учредили посты там, где могли, на спорной территории, и именно в ходе спора об одном из них в 1754 году впервые появляется в истории имя Вашингтона. Другие затруднения возникли в Новой Шотландии, и обе метрополии начали тогда пробуждаться. В 1755 году состоялась бедственная экспедиция Брэддока против форта Дюкен – ныне Питтсбург, – где Вашингтон сдался год назад. Позднее в том году случилось другое столкновение между английскими и французскими колонистами, близ озера Джорджия. Хотя экспедиция Брэддока должна была отправиться первой, французское правительство тоже не бездействовало. В мае того же года большая эскадра военных кораблей, вооруженных большею частью en flûte [138], отплыла из Бреста в Канаду с трехтысячным отрядом войск и с новым губернатором де Водрейлем. Адмирал Боскауэн уже опередил эту эскадру и ожидал ее близ устья реки Святого Лаврентия. Открытой войны тогда не велось, так что французы были, конечно, вправе послать гарнизон в собственные колонии, но Боскауэну приказали им помешать. Туман, разделивший французскую эскадру, прикрыл ее прохождение, однако два корабля были замечены и захвачены английским флотом 8 июня 1755 года. Едва весть об этом достигла Европы, французский посланник в Лондоне был отозван, но объявления войны все-таки не последовало. В июле сэр Эдуард Хоук вышел в море с приказом крейсировать между Уэссаном и мысом Финистерре и постараться захватывать всякий французский линейный корабль, какой только он увидит; в августе поступили дальнейшие инструкции: захватывать при каждом возможном случае французские корабли всякого рода – военные, приватиры и коммерческие – и отсылать их в английские порты. До конца года было захвачено триста коммерческих судов на сумму шесть миллионов долларов, а шесть тысяч французских матросов очутились в плену (этого числа вполне хватало для команды десяти военных кораблей). Все это произошло, пока сохранялся номинальный мир. Войну объявили спустя шесть месяцев.

Франция как будто по-прежнему подчинялась противнику, но на самом деле она не теряла времени даром и тщательно готовилась к нанесению жестокого удара, для чего имела теперь сильные побуждения. Она продолжала посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, тогда как в Брестском адмиралтействе делались шумные приготовления, а на берегах Канала стягивались войска. Англия видела, что ей угрожает вторжение – к этой угрозе ее население было особенно чувствительным. Тогдашнее правительство, слабое и недееспособное, не могло вести войну и легко позволило ввести себя в заблуждение в вопросе о грозившей опасности. Кроме того, Англия была озабочена, как всегда в начале войны, не только многочисленностью пунктов, которые нужно защищать в дополнение к торговле, но и отсутствием большого числа матросов, рассеянных на торговых судах по всему свету. Средиземноморские интересы поэтому отошли на второй план, и Франция, после шумных демонстраций в Канале, тихо снарядила в Тулоне двенадцать линейных кораблей, которые отплыли 10 апреля 1756 года под командой адмирала Ла Галиссоньера, конвоируя сто пятьдесят транспортов с пятнадцатитысячным отрядом войск под началом герцога Ришелье. Неделю спустя армия благополучно высадилась на Менорке и обложила Порт-Маон; флот же расположился перед портом для блокады.

Все это стало совершеннейшим сюрпризом для Англии, ибо, хотя у правительства возникли наконец некие подозрения по поводу приготовлений французов в Тулоне, было уже слишком поздно пытаться им помешать. Гарнизон не получил подкреплений и насчитывал едва три тысячи человек, из которых тридцать пять офицеров отсутствовали, находясь в отпуске, среди них губернатор и командиры всех полков. Адмирал Бинг отплыл из Портсмута с десятью линейными кораблями всего за три дня до выхода французов из Тулона. Шесть недель спустя, когда он был уже близ Порт-Маона, его флот увеличился до тринадцати линейных кораблей с четырьмя тысячами солдат на борту. Однако, повторимся, было уже поздно: серьезную брешь пробили в стенах крепости неделей ранее. Когда английский флот появился в виду Маона, Ла Галиссоньер вышел навстречу и загородил вход в гавань.

Последовавшее за тем сражение обязано своей исторической славой всецело единственному в своем роде трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэтьюза при Тулоне, оно дает некоторые тактические указания, главным образом приложимые к устарелым условиям войны под парусами; при этом оно тесно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на несчастного Бинга приговор суда над Мэтьюзом. В ходе сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии и, кажется, считал, что упомянутый приговор оправдывает, если не определяет, его поведение. Излагая дело кратко, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20 мая, оказались после ряда маневров оба на левом галсе, при восточном ветре, лежа к югу – французский флот под ветром, между английским флотом и портом. Бинг начал держать полнее, оставаясь в строю кильватера, а французы предполагали лежать в бейдевинд; так что, когда первый дал сигнал начать бой, линии флотов были не параллельными, а сходились под углом от 30 до 40 градусов. Атака, которую Бинг, по его собственному объяснению, рассчитывал исполнить – корабль против противоположного корабля в неприятельской линии, – трудно выполнима при любых обстоятельствах, а теперь она особенно затруднялась тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда сигнал был дан, то авангардные корабли англичан спустились и близко подошли к французским, обратившись к их бортам почти носом и, следовательно, жертвуя в значительной степени огнем своей артиллерии. Они получили три продольных залпа, серьезно повредивших рангоут. Шестой английский корабль в авангарде потерял под огнем противника фор-стеньгу, вышел на ветер и сдал назад, задержав арьергард линии и свалившись с передним его кораблем. Теперь, без сомнения, настало время для Бинга, начавшего бой, подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой переднего мателота; но, согласно свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэтьюзом устрашил адмирала. «Вы видите, капитан Гардинер, что сигнал держаться в линии спущен и что я впереди кораблей “Луиза” и “Трайдент” (которые в строю должны были быть впереди. – Авт.). Вы не должны требовать от меня, чтобы я, адмирал флота, спустился, как бы вступая в одиночный бой с одним только своим кораблем. Я должен стараться избежать несчастья Мэтьюза, пострадавшего оттого, что он не удержал свои силы вместе». Сражение тем самым сделалось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес на себе всю тяжесть атаки. Один французский авторитет порицает Галиссоньера за то, что тот не повернул оверштаг, чтобы выйти на ветер неприятельского авангарда и не уничтожить его. Другой говорит, что Галиссоньер отдал приказ об этом маневре, но последний не мог быть исполнен вследствие повреждения такелажа; это кажется маловероятным, так как единственное повреждение в рангоуте, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинную причину, по-видимому, приводит другой французский авторитет в вопросах морской войны, предполагая, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Маона делом более важным, нежели уничтожение английского флота, если в попытке этого уничтожения приходилось рисковать своим собственным. «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания или его сохранения более, может быть, блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей, и так более приближался к истинной цели, поставленной войной»[139]. Правильность этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если та состоит единственно в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь частью сил армии, имеющей частное назначение, и, согласно этому, подчиняет свои действия армии; но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля, а через то и господства на море, тогда враждебные корабли и флоты являются предметами нападения во всех случаях. Проблеск этого взгляда, кажется, освещал рассуждения Морога, когда тот писал, что в море нет поля сражения, подлежащего удержанию, и нет пунктов, об обеспечении которых за собой следовало бы заботиться. Если морская война есть война за посты, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне постов; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, отрезая пути сообщения с остальными его владениями, истощая источники его богатства поражением торговли и добиваясь возможности запереть его порты, тогда предметом атаки должны быть организованные силы на воде, коротко говоря, военный флот. Именно следованию этому последнему направлению в своей деятельности, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением на море господства, заставившего неприятеля возвратить ей Менорку в конце рассматриваемой войны. Франция же, с другой стороны, вследствие усвоения первого взгляда на морскую войну страдала недостатком престижа военного флота. Возьмем для примера сражение при Менорке: будь Галиссоньер разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его солдат оказались бы потеряны для Франции, запертые на Менорке, подобно тому как испанцы в 1718 году были прикованы к Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил взятие острова, но министерство и общество так мало это осознавали, что французский морской офицер говорит: «Невероятным может показаться, что морской министр после славного дела при Маоне, вместо того чтобы уступить настоятельным требованиям просвещенного патриотизма и воспользоваться порывом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел уместным продать корабли и такелаж, еще хранимые в наших портах. Мы должны будем скоро увидеть печальные последствия этого постыдного поведения со стороны наших государственных деятелей»[140]. Ни слава, ни победа не были явными, но совершенно понятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Маоне и воспользовался своим преимуществом, подаренным счастливым случаем, для взятия или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то тогда французский народ раньше бы проникся таким восторженным отношением к флоту, какое проявилось слишком поздно в 1760 году. В ходе остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появлялись только как предмет погони неприятеля.

Образ действий французских флотов был, однако, согласен с общей политикой французского правительства, и Джон Кларк, полагаю, прав, когда говорит, что в этом сражении при Менорке проявилась тактика, слишком определенная для того, чтобы можно было посчитать ее случайной, – тактика, оборонительная по самой сущности своей и по своим целям[141]. Заняв подветренное положение, французский адмирал не только прикрыл Маон, но избрал хорошую оборонительную позицию, необходимо вызывая противника к атаке со всеми рискованными ее последствиями. Клерк дает, кажется, довольно ясное доказательство, что французские головные корабли, после причинения сильного урона нападавшим, коварно сдались под ветер, чтобы тем заставить последних снова атаковать с аналогичным результатом. Та же самая тактика постоянно применялась в ходе американской войны двадцать лет спустя, всегда с совершенно одинаковым успехом; это справедливо в такой мере, что, не располагая формальным признанием тактики французского флота, мы все-таки можем заключить, что осторожность, экономия и оборонительная война оставались постоянною целью французских властей, опиравшихся, вне сомнения, на доводы, высказанные адмиралом этого флота Гривелем: «В войне между двумя морскими державами та, которая имеет меньше кораблей, должна всегда избегать сомнительных сражений, ее флот должен подвергать себя только таким рискам, какие прямо необходимы для исполнения его непосредственного назначения; он должен или избегать сражения маневрированием, или – в худшем случае, если будет вынужден сражаться, – обеспечить себе благоприятные условия. Положение, которое надлежит занять, зависит всецело от силы противника. Да не устанем повторять, что, смотря по тому, будет ли Франция слабее или сильнее враждебной державы, она должна следовать, соответственно, одной из двух стратегий, радикально противоположных между собою и по средствам, и по целям: стратегия большой войны или стратегия крейсерской войны».

К такому точному определению, данному офицером высокого чина, следует отнестись со всем вниманием, тем более что оно выражает твердую политику, которую проводила великая и воинственная нация; тем не менее позволительно спросить: может ли быть обеспечена так морская сила, достойная этого имени? Логически из принятого положения вытекает, что флоту не рекомендуется сражение между равными силами, ибо потери для флота слабейшей морской державы чувствительнее потерь для ее противника. «Действительно, – говорит Раматюэль, защищая французскую политику, – что значит для Англии потеря нескольких кораблей?» Но следующим неизбежным шагом в этой цепочке будет вывод, что лучше вообще не встречать неприятеля. Как пишет другой французский моряк, уже цитированный выше, французы считали несчастьем встречу своих кораблей с неприятельской силой; когда же эта встреча случалась, то они считали своим долгом избегать боя, если возможно было уклониться с честью. Конечная цель была выше боя с флотом неприятеля. По такому пути нельзя следовать неуклонно годами без того, чтобы это не отразилось на духе морских офицеров; данный путь прямиком привел к тому, что адмирал граф де Грасс, не уступавший в храбрости никому из флотоводцев, упустил выпавший ему в 1782 году случай разбить английскую эскадру под командой Родни. 9 апреля того года, когда де Грасс уходил от преследовавшего его английского флота между Наветренными островами, случилось так, что шестнадцать кораблей противника оказались у него под ветром, тогда как главный флот заштилел у Доминики. Будучи значительно сильнее этой отделившейся группы кораблей, целых три часа, пока сохранялось такое положение дел, де Грасс не атаковал их и ограничивался только обстреливанием издали из орудий авангарда; его действия оправдал разбиравший сей случай морской суд – в котором было много офицеров высоких чинов, без сомнения выдающихся, – как «акт благоразумия со стороны адмирала, вызванный настоящими задачами его крейсерства». Три дня спустя он потерпел сильнейшее поражение от того самого флота, на который не стал нападать, когда условия тому благоприятствовали, и вместе с тем оказались забытыми все конечные цели его крейсерства.

Но возвратимся к Менорке. После сражения 20 мая Бинг созвал военный совет, который решил, что ничего нельзя было сделать и что английский флот должен идти к Гибралтару для отражения возможной атаки. У Гибралтара Бинга сменил адмирал Хоук, а прежнего командира отозвали в Англию для судебного следствия. Морской суд совершенно очистил его от обвинений в трусости или в бездействии, но признал его виновным в том, что он не сделал всего, что было в его силах, для поражения французского флота или для выручки гарнизона в Маоне; так как военный устав предписывал за такое преступление смертную казнь без замены ее каким-либо другим наказанием, то суд счел себя обязанным изречь такой приговор. Король отказал в прощении, и Бинг был расстрелян.

Экспедиционный отряд против Менорки вышел из Тулона, пока номинально еще действовал мир. 17 мая, за три дня до сражения Бинга, Англия объявила войну, и Франция ответила на это 20 июня. Порт-Маон сдался 28 июня, и Менорка перешла в руки Франции.

Сущность раздоров между двумя державами и сцены, на которых они возникли, довольно ясно указывают на надлежащий театр борьбы. Естественно было, чтобы тогда разгорелась морская война, отмеченная крупными морскими сражениями и сопровождавшаяся большими изменениями в колониальных и заграничных владениях обеих держав. Но из них двоих только одна Англия поняла истинное положение дел; Франция же опять отвернулась от моря по причинам, которые будут кратко изложены ниже. Ее флоты едва появлялись в море, и, теряя обладание водами, она сдавала противнику одну за другой свои колонии, а с ними и все надежды в Индии. В позднейшем периоде этой борьбы она привлекла к союзу Испанию, но только для того, чтобы помочь разрушению внешних владений этой страны. Англия, с другой стороны, оборонявшаяся и питавшаяся при посредстве моря, держалась на нем везде с триумфом. Обеспечив безопасность и благосостояние дома, она поддерживала своими деньгами врагов Франции. В конце седьмого года войны королевство Великобритания сделалось Британской империей.

Далеко нельзя быть уверенным в том, что Франция могла без союзника успешно состязаться на море с Англией. В 1756 году французский флот имел шестьдесят три линейных корабля, из которых сорок пять были сами по себе в хорошем состоянии, но в артиллерии и в других элементах вооружения ощущался недостаток. У Испании было сорок шесть военных кораблей, но на основании предшествовавших и последовавших деяний испанского флота позволительно сомневаться в том, что боевые достоинства отвечали этому числу. Англия в то время имела сто тридцать линейных кораблей, и четыре года спустя сто двадцать из них действительно участвовали в кампаниях. Конечно, когда держава допускает, чтобы слабость ее сравнительно с неприятелем, на суше или на море, сделалась настолько велика, как это имело место в рассматриваемом случае относительно Франции, то она не может надеяться на успех.

При всем том поначалу дела Франции шли хорошо. За завоеванием Менорки последовало, в ноябре того же года, завоевание Корсики. Генуэзская республика сдала Франции все укрепленные гавани острова. Владея Тулоном, Корсикой и Порт-Маоном, французы заняли сильную позицию в Средиземном море. В Канаде в 1756 году операции французов под начальством Монкальма [142] тоже были успешными, несмотря на меньшую численность войск сравнительно с неприятельскими. В то же самое время удачная атака туземного владетеля в Индии отняла у Англии Калькутту, что, конечно, было благоприятно для французов.

Другой инцидент тоже дал лишний шанс дипломатам Франции усилить ее положение на океане. Голландия обещала не возобновлять союз с Англией, но оставаться нейтральной. Англия в отместку за это объявила «блокаду всех портов Франции; все суда, направлявшиеся в эти порты, подлежали захвату как законные призы». Такое насилие над правами нейтральных сторон может быть предпринято только державой, которая чувствует, что ей нечего бояться противодействия своему поступку. Вызывающими действиями Англии, проистекавшими из осознания силы и вообще свойственными этой державе, Франция могла бы воспользоваться для вовлечения Испании и, может быть, некоторых других государств в союз.

Но вместо того чтобы сосредоточиться против Англии, Франция начала другую континентальную войну, на сей раз с новым и необычным для нее союзником[143]. Императрица Австрии, играя на религиозных предубеждениях короля и на раздражении его фаворитки, которая была обижена насмешками Фридриха Великого, втянула Францию в союз с Австрией против Пруссии. К этому союзу впоследствии присоединились Россия, Швеция и Польша. Императрица настаивала на том, что обе римско-католические державы должны соединиться для изъятия Силезии у короля-протестанта, и выразила свою готовность уступить Франции часть своих владений в Нидерландах, согласно всегдашнему желанию французов.

Фридрих Великий, узнав об этой комбинации, не стал ждать развития событий, а двинул свои армии и вторгся в Саксонию, правитель которой был также королем Польши. Этим маршем-маневром в октябре 1756 года началась Семилетняя война, отвлекшая – подобно войне за Австрийское наследство, но не в такой степени – некоторых своих участников от начальной причины разногласий. Пока Франция, уже обремененная распрями со своей соседкой по ту сторону Канала, впутывалась без всякой необходимости в другую борьбу с заведомой целью укрепления австрийского влияния, которое более мудрая политика долго стремилась унизить, – Англия ясно видела, где лежат ее истинные интересы. Считая континентальную войну второстепенной, она обратила свои усилия на море и на колонии, поддерживая Фридриха деньгами и сердечной симпатией в войне за оборону королевства, которая так серьезно отвлекала и разделяла силы Франции. Англия фактически вела всего одну войну. В том же самом году дела передали из рук слабого министерства в руки смелого и энергичного Уильяма Питта, который продержался на своем посту до 1761 года, когда достижение Англией целей войны было практически предрешено.

В плане нападения на Канаду имелся выбор между двумя главными операционными линиями – через озеро Шамплейн или через залив Святого Лаврентия. Первая линия была исключительно внутренней и как таковая не входит в наш предмет; упомянем лишь, что она открылась для англичан после падения Квебека в 1759 году. В 1757 году нападение на Луисбург провалилось, так как английский адмирал не захотел вступать в бой с шестнадцатью линейными кораблями, которые нашел там, имея под своей командой только пятнадцать, причем, по его словам, слабейшего качества. Был он прав в своем решении или нет, негодование в Англии ясно указывает на различие политик, лежавших в основании действий французского и английского правительств. В следующем году туда послали более смелого адмирала Боскауэна с двенадцатитысячным отрядом войск на борту, и справедливость требует сказать, что он нашел в порту всего пять неприятельских кораблей. Войска высадились на берег, а флот прикрывал осаду со стороны моря, откуда и следовало бояться затруднений, и отрезал единственно возможный путь для подвоза припасов осажденным. Остров сдался в 1758 году, благодаря чему и открылся доступ через реку Святого Лаврентия к сердцу Канады, а англичане получили новую базу для флота и для армии.

В следующем году снарядили экспедицию против Квебека под началом Вольфа [144]. Все его операции опирались на применение флота, который не только доставил армию к месту, но и служил для передвижений вверх и вниз по реке для введения неприятеля в заблуждение. Высадка перед решительным сражением тоже делалась прямо с кораблей. Монкальм, искусство и решительность которого предотвращали нападения через озеро Шамплейн два предшествовавших года, настойчиво требовал подкреплений, но получил отказ от военного министра, который, кроме других причин, сослался и на вероятность того, что англичане перехватят подкрепления по пути, а чем больше войск направит Франция в Канаду, тем сильнее Англия наверняка захочет увеличить свои силы. Одним словом, обладание Канадой зависело от морской силы.

Поэтому Монкальм, ввиду угрозы нападения на Квебек с реки, был вынужден ослабить свое сопротивление на Шамплейнской линии; однако англичане не пошли в тот раз далее берега озера, а сама операция, безусловно дерзкая, не оказала в том году влияния на результат действий против Квебека.

В 1760 году Англия, владея рекой Святого Лаврентия с Луисбургом на одном конце и Квебеком на другом, казалось, утвердилась прочно. Но французский губернатор де Водрейль все еще держался в Монреале, а колонисты надеялись на помощь Франции. Английский гарнизон в Квебеке, уступая численно силам канадцев, имел неблагоразумие выйти из города и сразиться с противником в открытом поле. Он был разбит, уцелевших преследовали и едва не ворвались в Квебек на плечах английских солдат; затем город окружили осадными траншеями. Однако несколько дней спустя показалась в виду английская эскадра, и осаду сняли. «Так, – говорит один старинный английский хронист флота, – неприятель постиг, что значит быть слабее в море, так как, имей французы эскадру для воспрепятствования английскому флоту подняться вверх по реке, Квебек должен был бы пасть». Маленький отряд французов, остававшийся в Монреале и совершенно теперь отрезанный, был окружен тремя английскими армиями, подходившими через озеро Шамплейн, через Осуиго и от Квебека. Сдача Монреаля 8 сентября 1760 года навсегда положила конец французскому владычеству в Канаде.

После того как Питт взял в свои руки бразды правления, счастье во всех частях света одинаково сопутствовало английским военным действиям, потерпевшим разве что мелкие неудачи в начале противостояния. Не так было на континенте, где героизм и искусство Фридриха Великого с трудом выдерживали схватку с Францией, Австрией и Россией. Изучение условий его положения с их военными и политическими комбинациями не касается нашего предмета. Морская сила не проявлялась там прямо в воздействии на борьбу, но косвенно она сказывалась двояко: во‐первых, субсидиями, которые Англия, благодаря своему значительному богатству и широкому кредиту, имела возможность выдавать Фридриху и которые в экономных и искусных руках последнего значили так много; во‐вторых, теми затруднениями, которые Англия причиняла Франции, нападая на ее колонии и морское побережье, разоряя ее морскую торговлю и вынуждая на денежные затраты, производившиеся, правда, скупо и нехотя, для поддержки военного флота. Страдая постоянно от болезненных ударов, наносившихся другой морской державой, Франция, несмотря на слепоту и нерадение своих правителей, была все-таки вынуждена предпринять ответные действия. При флоте, значительно слабейшем сравнительно с флотом неприятельским, неспособном на борьбу с последним во всех частях света, Франция правильно решила сосредоточиться на каком-нибудь одном театре, каковым была выбрана сама Великобритания: Франция задумала вторжение. Это решение, вскоре вызвавшее опасения среди англичан, было причиной того, что морские операции сосредоточивались несколько лет около берегов Франции и в Канале. Прежде их описания полезно будет изложить общий план, которым руководствовалась Англия в применении своей подавляющей морской силы.

Кроме уже описанных операций на Северо-Американском континенте, этот план был четырехсторонним.

1. Французские порты Атлантического побережья, особенно Брест, находились под постоянным наблюдением, чтобы не позволять ни большим флотам, ни малым эскадрам выходить из них без боя.

2. Берега Атлантического океана и Канала подвергались нападениям летучих эскадр, сопровождавшимся по временам высадками малых десантных отрядов. Эти нападения, которых неприятель не мог предвидеть, имели главной целью принудить его держать наготове силы во многих пунктах и тем ослабить армию, действовавшую против короля Пруссии. Но хотя цель была, несомненно, такова, можно заподозрить, что диверсии в пользу Фридриха не оборачивались серьезными последствиями. Ниже мы не будем упоминать об этих операциях, которые, видимо, имели слабое влияние на общий ход войны.

3. В Средиземном море и близ Гибралтара постоянно держался флот для воспрепятствования выходу Тулонского флота французов в Атлантику. Вряд ли следует говорить о полноценных попытках перервать сообщение между Францией и Меноркой. Действия Средиземноморского флота, в целом самостоятельного, были подмогой действиям флота Атлантического.

4. Дальние экспедиции снаряжались против французских колоний на вест-индских островах и на побережье Африки, а в Ост-Индии держали эскадру для обеспечения власти над местными морями, поддерживая таким образом англичан, утвердившихся на Индостане, и перерезав пути сообщения французов. Эти операции в отдаленных водах, никогда не прерывавшиеся, приняли немалые размеры и велись активнее после того, как уничтожение французского флота освободило Англию от опасений, что неприятелю удастся вторжение в метрополию, и когда злополучное участие Испании в войне с 1762 года принесло Англии еще более богатые призы, а с ними и средства для подобных предприятий.

Строгая блокада неприятельского флота в Бресте, впервые устроенная систематически в ходе этой войны, может рассматриваться скорее как оборонительная, чем как наступательная операция, так как, хотя со стороны англичан и было, конечно, намерение сражаться, когда к тому выпадал случай, главной целью блокады была нейтрализация наступательного оружия в руках неприятеля; уничтожение же этого оружия было вопросом второстепенным. Верность этого замечания доказывается тем негодованием и гневом, что охватили Англию, когда вызванное необходимостью удаление флота с места блокады в 1759 году позволило французскому флоту выйти из Бреста. Постоянные блокады в этой войне и в последующих войнах лишали французов надлежащей практики в управлении кораблями, отчего их флот всегда уступал английскому, как бы ни приближался он к последнему по численности и как ни блестящ был его внешний вид. Расположение Брестского порта таково, что блокированный флот не мог выйти в море при сильных западных штормах, которые были опасны для блокировавших; англичане поэтому обыкновенно уходили тогда в Торбей или Плимут, в уверенности, что при надлежащей бдительности успеют с восточным ветром возвратиться к месту блокады прежде, чем большой и дурно управлявшийся французский флот выйдет в море.

В конце 1758 года Франция, удрученная сознанием неудач на континенте, тревожимая и разоряемая английскими десантами на ее берега, особенно частыми в этом году, понимая, что денежные средства не позволяют ей вести одновременно континентальную и морскую войны, решилась нанести прямой удар по самой Англии. Ее торговля была уничтожена, тогда как неприятельская процветала. Лондонские купцы хвастались, что при управлении Питта торговые операции слились с военными и обогащались войной[145]; эта процветавшая торговля воодушевляла и континентальную схватку при посредстве денег, которыми щедро наделяли врагов Франции.

В это время Людовик XV призвал к власти нового министра Шуазеля, человека деятельного и энергичного. С начала 1759 года шли приготовления в океанских портах и портах Канала. В Гавре, Дюнкерке, Бресте и Рошфоре строились плоскодонные боты для перевозки войск. На них намеревались посадить до пятидесяти тысяч человек для вторжения в Англию, а еще двенадцать тысяч готовились для высадки в Шотландии. Снарядили две эскадры, каждая довольно сильная, одну в Тулоне и другую в Бресте. Соединение обеих эскадр в Бресте должно было стать первым шагом великого предприятия. Но последнее обрушилось именно в этой операции вследствие морского превосходства англичан, а также вследствие того, что они владели Гибралтаром. Кажется невероятным, что даже непреклонный и самоуверенный Уильям Питт в 1757 году предлагал отдать Испании, в вознаграждение за помощь в отвоевании у французов Менорки, «сторожевую башню», с которой Англия наблюдает за водным путем между Средиземным морем и Атлантикой. К счастью для Англии, Испания отказалась. В 1759 году адмирал Боскауэн командовал английским Средиземноморским флотом. При атаке французских фрегатов на Тулонском рейде некоторые его корабли были настолько повреждены, что он отплыл со всею эскадрой к Гибралтару для необходимых исправлений; однако из предосторожности он расставил сторожевые фрегаты через известные дистанции и условился, чтобы они пушечными сигналами известили его заблаговременно о приближении врага. Воспользовавшись отсутствием адмирала и во исполнение полученных приказаний, французский коммодор де ла Клю вышел из Тулона с двенадцатью линейными кораблями 5 августа, а 17 августа был уже в Гибралтарском проливе, при свежем восточном ветре, с которым его корабли быстро вышли в Атлантику. Все, казалось, благоприятствовало французам, так как густой туман и наступившая ночь скрывали их от береговых наблюдателей, не препятствуя им в то же время видеть друг друга; как вдруг в близком от них расстоянии вырисовался неожиданно английский фрегат. Едва последний завидел французов, так, зная, что это должен быть неприятель, он направился к берегу и начал сигнальную стрельбу из орудий. Преследовать было бесполезно, оставалось только бежать. Надеясь оторваться от неизбежной погони, французский коммодор взял курс на вест-норд-вест в открытое море, погасив все огни, но то ли по беспечности, то ли по злонамеренности – на что намекает один французский морской офицер – пять из двенадцати кораблей забрали севернее и вошли в Кадис на другое утро, потеряв коммодора из вида. Де ла Клю был сильно смущен, когда увидел на рассвете, что силы его изрядно уменьшились. В восемь часов вдали показались паруса, и несколько минут он надеялся, что это его потерявшиеся корабли. Но это были разведочные фрегаты флота Боскауэна, который с четырнадцатью линейными кораблями спешил в погоню за неприятелем. Французы, построившись в линию и держась в крутой бейдевинд, вновь обратились в бегство; но, конечно, их эскадренная скорость была меньше, чем скорость быстрейших английских кораблей. В ту эпоху в английском флоте хорошо усвоили общее правило для всех случаев погони, когда преследующий решительно сильнее преследуемого: строй должен соблюдаться лишь настолько, чтобы отставшие корабли могли подойти своевременно на помощь; свалка в таких случаях вполне целесообразна. Боскауэн руководствовался этим правилом. Арьергардный корабль французов, с другой стороны, благородно последовал примеру л'Атандюэра, когда тот спас караван торговых судов. Настигнутый в два часа головным английским кораблем и окруженный после того четырьмя другими, он оказывал в течение пяти часов отчаянное сопротивление, которым надеялся не спасти себя, но задержать неприятеля достаточно надолго для того, чтобы лучшие ходоки французского флота успели уйти. Он настолько преуспел в этом, что упомянутые французские корабли, благодаря повреждениям, нанесенным неприятелю, и своей резвости, избежали в тот день сражения на близкой дистанции, которое могло бы окончиться только пленом. Когда арьергардный французский корабль спустил флаг, у него были сбиты все три стеньги, бизань-мачта немедленно упала, а корпус до такой степени наполнился водой, что с трудом держался на поверхности. Де Сабран – таково достойное памяти имя командира этого корабля – получил одиннадцать ран при доблестном сопротивлении, которым он столь знаменательно проиллюстрировал долг и службу арьергарда в деле задержки преследующего противника. В ту ночь два французских корабля успели отойти далеко к западу и так оторвались от неприятеля, другие же четыре по-прежнему продолжали бегство, но на следующее утро коммодор, отчаявшись в спасении, направился к португальскому берегу и приткнулся к мели со всеми кораблями между Лагошем и мысом Сент-Винсент. Английский адмирал атаковал, взял два и сжег остальные, несмотря на нейтралитет Португалии. За это оскорбление Англия не поплатилась ничем, кроме формального извинения: Португалия находилась слишком в большой зависимости от Англии, чтобы последняя считалась с нею. Питт в депеше по этому поводу английскому посланнику в Лиссабоне писал, что, успокаивая затронутое самолюбие португальского правительства, не следует позволять тому думать, будто взятые корабли будут возвращены французам или что отличившийся адмирал подвергнется взысканию[146].

Уничтожение и рассеяние Тулонского флота остановило вторжение в Англию, хотя пять кораблей, прокравшихся в Кадис, оставались предметом беспокойства для сэра Эдуарда Хоука, который крейсировал перед Брестом. Шуазель, лишенный возможности достигнуть своей главной цели, все еще лелеял мысли о вторжении в Шотландию. Французский флот в Бресте под командой маршала де Конфлана – морского офицера, несмотря на такой титул, – состоял из двадцати линейных кораблей, помимо фрегатов. Численность войск, предполагавшихся к посадке на суда, определяется различно, от пятнадцати до двадцати тысяч человек. Первоначально намеревались конвоировать транспорты пятью линейными кораблями и мелкими судами. Конфлан же настаивал на том, что весь флот должен выйти в море. Морской министр полагал, что адмирал недостаточно искусен в тактике для того, чтобы суметь задержать движение неприятеля и тем обеспечить благополучное прибытие транспортов к месту назначения близ устья Клайда без риска решительного столкновения. Ожидая поэтому, что должно состояться генеральное сражение, он считал, что лучше дать его до отплытия войск, в расчете, что в случае бедственного для французов исхода эти войска, по крайней мере, не погибнут, а в случае исхода победного путь для них будет расчищен. Транспорты собрали не в Бресте, а в портах, лежавших к югу от него, до устья Луары. Потому французский флот вышел в море, ожидая и даже уповая сразиться с неприятелем; но нелегко согласовать его последующее поведение ни с этой целью, ни с тщательно выверенными боевыми инструкциями[147], выданными адмиралом до отплытия.

Хоук и Конфлан, 1759 год План VIII

То ли 5-го, то ли 6 ноября задул сильнейший западный ветер. Продержавшись против него в течение трех дней, Хоук спустился и вошел в Торбей, где пережидал перемену ветра, держа свой флот наготове к отплытию при первой возможности. Тот же самый шторм задержал в Бресте французский флот, уже готовый к отплытию, и дал время небольшой эскадре под начальством Бомпара, которую ожидали из Вест-Индии, проскользнуть благополучно мимо в отсутствие Хоука. Конфлан готовился деятельно; команду Бомпара он распределил между своими кораблями, на которых не было полного состава, и вышел в море с восточным ветром 14-го числа [148]. Он тотчас лег на курс к югу, льстя себя надеждой, что ушел от Хоука. Однако последний отплыл из Торбея 12 ноября, хотя нарвался на встречный ветер; повторно он вышел в море 14-го числа, в тот самый день, когда Конфлан оставил Брест. Он вскоре достиг своей станции и узнал, что неприятеля усмотрели к югу, идущим на восток, из чего напрашивался вывод, что Конфлан направляется в Киберонскую бухту; сообразно этой догадке, Хоук взял курс туда же, подняв паруса. Около 11 часов вечера 19 ноября французский адмирал определил свое место как точку в семидесяти милях к зюйд-вест-весту от Белль-Иля; поскольку снова задул свежий ветер с запада, он направился на этот остров, убавив паруса; ветер между тем продолжал крепчать и заходить к вест-норд-весту. На рассвете впереди показалось несколько кораблей, в которых признали английскую эскадру коммодора Даффа, блокировавшего Киберон. Дан был сигнал к погоне, и англичане обратились в бегство, разделившись на две части: одна спустилась по ветру, а другая держалась к югу. Большая часть французского флота осталась на прежнем курсе, идя за первым английским дивизионом, т. е. к берегу, но один корабль поднялся вслед за вторым. Непосредственно после этого арьергардные французские корабли дали сигнал о том, что на ветре показались паруса, которые были усмотрены и с салинга флагмана. Должно быть, именно тогда же разведочный фрегат, шедший впереди английского флота, известил своего адмирала о появлении парусов под ветром. Бдительность Хоука привела к встрече с Конфланом, который в своих официальных рапортах говорит, что «считал невозможным, чтобы по соседству мог находиться неприятель с силами, превосходящими или даже равными». Конфлан приказал своему арьергарду взять к ветру для поддержки отделившегося корабля. Очень быстро выяснили, что флот на ветре состоит из двадцати трех линейных кораблей (против двадцати одного французского), среди которых есть трехпалубные. Конфлан отозвал ушедшие в погоню корабли и изготовился к бою. Ему надлежало определить свой образ действий при обстоятельствах, которых он не предвидел. Дул сильный ветер от вест-норд-веста, со всеми признаками, что будет свежеть и далее; французский флот находился между близким подветренным берегом и неприятелем, значительно превосходившим в численности, так как кроме двадцати трех линейных кораблей Хоука приходилось учитывать четыре 50-пушечных корабля Даффа. Конфлан поэтому решил вести свою эскадру в Киберонскую бухту, думая и надеясь, что Хоук не осмелится последовать за ним при такой погоде, ведь эту бухту французские авторитеты описывают как изобилующую банками и мелями и опоясанную рифами, на которые редкий мореплаватель взирает без страха и никогда не проходит без волнения. Вот, посреди этих страшных опасностей, сорок четыре больших корабля сближались, чтобы сразиться в свалке, так как вокруг было слишком мало места для маневрирования. Конфлан утешал себя надеждой, что войдет в бухту первым и будет в состоянии подняться близко под западный берег, заставив неприятеля, если тот последует за ним, занять позицию между врагом и восточным берегом, в шести милях под ветром. Ни одно из этих ожиданий не сбылось. При отступлении он занял место впереди своего флота – шаг не то чтобы неправильный (только при таком расположении он мог точно показать пример действий), но весьма невыгодный для репутации в глазах общества – адмирал бежит впереди остального флота. Хоук нимало не смутился грозными опасностями, серьезность которых он, будучи умелым моряком, вполне понимал; он обладал темпераментом столько же спокойным и твердым, сколько отважным, и взвешивал риск без метаний в разные стороны, не умаляя и не преувеличивая. Он не оставил нам своих соображений, но наверняка рассчитывал, что французы, идя впереди, отчасти послужат для него лоцманами и если приткнутся к мели, то первыми; он верил, что по духу и по опытности его офицеры, испытанные суровой школой блокады, стоят выше офицеров французских; еще он знал, что правительство и страна требуют, чтобы флот неприятеля не достиг благополучно другого дружественного порта. В тот самый день, когда он таким образом преследовал французов посреди опасностей и в условиях, которые сделали это сражение одной из самых драматических морских битв, его изображение сжигали в Англии за то, что будто бы он позволил неприятелю уйти. Когда Конфлан во главе своего флота огибал Кардино – самые южные скалы у входа в Киберонскую бухту, – то головные английские корабли заставили французский арьергард вступить в бой. Это другой случай общей погони, обыкновенно ведущий к свалке, но исключительно интересный и даже грандиозный вследствие стечения обстоятельств – штормового ветра, сильного волнения, близости подветренного берега, стремительной скорости под малыми парусами и большого числа сражающихся кораблей. Один французский 74-пушечный корабль, теснимый несколькими противниками, решился открыть порты нижней палубы – и вкатившимися туда волнами был потоплен со всеми людьми, кроме двадцати человек. Другой корабль потопили залпами с флагмана Хоука. Еще два корабля, один из них под вымпелом коммодора, спустили флаги. Остальные рассеялись. Семь кораблей бежали по направлению к северо-востоку и встали на якорь в устье маленькой речки Вилена, в которую успели войти в высокую воду двух приливов, – подвиг, никогда ранее не совершавшийся. Семь других кораблей укрылись в Рошфоре к юго-востоку. Один из них, будучи сильно поврежден, сел на мель и погиб близ устья Луары. Флагманский корабль, носивший то же самое имя «Солейль Рояль», как и корабль Турвиля, сгоревший при Ла-Хоге, встал на якорь при наступлении ночи у Круазика, немного к северу от Луары, где и простоял благополучно до утра. С рассветом адмирал увидел себя одиноким и – что может показаться слишком поспешным решением – выбросился на мель для того, чтобы не отдаться в руки англичан. Этот поступок порицался французами, но напрасно, так как Хоук никогда бы не позволил ему уйти. Большой французский флот был уничтожен, ибо четырнадцать кораблей, упущенных неприятелем и не разбившихся, разделились, как мы видели, на две группы, и те, что вошли в Вилену, должны были оставаться там от пятнадцати месяцев до двух лет (а выходили в итоге максимум по два одновременно). Англичане потеряли два корабля, которые сели на мель и были совершенно разбиты, потери же собственно в сражении были крайне незначительными. С наступлением ночи Хоук расположился со своим флотом и боевыми призами неподалеку.

С истреблением Брестского флота для Франции исчезла всякая возможность вторжения в Англию. Описанная битва 20 ноября 1759 года была Трафальгаром этой войны; хотя блокада остатков французского флота, стоявших в Вилене и Рошфоре, продолжилась, английские флоты теперь могли свободно действовать против колоний Франции, а позднее и против колоний Испании, ничуть себя не стесняя. В тот же самый год, когда состоялись эта большая морская битва и падение Квебека, произошло взятие англичанами Гваделупы в Вест-Индии и Горэ на западном берегу Африки, а еще случилось исчезновение с морских просторов Ост-Индии французского флага после трех нерешительных сражений между коммодором д'Аше и адмиралом Пококом; это событие ознаменовало ослабление французского влияния в Индии, которое впредь уже не восстановилось. В том же году умер король Испании, ему наследовал его брат под именем Карла III. Он правил в Неаполе в ту самую пору, когда английский коммодор дал правительству всего час на размышление в вопросе об отзыве неаполитанских войск из испанской армии. Карл не забыл этого унижения и принес с собою и на трон Испании недружелюбное отношение к Англии. При таких чувствах с его стороны Франция и Испания действовали заодно более охотно. Первым шагом Карла стало предложение посредничества, но Питт высказался против. Видя во Франции главного врага Англии, а море и колонии считая главным источником могущества и богатства, он желал теперь, раз уж взяли верх над французами, ослабить противника совершенно, дабы на развалинах его государства утвердить прочнее величие Англии. Позднее он предложил некоторые уступки, но влияние фаворитки Людовика, привязанной к императрице Австрии, заставило короля Франции отвергнуть участие Пруссии в переговорах; Англия же не хотела этого допускать. Впрочем, Питт в действительности не был еще готов к миру. Год спустя, 25 октября 1760 года, умер Георг II, и влияние Питта начало сокращаться, ибо новый король был менее склонен к войне. В 1759 и 1760 годах Фридрих Великий продолжал смертоносную и разорительную войну своего маленького королевства против великих держав, ополчившихся на него соединенными силами. Однажды показалось, что все безнадежно, и король готовился к самоубийству, но затем все более или менее наладилось, а продолжение этой войны отвлекало внимание Франции от Англии и от моря.

Быстро приближалась пора тех больших колониальных экспедиций, которые ознаменовали последний год войны торжеством морской силы Англии над Францией и над Испанией. Мы к этому перейдем, но прежде рассмотрим совершенно сходную историю утверждения морской силы в Индостане.

Выше уже говорилось об отозвании Дюпле и о полном отречении Франции от его политики, в результате которой обе Ост-Индские компании находились в равных условиях. Однако условия договора 1754 года не исполнялись в точности. Маркиз де Бюсси, храбрый и способный воин, бывший помощник Дюпле, всецело согласный с его политикой и притязаниями, оставался в Декане – обширной местности на юге центральной части полуострова, над которой Дюпле был некогда правителем. В 1756 году возникли недоразумения между англичанами и туземным раджой в Бенгалии. Набоб этой провинции умер, а его преемник, молодой человек девятнадцати лет, атаковал Калькутту. Город сдался после недели сопротивления, в июне, и за штурмом последовала знаменитая трагедия, известная под именем трагедии Калькуттской темницы [149]. Вести об этом достигли Мадраса в августе, и Клайв, имя которого называлось выше, отплыл туда с флотом адмирала Уотсона – после долгой и пагубной проволочки. Флот вошел в реку в декабре и появился перед Калькуттой в январе, когда она опять попала в руки англичан так же легко, как легко сдалась ранее противнику.

Набоб сильно разгневался и двинулся против англичан, послав в то же время приглашение французам в Чандер-Нагоре присоединиться к нему. Хотя было известно о войне между Англией и Францией, но французская компания, вопреки опыту 1744 года, слабо надеялась, что между нею и английской компанией может сохраняться мир; поэтому она ответила на приглашение набоба отказом и предложила английской компании соблюдать нейтралитет. Клайв высадил войска на берег, встретил силы туземцев и разбил их наголову; набоб сразу запросил мира и даже союза с Англией, отказавшись от всех своих притязаний, в силу которых предпринял нападение на Калькутту. После некоторых колебаний его предложения были приняты. Клайв и Уотсон обратились тогда против Чандер-Нагора и принудили французское поселение к сдаче.

Набоб, который не думал, что до этого дойдет, почувствовал себя оскорбленным и вошел в сношения с Бюсси в Декане. Клайв имел точные сведения о различных его интригах, которые велись с колебаниями, присущими характеру столько же слабому, сколько и вероломному; видя, что в правление этого человека не может быть надежды на устойчивый мир или спокойную торговлю, он составил обширный заговор, в детали которого здесь нет нужды входить, с целью свержения набоба с трона. В результате разгорелась полноценная война, и Клайв с тремя тысячами человек, треть которых составляли англичане, встретил набоба во главе пятнадцати тысяч всадников и тридцати пяти тысяч пехотинцев. Перевес неприятеля в артиллерии был почти настолько же велик. При таких-то неравных условиях Клайв дал и выиграл сражение при Плесси 23 июня 1757 года – в день, с которого принято отсчитывать начало британского владычества в Индии. За свержением набоба последовало возведение на трон одного из заговорщиков против него, ставленника Англии, который всегда искал поддержки короны. Так Бенгалия перешла под власть Великобритании, сделавшись первым плодом ее деятельности в Индии. «Клайв, – говорит французский историк, – понял и приложил к делу систему Дюпле».

Замечание верное, но можно еще сказать, что основание, таким образом заложенное, никогда не удалось бы ни сохранить, ни увенчать английским господством, не владей Англия морями. Условия Индии были таковы, что горстка европейцев, руководимая людьми энергичными и проницательными, была способна – разделяя то, что задумывала завоевать, и помогая своим успехам разумными союзами – удержать за собой все захваченное, несмотря на подавляющее численное превосходство туземцев; но было необходимо, чтобы этим европейцам не могли противодействовать люди одинакового с ними свойства, другая горстка которых могла бы перетянуть чашу весов. В то самое время, как Клайв действовал в Бенгалии, Бюсси вторгся в Ориссу, захватил английские фактории и подчинил себе значительную часть побережья страны между Мадрасом и Калькуттой, а французская эскадра из девяти кораблей, большая часть которых, впрочем, принадлежала Ост-Индской компании и не могла считаться военными, была на пути к Пондишери с двенадцатью сотнями регулярных войск – огромная европейская армия для операций в Индии в те дни. Английская морская сила, стоявшая у берегов Индии, численно уступала приближавшейся французской эскадре, но стояла почти вровень с той по боевым данным. Едва ли будет преувеличением заметить, что будущее Индии оставалось под вопросом, и ближайшие события это подтвердили.

Французская эскадра появилась близ Коромандельского берега, к югу от Пондишери, 26 апреля 1758 года и встала на якорь 28 апреля перед английской станцией, называвшейся фортом Сент-Дэвид. Два корабля направились к Пондишери с новым губернатором, графом де Лалли, который пожелал тотчас обосноваться в своей резиденции. Между тем английский адмирал Покок, получив сведения о неприятеле и опасаясь, что тот успеет укрепиться, был на пути туда и показался 29 апреля – прежде, чем два упомянутых корабля скрылись из вида. Французы сейчас же снялись с якоря и направились в море на правом галсе, по курсу на северо-восток при юго-восточном ветре, сигналами отозвав обратно линейный корабль и фрегат, которые сопровождали Лалли. Но по приказанию последнего на сигнал не обратили внимания – разумеется, этот поступок как минимум раздосадовал коммодора д'Аше, разногласия которого с губернатором послужили причиной неудач французской кампании в Индии. Английский флот, построившись в линию на ветре на том же галсе, что и французский, атаковал обычным в то время способом и с обычными же результатами. По сигналу семь английских кораблей должны были спуститься одновременно для атаки восьми французских; четыре головных корабля, в том числе адмиральский, вступили в бой в полном согласии, последние же три – по собственной ошибке или нет – запоздали выполнить маневр; но надо помнить, что в таких атаках подобное запаздывание почти всегда имело место. Французский коммодор, видя возникший промежуток между авангардом и арьергардом противника, составил план разделения и дал своим кораблям сигнал повернуть фордевинд всем вместе, но в нетерпеливой горячности не дождался ответа. Положив руль на ветер, он повернул фордевинд, этому движению вторили последовательно арьергардные корабли, тогда как авангард остался на том же курсе. Английский адмирал, который вызнавал обстоятельства случившегося, отзывался о д'Аше благоприятнее французских авторов; он характеризовал этот маневр следующим образом: «В 4:30 пополудни арьергард французской линии стянулся весьма близко к флагманскому кораблю. Нашим трем арьергардным кораблям был дан сигнал сражаться, приблизившись к неприятелю. Вскоре после того д'Аше разорвал линию и спустился на фордевинд, следующий за ним корабль, который держался большую часть сражения на раковине “Ярмута” (английский флагман. – Авт.), тогда прошел по его борту, ведя обстрел, и затем спустился на фордевинд, а через несколько минут спустился также на фордевинд и неприятельский авангард».

По этому описанию, которое никоим образом не противоречит описаниям французов, последние исполнили маневр сосредоточения огня на английском флагмане, дефилируя мимо. Французы направились далее к двум своим отделившимся кораблям, тогда как английские суда, участвовавшие в бою, потерпели слишком серьезный урон, чтобы следовать за ними. Этот бой помешал английскому флоту освободить форт Сент-Дэвид, который сдался 2 июня.

После того обе эскадры противников, сделав необходимый ремонт в соответствующих портах, встретились снова в августе, причем произошло второе сражение почти при таких же обстоятельствах, как первое, и во многих отношениях сходное с ним. Французский флагманский корабль встретился с рядом непредвиденных случайностей, которые заставили коммодора прекратить бой, но объяснение оснований его дальнейшего поведения в высшей степени поучительно и указывает на неизбежность поражения французов в Индии. «Благоразумие, – говорит один его соотечественник, – предписывало ему не продолжать сражения, из которого его корабли могли выйти не иначе как с повреждениями, весьма трудно исправимыми в стране, где было невозможно пополнить недостаток почти во всех запасных материалах». Этот недостаток материалов, абсолютно необходимых для надежности флота, выставляет в ярком свете ту роковую склонность к экономии, которая всегда характеризовала французские операции в море и была столь же знаменательна, сколь и пагубна для них.

Возвратившись в Пондишери, д'Аше установил, что повреждения в рангоуте и такелаже можно исправить, но велик недостаток в провианте, а корабли необходимо проконопатить. Несмотря на то что ему приказывали оставаться у этих берегов до 15 октября, он заручился мнением военного совета, который решил, что корабли не могут оставаться дольше в море, потому что в случае третьего сражения в Пондишери не останется больше ни такелажа, ни других корабельных припасов; вопреки протестам губернатора Лалли, эскадра отплыла 2 сентября к Иль-де-Франсу. Известно, что скрытым побуждением к такому поступку д'Аше была вражда с губернатором, с которым он ссорился постоянно. Лалли, лишенный помощи эскадры, обратил тогда оружие внутрь страны, вместо того чтобы действовать против Мадраса.

Прибыв на острова, д'Аше нашел там положение дел, которое не менее рельефно характеризует немощность и близорукость общей морской политики Франции в ту эпоху. Его прибытие туда было столь же нежелательным, как нежелателен был для Лалли его уход из Индии. Острова пребывали в состоянии крайней нужды. Морской дивизион, пополнившийся прибытием трех линейных кораблей из Франции, так их истощил, что коммодора настоятельно попросили о немедленном отплытии. С исправлениями спешили, как только возможно, и в ноябре несколько кораблей отбыли за провизией к мысу Доброй Надежды, в голландскую колонию; но и эта провизия вскоре по получении иссякла, так что призывы к отплытию эскадры возобновились. Состояние кораблей было не менее критическим, чем положение колонии, и коммодор возражал против требований отплыть, ссылаясь на полный недостаток провианта и других припасов для плавания. Обстоятельства в самом деле были таковы, что некоторое время спустя пришлось изготавливать бегучий такелаж из распущенных якорных канатов и совсем разоружить некоторые корабли для того, чтобы снятые с них пушки пошли на другие. Прежде возвращения в Индию д'Аше написал морскому министру, что «готовится к отплытию лишь для того, чтобы спасти экипаж от голодной смерти, и что ничего нельзя ожидать от эскадры, если не будут доставлены необходимые припасы, так как люди и материальная часть кораблей находятся в плачевном состоянии». При таких обстоятельствах он отплыл с островов в июле 1759 года и прибыл к Коромандельскому берегу в сентябре. За год его отсутствия Лалли два месяца держал Мадрас в осаде при северо-восточном муссоне, благо обе эскадры ушли – время года не благоприятствовало морским операциям у этого берега. Но английская эскадра с наступлением нового сезона возвратилась первой и, по словам французских писателей, заставила снять осаду Мадраса, а по словам английских, только ускорила снятие. Д'Аше возвратился в Индию с флотом, превосходящим английский по числу и по величине кораблей, но, когда противники встретились, Покок не задумался атаковать одиннадцать французских кораблей своими девятью; это сражение, состоявшееся 10 сентября 1759 года, было таким же нерешительным, как и два первых, однако д'Аше все-таки отступил после кровавой схватки. По поводу этого Кэмпбелл в своем труде «Жизнеописания адмиралов» делает комическое, но серьезное по тону замечание: «Покок привел французские корабли в весьма печальное состояние и погубил многих людей на них; на особенные таланты обоих адмиралов указывает тот факт, что они сходились трижды в жарких боях за восемнадцать месяцев, не потеряв ни одного корабля ни с той, ни с другой стороны». Плоды победы достались слабейшему флоту, так как д'Аше возвратился в Пондишери и оттуда отплыл 1 октября на острова, предоставив Индию ее судьбе. С того времени результат определился. Англичане продолжали получать подкрепления из Европы, тогда как французы не имели таковых; люди, с которыми приходилось бороться Лалли, превосходили его по способностям; один пост за другим сдавался английскому оружию, и в январе 1761 года сдался сам Пондишери, окруженный с суши и отрезанный с моря. Это событие довершило падение французского влияния в Индии, ведь, пусть Пондишери и другие владения вернули затем Франции по мирному договору, первенство Англии уже никогда не оспаривалось. Не помогли даже атаки искусного и смелого Сюффрена, который двадцать лет спустя столкнулся с теми же затруднениями, что и д'Аше, но проявил энергию и находчивость, да и действовал при более благоприятных обстоятельствах.

Итак, Франция потеряла Канаду и Индию вследствие очевидной неспособности к операциям на дальних морях, и казалось едва ли возможным, что Испания, при ее слабом флоте и широко разбросанных владениях, изберет именно этот момент для принятая участия в войне. Тем не менее случилось именно так. Морское истощение Франции было ясно всем и обильно засвидетельствовано ее морскими историками. «Средства Франции были истощены, – говорит один из них. – В 1761 году лишь несколько единичных кораблей вышли из портов и все угодили в плен. Союз с Испанией состоялся слишком поздно. Случайные корабли, которые выходили в море в 1762 году, попадали в руки врага, а колонии, еще принадлежавшие Франции, было не спасти»[150]. Даже в 1758 году другой французский писатель замечал: «Недостаток денег, угнетение торговли английскими крейсерами, недостаток хороших кораблей, недостаток припасов и т. д. принудили французское министерство, которое было не в состоянии снарядить большие силы, прибегать к разным уловкам и избрать вместо единственной рациональной системы войны, большой войны, мельчайшую из мелких войн – род игры, в которой серьезная цель не может быть достигнута. Даже тогда на прибытие в Луисбург четырех линейных кораблей, избежавших встречи с неприятелем, смотрели как на прихоть удачи… В 1759 году благополучное прибытие вест-индского каравана торговых судов было столько же радостным, сколько и неожиданным для купцов. Мы видим отсюда, как редки были такие удачи для французов на морях, где господствовали эскадры Англии»[151]. Эти слова характеризуют состояние дел до бедствий де ла Клю и Конфлана. Уничтожение французской торговли, начавшееся с захвата судов, завершилось отнятием многих колоний. Едва ли поэтому можно допустить, что семейный договор между двумя королевскими дворами, обязавший их оказывать взаимную поддержку во всякой будущей войне и тайно вынуждавший Испанию объявить войну Англии до истечения текущего года, если мир не будет заключен, «делал честь мудрости обоих правительств». Трудно оправдать испанское правительство и саму Францию за вовлечение родственного народа в такую дурную сделку, которой надеялись оживить французский флот и побудить к участию в союзе некоторые нейтральные державы, ведь многие, помимо Испании, имели основания жаловаться на Англию. «В ходе войны с Францией, – признает английский историк, – испанский флаг не всегда встречал уважение со стороны британских крейсеров»[152]. «В 1758 году, – пишет другой, – не менее ста семидесяти шести нейтральных судов, нагруженных богатыми плодами французских колоний или военными и морскими припасами, попали в руки Англии»[153]. Очевидно, что тогда уже действовали те мотивы, которые двадцать лет спустя привели к «вооруженному нейтралитету» прибалтийских держав против притязаний Англии на море. Обладание неограниченной силой, равной морской силе Англии, редко уживается с глубоким уважением к правам других. Англии при отсутствии соперника в океане было выгодно, чтобы груз неприятеля на нейтральных судах подлежал захвату, отчего торговля нейтральных держав не только сильно усложнялась, но и несла значительные потери; по той же причине было для нее выгодно ранее блокировать на бумаге французские порты. Нейтральные страны, конечно, возмущались против таких требований, но 1761 год был неудачным для вооруженного протеста, а среди всех держав Испания наиболее рисковала в войне. Англия имела тогда сто двадцать линейных кораблей в кампании, кроме состоявших в резерве, при экипаже в семьдесят тысяч матросов, обученных и закаленных пятью годами постоянной войны на море и возбужденных победами. Флот Франции, который насчитывал семьдесят семь линейных кораблей в 1758 году, потерял, вследствие действий Англии в 1759 году, двадцать семь из них, кроме восьми уничтоженных неприятелем и многих погибших фрегатов; в самом деле, как мы уже видели, французские писатели признавали, что флот разрушен вконец. Испанский флот насчитывал около пятидесяти кораблей, но личный состав его, если только не допустить, что он сильно отличался от того, каким был до и после рассматриваемой эпохи, должен был очень уступать английскому. Слабость испанского государства при отсутствии сильного флота уже обозначалась выше. Нейтралитет, временами нарушаемый, был для Испании весьма выгоден, позволял восстанавливать финансы и торговлю и пополнять внутренние ресурсы, но его требовалось продлевать. Однако король под влиянием семейных чувств и затаенной обиды против Англии дозволил хитрому Шуазелю себя увлечь, и семейный договор между двумя коронами был подписан 15 августа 1761 года. Этот договор, в котором предполагалось еще участие неаполитанского короля, гарантировал взаимные обязательства по защите «всей силой» обоих королевств. Звучало убедительно, а тайная статья договора обязывала Испанию объявить войну Англии 1 мая 1762 года, если к тому времени последняя не заключит мир с Францией. Переговоры такого характера не могли держаться совершенно в тайне, и Питт узнал достаточно для того, чтобы убедиться во враждебности намерений Испании по отношению к Англии. Со своей обычной надменной решимостью он задумал опередить врага объявлением войны, но нерасположенность к нему нового короля оказалась слишком сильной. Не успев склонить министерство на свою сторону, он ушел в отставку 5 октября 1761 года. Его предвидения вскоре оправдались: Испания всячески выказывала доброжелательность – пока не пришли из Америки корабли со звонкой монетой, необходимою для ведения войны. 21 сентября флот галеонов встал на якорь в Кадисе; 2 ноября британский посланник известил свое правительство, что «два корабля благополучно прибыли с весьма ценными грузами из Вест-Индии, так что все сокровища, которые ожидались из Испанской Америки, находятся теперь в безопасности в старой Испании»; в той же самой депеше упоминалось об удивительной перемене в отношениях испанского министра, который вдруг сделался крайне надменным[154]. Жалобы и притязания Испании теперь высказывались решительно, поводы к ссоре находились так быстро, что даже новое английское министерство, горячо желавшее мира, отозвало своего посланника до конца года и объявило войну Испании 4 января 1762 года; политику Питта одобрили, но слишком поздно для того, чтобы собрать ту выгодную жатву, на которую он рассчитывал.

Однако никакая медлительность со стороны Англии не могла изменить существенное неравенство в силе и подготовке к войне между двумя державами. Планы, составленные Питтом, были в главных чертах приняты его преемником и приводились в исполнение с быстротой, какую позволяла готовность английского флота. 5 марта Покок, возвратившийся из Ост-Индии, отплыл из Портсмута, конвоируя отряд транспортов для действий против Гаваны; в Вест-Индии он взял еще подкрепление из стоявших там сил, так что под его командой было теперь девятнадцать линейных кораблей, кроме меньших судов, и десять тысяч солдат.

В январе предшествовавшего года вест-индский флот под командою хорошо известного Родни участвовал с сухопутными силами в покорении Мартиники, жемчужины и оплота среди французских островов, а также гавани обширной приватирской системы. Мы читаем, что тысяча четыреста английских коммерческих судов были захвачены в ходе войны в вест-индских морях крейсерами, главным портом которых был Форт-Рояль на Мартинике. С падением этого порта необходимо должна была пасть и приватирская система, опиравшаяся на него как на базу. Мартиника была покорена 12 февраля, и за потерей Францией этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала потеря меньших островов – Гренады, Сент-Люсии и Сент-Винсента. Этими завоеваниями английские колонии на Антигуа, Сент-Китсе и Невис, а также корабли, имевшие торговые сношения с этими островами, были обеспечены от посягательств неприятеля, английская торговля получила большие приобретения, и все Малые Антильские, или Наветренные, острова сделались британскими владениями.

Вест-индское подкрепление присоединилось к адмиралу Пококу у мыса Сент-Николас 27 мая, и так как время было уже позднее, то адмирал повел свой большой флот через старый Багамский канал, вместо того чтобы идти обыкновенным путем, мимо южного берега Кубы. Это плавание верно считалось подвигом в те дни скудных гидрографических исследований, но обошлось без дурных случайностей. Разведочные и промерные суда послали вперед, за ними следовали фрегаты, и на отмелях были поставлены на якорях шлюпки с продуманной схемой дневных и ночных сигналов. При благоприятной погоде флот благополучно миновал канал за неделю и появился перед Гаваной. Дальнейшие действия не будут здесь описаны в деталях. После сорокадневной осады форт Моро взяли 30 июля, а город сдался 10 августа. Испанцы потеряли не только город и порт, но также двенадцать линейных кораблей, кроме 3 000 000 фунтов стерлингов деньгами и ценными предметами, принадлежавшими испанскому королю. Значение Гаваны не должно измеряться только ее величиной или центральным положением посреди большой и хорошо возделанной области; это был порт на единственном пути, каким тогда совершали плавание от Мексиканского залива до Европы испанские суда, нагруженные золотом и другими товарами. При переходе Гаваны в руки неприятеля эти суда по необходимости должны были собираться в Картахене и оттуда лавировать против пассатных ветров – операция всегда трудная и надолго задерживавшая в тех водах, где суда подвергались риску захвата английскими крейсерами. Даже нападение на берега перешейка не было бы столь серьезным ударом для Испании. Этот важный результат мог быть достигнут только державой, уверенной в обеспеченности сообщений при посредстве морской силы, а счастливый исход дела нужно всецело приписать своевременной перевозке четырех тысяч американских солдат для подкрепления англичан, ряды которых изрядно опустошили сражения и лихорадка (какой знаменательный пример!). Говорят, что к тому времени, когда город пал, у осаждавших оставалось на ногах всего две тысячи пятьсот человек, годных к службе.

Энергия и широкая область применения морской силы Англии сказались таким образом в Вест-Индии – и заявили о себе в Португалии и на Дальнем Востоке. Союзные державы в начале войны приглашали Португалию присоединиться к их альянсу против тех, кого они называли «тиранами морей», указывая, что присвоение англичанами монополии торговли высасывает золото из страны, а также напоминая о насилии, учиненном над нейтралитетом Португалии флотом Боскауэна. Португальский министр горячо сочувствовал делу союзников, но, хотя приглашение сопровождалось откровенным заявлением, что Португалии не позволят сохранять нейтралитет, если придется, то силой, он верно рассудил, что страна должна больше опасаться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили Португалии войну и вторглись в нее по суше. В течение некоторого времени они имели успех, но «тираны морей» откликнулись на призыв Португалии, прислали флот и высадили в Лиссабоне восемь тысяч солдат, которые прогнали испанцев за границу и даже перенесли войну в саму Испанию.

Одновременно с этими знаменательными событиями англичане атаковали Манилу, обойдясь без войск или кораблей из Англии, прислать которые было невозможно ввиду общего характера сложившихся обстоятельств. Успехи в Индии и безусловная обеспеченность тамошних поселений при обладании морем позволили местным властям предпринять упомянутую колониальную экспедицию. Экспедиционный отряд отплыл в августе 1762 года и, достигнув Малакки 19 августа, был снабжен в этом нейтральном порту всем, что необходимо для предполагавшейся осады; голландцы, ревниво относившиеся к успехам англичан, не осмелились отказать их требованиям. Экспедиция, которая опиралась всецело на флот, в результате покорила всю группу Филиппинских островов, сдавшихся в октябре и заплативших затем выкуп в четыре миллиона долларов. Около того же времени английский флот захватил галеон из Акапулько, на котором было три миллиона долларов, а английская эскадра в Атлантике взяла корабль, шедший из Лимы с четырьмя миллионами долларов в серебряных слитках для испанского правительства. «Никогда колониальные владения Испании не получали таких ударов. Испания, своевременное вмешательство которой могло бы изменить исход войны, приняла в ней участие слишком поздно для того, чтобы помочь Франции, но вовремя для того, чтобы разделить с нею ее несчастья. Была причина бояться худшего. Панама и Сан-Доминго находились в опасности, а англо-американцы приготовлялись к вторжению во Флориду и в Луизиану… Завоевание Гаваны помешало в значительной мере сообщению между богатыми американскими колониями Испании и Европой. Покорение Филиппинских островов изгнало Испанию из Азии. Оба эти обстоятельства вместе разделили торговые пути Испании и отрезали сообщение между частями ее обширных, но несвязанных владений»[155].

Выбор пунктов атаки, намеченный министерством Питта, был стратегически целесообразным, так как он перерезал артерии неприятельской силы. Осуществись планы Питта полностью и пади Панама, то успех был бы еще более решительным. Англия потеряла преимущество внезапности своих действий для противника, которое имела бы, опередив Испанию в объявлении войны, но ее оружие восторжествовало в ходе этой короткой стычки вследствие быстроты, с какой приводились в исполнение все проекты, и благодаря той высоте, на какую вознеслись морская сила и управление.

С завоеванием Манилы военные операции окончились. Девяти месяцев с официального объявления войны Англией в январе оказалось достаточно для того, чтобы разбить последнюю надежду Франции и принудить Испанию к миру, заставив последнюю при этом уступить по каждому пункту, на котором она основывала свое враждебное поведение и свои требования. Едва ли необходимо, даже после краткого изложения вышеописанных событий, указывать, что быстрота и решимость, с которыми Англия совершила свое дело, были всецело следствием ее морской силы, позволявшей действовать в далеких краях, в отдаленных один от другого пунктах, как, например, на Кубе, в Португалии, Индии и на Филиппинских островах одновременно, без опасения за свои пути сообщения.

Прежде чем изложить условия мира – которые должны подводить итоги войны, но в действительности делают это несовершенно, вследствие отсутствия энергии со стороны английского министерства при заключении договора, – необходимо проследить в кратком очерке влияние войны на торговлю, на основания морской силы и национального благосостояния. Одна выдающаяся черта этой войны может показаться наиболее поразительной по ее парадоксальности: благосостояние Англии обусловливалось величиной ее потерь. «С 1756 по 1760 год, – говорит французский историк, – французские приватиры захватили у англичан более двух тысяч пятисот коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, можно сказать, ни одного линейного корабля в море и хотя англичане захватили двести сорок наших приватиров, товарищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Объяснение такого числа призов кроется в чудовищном росте английского мореходства. Утверждают, что в 1760 году Англия имела в море восемь тысяч кораблей. Из них французы захватили почти одну десятую часть, несмотря на охранявшие их конвои и крейсера. За четыре года, с 1756-го по 1760-й, французы потеряли всего девятьсот пятьдесят судов»[156].

Это мнимое противоречие английский писатель правильно приписывает «упадку французской торговли и боязни попасть в руки неприятеля, удерживавшей многие французские торговые суда от выхода в море». Далее он указывает, что захват неприятельских судов не был для Англии главным благом от действия ее флотов. «Взятие таких пунктов, как Дюкен, Луисбург, остров Принца Эдуарда, а также покорение Сенегала и позднее Гваделупы и Мартиники – вот события, не менее пагубные для торговли и колоний Франции, чем выгодные для торговли и колоний Англии»[157]. Увеличение числа французских приватиров на самом деле заставляло грустить людей сведущих, поскольку оно свидетельствовало, что торговый флот страны вынужден к праздности и что экипажи и владельцы судов должны прибегать к авантюристскому грабежу для добывания пропитания. Конечно, этот риск не был совершенно бесплодным. Тот же самый английский автор признает, что в 1759 году убытки английских коммерческих судов превысили прибыль от призов, взятых военными кораблями. Одновременно с тем, как французы старались восстановить равновесие сил на море и возместить свои потери – но тщетно и бесцельно, ведь «строя и вооружая суда, они работали только для английского флота», – французские приватиры, несмотря на энергию и бдительность английских крейсеров, «сделались столь многочисленными, что в том году ими было захвачено двести сорок британских судов, главным образом мелких и прибрежного плавания». По вычислениям того же автора, в 1760 году англичане потеряли триста торговых судов, а в 1761 году – свыше восьмисот, т. е. трижды столько, сколько потеряли французы, но он прибавляет: «Не было бы удивительно, захвати французы еще больше более богатых кораблей. В то время, как их торговля была уничтожена и они посылали в море мало коммерческих судов, торговые флоты Англии покрывали моря. Каждый год ее торговля увеличивалась; деньги, которые война отнимала, возвращались продуктами промышленности. Восемь тысяч судов были заняты товарами купцов Великобритании». Значительность английских потерь приписывается трем причинам, из которых только первая была предотвратима: 1) невнимание торговых судов к распоряжениям конвоиров; 2) крайняя многочисленность английских судов во всех морях; 3) сосредоточение в приватирстве всего остатка силы противника. В том же 1761 году военный флот потерял один линейный корабль, который отбили обратно, и один тендер. Одновременно, несмотря на различные обмены, англичане держали у себя в плену двадцать пять тысяч французов, тогда как пленных англичан во Франции насчитывалось только тысяча двести человек. Таковы результаты морской войны.

Наконец, резюмируя коммерческое состояние королевства в конце войны, после упоминания об огромных суммах денег, отнятых у Испании в монете, тот же писатель говорит: «Все это усиливало торговлю и питало промышленность. Перевод денег за иностранные субсидии большей частью оплачивался чеками на купцов, поселившихся за границей; эти чеки имели значение векселей в британских мануфактурах. Торговля Англии постепенно возрастала с каждым годом, и такая картина национального благосостояния страны во время долгой, дорогой и кровопролитной войны никогда до тех пор не раскрывалась ни одною державой в мире».

При подобных результатах в торговле Англии и при таком неизменном успехе оружия, а также принимая во внимание практическое уничтожение французского военного флота, не кажется удивительным, что союз Франции и Испании, который сначала угрожал будущему Англии и возбудил некие опасения всей Европы, был развеян усилиями одной Великобритании, притом без малейшего страха или тревоги. Испания по своей организации и по раздробленности своих владений была особенно подвержена нападению со стороны великого морского народа, и, каковы бы ни были воззрения правительства того времени, Питт и английская нация ясно видели, что пришел час, которого тщетно ждали в 1739 году, – годы мира и упорство великого министра ослабили мускулы вражеского флота. Теперь Англия просто тянула руку и хватала то, чего желала, но и здесь не могло быть пределов ее добыче, не сверни министерство в отношении интересов страны опять на ложную дорогу.

О положении Португалии по отношению к Великобритании уже говорилось, но оно заслуживает также особого внимания, ибо дает пример такого случая, когда один из элементов морской силы приобретен не колониями, а союзом, необходимым или просто благоразумным. Вышеуказанная коммерческая связь между упомянутыми державами «была усилена крепчайшими политическими узами. Относительное географическое положение их было таково, что они имели мало причин бояться друг друга, зато у них множество побуждений ко взаимной выгоде. Гавани Португалии давали убежище английским флотам и снабжали их припасами, тогда как эти флоты, в свою очередь, защищали богатую торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией сделала необходимым для первой иметь союзника сильного, хотя бы и отдаленного, а ни одна держава не представляла более выгод для этой цели, чем Англия, которая, в свою очередь, могла извлекать и всегда извлекала великие выгоды из дружбы с Португалией в войне с какой бы то ни было южной державой Европы».

Такова английская точка зрения на этот союз, который некоторым кажется похожим на союз льва с ягненком. Называть страну с таким флотом, как английский, «отдаленной» от малой морской державы, подобной Португалии, было бы абсурдом. Англия находится, и еще более находилась в те дни, везде, где только способен появиться ее флот.

Противоположная точка зрения, тоже показывающая значение союза, хорошо разъяснена в ноте, которою под вежливым обличьем «приглашения» Франция и Испания предписывали Португалии выступить против Англии.

Основания этой ноты, а именно несоразмерность благ, получаемых Португалией от союза с Англией, и пренебрежение со стороны последней к нейтралитету Португалии уже приводились выше. Король Португалии отказался разорвать союз под тем предлогом, что он имел за собою длинную историю и был всецело оборонительным. На это державы возражали: «Оборонительный союз – в действительности наступательный, по положению португальских владений и по сущности английской силы. Английские эскадры не могут во всякое время года держаться в море или крейсировать у побережий Франции и Испании для расстройства судоходства этих стран, не опираясь на порты и помощь Португалии. Эти островитяне не могли бы оскорблять всю морскую Европу, если бы все богатство Португалии не проходило через их руки, давая им средства вести войну и делая союз поистине наступательным».

Между двумя наборами доводов логика географического положения и морская сила взяли верх. Португалия нашла, что Англия ближе к ней и более опасна, чем Испания, и оставалась в течение поколений, при всех испытаниях, верною союзу. Эта связь приносила такую же пользу Англии, как любое из ее колониальных владений, всегда опирающуюся, конечно, на театр главных операций в данный момент.

Предварительные условия мира были подписаны в Фонтенбло 3 ноября 1762 года, а окончательный договор – 10 февраля следующего года в Париже, почему этот мир и называется Парижским.

По его условиям Франция отказалась от всяких притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Святого Лаврентия; вместе с Канадой она уступила долину Огайо и всю территорию на восточном берегу Миссисипи, за исключением города Новый Орлеан. Испания в обмен на Гавану, которую Англия ей возвратила, уступала Флориду, каковым именем назывались все испанские континентальные владения к востоку от Миссисипи. Так Англия приобрела колониальное государство в составе Канады от Гудзонова залива и всех нынешних Соединенных Штатов Америки к востоку от Миссисипи. Возможные выгоды от обладания этой обширной областью предвиделись тогда смутно, и ничто не предсказывало будущего возмущения тринадцати колоний.

В Вест-Индии Англия отдавала назад Франции важные острова – Мартинику и Гваделупу. Четыре острова из группы Малых Антильских, так называемых нейтральных, поделили между двумя державами: Сент-Люсия перешла к Франции, а Сент-Винсент, Тобаго и Доминика достались Англии, которая еще удержала и Гренаду.

Менорка возвратилась к Англии, и так как возвращение этого острова Испании было одним из условий союза с Францией, то последняя, не будучи в состоянии выполнить это условие, уступила Испании Луизиану к западу от Миссисипи.

В Индии Франция восстановила владения, которые имела прежде, чем Дюпле начал строить свои планы возвеличения, но она потеряла право воздвигать укрепления или держать войска в Бенгалии и потому оставила станцию в Чандер-Нагоре беззащитной. Одним словом, Франция снова получила возможность торговли в Индии, но практически отказалась от своих претензий на политическое влияние. При этом подразумевалось, что английская Ост-Индская компания сохраняет все свои завоевания.

Право рыболовства у берегов Ньюфаундленда и в заливе Святого Лаврентия, которым пользовалась прежде Франция, было оставлено за нею, однако его не получила Испания, которая на том настаивала. Эта уступка Франции была в числе тех, на которые в Англии более всего нападала оппозиция.

Большая часть населения и Питт, фаворит народа, сильно возражали против условий договора. «Франция, – заявлял Питт, – прежде всего грозна для нас как морская и торговая держава. То, что мы выигрываем в этом отношении, ценно для нас более всего потому, что это вредно для нее. А вы оставляете Франции возможность возродить ее флот». В действительности, с точки зрения морской державы и национального соревнования, к которому побуждал дух того века, это мнение, не удовлетворяя требованиям морали Просвещения, было, безусловно, верным. Возвращение Франции колоний в Вест-Индии и станций в Ост-Индии вместе с ценным правом рыболовства в прежних американских владениях оставляло возможность и даже подталкивало к восстановлению судоходства, торговли и военного флота, то есть способствовало отвлечению с пути континентальных притязаний, который был так пагубен для ее интересов, но благоприятен для беспримерного роста силы Англии на океане. Оппозиция и некоторые министры утверждали еще, что такая важная позиция, как Гавана, плохо и недостаточно восполняется уступкой Флориды – местности, тогда пустынной и непроизводительной. Мол, требовали уступки Пуэрто-Рико, а приняли Флориду. Имелись и другие разногласия, меньшей важности, но входить в их рассмотрение здесь нет необходимости. Едва ли можно отрицать, что Англия – при своем бесспорном военном господстве на море, захватив столько важных позиций, обладая военным флотом подавляющей численности сравнительно с противником, и, наконец, при процветании своей торговли и при внутреннем благосостоянии – могла бы легко настоять на более суровых для неприятеля условиях мира, что было бы с ее стороны благоразумно. Кабинет защищал свою поспешность и дух уступчивости, ссылаясь на огромный долг, который тогда вырос до 122 000 000 фунтов стерлингов – суммы, со всякой точки зрения значительно более весомой, чем сегодня; но так как этот вексель на будущее вполне оправдывался успехом войны, то следовало бы решительно извлечь из военного успеха все выгоды, какие только возможно. Кабинет обвиняли в том, что их-то он и упустил. Что касается долга, то, как хорошо заметил один французский писатель, «в этой войне и в последующие годы Англия стремилась к завоеванию Америки и поступательному развитию своей компании в Ост-Индии. В этих двух странах предметы ее торговли и мануфактур имели более чем достаточный сбыт, что вознаграждало ее за многочисленные жертвы. Видя морской упадок Европы, падение ее торговли, малый успех мануфактур и прочее, как могла английская нация чувствовать страх перед будущим, которое открывало ей такие широкие перспективы?» К несчастью, нации недоставало представителя в правительстве, а ее избранник, быть может единственный человек, способный верно оценить серьезность тогдашнего положения, оказался в немилости при дворе.

Несмотря на вышеизложенное, приобретения Англии были весьма велики не только с точки зрения расширения территории, не только даже в морском господстве, но еще в престиже и в положении, которое она заняла в глазах других держав, теперь вполне постигших ее огромные ресурсы и могучую силу. Рядом с этими результатами, добытыми при посредстве моря, исход континентальной войны выглядел характерно и поучительно скромно. Франция отстранилась вместе с Англией от всякого участия в этой борьбе, и мир между другими воюющими сторонами был подписан пять дней спустя после Парижского. Условия его просто подтверждали status quo ante bellum [158]. По оценке короля Пруссии, сто восемьдесят тысяч солдат из пятимиллионного населения королевства пали жертвой боев или болезней в этой войне; потери же России, Австрии и Франции вместе составляли четыреста шестьдесят тысяч человек. Результат, как уже сказано, был таков, что дела остались в их прежнем положении[159]. Приписывать все только различию между тем, чего может достигнуть береговая и чего морская война, было бы, конечно, абсурдом. Гений Фридриха, подкрепленный английскими деньгами, оказался достойным соперником коалиции, имевшей огромное численное превосходство, но дурно направлявшей свои усилия, не всегда притом согласные. Представляется верным заключение, что государства, имеющие хорошее морское побережье или даже свободный доступ к океану через один или два пути, найдут для себя более выгодным искать благосостояния и расширения при посредстве моря и морской торговли, а не в попытках расстраивать и изменять существующую политическую организацию там, где более или менее продолжительное господство власти установило признанные права и создало национальные традиции или политические связи.

Со времен Парижского договора 1763 года обширные области земного шара быстро заселились; свидетелем тому наш собственный континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее ясно определенное политическое владычество теперь, вообще говоря, существует и в наиболее одиноких странах, хотя имеются некоторые замечательные исключения из этого общего правила, но во многих местностях это политическое владычество немногим более номинального, а в иных и вовсе такого слабого характера, что не может полагаться только само на себя. Всем известное положение Османской империи – державшейся только силами, давящими на нее с противоположных сторон, взаимною ревностью держав, не имеющих к ней никаких симпатий. Она представляет образец такой слабой политической власти; хотя ее вопрос всецело европейский, но, как это хорошо известно, интересы и влияние морских держав суть одни из главных, если не главнейшие, элементы среди тех, которые определяют теперь положение в мире; эти державы, если только они будут действовать разумно, определят направление будущих неизбежных перемен. На западных континентах политическое положение центрально-американских и тропических южных государств так неустойчиво, что заставляет постоянно беспокоиться о сохранении внутреннего порядка и серьезно мешает торговле и мирному развитию ресурсов. До тех пор, пока, говоря избитым выражением, они бьют только самих себя, пусть идет, как идет, но уже давно граждане стран с более устойчивыми правительствами ищут возможности эксплуатировать их ресурсы и несут потери вследствие неспокойного состояния упомянутых неуравновешенных стран. Северная Америка и Австралия еще предлагают широкие возможности для переселения и предприимчивости, но они заселяются быстро; по мере того как благоприятные условия уменьшаются, должны возникать требования на более устойчивое правительство в этих неорганизованных государствах, на обеспечение жизни и прочности учреждений, которые позволят коммерсантам и другим предпринимателям рассчитывать на будущее. В настоящее время, конечно, нет надежды, чтобы такие требования могли быть выполнены наличными туземными средствами; если же так останется и тогда, когда эти требования в самом деле возникнут, то никакие теоретические положения, подобные доктрине Монро, не удержат заинтересованные державы от попыток исправить зло какими-либо мерами, которые, как их ни называй, будут политическим вмешательством. Такие вмешательства должны повести к столкновениям, для разрешения которых иногда достаточно третейского суда, но иногда придется прибегать к войне.

Даже при мирном решении та держава будет иметь больший вес, которая обладает большей организованной силой. Едва ли нужно говорить, что успешное прорытие Центрально-Американского перешейка в каком угодно пункте может ускорить наступление момента, который наверняка наступит раньше или позже. Коренное изменение коммерческих путей, ожидаемый итог этого предприятия, и политическая значимость для Соединенных Штатов Америки такого пути сообщения между Атлантическими и Тихоокеанскими берегами не составляют, однако же, всей или даже главной сути вопроса. Насколько можно провидеть будущее, надо думать, что придет время, когда существующие ныне сильные и устойчивые государства Америки и Европы должны будут обеспечить устойчивые правительства и для тропических государств Америки. Географическое положение последних и климатические условия сразу разъясняют, что морская сила здесь, еще даже более чем по отношению к Турции, решит, какое иностранное государство будет господствовать, если не прямым приобретением владений, то своим влиянием на туземные правительства.

Географическое положение Соединенных Штатов Америки и их внутренняя сила дают нам неоспоримое преимущество; но это преимущество не будет иметь цены, если мы будем много уступать своим соперникам в организованной грубой силе, которая все еще остается последним доводом республик и королей. В этом выводе заключается великий и все еще живой интерес для нас Семилетней войны. В ней мы следили за тем, как Англия, с армией маленькой по сравнению с другими государствами (что налицо по сей день), сперва успешно защищала свои берега, затем раскинула сеть своих военных действий по всем направлениям, распространяя власть и влияние на отдаленные страны и не только обязывая их повиновением, но и делая их данницами своего богатства, своей силы и репутации. В том, как она вырывала власть из рук Франции и Испании и нейтрализовала их влияние в заморских странах, следует, может быть, видеть пророчество, что в дни грядущие выступит на сцену какая-либо другая великая держава, которая перетянет на свою сторону чашу весов в одной из будущих морских войн и за которой впоследствии, если уже не современниками, признается главенство в устройстве политического будущего и экономического развития стран, до тех пор потерянных для цивилизации. Но такой державой не стать Соединенным Штатам Америки, если момент, о котором идет речь, застигнет их безразличными, как теперь, к вопросу о господстве на морях.

Направление, заданное усилиям Англии инстинктом нации и пылким гением Питта, сохранялось и после войны и глубоко повлияло на последующую политику этой державы. Господствуя в Северной Америке, разыгрывая в Индии при посредстве Ост-Индской компании, территориальные завоевания которой были утверждены туземными раджами, роль господина над двадцатью миллионами жителей, т. е. над населением, превышавшим население самой Великобритании и дававшим доход, почтенный даже рядом с доходом последней, Англия при других богатых владениях, рассеянных широко и далеко по лицу земного шара, имела всегда перед глазами, как спасительный урок, суровое наказание, которому она сама смогла подвергнуть Испанию вследствие слабости этой огромной расчлененной монархии. Слова английского морского историка той войны, относящиеся к Испании, приложимы, с малыми изменениями, и к современной нам Англии: «Испания именно та держава, с которой Англия может всегда состязаться с самыми основательными надеждами на выгоды и на почести. Эта обширная монархия истощена совершенно, источники ее доходов значительно удалены, и всякая держава, господствующая на морях, может завладеть богатством и торговлей Испании. Отдаленность владений, из которых она черпает свои ресурсы, как от столицы, так и друг от друга делает более необходимым для нее, чем для всякого другого государства, выжидать, пока она не вдохнет деятельность во все части своего гигантского, но нестройного организма»[160].

Будет неверно утверждать, что «Англия совершенно истощена», но ее зависимость от внешнего по отношению к ней мира такова, что вышеприведенные слова должны звучать для нее предостережением.

Эта аналогия не оставлена Англией без внимания. С того времени до наших дней владения, приобретенные ею при посредстве морской силы, воздействовали заодно с этою силою на в направления ее политики; путь в Индию – в дни Клайва дальний и опасный за неимением собственной промежуточной станции – был облегчен, когда случай представился, приобретением острова Святой Елены, мыса Доброй Надежды и острова Маврикий. Когда пар сделал удобопроходимыми Красное море и средиземноморский путь, Англия приобрела Аден, а еще позднее утвердилась на Сокотре. Мальта уже попала в ее руки в ходе войн французской революции, и господствующее положение, послужившее краеугольным камнем, на который опирались коалиции против Наполеона, позволило Англии потребовать в числе условий мира в 1815 году окончательной уступки этого острова. Вследствие близости последнего к Гибралтару, от которого он отстоит на какую-нибудь тысячу миль, области военного влияния этих двух пунктов взаимно пересекаются. На наших глазах господство Англии распространилось от Мальты к Суэцкому перешейку, сначала без станции, обеспеченной затем уступкой Кипра. Египет, вопреки ревности Франции, попал под контроль Англии. Важность этой позиции по отношению к Индии, понимали Наполеон и Нельсон; именно она заставила некогда последнего послать офицера сухим путем в Бомбей с вестями об Абукирском сражении и о крахе надежд Бонапарта. Даже теперь ревность, с которою Англия смотрит на успехи России в Центральной Азии, звучит отголоском тех дней, когда ее морская сила и средства восторжествовали над слабостью д'Аше и гением Сюффрена и вырвали Индостан у французов, заявлявших тогда притязания на него. «Впервые со Средних веков, – говорит Мартен о Семилетней войне, – Англия победила Францию одна, почти без союзников, тогда как Франция имела сильных помощников. Она победила единственно превосходством своего правительства».

Да! Но превосходством правительства, которое пользовалось ужасным оружием – морской силой. Это оружие сделало Англию богатой и, в свою очередь, защищало торговлю, с помощью которой ее богатство составилось. Своими деньгами она поддерживала немногочисленных помощников, главным образом Пруссию и Ганновер, в их отчаянной борьбе. Ее влияние ощущалось везде, куда ее корабли могли проникнуть; не было никого, кто мог бы оспаривать у нее море. Куда она хотела идти, туда и шла, и с нею шли ее войска и пушки. Этой подвижностью ее силы умножались, а силы врагов рассеивались. Обладая морями, она везде преграждала врагу главные пути. Флоты ее противников не могли соединяться, один большой флот не мог выйти в море, если она не хотела, а если и выходил, то только затем, чтобы сейчас же встретить – со своими непривычными офицерами и командами – тех моряков, что были ветеранами в войне и в борьбе со штормами. За исключением Менорки, Англия тщательно оберегала собственные морские базы и энергично захватывала морские базы неприятеля. Каким сторожевым львом был Гибралтар для французских эскадр на пути между Тулоном и Брестом! Какова могла быть для Франции надежда оказать, в случае надобности, помощь Канаде, когда английский флот имел Луисбург у себя под ветром?

Единственной державой, выигравшей в рассмотренной выше войне, была та, которая пользовалась морем в мирное время для стяжания богатств и господствовала на нем во время войны громадностью своего флота, многочисленностью подданных, живших на море или морем, и многочисленностью операционных баз, рассеянных по земному шару. Однако нужно заметить, что эти базы сами по себе потеряли бы цену, если бы сообщения между ними нарушились. Потому-то Франция утратила Луисбург, Мартинику, Пондишери; по той же причине и Англия потеряла Менорку. Базы и подвижная сила, порты и флоты оказывают друг другу взаимную поддержку [161]. В этом отношении флот – это своего рода летучий корпус; он поддерживает свободу сообщений между портами, и он же мешает сообщениям неприятеля, а также пробегает моря для потребностей живущих на суше; он господствует над водной пустыней, чтобы человек мог жить и благоденствовать в удобообитаемых странах земного шара.

Глава IX

Ход событий от Парижского мира до 1778 года. – Морская война в ходе Американской революции. – Морское сражение при Уэссане

Если Англия имела основание жаловаться на то, что не пожала от Парижского договора всех выгод, ожидать которых могла по своему положению и военным успехам, то уж Франция тем более была вправе проявлять неудовольствие по поводу итогов войны. Приобретения Англии почти соизмерялись с потерями Франции, даже уступка Флориды, сделанная победительнице Испанией, была куплена Францией ценой Луизианы. Естественно, что мысли французских государственных деятелей и французского народа, склонившихся перед необходимостью нести бремя побежденных в настоящем, обратились к будущему с надеждами на возможность отмстить врагу и вознаградить себя. Герцог де Шуазель, способный, хотя и деспотический политик, оставался много лет во главе дел и настойчиво трудился ради восстановления силы Франции, подавленной этим мирным договором. Австрийский союз не был плодом его усилий, поскольку союз уже заключили к тому времени, когда Шуазель вступил в должность в 1758 году; но он сразу понял, что главный враг Франции – это Англия, и пытался, насколько возможно, направить против той силы нации. Когда поражение Конфлана разрушило его планы по вторжению в Англию, он постарался, действуя в полном согласии со своей основной целью, возбудить против того же врага Испанию и заручиться ее союзом. Объединенные усилия двух королевств, обладающих отменными побережиями, могли бы, при хорошем управлении и при достаточном сроке для подготовки, обеспечить снаряжение флота, вполне способного противостоять английскому. Вдобавок слабейшие морские государства, убедись они в успешной деятельности такого союза, наверняка набрались бы смелости восстать против страны, величие которой возбуждало зависть и страх и которая всюду действовала с присущим всякой бесконтрольной силе пренебрежением к правам и благосостоянию других. К несчастью для Франции и для Испании, их союз слишком запоздал. За уничтожением французского флота в 1759 году последовал взрыв национального чувства в пользу восстановления кораблей, и Шуазель искусно поддерживал и направлял это чувство. «Народное чувство выразилось с одного конца Франции до другого криком: ”Флот должен быть восстановлен“. Пожертвования городов, корпораций и частных лиц образовали значительные фонды. Гигантская деятельность закипела в недавно молчаливых портах. Везде корабли строились и исправлялись». Еще министр понимал, что необходимо восстанавливать, вместе с материальною частью флота, дух и дисциплину личного состава. Однако, повторимся, было уже слишком поздно: в разгар большой войны, которую проигрываешь, не до начала новых приготовлений. «Лучше поздно, чем никогда» – поговорка не столь надежная, как «во время мира готовься к войне». Условия Испании были несколько лучше: один английский морской историк насчитывает у нее при объявлении войны сто морских единиц различной величины, из которых, по всей видимости, шестьдесят были линейными кораблями. Тем не менее, пусть положение Англии, когда Испания присоединилась к ее многочисленным врагам, могло показаться критическим, сочетание численного превосходства, английского искусства, опытности и престижа не было поколеблено. При семидесяти тысячах моряков-ветеранов надо было только сохранить уже завоеванное – и результаты мы знаем.

После заключения мира Шуазель мудро продолжил свою прежнюю политику. Восстановление флота отнюдь не прервалось, наоборот, только усилилось, а среди офицеров умело разжигали профессиональное честолюбие и желание отличиться, о чем упоминалось выше (при современном состоянии флота Соединенных Штатов Америки такой подход может быть рекомендован как образец). Постройка военных кораблей велась деятельно и широко. В конце войны, благодаря этой политике, имелось в наличии сорок линейных кораблей в хорошем состоянии. В 1770 году, когда Шуазель вышел в отставку, королевский флот насчитывал шестьдесят четыре линейных корабля и пятьдесят фрегатов в плавании. Адмиралтейства и магазины были наполнены, появился склад корабельного леса. Одновременно министр пытался улучшить офицерский состав, осаживая заносчивость тех, кто был знатного происхождения; эта заносчивость дурно сказывалась на отношениях со старшими и с товарищами недворянского происхождения, по своим способностям подходившими к службе во флоте. Такой кастовый дух имел следствием ненормальное панибратство между офицерами различных чинов, что вредно отражалось на дисциплине. Будучи членами привилегированного слоя общества, знатные офицеры осознавали свое равенство более ясно, чем неравенство между положениями старшего и младшего. Комичный рассказ Марриета о мичмане, который возражал своему капитану, будто некий факт сообщили ему по секрету, кажется взятым с французских шканцев того времени. «”С вашего позволения, сэр, – ответил я, – мне кажется, я сообщил вам все это под секретом“. – ”Под секретом, сэр? – возразил капитан. – Где это слыхано, чтоб существовали секреты между капитаном первого ранга и мичманом?“ – ”Сэр, – заметил я, – не между капитаном первого ранга и мичманом, а между двумя джентльменами“» [162]. Споры, доказательства, намеки в отношениях двух «джентльменов», забывших о разности чинов, могли проявляться в критические моменты, а духу всеобщего равенства, который из-за диких демократических воззрений распространился в республиканском флоте, предшествовал, как ни странно, этот кастовый дух равенства между представителями в высшей степени надменной аристократии. Другой герой Марриета замечает: «Я видел по его лицу, что первый лейтенант не согласен с капитаном, но он был слишком хорошим офицером для того, чтобы произнести это вслух» [163]. Строки эти свидетельствуют об одном из коренных достоинств английской морской службы – о дисциплине, недостаток которой во Франции признается самими французскими авторами:

«При Людовике XVI близкие отношения товарищества между начальниками и подчиненными привели последних к привычке рассуждать при получении приказов… Ослабление дисциплины и дух независимости были также следствием причины: отчасти их можно приписать условиям жизни офицеров на корабле. Адмирал, командир, офицеры и мичманы столовались вместе, все было общим. Они говорили друг другу “ты”, как однокашники. При управлении кораблем младший высказывал свое мнение, защищал его, и рассерженный начальник нередко предпочитал уступить, а не ссориться. Факты такого рода подтверждаются свидетельствами, достоверность которых выше подозрений»[164].

Отсутствие дисциплины, пагубное для более слабых духом, претило решительному и горячему нраву того же Сюффрена, однако недовольство среди офицеров вырастало почти до степени мятежа; недаром после своего четвертого сражения он писал в депеше морскому министру: «Я сердечно огорчен беспрестанными нарушениями долга в нашем флоте. Ужасно подумать, что я мог бы четыре раза уничтожить английский флот, а он все еще существует». Реформы Шуазеля разбивались об эту скалу, которую разрушило только общее восстание народа, но все-таки в личном составе флота он добился значительного улучшения. В 1767 году он реорганизовал морскую артиллерию, образовав корпус из десяти тысяч артиллеристов, систематически обучавшихся практике своего дела раз в неделю на протяжении десяти лет – до следующей войны с Англией.

Не теряя из вида ни одной стороны своих планов, Шуазель в заботах о морской и сухопутной силе Франции обращал особое внимание на союз с Испанией и разумно ободрял усилия этой страны на пути развития под управлением Карла III, лучшего из ее королей в династии Бурбонов. Австрийский союз сохранялся, конечно, однако главные надежды Шуазель возлагал все же на Испанию. Благодаря своей мудрости и ясному пониманию обстановки, он сразу разглядел в Англии средоточие неприязни к Франции, и справедливость этих его соображений сполна оправдалась и прояснилась всем ходом Семилетней войны. Испания оставалась вернейшим и, при хорошем управлении, самым сильным союзником Франции. Взаимная географическая близость двух стран и относительное расположение портов делали их морское положение особенно прочным, и союз, к которому подталкивали здравая политика, семейные связи династии и совершенно обоснованный страх перед английской морской силой, укреплялся свежими и горькими обидами Испании на англичан: Гибралтар, Менорка и Флорида угодили во владение Англии, и ни один испанец не считал тогда возможным успокоиться, пока этот позор не будет смыт.

Легко поверить утверждениям французских историков, что Англия смотрела с беспокойством на рост французского флота и была бы рада остановить его заблаговременно; но вряд ли, думается, она желала войны для этой цели. В годы после Парижского мира страну возглавляла вереница недолговечных министерских кабинетов, увлеченных прежде всего вопросами внутренней политики и мимолетными партийными интересами. По этой причине иностранная политика Англии резко противоречила энергичному, властолюбивому и прямолинейному образу действий Питта. Внутренние смуты и неурядицы, обыкновенно присущие временам после больших войн, а сильнее всего споры с североамериканскими колониями, начавшиеся в 1765 году хорошо известным законом о гербовом сборе, заодно с прочими поводами связывали Англии руки. По крайней мере дважды в годы пребывания Шуазеля у власти выпадал случай, который решительное, находчивое и не слишком разборчивое в средствах морское министерство Англии без труда могло бы использовать как искру новой войны, тем паче что эти случаи связаны с морской силой, предметом основательных и ревнивых забот Англии. В 1764 году генуэзцы, утомленные своими безуспешными попытками управлять Корсикой, попросили Францию возобновить оккупацию тамошних портов, ссылаясь на опыт 1756 года. Корсиканцы, со своей стороны, тоже обратились к Франции – с ходатайством о признании независимости (ценой дани, равной той, какую они платили Генуе, которая, чувствуя, что ей не под силу подчинить Корсику, фактически решилась наконец отказаться от острова). Формально король Франции получал право верховной власти над всеми городами и гаванями Корсики, как бы в обеспечение долгов Генуэзской республики. Эта уступка, скрытая под маской залога, чтобы замаскировать усиление Франции в глазах Австрии и Англии, напоминает сходную тонко замаскированную передачу Англии острова Кипр девять лет назад – данному событию, кстати, суждено стать таким же многозначительным, каким оказалась передача Корсики Франции. Англия выразила недовольство, однако, пусть Берк [165] и заявил: «Корсика как провинция Франции меня страшит», всего один член палаты общин, адмирал сэр Чарльз Сондерс, отважился заметить, что «было бы лучше вступить в войну с Францией, чем согласиться отдать ей во владение Корсику»[166]. Если принять во внимание ясно осознававшиеся интересы Англии в Средиземном море, сделается очевидным, что переход острова, столь выгодно расположенного по отношению к Италии и пригодного для стеснения деятельности морской станции на Менорке, в руки возможного противника Англия попросту не допустила бы, будь она готовой к войне.

Далее, в 1770 году возник спор между Англией и Испанией из-за владений на Фолклендских островах. Не вдаваясь здесь в сущность притязаний той и другой державы на эту группу скудных по припасам островов, лишенных военных и природных выгод, заметим только, что Англия и Испания имели там поселения, над которыми развевались их национальные флаги, а английской станцией командовал капитан флота. Перед этим поселением, именем Порт-Эгмонт, внезапно появилась в июне 1770 года испанская экспедиция, снаряженная в Буэнос-Айресе, из пяти фрегатов с шестнадцатью сотнями солдат. Такой силе горстка англичан не могла оказать серьезного сопротивления, так что, обменявшись с противником несколькими выстрелами ради поддержания чести флага, порт капитулировал.

Вести об этом достигли Англии в следующем октябре, и реакция на них показывает, насколько оскорбление серьезнее материального вреда и насколько острее оно воспринимается. Передача Корсики едва-едва возбудила волнения за стенами государственных учреждений, зато нападение на Порт-Эгмонт переполошило народ и парламент. Английскому посланнику в Мадриде велели потребовать немедленного восстановления прежнего порядка на островах и объявления незаконным образа действий офицера, по приказанию которого состоялось нападение. В ожидании ответа делались распоряжения о снаряжении кораблей в поход; отряды для вербовки матросов сновали по улицам, и за короткий срок сильный флот собрался в Спитхеде, готовый отомстить за нанесенное оскорбление. Испания, полагаясь на семейный договор Бурбонов и на поддержку Франции, твердо настаивала на своей правоте, однако старый король Людовик XV был против войны, так что Шуазель, между врагами которого при дворе была последняя фаворитка короля, получил отставку. С его падением исчезли надежды Испании, которая тотчас согласилась на требования Англии, но сохранила за собой право верховного владычества на островах. Такой исход лишний раз убеждает в том, что Англия, еще обладавшая значительной морской силой, способной сдерживать Испанию, не горела желанием войны только ради того, чтобы уничтожать соперничавшие с нею флоты.

При обсуждении вопроса морской силы не будет лишним кратко обозреть крупное событие, которое случилось в то время и как будто не имело никакого отношения к морским интересам. Первый раздел Польши между Пруссией, Россией и Австрией, состоявшийся в 1772 году, остался без внимания ввиду увлечения Шуазеля морской политикой и союзом с Испанией. Но дружба с Польшей и Турцией и поддержка последних как противовеса Австрийскому дому была частью традиций, завещанных Франции Генрихом IV и Ришелье; уничтожение Польши поэтому стало прямым вызовом интересам гордой Франции. Как поступил бы Шуазель, сохрани он министерский портфель, можно лишь догадываться; будь результат Семилетней войны иным, Франция, пожалуй, могла бы вмешаться в происходящее, преследуя свои цели.

Десятого мая 1774 года умер Людовик XV; это случилось, как раз когда волнения в северо-американских колониях быстро приближались к своему пику. При юном наследнике Людовике XVI политика мира на континенте, дружеского союза с Испанией и количественного и качественного воссоздания флота продолжилась. Это была внешняя политика Шуазеля, направленная против морской силы Англии как против главного врага Франции и в пользу морской силы последней как главной ее опоры. Указания, выданные, согласно французскому автору, новым королем своим министрам, отражают тот дух, которым его правление характеризовалось вплоть до революции, причем безразлично, были они плодом самостоятельных убеждений короля или нет: «Следить за всеми признаками приближающейся опасности; наблюдать при посредстве крейсеров за подходами к нашим островам и за входом в Мексиканский залив; следить постоянно за тем, что происходит на Ньюфаундлендских банках, и за устремлениями английской торговли; наблюдать за состоянием вооруженных сил и общественного кредита в Англии, следить за деятельностью ее кабинета, вмешиваться искусно в дела британских колоний; давать колонистам-инсургентам средства на военные припасы, сохраняя при этом строжайший нейтралитет; расширять флот деятельно, но без публичности, исправлять наши военные корабли, снабдить всем необходимым магазины и постоянно иметь наготове средства для быстрого снаряжения флотов в Бресте и Тулоне, тогда как Испании следовало бы готовить свой флот в Ферроле; наконец, при первом серьезном опасении собрать многочисленные войска на берегах Бретани и Нормандии и все приготовить для вторжения в Англию, чтобы принудить ее сосредоточиться и таким образом ослабить сопротивления на окраинах ее владений»[167].

Такие инструкции – неважно, поступили они сразу как следствие систематического, хорошо обдуманного плана или выдавались постепенно, когда предоставлялся случай, – показывают, что текущее положение тщательно обдумывалось, и дышат тем убеждением, которое, проникнись им Франция ранее, сильно изменило бы историю ее взаимодействия с Англией. Впрочем, исполнение плана было менее совершенным, чем замысел.

Для развития французского флота пятнадцать лет мира и настойчивой работы оказались крайне полезными. Когда война разгорелась в 1778 году, Франция имела восемьдесят линейных кораблей в хорошем состоянии и шестьдесят семь тысяч матросов в морской записи. В портах Испании, когда та вступила в войну в качестве союзницы Франции год спустя, было почти шестьдесят линейных кораблей. Совокупности этих сил Англия противопоставила двести двадцать восемь кораблей всех классов, из которых около ста пятидесяти были линейными. Видимое по этим данным равенство материальных сил нарушалось, к невыгоде Англии, размерами французских и испанских судов и лучшей артиллерией; с другой стороны, ее сила, принадлежавшая одной державе, имела под собой превосходство единства цели. Союзникам же суждено было испытать общеизвестную слабость морских коалиций, наряду с последствиями деморализованного управления в Испании и недостатка привычки к морю (можно даже сказать, не боясь ошибиться, недостатка способности к морскому делу) у обеих наций. Морскую политику, при которой Людовик XVI начал свое правление, довели все же до конца; в 1791 году, через два года после созыва Генеральных штатов [168], во французском флоте числилось восемьдесят шесть линейных кораблей, в целом превосходивших размерами и назначением английские корабли того же класса.

Тут уже виден рубеж возникновения подлинно морской войны, которая, как согласятся все, прочитавшие предшествующие страницы, не имела места со дней Рюйтера и Турвиля. Величие морской силы и ее значение, быть может, ясно выражалось в полном господстве и в обусловленном им возвеличивании одной стороны, но урок, таким образом преподанный, пусть поразительный, менее интересен, нежели зрелище морской державы, которая встречает врага, достойного по оружию, и напряжение сил которой вызвано борьбой, угрожающей не только ценнейшим колониям, но и собственным берегам. Вследствие обширного и разбросанного состава Британской монархии борьба эта велась во всех частях света, так что внимание исследователя привлекает то Ост-Индия, то Вест-Индия, то берега Соединенных Штатов Америки, то побережья самой Англии, перемещается от Нью-Йорка и Чесапикской бухты к Гибралтару и Менорке, к островам Зеленого мыса, к мысу Доброй Надежды и Цейлону. Война эта характеризуется прежде всего тем, что враждебные флоты были одинаковы по величине, а общая погоня и свалки, привычные для сражений Хоука, Боскауэна и Энсона, временами, конечно, случались, однако по большей части сменились осторожными и сложными маневрами, нередко мешавшими достижению решительного результата. Превосходство французов в тактическом искусстве содействовало тому, что в этих столкновениях ярко отразилось особое свойство их морской политики, которая не стремилась к господству на море через уничтожение флотов неприятеля (его организованной силы), а была направлена на успех частных операций, на захват отдельных пунктов, и преследовала частные стратегические цели. Нет необходимости навязывать другим убеждения автора этого труда, который полагает, что такая политика, пригодная в исключительных случаях, преимущественно ошибочна, но в высшей степени желательно, чтобы все лица, ответственные за результаты ведения морских дел, признали, что существуют два направления политики, прямо противоположные друг другу. Одному свойственна близкая аналогия с войной за обладание постами, тогда как другая предметом действий, или объектом операций, выводит ту силу, уничтожение которой делает посты беззащитными и потому с неизбежностью отдает их со временем в руки неприятеля. Установив различие между этими двумя противоположными направлениями, надлежит рассмотреть результаты развития обоих на примерах из истории Англии и Франции.

Однако поначалу новый король Франции хотел внушить своим адмиралам вовсе не столь осторожные воззрения. В инструкциях графу д'Орвилье, командиру первого флота в Бресте, морской министр говорил от имени короля: «Ваша обязанность состоит теперь в том, чтобы возвратить французскому флагу прежний блеск; минувшие несчастья и ошибки должны быть заглажены, и только победами в сражениях флот может этого достигнуть. Его Величество вправе ожидать величайших усилий от своих офицеров… В какие бы обстоятельства флот короля ни был поставлен, распоряжения Его Величества, которые он настоятельно обязал меня передать всем командирам, требуют, чтобы корабли атаковали неприятеля с величайшей энергией и защищались во всех случаях до последней крайности».

Дальше инструкции продолжаются в том же духе. Французский офицер, воззрений которого на эту стадию французской морской политики мы еще не приводили, говорит: «Сколь отличен этот язык от того, на каком обращались к нашим адмиралам в ходе последней войны! Было бы ошибкой думать, к слову, что они следовали добровольно и естественно той робкой и оборонительной схеме, что преобладала в тактике флота. Правительство, всегда находившее издержки на содержание флота чрезвычайными, слишком часто предписывало адмиралам держаться в море так долго, как было возможно, не вступая ни в регулярные сражения, ни даже в легкие стычки с противником, которые всегда очень дороги, так как следствием их может явиться потеря трудно заменимых кораблей. Часто им предписывалось, чтобы они, если приняли бой по необходимости, тщательно избегали искушать судьбу своих эскадр чрезмерно решительными действиями. Они считали себя поэтому обязанными отступать, едва бой принимал серьезный оборот. Так они приобретали вредную привычку добровольно уступать поле сражения, стоило неприятелю, даже слабейшему, смело взяться то оспаривать. Следовательно, флоты наши выходили встречать неприятеля только затем, чтобы отступать постыдно в его присутствии, принимать бой, вместо того чтобы предлагать его, и начинать сражение только затем, чтобы потерпеть поражение, разрушать моральную силу с тем, чтобы спасти силу материальную. Таков был дух, который, как справедливо сказал Шарль Дюпен, руководил французским министерством той эпохи. Результаты всем известны»[169].

За смелыми речами Людовика XVI почти незамедлительно зазвучали другие – иного, уступчивого тона, но тоже обращенные к адмиралу д'Орвилье накануне его отплытия. Адмиралу сообщали, что король, узнав о силе английского флота, полагается на его благоразумие, раз уж под его командой состоят все морские силы, какими Франция сейчас располагает. В целом оба враждебные флота были почти равны по силе, и не имелось возможности решить, какой сильнее, без подробных сведений о вооружении каждого отдельного корабля. Д'Орвилье в итоге очутился, подобно многим ответственным лицам до него, в положении между двумя противоречивыми требованиями; в случае неудачного исполнения того или другого он мог не сомневаться в суровом осуждении, а правительство в любом случае получало козла отпущения.

Обсуждение относительной силы двух флотов, материальной и моральной, поневоле увлекло нас за пределы эпохи до начала Американской войны за независимость. Для описания оной уместно дополнить грубую оценку всей морской силы Англии хотя бы, за недостатком более точных сведений, по докладу первого лорда Адмиралтейства в палате лордов в ноябре 1777 года, за несколько месяцев перед тем, как вспыхнула очередная война с Францией. Возражая на жалобы оппозиции о слабости флота Канала, он сказал: «Мы имеем теперь сорок два линейных корабля в кампании в Великобритании (не считая находящихся за границей), тридцать пять из которых вполне укомплектованы командой и готовы выйти в море во всякий момент, когда это потребуется… Не думаю, чтобы Франция и Испания питали какую-либо вражду к нам, но сказанное мною ранее дает мне право утверждать, что наш флот – более чем равный соперник флоту всего дома Бурбонов»[170].

Тут следует заметить, что адмирал Кеппел оценивал ситуацию не столь радужно, когда, будучи назначен в следующем марте начальником флота, окинул последний (употребляя его собственное выражение) «глазом моряка»[171]; в июне он вышел в море всего с двадцатью кораблями.

В исследовании такого характера, как наше, совершенно неуместно вдаваться в рассмотрение политических вопросов, которые привели к отложению Соединенных Штатов Америки от Британской монархии. Уже отмечалось, что это отложение состоялось ввиду ряда ошибок английского кабинета министров – ошибок вполне естественных, если принять во внимание господствовавшие в то время взгляды на отношения колоний к метрополии. Потребовался бы человек выдающегося гения, чтобы признать не только существенную справедливость притязаний американцев, каковую признавали многие, но также военную силу их положения, обозначенную выше. Эта сила заключалась в отдаленности колоний от метрополии, в их взаимной близости, независимо от обладания морем, в характере колонистов, преимущественно английского и голландского происхождения, и в вероятной враждебности к Англии, Франции и Испании. К несчастью, в Англии люди, наиболее способные считаться с таким положением, были в меньшинстве и находились не у дел.

Выше говорилось, что, будь эти тринадцать колоний островами, морская сила Великобритании так изолировала бы их друг от друга, что последовательное падение сделалось бы неизбежным. Сюда можно прибавить, что узость полосы, занятой цивилизованным человеком в Америке, пересеченной глубоко вдающимися бухтами и судоходными реками, практически, если рассуждать о взаимной поддержке, превращала в острова большие области восставшей страны, однако они были недостаточно велики для самостоятельного существования (но в то же время слишком велики для того, чтобы падение какой-либо из них не стало роковым ударом для общего дела). Для подтверждения сошлемся на наиболее знакомое событие – на операции на реке Гудзон, где бухту Нью-Йорк с самого начала заняли британцы, захватившие также сам город в сентябре 1776 года, через два месяца после принятия Декларации независимости. Затруднений в передвижениях вверх и вниз по реке было, без сомнения, значительно больше для парусных судов, чем ныне для паровых; тем не менее вряд ли возможно сомневаться в том, что, управляй тогда морской силой Англии деятельные и способные люди, британцы могли бы овладеть рекой и озером Шамплейн при посредстве военных кораблей, расставленных через известные промежутки, и при достаточном числе сопровождающих галер, дабы поддерживать перемещения армии между верховьями Гудзона и озером, препятствуя одновременно всякому сообщению по воде между Новой Англией и штатами к западу от реки. Эта операция сильно напоминала бы ту, в ходе которой в Междоусобную войну флоты и армии постепенно разделили на две части Конфедерацию, овладев сообщением по Миссисипи, а политические ее результаты были бы даже важнее военных, так как в ту пору дух независимости проявлялся заметнее и резче именно в области, которая оказалась бы отрезанной, то есть в Новой Англии, а не в Нью-Йорке и Нью-Джерси или даже где бы то ни было еще, за исключением Южной Каролины [172].

В 1777 году британцы попытались добиться этого, отправив генерала Бургойна из Канады прокладывать путь через озеро Шамплейн к Гудзону. Одновременно сэр Генри Клинтон [173] выдвинулся к северу от Нью-Йорка с тремя тысячами человек и достиг мыса Вест-Пойнт, где посадил часть своих сил на суда и послал вверх по реке до пункта, отстоявшего на сорок миль от Олбани. Здесь командир отряда узнал о сдаче Бургойна в Саратоге и решил возвращаться, но его достижения во главе отряда, выделенного из трехтысячного войска, показывают, какими могли бы быть результаты при лучшей системе управления. А пока разворачивались события на Гудзоне, главнокомандующий английскими войсками в Америке довольно любопытно воспользовался морской силой своей страны, переправив основную часть армии, четырнадцать тысяч человек, из Нью-Йорка в глубину Чесапикской бухты для обхода Филадельфии с тыла. Это неожиданное решение принесло успех в отношении упомянутого города, однако оно было подсказано политическими соображениями, ведь в Филадельфии заседал Конгресс, и противоречило стратегическим требованиям. Поэтому Филадельфию вскоре опять потеряли; что важнее, эта операция обошлась очень дорого, так как из-за этой диверсии различные корпуса британских сил остались без взаимной поддержки, почему господство на коммуникационной линии по реке Гудзон было утрачено. Пока Бургойн с семитысячным регулярным войском, не считая вспомогательных отрядов, двигался для занятия истоков реки, четырнадцать тысяч человек отправились от ее устья к Чесапику. Восемь тысяч солдат, оставшихся в Нью-Йорке или поблизости, вынужденно держались в городе из-за присутствия американской армии в Нью-Джерси. Это бедственное решение было принято в августе, а в октябре Бургойн, отрезанный от своих и окруженный неприятелем, сдался. Правда, в следующем мае англичане очистили Филадельфию и после трудного и опасного похода через Нью-Джерси, близко преследуемые армией Вашингтона, отняли обратно Нью-Йорк.

Проникновение британского флота в глубину Чесапикской бухты, вместе с поднятием вверх по Потомаку в 1814 году английских парусных фрегатов, обнажает другую слабую линию в цепи американских колоний. Но все-таки она была сильнее линии между Гудзоном и Шамплейном, оба конца которой оставались во власти неприятеля – в Канаде и на море.

Что касается морской войны как таковой, то нет нужды распространяться о том факте, что колонисты не могли иметь никакой вооруженной силы, способной сопротивляться флотам Великобритании, и были вследствие этого вынуждены оставить море за англичанами, прибегая разве что к крейсерской войне, в основном при посредстве приватиров, к чему они и тяготели благодаря своему искусству в мореходстве и предприимчивости и чем нанесли много вреда английской торговле. К концу 1778 года, по оценке одного английского морского историка, американские приватиры захватили почти тысячу коммерческих судов стоимостью около 2 000 000 фунтов стерлингов; он утверждает при этом, что потери американцев были весомее. Так, собственно, и должно быть, ибо за английскими крейсерами была поддержка линейного флота, а сами они были сильнее американских; между тем развитие американской торговли служило предметом удивления английских чиновников: когда началась война, упомянутая торговля не уступала по размаху торговле самой Англии в начале столетия.

Любопытное указание на численность мореходного населения Северной Америки в то время находим в парламентском сообщении первого лорда Адмиралтейства: «Флот потерял восемнадцать тысяч матросов, участвовавших в последней войне, от неимения на своей стороне Америки»[174]; это и вправду значительная потеря для морской силы Англии, особенно при условии, что ряды неприятеля настолько же усилились.

Ход войны на море повел, как всегда, к жалобам нейтральных стран на англичан за захваты кораблей, участвовавших в американской торговле. Но этих жалоб не было достаточно для возбуждения вражды в тогдашнем затруднительном положении британского правительства. Франция готовилась; час мести и сведения счетов, согласно политике Шуазеля, как будто настал, и уже давно в Париже обсуждался вопрос, как реагировать и какие выгоды можно извлечь из возмущения колоний. Было решено, что последние должны получить всевозможную поддержку Франции, лишь бы это не повело к разрыву с Англией; для того французскому агенту Бомарше выделили средства для учреждения торгового дома, который должен был снабжать колонистов боеприпасами. Франция выдала миллион франков, Испания прибавила такую же сумму, и Бомарше получил разрешение покупать оружие из правительственных арсеналов. Между тем из Соединенных Штатов Америки прибыли агенты, сманивавшие французских офицеров на американскую службу, в сущности, почти без препятствий со стороны правительства. Дом Бомарше открылся в 1776 году; в декабре того года Бенжамин Франклин высадился во Франции, а в мае 1777 года прибыл в Америку Лафайет [175]. Между тем приготовления Франции к войне, особенно к морской, шли деятельно; флот постоянно увеличивался, собиралось все необходимое для угрозы вторжения в Англию со стороны Канала, хотя на самом деле воевать намеревались в колониях. Там-то Франция была в положении человека, которому почти нечего терять. Уже лишенная Канады, она имела все причины думать, что возобновление войны – при нейтралитете Европы и при условии, что американцы станут друзьями, а не недругами, как прежде, – не отнимет у нее островов. Сознавая, что американцы, которые всего двадцать лет назад настаивали на завоевании Канады, не согласятся возвратить ей последнюю, Франция открыто утверждала, что не имеет никаких надежд на это, но заявляла, что будет требовать тех английских вест-индских владений, которые будет в состоянии захватить в наступающей войне. Положение Испании было иным. В своей ненависти к Англии и нуждаясь в возвращении Гибралтара, Менорки и Ямайки – не только жемчужин в ее короне, но и краеугольных камней ее морской силы, – она все же ясно понимала, что успешное возмущение английских колонистов против морской силы метрополии, не имевшей до тех пор соперника, окажется опасным примером для огромной системы ее собственных колоний, из которых ежегодно извлекались огромные прибыли. Потерпи Англия с ее флотом неудачу, на что могла бы рассчитывать Испания? Во введении к настоящему исследованию уже указывалось, что доход испанского правительства проистекал не из легкого налога на богатую морскую силу, построенную на промышленности и торговле королевства, а из узкого потока золота и серебра, посредством немногих кораблей вывозимого из колоний, которые управлялись по односторонней административной схеме… Испания могла многое потерять, но и многое приобрести. При всем том она, как и в 1760 году, была державой, с которой Англия могла воевать к наибольшей для себя выгоде. Так или иначе, обиды на Англию и династическая симпатия взяли верх: Испания вступила на тайный враждебный путь, по которому уже следовала Франция.

При таком напряженном положении дел вести о сдаче Бургойна воспламенили общество, как искра. Опыт прежних войн познакомил Францию со свойствами американцев как недругов, а теперь она ожидала найти в них ценных помощников для исполнения своих планов мести; казалось, они в состоянии позаботиться о самих себе даже одни, отказавшись от всякого союза. Решительные известия из Америки дошли до Европы 2 декабря 1777 года, а 16 декабря французский министр иностранных дел известил членов Конгресса, что король готов признать независимость Соединенных Штатов Америки и заключить с ними торговый договор и соответствующий оборонительный союз. Скорость развития событий показывает, что Франция готовилась к такому повороту, и договор, столь важный по своим необходимым последствиям, был подписан 6 февраля 1778 года.

Нет необходимости приводить подробно условия договора, но важно заметить, во‐первых, что открытое отречение Франции от Канады и Новой Шотландии предвещало принятие той политической теории, что известна ныне как доктрина Монро, ибо ее осуществление едва ли могло состояться без надлежащей морской силы; во‐вторых, что союз с Францией, а затем и с Испанией дал американцам то, в чем они больше всего нуждались, – морскую силу для противодействия силе Англии. Полагаю, мы не слишком уязвим гордость американцев, если допустим, что при отказе Франции оспаривать обладание морем у Англии, последняя смогла бы подчинить себе все Атлантическое побережье Америки. Что ж, не станем отталкивать лестницу, по которой мы взошли на высоту настоящего положения, и отрицать те чувства, какие посещали наших отцов в час испытания.

Прежде чем начать историю этой морской войны, надлежит дать очерк военного положения в различных частях света.

Три обстоятельства резко отличали это положение от того, каким оно было в 1756 году, а именно: 1) враждебное отношение Америки к Англии; 2) раннее появление Испании на театре военных действий в качестве союзницы Франции; 3) нейтралитет других континентальных государств, что позволило Франции отринуть заботы об охране сухопутных границ.

На Северо-Американском континенте американцы уже два года владели Бостоном. Наррагансеттская бухта и Род-Айленд принадлежали англичанам, которые владели также Нью-Йорком и Филадельфией. Чесапикская бухта и вход в нее, не имевшие сильных постов, попадали под власть всякого флота, туда пришедшего. На юге, со времени неуспешной атаки Чарльстона в 1776 году, никакого серьезного движения англичанами не предпринималось до объявления войны Францией; главные военные события совершались к северу от Чесапика (Балтимор). В Канаде, с другой стороны, американцы терпели неудачи, и эта страна оставалась до конца надежной базой для английской силы.

В Европе самым знаменательным элементом, на который следует указать, была готовность к войне французского флота и до некоторой степени испанского, большая по сравнению с прежними войнами. Англия занимала исключительно оборонительное положение и не имела союзников, тогда как короли династии Бурбонов ставили целью отвоевание Гибралтара и Порт-Маона и вторжение в Англию. Первые две цели сильнее всего влекли Испанию, а последняя соблазняла Францию, и такое расхождение целей стало роковым для успеха этой морской коалиции. Во введении мы уже коснулись стратегического вопроса, возникающего из разногласий в политике.

В Вест-Индии положение двух сторон на суше в действительности были равным, вопреки ожиданиям. Обе стороны, Франция и Англия, имели сильные посты на Наветренных островах – одна на Мартинике, другая на Барбадосе. Нужно отметить, что последний, будучи на ветре у всех других островов этой группы, обеспечивал решительное стратегическое преимущество в парусную эпоху. В рассматриваемой войне борьба здесь сосредоточилась почти исключительно поблизости от Малых Антильских островов. С самого начала войны английский остров Доминика, лежащий между французскими Мартиникой и Гваделупой, являлся предметом домогательства французов и был ими захвачен. Ближе всего к Мартинике с юга лежит остров Сент-Люсия, французская колония, с сильно укрепленной гаванью на подветренном берегу, которая служила превосходным пунктом для наблюдений за движением французского флота от базы в Форт-Рояле на Мартинике. Англичане захватили остров, и с этой безопасной якорной стоянки Родни сначала стерег и затем преследовал французский флот перед славным сражением 1782 года. Острова южнее имели меньшее военное значение. На больших островах Испания, казалось, должна одолевать Англию, располагая Кубой, Пуэрто-Рико и, вместе с Францией, Гаити, тогда как Англии принадлежала только Ямайка. Но для Испании это был, по сути, мертвый груз, а Англия везде в других местах имела слишком много забот на руках, чтобы атаковать врага и тут. Единственным пунктом в Америке, где испанское оружие дало себя знать, была обширная местность к востоку от Миссисипи, известная тогда под именем Флорида, – будучи во владении англичан, она не присоединилась к возмутившимся колониям.

В Ост-Индии, как читатели помнят, Франция получила обратно свои станции по условиям мира 1763 года, но политическое преобладание Англии в Бенгалии не уравновешивалось соответствующим влиянием Франции в какой-либо части полуострова. В последующие годы англичане распространяли и усиливали свою власть, чему благоприятствовал характер их главных представителей, Клайва и Уоррена Гастингса. Сильные туземные враги восстали против них в южной части полуострова, как на востоке, так и на западе, тем самым явив Франции превосходную возможность возобновить свое влияние с началом войны, но французские правительство и народ не заметили тех выгод, которые могли бы извлечь для себя в этой обширной стране. Англия вела себя иначе. В тот самый день, когда весть об объявлении войны достигла Калькутты, 7 июля 1778 года, Гастингс приказал губернатору Мадраса атаковать Пондишери и подал пример захватом Чандер-Нагора. Морские силы обеих держав были незначительны, но французский коммодор после короткого сражения оставил Пондишери, который сдался после семидесятидневной осады с суши и с моря. В марте 1779 года пало последнее французское поселение Маэ, и французский флаг спустили; а в Индию прибыла сильная английская эскадра из шести линейных кораблей под началом адмирала Хьюза. Отсутствие французской силы, сколько-нибудь внятной, предоставило англичанам полное господство на море – до прибытия Сюффрена почти три года спустя. Между тем вовлеклись в войну и голландцы, их станции Негапатам на Коромандельском берегу и очень важная гавань Тринкомали на Цейлоне были захвачены англичанами – последняя в январе 1782 года соединенными силами армии и флота. Успех этих двух предприятий определил военное положение в Индостане на пору, когда прибытие Сюффрена месяцем позже обратило номинальную войну в отчаянное и кровавое состязание. Эскадра Сюффрена была решительно сильнее неприятельской, но не имела порта – ни французского ни союзного, – который можно было бы избрать базой операций против англичан.

Из этих четырех главных театров войны два – североамериканский и вест-индский, – как можно было ожидать вследствие их взаимной близости, непосредственно влияли друг на друга. Дело явно обстояло иначе по отношению к театрам европейским и в Индии. Наше повествование поэтому естественным образом распадается на три главные части, из которых каждая может рассматриваться до некоторой степени отдельно. После такого отдельного рассмотрения будет описано взаимное влияние событий, вместе с весьма полезными уроками, которые надлежит вынести из достоинств и недостатков, успехов и неудач этих больших комбинаций и из рассмотрения той роли, какую играла морская сила.

Тринадцатого марта 1778 года французский посланник в Лондоне известил английское правительство, что Франция признала независимость Соединенных Штатов Америки и заключила с ними торговый договор и оборонительный союз. Англия тотчас отозвала из Парижа своего посланника. Хотя война была неизбежна, а Англия была в невыгодном положении, испанский король предложил посредничество, и Франция неблагоразумно медлила нанести противнику первый удар. В июне адмирал Кеппел отплыл в крейсерство из Портсмута с двадцатью кораблями, и встреча с двумя французскими фрегатами, по которым он разрядил пушки, чтобы заставить лечь в дрейф, ознаменовала открытую войну. Узнав из бумаг на борту, что тридцать два французских корабля стоят в Бресте, Кеппел возвратился за подкреплением. Выйдя опять в море, уже с тридцатью кораблями, он встретился с французским флотом под командой д'Орвилье к западу от Уэссана и на ветре при западном направлении последнего. 27 июля состоялось первое морское сражение этой войны, известное как сражение при Уэссане; в нем участвовало с каждой стороны по тридцать линейных кораблей; по результатам оно было совершенно нерешительным.

Кеппел близ Уэссана. 27 июля 1778 года План IX

Ни один корабль не был взят или потоплен; оба флота после сражения возвратились в свои порты. Несмотря на все это, указанное сражение приобрело большую известность в Англии вследствие негодования, возбужденного в обществе его безрезультатностью и подлинной бурей морских и политических пререканий. Адмирал и третий в порядке командования офицер принадлежали к разным политическим партиям; они возводили обвинения друг на друга, и в последовавших затем судебных разбирательствах вся Англия разделилась сообразно партийным интересам. Общественное мнение и мнения моряков в целом склонялось в пользу адмирала Кеппела.

В тактическом отношении сражение представляет некоторый интерес и позволяет сделать вывод, важный и в наши дни. Кеппел был под ветром и желал принудить противника к бою; с этой целью он дал сигнал общей погони, чтобы быстроходнейшие корабли лавировкой могли догнать самые медленные корабли неприятеля. Если допустить, что эскадренные скорости противников были равны, то такой маневр надо признать совершенно правильным. Д'Орвилье, будучи на ветре, не имел намерения сражаться иначе, как на условиях, какие сам найдет выгодными. Как обыкновенно и бывает, флот, действовавший наступательно, достиг своей цели. На рассвете 27-го числа оба флота были на левом галсе, лежа на вест-норд-вест, при ровном ветре от зюйд-веста [176]. Английский арьергард упал под ветер [177], и Кеппел поэтому сигнализировал шести своим кораблям выбраться на ветер так, чтобы они могли занять лучшее положение для поддержки главной части флота – на случай, если бы он смог добиться боя. Д'Орвилье заметил это движение и истолковал его как намерение атаковать арьергард превосходящими силами. Так как враждебные флоты находились на расстоянии от 6 до 8 миль друг от друга, то он повернул всем своим флотом фордевинд, последовательно, вследствие чего упал под ветер, но приблизился к неприятелю и мог теперь лучше того видеть. Пока он исполнял эту эволюцию, ветер сместился к югу, благоприятствуя англичанам; тогда Кеппел, вместо того чтобы повернуть на другой галс, оставался на прежнем курсе еще полчаса, а затем повернул всем флотом и лег на одинаковый с французами курс. Это укрепило подозрения д'Орвилье, и так как ветер, бесспорно благоприятствовавший в это утро англичанам, опять сдвинулся к западу, позволив нагнать французский арьергард, то он повернул фордевинд, тоже всем флотом, приведя таким образом остальные суда на помощь арьергарду, превратившемуся в авангард, и помешав Кеппелу сосредоточить нападение на нем или прорвать строй. Враждебные флоты прошли друг мимо друга контргалсами [178], обменявшись безрезультатными залпами, – французы были на ветре и имели возможность атаковать, но ею не воспользовались. Д'Орвилье тогда дал сигнал своему авангарду (прежнему арьергарду) повернуть фордевинд, пройдя под ветер английского арьергарда, который был под ветром у главной части своего флота, а сам намеревался остаться на ветре и так атаковать упомянутый арьергард с двух сторон; но командир французского дивизиона, принц королевской крови, ослушался, и возможное преимущество было потеряно. Англичане попытались повторить этот маневр. Адмирал авангарда и некоторые его корабли повернули оверштаг, едва выйдя из области огня [179], и последовали за французским арьергардом; но большей части кораблей повреждение такелажа помешало повернуть оверштаг, а поворот фордевинд был невозможен по причине приближения других кораблей с кормы. Французы спустились затем под ветер и снова выстроили линию, но англичане были уже не в тех условиях, чтобы решаться на атаку. Этим и окончилось сражение.

Выше упоминалось, что это безрезультатное сражение имеет некоторые специфические черты. Одна из них – полное одобрение поведения Кеппела показаниями под присягой перед морским судом со стороны одного из замечательнейших английских адмиралов, сэра Джона Джервиса, который командовал кораблем в рассматриваемом сражении. Едва ли в самом деле Кеппел мог сделать больше, чем сделал; но недостаток понимания тактики проявился в любопытном замечании в его защиту. «Если бы французский адмирал действительно думал вступить в бой, – сказал Джервис, – то, я полагаю, он никогда не расположил бы своего флота на галсе, противном тому, которым приближался британский флот». Это замечание проистекало из неведения или из непонимания опасности, которой подвергался бы в таком случае арьергард французского флота; оно тем любопытнее, что Кеппел сам сказал, что его флот приближался к противнику. Кажется, он полагал, что французы должны ждать в линии и затем вступить в бой, корабль против корабля, как, по его мнению, предписывали традиции доброго старого времени, но д'Орвилье был слишком хорошо образован как моряк, чтобы отважиться на такой образ действий.

Неисполнение герцогом Шартрским [180], командиром французского авангарда в этом бою, приказа повернуть фордевинд – произошло ли оно от недоразумения или преднамеренно – ставит вопрос, по-прежнему спорный, относительно того, какое место должен занимать в строю главнокомандующий флотом в сражении. Будь д'Орвилье в авангарде, он мог бы обеспечить желаемый маневр. Из центра адмирал одинаково видит концы линии своего флота или одинаково их не видит. С головного же корабля он подтверждает свои приказания собственным примером. Французы в конце той войны решили этот вопрос, определив место адмирала вне линии, на отдельном фрегате, под тем предлогом, что будто бы со стороны он может таким образом лучше видеть движения сражающихся флотов, не ослепляемый дымом и не отвлекаемый случайностями, а сигналы с такого фрегата лучше видны флоту [181]. О подобном же месте адмирала, которое напоминает место начальника в сухопутном сражении и избавляет от личного риска, задумывался и лорд Хоу в 1778 году; но и он сам, и французы отказались впоследствии от такого образа действий. Нельсон при Трафальгаре, увенчавшем его карьеру, встал во главе своей колонны, но можно усомниться в том, что он руководствовался иными соображениями, кроме горячего увлечения боем. Две другие большие битвы, в которых он был главнокомандующим, были нападениями на корабли на якоре, и ни в одной из них он не занимал места головного в колонне – по той основательной причине, что не знал хорошо фарватера, а головной корабль больше других рисковал сесть на мель. Обычное место адмиральского корабля в линии парусных судов, за исключением случаев общей погони флота за неприятелем, было в центре линии. Отступление от этого обычая со стороны Нельсона и Коллингвуда, из которых каждый вел свои колонны под Трафальгаром, могло иметь некоторые обоснования, и обыкновенный человек, естественно, воздержится от критики поведения столь выдающихся офицеров. Опасность, какой подвергались два старших командира, от которых так много зависело, очевидна, и, случись с ними самими или с головными кораблями колонн серьезная беда, отсутствие их влияния немедленно бы ощутили. В действительности они оба быстро исчезли в дыму сражения, не оставив для следовавших за ними никакого руководства, за исключением блеска своей храбрости и примера для подражания.

Один французский адмирал указывал, что практическим следствием способа атаки при Трафальгаре, когда колонны спустились на неприятеля под прямым углом к линии баталии, было принесение в жертву передних кораблей для образования разрыва в линии неприятеля. В тот раз цель была достигнута, и жертва стоила результата, ибо в разрывы линии устремились задние корабли каждой колонны, почти свежие, составлявшие резерв, который напал на расстроенные корабли неприятеля с каждой стороны разрыва. Но эта идея о резерве вновь наводит на мысли о месте главнокомандующего. В рассматриваемом случае величина корабля была такова, что исключала возможность быть вне строя; но не лучше бы адмиралу каждой колонны оставаться с резервом и не терять возможности управлять боем сообразно его случайностям, сохраняя как можно дольше командование не только по названию, но и по действиям, притом для весьма полезной цели? Затруднения с какой-либо системой сигналов или легких посыльных шлюпок, которые могли бы играть роль адъютантов или ординарцев, – усугубляемые тем фактом, что корабли не могут стоять неподвижно, как сухопутные полки, в ожидании приказаний, но должны постоянно поддерживать необходимый для управления рулем ход, – исключает помещение адмирала флота на легкое судно. При таком положении он сделался бы в сражении простым зрителем; тогда как, будучи на сильнейшем корабле флота, он оказывает наибольшее возможное влияние, едва бой начался; а если этот корабль в резерве, то адмирал сохраняет до последнего возможного момента способность управлять боем. «Иметь полхлеба лучше, чем не иметь хлеба совсем»; если адмирал не может, по условиям морского боя, занимать наблюдательное место своего собрата-генерала на берегу, то пусть по крайней мере безопасность его будет обеспечена хоть сколько-то. Фаррагут после Нового Орлеана и Виксберга, в последний период своей карьеры, когда, надо думать, его воззрения определялись опытом, держался правила вести флот в бой лично. Известно, что в деле при Мобиле он весьма неохотно и лишь по настоянию многих офицеров поступился своими убеждениями в этом вопросе, занял второе место и впоследствии часто выражал сожаления по этому поводу. Конечно, могут возразить, что все те операции, которыми командовал Фаррагут, носили особенный характер, отличающий их от сражений в узком смысле этого слова. При Новом Орлеане, при Виксберге, при порте Гудзон и при Мобиле задача ставилась не сражаться, а пройти мимо укреплений, которым флот заведомо не мог противостоять; успех прохождения зависел прежде всего от проводки эскадры по фарватеру, о котором Фаррагут, в противоположность Нельсону, был хорошо осведомлен. Здесь на главнокомандующего возлагалась обязанность предводительства в буквальном и в военном значении термина. Идя в голове строя, он не только указывал флоту безопасный путь, но и, держась постоянно впереди дыма, был в состоянии видеть и обсуждать путь впереди, принимать на себя ответственность за образ действий, который избрал совершенно уверенно, но от которого его подчиненные могли отклониться. Полагаю, не всем известно, что при Мобиле командиры головных кораблей в обеих колоннах изрядно колебались и недоумевали относительно цели адмирала; не то чтобы они получили неясные указания, но обстоятельства казались им отличными от тех, какие он предполагал. Не только Олден на «Бруклине», но и Крэйвен на «Текумсе» нарушили приказ адмирала и уклонились от предписанного им пути – с бедственными результатами. Нет необходимости обвинять того или другого из названных командиров; но случай с ними неопровержимо доказывает верность мнения Фаррагута, что при условиях, какими сопровождались его операции на море, тот, на кого исключительно возложена высшая ответственность, должен быть впереди.

Должно заметить еще, что в такие критические моменты сомнений, всякий, кроме человека исключительно высокого духа, стремится переложить с себя ответственность решения на старшего, хотя бы последствия колебания и медлительности оказались пагубными. Офицер, который в качестве уполномоченного начальника действует разумно, в качестве подчиненного может действовать ошибочно. Поступку Нельсона в Сент-Винсентском сражении будут подражать немногие – эту истину убедительно подтверждает тот факт, что даже Коллингвуд, место которого в строю было непосредственно в кильватере Нельсона, не решился последовать за адмиралом до сигнала; а после получения полномочий по сигналу он особенно отличился сообразительностью и смелостью своих действий [182]. Следует припомнить также – в связи с вопросом об операциях, в которых маневрирование эскадр стесняется фарватером, – что при Новом Орлеане место главнокомандующего в центре строя почти погубило флагманский корабль вследствие темноты и дыма от судов впереди; флот Соединенных Штатов Америки после прохождения мимо фортов оказался без вождя.

Далее, подобно тому, как упоминание о резерве вызвало целый ряд соображений, так и выражение «проводка эскадры в бою по фарватеру» побуждает к некоторым выводам, более широким, чем непосредственный смысл этих слов, и меняет сказанное выше о нахождении адмирала в резерве. Легкость и быстрота, с какой паровой флот может менять свой строй, дают понять, что флоту, идущему в атаку, будет угрожать опасность от каких-либо непредусмотренных комбинаций со стороны противника почти в самый момент столкновения. Какое место адмирала в строю в таком случае будет наиболее удачным? Без сомнения, в той части строя, где он может оказаться наиболее готовым указать своим кораблям новую диспозицию или направить их по новому курсу, соответственно требованиям новых обстоятельств, т. е. в голове флота.

Кажется можно сказать, что во всяком морском бое существуют два важнейшие момента: один – метод главной атаки, другой – вызывающий и направляющий действия резерва. Если первый более важен, то второй, может быть, требует высшего искусства, так как первый может и должен предусматриваться заранее составленным планом, тогда как второй может и часто должен сообразоваться с непредвиденными требованиями. Условия морских сражений будущего заключают один элемент, которого сухопутные сражения не имеют, – это чрезвычайная скорость столкновения сторон и перемены строя. Хотя войска способны передвигаться к полю сражения при посредстве пара, но на этом поле они будут или пешими, или на лошадях в условиях необходимости постепенного развития своего плана, причем главнокомандующий получит время ознакомить кого нужно со своими новыми намерениями (в общем случае, конечно), если непредвиденное развитие атаки неприятеля того потребует. С другой стороны, флот, сравнительно малочисленный и с ясно определенными составляющими, может задумать серьезную перемену начатого плана атаки, не выдавая своего намерения ни малейшим признаком до начала исполнения маневра, который может занять всего несколько минут. Поскольку эти замечания верны, они показывают необходимость для второго в порядке командования офицера полного знакомства не только с планами, но и с руководящими принципами действий своего начальника, – необходимость, подкрепленную тем фактом, что крайние пункты боевого строя почти неизбежно отдалятся друг от друга, а между тем им обоим нужен сигнал главного командира. Так как последний не может быть тут и там лично, то лучше, чтобы на одном конце строя был его непосредственный помощник (второй флагман), подготовленный к полному согласию действий.

Что касается места Нельсона в Трафальгарской битве, о котором было упомянуто в начале этого рассуждения, то следует заметить, что «Виктори» (его корабль) не делал ничего такого, чего другой корабль не мог бы сделать столь же хорошо, и что слабость ветра не позволяла ожидать внезапной перемены строя неприятеля. Огромный риск, какому подвергался адмирал, когда на его корабле сосредотачивался огонь неприятельской линии, – именно это заставило нескольких офицеров упрашивать адмирала одуматься, – был осужден задолго до того самим Нельсоном, в одном из его писем после Абукирского сражения: «Думаю, будь Господу угодно, чтобы меня не ранили, то ни одна шлюпка не ускользнула бы от нас, чтобы сообщить о деле, но не думайте, что следует порицать кого-либо из офицеров… Я только хочу сказать, что если бы мой опыт мог руководить каждым, то, сдается мне, Всевышний продолжал бы благословлять мои старания».

Тем не менее, несмотря на такое мнение, обусловленное опытом, Нельсон занял передовое положение при Трафальгаре, и после потери вождя битва получила интересное продолжение. Коллингвуд тотчас – правильно или неправильно, неизбежно или нет – изменил планы, на исполнении которых Нельсон настаивал до последнего вздоха. «Становитесь на якорь, Харди!» – велел умирающий флотоводец. «Вставать на якорь? – воскликнул Коллингвуд. – Это последнее, о чем бы я подумал!»

Глава X

Морская война в Северной Америке и Вест-Индии. – Ее влияние на ход Американской революции. – Сражения флотов при Гренаде, Доминике и Чесапикской бухте

Пятнадцатого апреля 1778 года адмирал граф д'Эстен отплыл из Тулона в Америку, имея под командой двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. С ним был в качестве пассажира посланник, отправленный к Конгрессу с инструкциями отклонять все просьбы о субсидиях и избегать определенных обязательств по вопросам отвоевания Канады и других британских владений. «Версальский кабинет, – говорит французский историк, – не печалился о том, что Соединенные Штаты Америки имеют под боком причину для беспокойства, которая заставляет их острее ощущать оборотную сторону французского союза»[183]. Американцы, признавая великодушные симпатии многих французов, в то же время не должны были закрывать глаза на корыстные побуждения французского правительства. Впрочем, ставить ему эти побуждения в вину тоже неправильно, так как долг требовал от министров заботиться прежде всего об интересах страны.

Д'Эстен совершал свое плавание неторопливо. Говорят, он тратил много времени на учения и даже не чуждался праздности. Как бы то ни было, он достиг своего назначения, мыса Делавэр, не ранее 8 июля, потратив на весь переход двенадцать недель, причем четыре – до выхода в Атлантику. Английское правительство было осведомлено о задачах его плавания еще до выхода эскадры из Тулона; едва отозвав посланника из Парижа, англичане тотчас направили в Америку приказ очистить Филадельфию и сосредоточиться в Нью-Йорке. К счастью для англичан, движения лорда Хоу отличались энергией и цельностью, в отличие от д'Эстена. Сначала собрав флот и транспорты в Делавэрской бухте и затем поспешив с погрузкой необходимых материалов и припасов, он оставил Филадельфию, когда армия выступила оттуда к Нью-Йорку. Десять дней понадобились для перехода к устью бухты [184], откуда отплыли 28 нюня, за десять дней до прибытия д'Эстена (более чем через десять недель после выхода того в море). Далее флот дошел попутным ветром за два дня до Сэнди-Хука. Война неумолима; добыча, которую д'Эстен упустил из-за своей медлительности, опрокинула его попытки напасть на Нью-Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Хоу в Сэнди-Хук английская армия дошла до высот Нейвсинк после трудного перехода через Нью-Джерси, когда ее по пятам преследовали войска Вашингтона. При энергичном содействии флота она вошла в Нью-Йорк 5 июля, и тогда Хоу отправился обратно, чтобы преградить вход в порт французскому флоту. Так как никакого сражения не последовало, то мы не будем приводить подробностей его усилий; но весьма интересное описание их одним офицером флота можно найти в сочинении Экинса «Морские сражения». Правда, нужно обратить внимание на сочетание энергии, мысли, искусства и решительности, выказанное адмиралом. Задача, ему предстоявшая, состояла в защите удобного прохода шестью 64-пушечными кораблями и тремя 50-пушечными против восьми или более 74-пушечных, трех 64-пушечных и одного 50-пушечного, – можно сказать, против силы, вдвое превосходившей его собственную.

Д'Эстен встал на якорь вне бухты, к югу от Сэнди-Хука, 11 июля и оставался там до 22 июля, занятый промером отмелей. 22 июля сильный северо-восточный ветер, совпавший с сизигийным приливом [185], поднял воду на отмелях до тридцати футов. Французский флот снялся с якоря и начал выбирать на ветер, к пункту, удобному для перехода через отмели. Но затем храбрость оставила д'Эстена под влиянием предостережений лоцманов; он отказался от атаки и спустился к югу.

Морские офицеры могут только посочувствовать этой нерешительности моряка, послушавшего лоцманов, особенно у незнакомого берега, но такое сочувствие не должно скрывать от нас проявлений человеческого характера. Каждому, кто сравнит действия д'Эстена при Нью-Йорке с действиями Нельсона под Копенгагеном и под Абукиром или с действиями Фаррагута при Мобиле и порте Гудзон, будет очевидна сравнительная слабость французского командира как военного вождя, который ведом исключительно военными соображениями. Нью-Йорк был средоточием британского влияния, падение этого города ознаменовало бы близкое завершение войны. Впрочем, в оправдание д'Эстена нужно припомнить, что, кроме военных, он опирался и на иные соображения. Французский адмирал, без сомнения, имел инструкции, подобные тем, какие были выданы французскому посланнику, а потому, вероятно, рассудил, что Франция ничего не выиграет от падения Нью-Йорка, которое могло бы привести к миру между Америкой и Англией и дать той возможность обратить всю силу против Франции. При его нерешительном характере даже менее важная причина оказалась бы достаточной для того, чтобы прервать проход флота через отмели.

Хоу был счастливее д'Эстена, ибо не разрывался между целями. Когда он успел выйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк своей неутомимостью, ему выпала другая почетная задача – спасение Род-Айленда, для чего требовалась не меньшая поспешность. К нему начали тем временем присоединяться корабли флота, отправленного из Англии, но рассеянного по пути. 28 июля он получил известие, что французский флот, ушедший сначала к югу, теперь направляется к Род-Айленду. Через четыре дня после этого Хоу был готов выйти в море, но вследствие противных ветров только к 9 августа достиг мыса Юдит (на побережье Род-Айленда. – Ред.), где и встал на якорь. Он узнал здесь, что д'Эстен прошел батареи днем ранее и тоже встал на якорь между островами Гулд и Каноникут [186]; Сиконнетский и Западный проходы также заняли французские корабли, и неприятельский флот готовился поддержать нападение американской армии на британские укрепления.

Прибытие адмирала Хоу, пусть с его эскадрой силы английского флота составили не более двух третей французского, разрушило планы д'Эстена. Вследствие господствовавших летом юго-западных ветров, дувших прямо в бухту, положение французов было невыгодным и обеспечивало противнику возможность применять инициативу. Поэтому, когда в ночь ветер неожиданно переменился на северный, д'Эстен снялся с якоря и вышел в море. Хоу, удивленный этим непредвиденным поступком (ибо он не чувствовал себя достаточно сильным для атаки) тоже велел распустись паруса, чтобы занять наветренное положение. Следующие сутки прошли в маневрировании противников и поиске выгоднейшей позиции, но ночью 11 августа сильный шторм рассеял флоты. Обе стороны понесли немалый урон, в частности французский девяностопушечный флагманский корабль «Лангедок» потерял все мачты и руль. Немедленно после шторма два английских 50-пушечных корабля, на которых все было в боевом порядке, завязали бой – один с «Лангедоком», а другой с восьмидесятипушечным «Тоннаном», на котором из трех мачт уцелела одна. При таких условиях оба английских корабля атаковали противника; по наступлении ночи они прекратили бой, намереваясь возобновить действия утром. Но поутру появились другие французские корабли, так что случай отличиться был упущен. Поучительно заметить, что командиром одного из упомянутых английских кораблей был Хотэм, который в звании флагмана средиземноморского флота семнадцать лет спустя так надоедал Нельсону в своем хладнокровном удовлетворении взятием всего двух кораблей: «Мы должны быть довольны, день удался». Этот факт вызвал характерное замечание Нельсона: «Возьми мы десять кораблей неприятеля, а одиннадцатый упусти, хотя могли бы его взять, то я никогда не скажу, что день удался».

Англичане ушли обратно в Нью-Йорк, французы же снова собрались близ входа в Наррагансеттскую бухту; но д'Эстен решил, что не может оставаться там по причине повреждений, и отплыл в Бостон 21 августа. Род-Айленд остался в итоге за англичанами, которые удерживали его еще год, а затем покинули по стратегическим причинам. Хоу, со своей стороны, деятельно исправлял повреждения кораблей, после чего выдвинулся к Род-Айленду, когда услышал, что французов видели там; но, встретив на пути судно с вестью, что те идут в Бостон, он последовал за неприятелем в эту гавань, где нашел вражескую позицию слишком сильной для атаки. Учтем вынужденное возвращение в Нью-Йорк, необходимый ремонт и тот факт, что он всего четырьмя днями позже французов пришел к Бостону; из этого можно поверить, что Хоу сполна проявил ту деятельность, которой отмечены все его действия.

Враждебные флоты едва ли обменялись хоть одним выстрелом; все же сражение ясно показало, что слабейший превзошел в военном искусстве сильнейшего. За исключением маневров с целью занять наветренное положение после того, как д'Эстен оставил Ньюпорт, – маневров, подробности которых не дошли до нас, – и диспозиций адмирала Хоу для принятия атаки, ожидавшейся в Нью-Йоркской бухте, рассмотренные операции дают уроки не тактические, а стратегические и приложимы к условиям наших дней. Главный между ними, без сомнения, тот, что разъясняет значимость быстроты действий и бдительности в сочетании с умениями и навыками ремесла. Хоу узнал об опасности по известиям из Англии три недели спустя после того, как д'Эстен отплыл из Тулона. Ему предстояло собрать свои крейсера из Чесапика и из других мест, привести линейные корабли из Нью-Йорка и Род-Айленда, погрузить припасы, необходимые для армии в десять тысяч человек, спуститься по Делавэру – что неизбежно заняло десять дней – и возвратиться опять в Нью-Йорк. Д'Эстен запоздал на десять дней в Делавэре, на двенадцать дней в Сэнди-Хуке и только на день опередил входом в Ньюпорт, где и простоял десять дней перед гаванью, прежде чем зашел в нее. Один из английских офицеров, рассказывая о неутомимых трудах адмирала между 30 июня, когда английская армия достигла Нейвсинка, и прибытием французского флота 11 июля, говорит: «Лорд Хоу по обыкновению присутствовал везде лично и этим воодушевлял рвение и ускорял работы офицеров и команд». В этом отношении он выглядел полной противоположностью своему брату генералу Хоу – человеку приятному, но беспечному.

Тем же трудолюбием и бдительностью отмечены и остальные операции адмирала Хоу. Едва французские корабли вышли в море, направившись к югу, как он послал за ними разведочные суда, а тем временем продолжал приготовления (главным образом снаряжал брандеры) для преследования. Последний корабль эскадры, отправленной из Англии, перешел через отмель в Нью-Йорк и присоединился к нему 30 июля. 1 августа флот был готов для выхода в море с четырьмя брандерами. Перемены ветра замедлили дальнейшие движения, но, как было уже сказано, он пришел к Ньюпорту всего через день после входа туда неприятеля, которому в любом случае не сумел бы помешать, будучи заведомо слабее. Но при невозможности помериться силами с противником непосредственно Хоу расстроил усилия его достигнуть намеченной цели.

Едва д'Эстен вошел в Ньюпорт, как сам тут же захотел выйти оттуда. Позиция Хоу была стратегически превосходной. При наветренном положении во время господствующих ветров трудность лавировки через узкий вход в гавань подвергала французский флот нападению по частям; тогда как, сделайся ветер, по несчастью, попутным, спасение эскадры зависело бы всецело от искусства адмирала.

Купер в романе «Два адмирала» вкладывает в уста своего героя обращенные к придирчивому другу слова – мол, не повстречайся он с удачей, то не смог бы ею воспользоваться. Выход французов, налетевший шторм и причиненные им повреждения – все это и составило удачу адмирала Хоу, однако, не стой его флот у мыса Юдит, угрожая оттуда французам, то последние отстоялись бы во время шторма на якорях в гавани. Энергия Хоу и его вера в себя как моряка привлекли к нему удачу, и несправедливо было бы отрицать его деятельное участие в подготовке этого явления. Без него шторм не спас бы британские силы в Ньюпорте [187].

Д'Эстен, исправив свои корабли, отплыл со всеми силами к Мартинике 4 ноября, и в тот же самый день коммодор Хотэм вышел из Нью-Йорка на Барбадос с пятью 64– и 50-пушечными кораблями, а также с караваном транспортов, на которых был пятитысячный отряд солдат, предназначавшийся для завоевания острова Сент-Люсия. На пути сильный шторм потрепал французский флот сильнее, чем английский, причем французский флагман потерял свои грот– и бизань-стеньги. Потеря рангоута и тот факт, что двенадцать военных кораблей без груза достигли Мартиники всего на день раньше, чем караван из пятидесяти девяти английских транспортов пришел к Барбадосу, который лежит на сто миль дальше, говорит не в пользу искусства французских моряков, каковое иной раз служит решающим фактором в морской войне.

Адмирал Баррингтон, начальник сил на Барбадосе, выказал такую же энергию, как и Хоу. Транспорты прибыли 10 августа; войска не сходили на берег; к Сент-Люсии отплыли утром 12 августа и встали там на якорь в три часа пополудни на следующий день. В тот же вечер была высажена на берег одна половина войск, а другая – на следующее утро. Англичане захватили лучший порт, к которому адмирал был готов двинуть транспорты, когда появление д'Эстена ему помешало. Всю ночь транспорты верповались [188] за военные корабли, а последние встали на якорь поперек входа в бухту, причем особенно постарались усилить фланги боевой линии и помешать неприятелю пройти по внутренней стороне наветренного фланга, как сделали английские корабли впоследствии в Абукирском сражении. Французский флот более чем вдвое превосходил английский, и, будь последний уничтожен, транспорты и войска угодили бы в ловушку.

Д'Эстен спускался два раза вдоль английского строя с севера на юг, стреляя с дальней дистанции, но не вставал на якорь. Отказавшись затем от своих намерений против флота, он прошел к другой бухте и напал на позицию, занятую английскими войсками. Потерпев и здесь неудачу, он удалился к Мартинике, а французский гарнизон, вынужденный отступить внутрь острова, сдался.

Едва ли необходимо доказывать энергию действий адмирала Баррингтона, которой, наряду с искусными диспозициями, он был обязан ценным стратегическим успехом. А успех этот в самом деле был таков: Сент-Люсия – остров к югу от Мартиники; гавань Гро-Иле на северной оконечности была особенно удобной для наблюдений за французским постом в Форт-Рояле, главной станцией французов в Вест-Индии. Отсюда Родни преследовал их перед большим сражением в 1782 году.

Отсутствие точных сведений заставляет нас медлить с осуждением д'Эстена за эту обидную для французов неудачу. Его ответственность обусловливается ветром, который мог быть слабым под берегом, и еще тем, в какой мере было возможно встать на якорь. Однако несомненен тот факт, что, пройдя дважды вдоль линии неприятеля на расстоянии пушечного выстрела, он не вызвал англичан на решительный бой. Его поведение критиковалось великим Сюффреном, тогда одним из командиров в эскадре.

Англичане тем самым вознаградили себя за потерю Доминики, которая случилась 8 сентября под предводительством французского губернатора вест-индских островов. Так как там не было английской эскадры, то последний не встретил никаких затруднений. Значение Доминики для французов уже описывалось выше; здесь необходимо воспользоваться примерами этого острова и Сент-Люсии для подтверждения сказанного – что обладание этими малыми островами опиралось единственно на морское превосходство. Чем лучше будет усвоен этот принцип, тем вернее окажется критическое отношение к дальнейшей деятельности д'Эстена, которую мы сейчас опишем.

После захвата Сент-Люсии наступили шесть месяцев почти полного спокойствия. Англичане усилились флотом Байрона, который принял на себя общее командование. Но численный перевес по-прежнему оставался за французским флотом, так как к тому присоединились еще десять военных кораблей. Около середины июня Байрон отплыл со своим флотом для конвоирования большого каравана коммерческих судов, направлявшихся в Англию с островов. Д'Эстен снарядил тем временем малочисленный отряд, который без малейших затруднений захватил Сент-Винсент 16 июня 1779 года, а сам 30 июня вышел со всем своим флотом для нападения на Гренаду. Встав на якорь у Джоржтауна 2 июля, он высадил солдат, и 4 июля гарнизон из семисот человек сдал остров. Между тем Байрон, услыхав о потере Сент-Винсента и вероятной атаке Гренады, отплыл с большим караваном транспортов с войсками и с двадцатью одним линейным кораблем для отнятия у неприятеля первого острова и на выручку второму. Получив на пути известия о том, что французы уже перед Гренадой, он направился туда, обойдя северо-западный мыс острова на рассвете 6 июля. О его приближении за день перед тем дали знать д'Эстену, который все же остался на якоре [189], опасаясь, что в противном случае течение и слабые ветры слишком отнесут его под ветер. Когда англичане показались в виду, французы снялись с якоря; скучившаяся масса их кораблей помешала Байрону заметить сразу численное превосходство неприятеля – ведь у французов было двадцать пять линейных кораблей. Он дал сигнал общей погони; поскольку французскому флоту пришлось по беспорядочности маневрирования строиться по самому подветренному кораблю, то англичане легко удержали преимущество наветренного положения, при котором они приближались к противнику. Когда сражение началось, французы были западнее, стояли частично линией на правом галсе, лежа к северу, причем арьергард пребывал в беспорядке и на ветре от авангарда и центра. Англичане спускались полным ветром, держа на зюйд-вест на левом галсе, между островом и неприятелем, причем их головные корабли приближались под малым углом, все больше смещаясь к арьергарду противника, который до сих пор не построился; между тем караван английских транспортов находился между своим флотом и островом, под охраной трех кораблей, которым затем приказали присоединиться к эскадре. Так как сигналом Байрона предписывалась общая погоня, то три быстрейших английских корабля – один из них под флагом второго флагмана, адмирала Баррингтона, – очутились в досягаемости французских центра и арьергарда, по всей видимости, без поддержки и под сильным обстрелом. Поравнявшись с самыми задними кораблями противника, они повернули фордевинд на один галс с ними и легли на север, сзади и на ветре; около того же времени Байрон, который не ведал до тех пор о сдаче острова, увидел французский флаг над фортом. Немедленно последовали сигналы повернуть фордевинд последовательно, а опередившим кораблям – занять в строю место, способствующее взаимной поддержке, и прекратить общую погоню, к которой, собственно, сводилось до тех пор сражение. Пока главная часть флота все еще лежала к югу, на левом галсе, три корабля – «Корнуолл», «Крафтон» и «Лайон» – послушались сигнала о бое на близком расстоянии, изрядно увалились под ветер относительно других и так навлекли на себя большую часть огня неприятельской линии. Люди и рангоут на них жестоко пострадали; хотя в конце концов к ним пришли на выручку передовые корабли флота, подойдя с юга на правом галсе, они утратили способность, после поворота фордевинд, держаться вместе со своими и отстали, приблизившись к французам. Главная часть повреждений в английском флоте пала на эти три корабля, на три передовых корабля под командой Баррингтона и на два других, в арьергарде – которые, видя авангард в тяжелой для него схватке, не исполнили последовательного движения, но спустились прямиком, выйдя из строя, и заняли места в голове кильватерной линии. Этот маневр сильно напоминал тот, который принес Нельсону громкую славу при мысе Сент-Винсент, но здесь он, конечно, был вынужденным и прошел почти незаметно.

Д’Эстен и Байрон, 6 июля 1779 года План Х

До сих пор Байрон руководил атакой, пользуясь возможностью инициативы благодаря преимуществу своего наветренного положения и беспорядку французского арьергарда. Надо заметить, что было желательно не терять времени в нападении на упомянутый арьергард, пока тот пребывал в беспорядке, однако все равно встает вопрос, следовало ли позволять трем кораблям Баррингтона отделяться от остального флота так далеко, как они, кажется, это сделали. Общая погоня позволительна и уместна, когда вследствие численного перевеса – начального или приобретенного – или вследствие обстановки корабли, вступающие первыми в сражение, не должны считаться с противником, значительно превосходящим их численно, и не подвергнутся подавляющему сосредоточению огня; главное – успеть до прихода поддержки или нанести удар, когда есть шанс, что неприятель может сбежать, если только ему немедленно не воспрепятствовать. Ничего этого в том бою не наблюдалось. Кроме того, кораблям «Корнуолл», «Крафтон» и «Лайон» не следовало избирать курс, который позволил неприятелю – даже почти побудил его – сосредоточить на них огонь. Подробности дела не настолько точно известны, чтобы делать другие замечания, помимо упоминания этих ошибок, не приписывая их упущениям со стороны адмирала.

Французы действовали до того времени строго оборонительно, в согласии с их обычной политикой. Теперь же им представился случай для наступательных действий, при которых подверглись испытанию профессиональные качества д'Эстена и для оценки которых необходимо уяснить положение противников в этот момент. Оба флота были на правом галсе, лежа к северу, французский под ветром. Он получил мало повреждений в движущей силе, хотя его строй по-прежнему страдал; у англичан же, вследствие их ошибочной атаки, были серьезно повреждены семь кораблей, из которых четыре – «Монмут» [190], «Корнуолл», «Крафтон» и «Лайон» – оказались выведенными из строя. Последние три около трех часов пополудни отстали на лигу, упав значительно под ветер и находясь ближе к французам, чем к своим; между тем скорость английского флота необходимо уменьшили до скорости других поврежденных кораблей, остававшихся в строю. Эти условия наглядно отражают затруднения флота, в котором повреждения сосредоточились на немногих кораблях, вместо того чтобы распределиться между всеми; десять или двенадцать кораблей, почти нетронутых, должны были сообразовываться с состоянием немногочисленных остальных. Д'Эстен с двадцатью пятью своими кораблями был теперь под ветром у Байрона, чьи семнадцать или восемнадцать кораблей могли держаться вместе, но обладали меньшим ходом и меньшей управляемостью, чем неприятельские, а сам Байрон был тактически связан заботой о караване, лежавшем на ветре у него, и о трех выведенных из строя кораблях под ветром. В таких обстоятельствах для французского адмирала были открыты три возможности: 1) пройти вперед и, повернув оверштаг последовательно, встать между Байроном и упомянутым караваном, послав к последнему свои фрегаты; 2) повернуть оверштаг всем флотом и атаковать английский флот, принудив тот принять общий бой; 3) после поворота на другой галс отрезать три выведенных из строя корабля, что могло бы привести к общему бою с немалыми преимуществами.

Д'Эстен не пытался исполнить ни одного из этих маневров. Относительно первого он – зная, что подвергнется осуждению, – писал во Францию, что маневр не мог быть предпринят вследствие слишком беспорядочного состояния флота. Каков бы ни был этот беспорядок в техническом отношении, все-таки трудно поверить, чтобы при превосходстве французов в способности движения сравнительно с неприятелем попытка была безнадежной. Третий маневр сулил, вероятно, наибольшие выгоды, так как обеспечивал отделение от главного флота поврежденных кораблей неприятеля и мог бы, не исключено, побудить британского адмирала к нападению при чрезвычайно опасных для него обстоятельствах. Согласно утверждению английских авторов, Байрон говорил, что спустился бы на неприятеля опять, если бы тот настаивал на сражении. В три часа пополудни д'Эстен повернул оверштаг всем флотом, выстроив линию по подветренному кораблю [191], и опять лег на курс к югу. Англичане повторили это движение, за исключением переднего корабля «Монмут», который, будучи слишком сильно поврежден для того, чтобы маневрировать, сохранил курс на норд, и трех отделившихся кораблей. Два из них продолжали держаться на север и прошли еще раз под французскими залпами; но «Лайон», не в состоянии держать круто, спустился полным ветром перед носом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль под ветром. Его не преследовали. Трофеем французов оказался один-единственный транспорт. «Если бы искусство адмирала в морском деле равнялось его храбрости, – писал знаменитый Сюффрен, который командовал головным французским кораблем, – то мы не позволили бы уйти от нас четырем кораблям, потерявшим мачты»[192]. Д'Эстена в возрасте тридцати лет перевели из армии во флот с преждевременно пожалованным чином контр-адмирала. Флотские не доверяли его искусству в морском деле, когда разгорелась война, и, по правде говоря, это невысокое мнение вполне оправдалось его поведением. «Храбрый, как его шпага, д'Эстен был всегда идолом солдата, идолом матроса, но нравственный авторитет его перед офицерами оказался весьма недостаточным в нескольких случаях, несмотря на явное покровительство ему со стороны короля»[193].

Еще иной причиной вялое поведение д'Эстена в рассмотренном случае, помимо несостоятельности в мореходном искусстве, французские историки обыкновенно называют его мотивы. Дескать, истинным предметом своих действий он считал Гренаду, а на английский флот смотрел как на второстепенную задачу. Раматюэль, морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во времена империи, приводит это сражение, которое сравнивает по значению с Йорктаунским и прочими, как пример подлинно морской политики войны. Его слова, которые служат, вероятно, отражением мнения его современников и товарищей по профессии, а также, конечно, и политики французского правительства, заслуживают более чем беглого упоминания, так как они выражают принципы, достойные самого серьезного обсуждения: «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоеваний более блестящей, быть может, но в действительности менее реальной славе захвата в плен нескольких кораблей; потому он ближе к истинной цели войны. Была ли, в самом деле, существенной для англичан потеря нескольких кораблей? Следовало атаковать их в их владениях, в непосредственном средоточии их коммерческого богатства и морской силы. Война 1778 года являет примеры, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренада, покорение Йорктауна, где сдалась английская армия, и завоевание острова Сент-Кристофер стали результатом крупных сражений, в которых мы предпочли позволить неприятелю отступить беспрепятственно, не рискуя дать ему случай оказать поддержку атакованным пунктам».

Автор этой цитаты не мог бы высказать своих воззрений более прямо, чем опираясь на случай Гренады. Никто не будет отрицать, что бывают моменты, когда полным военным успехом следует пожертвовать, совсем или на время, в пользу другого, более значимого или более решительного. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 году, с судьбой Йорктауна на весах, отвечало именно такому условию. Но Раматюэль сопоставляет его с положением д'Эстена при Гренаде, как если бы оба положения были равнозначащими. Он одинаково оправдывает де Грасса и д'Эстена – не по их относительным заслугам в приложении к частным целям, а с точки зрения общего принципа. Верен ли этот принцип? Заблуждение процитированного писателя невольно выдается словами «несколько кораблей». Ведь целый флот не уничтожается обыкновенно с одного удара, а взятие или уничтожение нескольких кораблей неприятеля определяет морскую победу; в знаменитом сражении Родни захвачено было всего пять кораблей, но именно это и спасло Ямайку.

Дабы установить степень правоты принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (операции у острова Сент-Кристофер будут рассмотрены ниже), необходимо уяснить, чего конкретно добивались французы в каждом из них и что было решающим фактором успеха. При Йорктауне противники англичан добивались разгрома армии Корнуоллиса [194], их целью было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде французы избрали предметом действий завладение клочком территории, не имевшим большого военного значения, ибо все Малые Антильские острова расположены так, что для их удержания силой приходится увеличивать число больших отрядов, взаимная поддержка которых всецело зависит от флота. Без такой поддержки эти отряды подвергались риску уничтожения по отдельности, а для обеспечения морского превосходства требовалось уничтожить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и Сент-Люсии, которые крепко держали в руках англичане, была особенно уязвимым пунктом французов; но здравая военная политика по отношению ко всем этим островам требовала, чтобы обладавшая ими держава имела одну или две сильно укрепленные и снабженные гарнизоном морские базы и могла бы в остальном полагаться на флот. Кроме того, нужно было обеспечить защиту от атак отдельных крейсеров и приватиров.

Таковы были цели и предметы действий в рассматриваемых операциях. Что же стало решающим фактором в этой борьбе? Конечно, флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуоллиса, безусловно, зависела от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, окажись шансы де Грасса 5 сентября 1781 года на стороне его противника, т. е. имей французы не на пять кораблей больше, а на пять кораблей меньше, чем англичане. Можно сказать, что де Грасс в начале большего сражения с Родни обладал превосходством над англичанами, равным результату с трудом выигранного боя. Вопрос тогда в том, следовало ли ему рисковать и отказываться от почти верной победы над организованной силой неприятеля на берегу в пользу гораздо более сомнительной победы над организованной силой на воде? Здесь речь шла не об Йорктауне, а о Корнуоллисе и его армии, что немаловажно.

При такой – единственно правильной – постановке вопроса возможен всего один ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что предметами действий, между которыми де Грассу приходилось делать выбор, были в обоих случаях организованные силы неприятеля.

В ином положении очутился д'Эстен при Гренаде. Численное превосходство его сил над силами англичан почти настолько же велико, как у де Грасса; предметами действий на выбор являлись организованная сила на воде и маленький остров, плодородный, но лишенный значения в военном отношении. Говорят, будто Гренада служила сильной оборонительной позицией, но внутренняя сила не делает позицию ценной, если та не имеет стратегического значения. Для спасения острова д'Эстен отказался воспользоваться своим счастливым и огромным преимуществом над флотом неприятеля. Между тем от исхода борьбы между этими флотами зависало удержание во власти островов. Для надежного обладания островами требовались, во‐первых, сильный морской порт, какой французы уже имели, а во‐вторых, обладание морем. Для последнего же необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который правильно сравнивать с армией в поле. Острова суть только богатые города, а в этой ситуации вполне хватало не более одного или двух укрепленных городов или постов.

Можно сказать, не боясь ошибиться, что принцип, который привел д'Эстена к его образу действий, не был безусловно верным, потому что на практике такой образ действий оказался неправильным. При Йорктауне принцип, как он характеризован Раматюэлем, не служит оправданием поведения де Грасса, хотя, вполне возможно, он и вправду послужил основанием этого поведения. Де Грасса на самом деле оправдывает то, что исход дела прямо обусловливался неоспоримым господством на море, пусть на короткий срок, а этого господства он добился благодаря численному превосходству флота. Будь последний численно равен неприятельскому, воинский долг обязывал бы де Грасса вступить с противником в бой, чтобы помешать той попытке, какую наверняка предпринял бы английский адмирал. Уничтожение нескольких кораблей, которому Раматюэль придает так мало значения, обеспечивает именно такое превосходство, какое обусловило счастливый результат при Йорктауне. С точки зрения общего принципа это действие, разумеется, лучше той цели, какую преследовали французы. Конечно, исключения возможны, но они, видимо, будут там, где, как в Йорктауне, военная сила поражается в другом месте, или как в Порт-Маоне, где ставкой была желанная и могущественная база, хотя в последнем случае все равно сомнительно, чтобы выказанную флотом осторожность сочли уместной. Если бы Хоука или Боскауэна постигло бедствие Бинга, то они не пошли бы для ремонта кораблей в Гибралтар – разве только в том случае, когда французский адмирал нанес бы вслед за первым ударом следующие, уменьшив тем боеспособность вражеских флотов.

При Гренаде риск был, без сомнения, велик в глазах д'Эстена, потому что взятие острова заранее объявили единственным успехом. Вообще после неудач при Делавэре, Нью-Йорке и Род-Айленде, после унизительного поражения при Сент-Люсии трудно понять доверие к этому адмиралу некоторых французских писателей. Без сомнения, он подкупал их своей заразительной личной храбростью, совершая выдающиеся подвиги, когда, в адмиральском чине, лично вел войска на траншеи при Сент-Люсии и Гренаде, а несколько месяцев спустя – в провальном штурме Саванны.

В отсутствие французского флота англичане зимой 1778–1779 года, господствуя на море при посредстве нескольких своих кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в южные штаты, где ожидали найти много лоялистов. Поход против Джорджии имел такой успех, что Саванна сдалась англичанам в самом конце 1778 года, а вскоре за тем покорился и весь штат. Оттуда действия перенесли в Южную Каролину, но взять Чарльстон не удалось.

Извещение об этих событиях направили д'Эстену в Вест-Индию, причем в депеше настоятельно указывалось на опасность, грозящую обеим Каролинам, и на ропот народа против французов – мол, те покинули своих союзников, не оказав им никакой поддержки, а еще воспользовались участием и помощью бостонцев, чтобы починить свои поврежденные корабли. Правдивый укор в этом сетовании на недостаточную поддержку со стороны французов был справедлив и побудил д'Эстена пренебречь дошедшим до него приказом немедленно возвратиться в Европу с несколькими кораблями. Вместо того он отплыл к побережью Америки с двадцатью двумя линейными кораблями, имея в виду две цели – выручить южные штаты и напасть на Нью-Йорк совокупно с армией Вашингтона.

Прибыв к берегу Джорджии 1 сентября, д'Эстен застиг англичан совершенно врасплох; но роковой недостаток быстроты действий, который и ранее характеризовал карьеру этого весьма отважного человека, опять помешал ему докончить дело, начатое так удачно. Замешкавшись перед Саванной, он упустил много драгоценных дней, за которые условия изменились, а приближение неблагоприятного для мореходства времени года побудило его, столь медлительного сначала, к слишком поспешной атаке Саванны. Там он выказал свою обычную храбрость, сражаясь во главе колонны, как сделал и американский генерал, но результат был плачевен – кровопролитное поражение союзников. Осаду сняли, и д'Эстен тотчас отплыл во Францию, не только отказавшись от своего плана нападения на Нью-Йорк, но и бросив южные штаты на произвол неприятеля. Значение для американцев подмоги от морской силы Франции – раздразнившей их надежды только для того, чтобы сгинуть без следа, – ясно видно из действий англичан, которые покинули Ньюпорт в крайней поспешности, когда узнали о присутствии французского флота. Да, уход был намечен заранее, но прибытие д'Эстена побудило к настоящему бегству.

После отплытия из Америки фактически всего французского флота (так как корабли, не ушедшие назад во Францию, возвратились в Вест-Индию) англичане возобновили прекратившиеся было нападения на Соединенные Штаты Америки.

Флот и армия вышли из Нью-Йорка в Джорджию в последние недели 1779 года и, собравшись в Тайби, двинулись на Чарльстон через Эдисто. Бессилие американцев на море не позволило помешать этим движениям, если не считать одиночных действий крейсеров, которые перехватили несколько отставших транспортов, – лишнее доказательство маловажности результатов крейсерской войны самой по себе.

Осада Чарльстона началась в конце марта, причем английские корабли быстро миновали отмели и прошли мимо форта Моултри без значительных повреждений; они встали на якорь на расстоянии пушечного выстрела от форта. Моултри довольно скоро пал под натиском с суши, а сам город сдался 12 мая после сорокадневной осады. Весь штат следом заняли войсками и привели к подчинению.

К остаткам бывшего флота д'Эстена присоединилось подкрепление из Франции под начальством графа де Гишена, который принял на себя командование в вест-индских морях 22 марта 1780 года. На следующий день он отплыл к острову Сент-Люсия, надеясь застичь противника неподготовленным к отпору, но суровый, закаленный в боях старый адмирал традиционного английского типа сэр Гайд Паркер так расположил на якорях свои шестнадцать кораблей, что Гишен не захотел атаковать их двадцатью двумя. Благоприятный случай, если только это он и был, больше не повторился. Возвратившись к Мартинике, де Гишен встал на якорь 27 марта, а в тот же самый день с Паркером соединился новый английский главнокомандующий Родни.

Этому адмиралу, впоследствии знаменитому, а тогда лишь выдающемуся, было шестьдесят два года, когда он принял то командование английскими морскими силами, чтобы, как выяснилось, обрести бессмертную славу. При замечательном мужестве и искусстве в своей профессии он отличался несдержанностью, чтобы не сказать нравственной распущенностью, и в то время, как началась война, жил во Франции, в изгнании из отечества из-за денежных затруднений. Хвастаясь тем, что мог бы справиться с французским флотом, доведись ему по обстоятельствам вернуться в Англию, он так подстрекнул одного французского дворянина, который это слышал, что тот принял на себя его долги, – из побуждений, в которых чувства рыцарства и оскорбленного национального самолюбия играли, полагаю, одинаковую роль. По возвращении на родину Родни получил командование флотом в двадцать линейных кораблей и отплыл с ним в январе 1780 года на выручку Гибралтара, тогда выдерживавшего серьезную осаду. Близ Кадиса, сопутствуемый своим обычным счастьем, вошедшим в поговорку, он встретился с испанским флотом из одиннадцати линейных кораблей, которые не замечали угрожавшей им опасности до тех пор, пока бежать не стало уже слишком поздно [195]. Дав сигнал общей погони и взяв курс на перехват неприятеля, под ветер, между ним и портом, Родни, несмотря на темную и бурную ночь, успел взорвать один корабль и захватить в плен шесть. Поспешив затем дальше, он выручил Гибралтар, обеспечил крепость всем необходимым и затем, оставив там свои призы и большую часть флота, отплыл с остальными на станцию.

В противоположность блестящей личной храбрости и профессиональному искусству, в котором он в области тактики далеко опережал современников в Англии, Родни как главнокомандующий принадлежал скорее к числу сторонников сдержанной, осторожной школы французских тактиков, а не к предшественникам пылкого и страстного Нельсона. В Турвиле мы видели переходный тип от отчаянного бойца семнадцатого столетия, не желавшего оставлять врага в живых, к бойцу, щеголявшему формальной, искусственной (можно сказать и так), пустой, парадной тактикой восемнадцатого столетия, а в действиях Родни налицо переход от этих церемониальных поединков к бою, который, будучи искусным по замыслу, всегда преследовал серьезные результаты. Сравнивать Родни с французскими адмиралами того времени неправильно. Искусство его, которое де Гишен осознал, едва они скрестили шпаги, выражалось не в праздных, а в опасных для неприятеля приемах. Какие бы благоприятные случаи легкого успеха ни подкидывала бы судьба ему на пути, истинным предметом его действий, с которого он никогда не спускал глаз, был французский флот, организованная военная сила неприятеля на море. В день, когда фортуна покинула противника, который пренебрег ее предложениями – когда победитель Корнуоллиса упустил возможность напасть на Родни, – последний одержал победу, что избавила Англию от глубочайшей тревоги и возвратила ей одним, что называется, росчерком пера все острова, за исключением Тобаго, было отнятые осторожной тактикой союзников.

Родни и де Гишен, 17 апреля 1780 года, план XI

Родни и де Гишен встретились в первый раз 17 апреля 1780 года, через три недели после прибытия первого в Вест-Индию. Французский флот лавировал в проливе между Доминикой и Мартиникой, когда неприятель показался на юго-востоке. День был потрачен в маневрах для занятия наветренного положения, которого добился Родни. Оба флота были теперь значительно под ветром от островов [196], на правом галсе, лежа к северу, причем французские корабли располагались на подветренном крамболе [197] у английских. Родни распустил паруса и дал сигнал своему флоту, что предполагает атаковать арьергард и центр неприятеля всей силой; когда он достиг положения, казавшегося удобным для начала маневра, то приказал кораблям спуститься на восемь румбов (90°) всем вместе. Де Гишен увидел опасность для своего арьергарда и повернул всем флотом фордевинд, спеша на помощь. Тогда Родни, поняв, что его намерения раскрыты, взял опять к ветру на одном галсе с неприятелем, после чего оба флота легли к юго-востоку [198]. Потом он вновь поднял сигнал начать бой и через час, ровно в полдень, приказал (как гласит его собственная депеша) «каждому кораблю спуститься и направиться на соответствующего противника неприятельской линии». По объяснению Родни, эти слова, напоминающие старый порядок боя – корабль против корабля, – означали, что каждый корабль должен был атаковать того противника, который соответствовал ему по положению в данный момент, а не того, который имел в своей линии номер, одинаковый с его номером. По выражению самого Родни: «В косвенном направлении, чтобы мои головные корабли могли атаковать авангардные корабли центральной части неприятеля и чтобы весь британский флот был противопоставлен только двум третям неприятельского». Затруднения и недоразумения, имевшие место, возникли главным образом вследствие неудовлетворительности сигнальной книги. Вместо того чтобы поступить так, как желал адмирал, авангардные корабли поставили паруса, дабы занять положение на траверзе у противников с одинаковыми номерами в строе. Родни утверждал впоследствии, что, когда он спустился во второй раз, французский флот пребывал в растянутой линии баталии; мол, если бы его приказ исполнили, то центр и арьергард противника были бы разбиты прежде, чем к ним успел бы присоединиться авангард.

Имеются, кажется, все основания думать, что намерения Родни действительно состояли в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он это утверждал. Неудача случилась от путаницы в сигналах и от тактической несостоятельности его флота, за которую он, как принявший командование над последним лишь недавно, не нес ответственности. Но безобразное исполнение англичанами описанного маневра было настолько очевидно для де Гишена, что тот, когда английский флот спускался в первый раз, воскликнул, что шесть или семь его кораблей ушли, и послал Родни депешу такого содержания: если бы все послушались сигналов английского адмирала, то ему (де Гишену. – Авт.) пришлось бы сдаться [199]. Более убедительное доказательство того, что он понял опасность своего нового противника, следует видеть в том факте, что он тщательно старался при следующих встречах с ним не занимать подветренного положения. Родни же, после того как тщательно обдуманные планы расстроились, доказал, что вместе со способностью комбинировать он владел непреклонным мужеством прямолинейного бойца: подойдя на своем корабле близко к неприятельскому, он не переставал обстреливать тот до тех пор, пока враг не вышел из строя без фок-мачты и грота-рея и с таким поврежденным корпусом, что едва-едва держался на воде.

Один случай этого сражения, который упомянут французскими писателями и в труде Ботты[200], вероятно опиравшегося на французов, но о котором не говорится в английских описаниях, показывает, что характер атаки, по представлению французов, был крайне серьезен. Якобы Родни, заметив разрыв в линии неприятеля, из-за того, что корабль, следовавший за французским флагманом, был не на своем месте, попробовал прорваться через упомянутую линию; но капитан 74-пушечного корабля «Дестан» развернул еще больше парусов и устремился наперерез английскому 90-пушечному кораблю. «Поведение этого капитана хвалили справедливо, – говорит Лапейруз-Бонфиль. – Флот избежал опасности почти полного поражения только благодаря храбрости месье де Жуампи. Таково после боя было мнение всей французской эскадры. Однако, допустив, что наша линия прорвана, оценим, какими бедствиями это угрожало бы нашему флоту. Полагаю, наш арьергард легко поправил бы дело быстрым занятием места отрезанных судов. Такое движение неминуемо привело бы к свалке, которая дала бы преимущество флоту, имеющему храбрейших и преданнейших своему долгу командиров. Но тогда, как и во времена империи, все считали, что отрезанные корабли взяты, по сути, в плен, и это убеждение неоспоримо царило в умах».

Последствия прорыва через неприятельскую линию или боевой строй зависят от нескольких условий. Существенная идея состоит в том, чтобы разделить силы противника, пройдя в сделанный или образовавшийся в ходе боя достаточный для этой цели промежуток между судами, и затем сосредоточить свои силы на той отделенной части противника, которая может ожидать наименьшей поддержки от другой. В строе кильватера такою частью обыкновенно выступает арьергард. Сомкнутость атакованного строя, число отрезанных кораблей, промежуток времени, в течение которого они могут быть отрезаны и станут сопротивляться сосредоточенной против них превосходящей силе, – все это влияет на конечный результат. Весьма важным фактором в окончательном исходе будет мораль – смущение, внесенное в разорванную таким образом линию неприятеля. Корабли, отрезанные прорывом противника через их линию, останавливаются, арьергард попадает меж двух огней, тогда как корабли, находящиеся впереди, продолжают идти дальше. Такой критический момент требует немедленных действий, но люди, способные хладнокровно мыслить в непредвиденных случайностях и действовать сообразно обстоятельствам, крайне редки – особенно там, где подчиненное положение заставляет бояться ответственности. В сцене смятения англичане без излишней самонадеянности рассчитывали воспользоваться превосходством в мореходном искусстве, так как в таких случаях требуется не только «мужество и преданность долгу», но и искусство. Все эти последствия прорыва через линию прояснились в большом сражении Родни в 1782 году.

Де Гишен и Родни встретились дважды в следующем месяце, но уже ни в одном из последовавших сражений французский адмирал не добивался подветренного положения, столь излюбленного его нацией; напротив, он того избегал. Между тем испанский флот из двенадцати линейных кораблей был на пути к соединению с французами. Родни крейсировал на ветре Мартиники в намерении встретить испанцев, но их адмирал взял более северный курс и, будучи в виду Гваделупы, послал депешу де Гишену, который соединился с союзниками и провел тех в порт. Большой численный перевес флота коалиции возбудил страх в английских владениях, однако недостаток согласия в упомянутом флоте повел к медлительности и колебаниям; вдобавок ужасная эпидемия произвела опустошение в экипажах испанской эскадры, и предположенные операции свелись к нулю. В августе де Гишен отплыл во Францию с пятнадцатью кораблями.

Родни, не зная о его назначении и беспокоясь как о Северной Америке, так и о Ямайке, разделил свой флот и, оставив одну половину на островах, с остальной отплыл в Нью-Йорк, куда и прибыл 12 сентября. Риск такого образа действий был весьма велик и едва ли может быть оправдан; но никаких дурных последствий от разделения сил не произошло[201]. Если бы де Гишен намеревался направиться на Ямайку или, как ожидал Вашингтон, на Нью-Йорк, то ни та ни другая части флота Родни не могли бы состязаться с ним. Родни подвергнул себя сразу двум шансам поражения тем, что разделил свою силу на две малые части на двух аренах вместо того, чтобы сосредоточиться со всеми силами на одной.

Беспокойство Родни за Северную Америку было вполне обоснованным. 12 июля этого года прибыла из Франции давно ожидавшаяся помощь – пять тысяч французских солдат под командой Рошамбо [202] и семь линейных кораблей под командой де Тернэ. Вследствие этого англичане, превосходя противника на море, осознавали необходимость сосредоточиться в Нью-Йорке и были не в состоянии усилить свои операции в Каролине. Трудность и дальность сообщения по суше давали морской силе такое преимущество перед сухопутной, что Лафайет требовал от французского правительства увеличивать флот далее; но внимание Франции естественно и правильно сосредотачивалось на непосредственных интересах на Антильских островах. Пока время освободить Америку не настало.

Родни, избежав уходом из Вест-Индии большого урагана в октябре 1780 года, возвратился туда позднее в том же году и вскоре узнал о войне между Англией и Голландией, которая возникла по причинам, излагаемым ниже, и была объявлена 20 декабря 1780 года. Адмирал тотчас занял голландские острова Сент-Эсташ и Сен-Мартен, захватив, кроме того, большое число голландских коммерческих кораблей с грузом, ценность которого доходила до пятнадцати миллионов долларов. Эти острова, оставаясь нейтральными, играли роль, подобную роли Нассау [203] в Американской междоусобной войне, и служили складом контрабандных предметов, попавших теперь в огромном количестве в руки англичан.

Год 1780-й был мрачным для Соединенных Штатов Америки. Кэмденское сражение, казалось, подчинило англичанам Южную Каролину, и неприятель питал большие надежды на покорение Северной Каролины и Виргинии. Последовавшая за тем государственная измена Арнольда увеличила уныние американцев, только отчасти приободренных победой при Кингз-Маунтин [204]. Существенная помощь французских войск была самым светлым пятном в тогдашнем положении дел. Но даже она отбрасывала тень, так как предназначенная к отправке из Франции вторая вспомогательная дивизия была блокирована в Бресте английским флотом; появление Родни вместо ожидавшегося де Гишена сделало надежды, ранее возлагавшиеся на кампанию, зыбкими и даже тщетными.

Время жаркой и решительной деятельности приближалось. В конце марта 1781 года граф де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями и большим караваном. Близ Азорских островов от него отделились пять кораблей, направлявшихся в Ост-Индию под начальством Сюффрена, о котором ниже нам придется говорить много. Де Грасс был в виду Мартиники 28 апреля. Адмирал Худ (Родни оставался у Сент-Эсташа) блокировал французский порт у Форт-Рояля на подветренной стороне острова, где стояли четыре линейных корабля, когда разведочные суда донесли ему о подходе неприятеля. Худ имел на выбор два варианта – либо помешать соединению заблокированных четырех кораблей с приближавшимся флотом, либо воспрепятствовать новому противнику занять позицию между ним и бухтой Гро-Иле на Сент-Люсии. Вместо того чтобы исполнить это в следующие сутки, выбравшись на ветер относительно Алмазной скалы, его флот так упал под ветер, что де Грасс, пройдя через канал 29 апреля, выбрался по направлению к Форт-Роялю, держа вверенный ему караван между флотом и островом. За эту ошибочную позицию Родни сурово порицал Худа, но она могла объясняться слабыми ветрами и подветренным течением. Как бы то ни было, четыре корабля из Форт-Рояля снялись с якоря и присоединились к главному флоту. У англичан было теперь восемнадцать кораблей против двадцати четырех французских, бывших к тому же на ветре, но де Грасс, пусть соотношение с противником было четыре к трем в его пользу и пусть положение давало возможность атаковать, не стал ввязываться в бой. Страх подвергнуть опасности торговый караван помешал ему рискнуть. Сколь велико должно быть недоверие к собственным силам, чтобы поступить так! Когда у тебя есть флот, сильнейший сравнительно с неприятельским, разве не время сражаться? Он ограничился отдаленной канонадой – причем с результатами, столь невыгодными для англичан, что отступление де Грасса становится еще менее понятным. Могут ли политика или традиции, которые оправдывают такой образ действий, называться целесообразными?

На следующий день, 30 апреля, де Грасс, упустивший случай накануне, пытался преследовать Худа, но последний не имел оснований напрашиваться на сражение, так как его слабость, сравнительно с неприятелем, возросла из-за серьезных повреждений, полученных некоторыми кораблями накануне. Де Грасс не мог догнать англичан вследствие меньшей скорости своего флота, многие корабли которого не были обшиты медью в подводной части (факт, достойный упоминания, так как французские суда, благодаря лучшим обводам и размерам, были в целом быстроходнее английских, но это превосходство уничтожалось медлительностью правительства по внедрению новых усовершенствований).

Худ присоединился к Родни в Антигуа, и де Грасс, простояв короткое время в Форт-Рояле, сделал попытку занять бухту Гро-Иле, откуда владевшие ею англичане могли следить за всеми движениями его флота. Потерпев здесь неудачу, он двинулся на остров Тобаго, который сдался 2 июня 1781 года. Оттуда он совершил ряд второстепенных операций и встал на якорь 26 июля у Французского мыса – ныне мыс Гаитьен – на острове Гаити. Здесь он нашел ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов Америки с депешами от Вашингтона и Рошамбо, каковыми на него возлагались обязанности, важнейшие среди французских адмиралов в той войне.

Вторжение англичан в южные штаты, начавшееся в Джорджии, дальнейшее взятие Чарльстона и военное подчинение двух крайних штатов, обернулось маршем на север, через Кэмден, к Северной Каролине. 16 августа 1780 года генерал Гейтс был разбит наголову при Кэмдене; следующие девять месяцев англичане под началом Корнуоллиса предпринимали настойчивые попытки опустошить Северную Каролину. Эти операции, изложение которых не касается нашего непосредственного предмета, окончились тем, что Корнуоллис был вынужден, несмотря на многие успехи в серьезных схватках, отступить в истощении к морскому берегу и в конце концов уйти к Уилмингтону, где были устроены склады припасов в расчете на подобный случай. Противник Корнуоллиса, генерал Грин, двинул тогда американские войска к Южной Каролине. Корнуоллис, силы которого были слишком слабы для того, чтобы мечтать о подчинении недружелюбной страны или даже просто о проникновении в нее, должен был выбирать между возвращением к Чарльстону, чтобы подкрепить там и в Южной Каролине оскудевшие силы британцев, и движением к северу, в Виргинию, для соединения с небольшим экспедиционным отрядом, который действовал на реке Джеймс под командой генералов Филлипса и Арнольда. Отступление было бы признанием того, что утомительный поход и схватки прошлых месяцев прошли безрезультатно, и генерал охотно убедил себя, что главной военной квартирой должен быть Чесапик, даже если бы пришлось покинуть Нью-Йорк. Главнокомандующий, сэр Генри Клинтон, никоим образом не разделял этого мнения, и данный шаг был сделан вопреки его запрету. «Действия в Чесапике, – писал он, – сопряжены с немалым риском, если только мы не обеспечим постоянное превосходство на море. Я опасаюсь тех роковых последствий, к каким они могут привести». Так или иначе, Корнуоллис взял дело в свои руки, выступил из Уилмингтона 25 апреля 1781 года и соединился с британцами в Питерсберге 20 мая. Объединенный отряд насчитывал семь тысяч человек. После вынужденного отступления из открытой местности Южной Каролины в Чарльстон британцы располагали двумя оплотами – в Нью-Йорке и Чесапике; так как Нью-Джерси и Пенсильвания были в руках американцев, то сообщение между этими оплотами опиралось всецело на море. Несмотря на неодобрительную критику действий Корнуоллиса, Клинтон отважился послать отряд своих войск в Чесапик. Этот отряд численностью в тысячу шестьсот человек под началом Бенедикта Арнольда опустошил долину реки Джеймс и сжег Ричмонд в январе того же года. В надежде взять Арнольда в плен прибыл в Виргинию Лафайет во главе тысячи двухсот солдат, а вечером 8 марта французская эскадра отплыла из Ньюпорта для поддержки отряда и занятия Чесапикской бухты. Адмирал Арбетнот, командовавший флотом в бухте Гардинера [205], узнал об этом через свои разведочные суда и отправился в погоню за эскадрой утром 10 числа, через тридцать шесть часов после отплытия французов. Благодаря то ли своей энергичности, то ли просто удаче он так хорошо распорядился временем, что когда враждебные флоты увидели друг друга, немного в стороне от Чесапикских мысов, то англичане были впереди [206]. Арбетнот сейчас же повернул на другой галс для встречи неприятеля, который построился в линию баталии. Ветер в это время дул западный, так что ни одному из противников было не войти прямиком в бухту.

Арбетнот и Детуш, 16 марта 1781 года План XII

Враждебные флоты были почти равны по силам, каждый состоял из восьми кораблей, но у англичан был один девяностопушечный корабль, тогда как одно из французских судов было крепким фрегатом, который занял место в линии. Обстоятельства сложились так, что энергичный начальник, оставаясь верным требованиям обычной французской морской политики, постарался бы, вступив в бой, добиться решительного результата; этого не случилось – полностью по доброй воле коммодора Детуша или по какой-либо другой причине, независимо от предпочтения конечных целей операций, о чем много приходится читать в французских сочинениях по морской истории. Погода была свежая, собирался шторм, а ветер, поначалу переменный, установился с северо-востока, при большом волнении, сделавшись попутным для входа в бухту. Оба флота к тому времени были на левом галсе, идя по направлению в море, французы впереди и около румба на наветренном крамболе англичан. С этой позиции они повернули последовательно фордевинд, обойдя противника с носа, заняли подветренное положение и так получили возможность стрелять из орудий нижних батарей, чего сильное волнение не позволяло наветренным кораблям. Англичане следовали прежним курсом до тех пор, пока линия неприятеля не пришла к ним на траверз, а тогда повернули фордевинд все вместе и вскоре за тем атаковали противника обычным образом и с обычными результатами. Три авангардных корабля получили повреждения в рангоуте; в свою очередь, сосредоточив огонь прежде всего на двух головных кораблях неприятеля, они нанесли тем серьезные повреждения в корпусе и такелаже. Тогда французский авангард спустился, и Арбетнот, в замешательстве, приказал своему авангарду привести опять к ветру. Коммодор Детуш исполнил весьма искусное дефилирование: дав сигнал своему авангарду повернуть на другой галс, он провел остальную часть эскадры мимо выведенных из строя английских кораблей и, последовательно обстреляв те из орудий своих сравнительно свежих кораблей, повернул фордевинд и ушел в море. Этим и окончилось сражение, в котором худшая доля выпала, конечно, англичанам, но с обычной настойчивостью в преследовании целей они, не будучи в состоянии идти за своим противником в море, направились в бухту и соединились с Арнольдом, разрушив таким образом планы французов и американцев, на которые Вашингтон возлагал большие надежды. Не может быть сомнений, после тщательного изучения описаний этого сражения, что французы вышли из него в лучшем состоянии, чем англичане, и они действительно настаивали на том, что одержали победу; тем не менее конечные цели экспедиции не побудили их попытаться рискнуть состязанием с флотом почти равной силы [207].

Когда путь морем тем самым открылся для англичан и был взят под охрану, две тысячи английских солдат отплыли из Нью-Йорка и достигли Виргинии 26 марта; прибытие Корнуоллиса в мае увеличило численность войск до семи тысяч человек. Операции противников, имевшие место в весенние и летние месяцы, когда американцами командовал Лафайет, не касаются нашего предмета. В начале августа Корнуоллис, действуя по распоряжениям Клинтона, стянул свои войска внутрь полуострова, между реками Йорк и Джеймс, и занял Йорктаун.

Вашингтон и Рошамбо встретились 2 мая и решили, что положение дел требует направить усилия французского вест-индского флота, когда тот придет, против Нью-Йорка или Чесапика. Таков был смысл депеши, полученной де Грассом по приходе к Французскому мысу на Гаити, а тем временем начальники союзных войск стянули силы к Нью-Йорку, встав таким образом как раз возле одного из намеченных пунктов осады и подойдя ближе к другому, на случай другого выбора.

В обоих случаях результат, как по мнению Вашингтона, так и по мнению французского правительства, обусловливался превосходством морской силы, но Рошамбо частным образом известил адмирала, что в выборе театра предполагаемых действий сам отдает предпочтение Чесапику и что, сверх того, французское правительство одобрило выделение средств для полноценной осады Нью-Йорка[208]. Поэтому предприятие приняло вид обширной военной комбинации, зависевшей от легкости и быстроты передвижения действующих сил и рассчитанной на отвод глаз неприятеля от истинного предмета действий – этим требования специфические качества флота превосходно удовлетворяли. Более короткое расстояние до Чесапика, большая глубина вод и более легкая проводка флота по фарватеру (сравнительно с нью-йоркским) стали теми доводами, которые склонили в пользу Чесапика осторожного моряка, и де Грасс охотно принял план Рошамбо, не споря и не требуя изменений, что повело бы к излишним разговорам и к промедлению.

Приняв решение, французский адмирал действовал с большим благоразумием, быстротой и энергией. Тот же самый фрегат, который доставил депеши от Вашингтона, отправили обратно, так что к 15 августа начальники союзных войск знали о предполагавшемся прибытии флота. Три тысячи пятьсот солдат предоставил в распоряжение адмирала губернатор Французского мыса – с условием, что в бухте останется испанская эскадра, которую привел де Грасс. Последний добыл также денег от губернатора Гаваны, ибо американцы крайне нуждались в средствах, и, наконец, не желая ослаблять себя отправкой конвоя с коммерческими судами во Францию, как того желало правительство, он увел к Чесапику все суда, какие только мог. Дабы скрывать свои истинные цели от неприятеля наивозможно дольше, он прошел Багамским каналом, которым тогда реже пользовались моряки, и 30 августа встал на якорь в Линхейвенской бухте, за Чесапикскими мысами, с двадцатью восемью линейными кораблями. За три дня до этого, 27 августа, французская эскадра в Ньюпорте – восемь линейных кораблей с четырьмя фрегатами и восемнадцатью транспортами – отплыла на rendez-vous [209] под командой графа де Барраса, но пошла в обход открытым морем, чтобы избежать встречи с англичанами. Эта мера предосторожности была тем более необходима, что корабли везли французскую осадную артиллерию. Войска под началом Вашингтона и Рошамбо перешли Гудзон 24 августа, двигаясь к Чесапикской бухте. Так различные вооруженные силы, морские и сухопутные, стягивались к избранному ими полю брани, навстречу Корнуоллису.

Англичане повсюду терпели неудачи. Родни, узнав об отплытии де Грасса, послал четырнадцать линейных кораблей под командой адмирала Худа в Северную Америку, а сам отбыл в Англию в августе вследствие болезненного состояния. Худ, идя прямым путем, дошел до Чесапика тремя днями раньше де Грасса, заглянул в бухту и, найдя ее пустой, отправился в Нью-Йорк. Здесь он встретил пять линейных кораблей под начальством Грейвса, который как старший по званию принял командование всеми силами и отплыл 31 августа в Чесапик, надеясь застигнуть де Барраса прежде соединения того с де Грассом. Только через два дня после того сэр Генри Клинтон убедился, что враги выступили против Корнуоллиса и находятся уже слишком далеко для погони.

Адмирал Грейвс сильно удивился, увидав по приходе в Чесапик стоявший там на якоре флот, численность которого свидетельствовала, что это неприятельские корабли. Несмотря на это, он направился прямо внутрь; когда де Грасс поднял паруса, сосчитали, что у французов двадцать четыре корабля против девятнадцати у англичан, но это открытие ничуть не смутило английского адмирала. Грубость его тактических приемов, увы, не соответствовала его храбрости; многие корабли получили тяжелые повреждения без всякой пользы для дела. Де Грасс, ожидая де Барраса, оставался пять дней вне бухты, заставляя английский флот держаться настороже и не позволяя уходить, но и не вступая с ним в бой, затем, возвратившись в порт, нашел там де Барраса спокойно стоящим на якоре. Грейвс же возвратился опять в Нью-Йорк, и с его уходом исчезла последняя надежда Корнуоллиса на поддержку. Осада затягивалась, однако господство врага на море сулило всего один исход, и в конце концов английским силам пришлось сдаться 19 октября 1781 года. С этим бедствием надежда подчинения колоний сгинула. Борьба не угасала еще год, но никаких серьезных операций больше не предпринималось.

Операции англичан, окончившиеся для них столь неудачно, отличались одновременно дурным управлением и трагическими стечениями обстоятельств. Так, отряд Худа могли бы усилить несколько кораблей с Ямайки, исполни они приказ Родни[210]. А посыльное судно, отправленное к адмиралу Грейвсу, который командовал эскадрой в Нью-Йорке, не застало его там, ибо он ушел в крейсерство на восток с целью перехватить некоторые важные припасы, посланные американским агентом во Франции, – ведь английское правительство настаивало на выполнении этой задачи; но адмирал, получив сведения о караване с упомянутыми припасами, поступил нелогично, покинув главную стоянку вместе со всем флотом, хотя приближение сезона ураганов в Вест-Индии подсказывало, что лучше держаться ближе к побережью. Из-за его отсутствия, даже с учетом того, что вслед Грейвсу немедленно полетели депеши Родни, неприятельские крейсера загнали на отмель почтовое судно, и Грейвс не узнал содержания депеш до своего возвращения в порт 16 августа. Извещение Худа о скором прибытии тоже перехватили. Сам он не спешил опять выходить в море – видимо, у него попросту не было такой возможности, но это промедление выглядит ошибкой. Известно было, что де Барраса отплыл из Ньюпорта с восемью кораблями, – вероятно, в Чесапик, на соединение с де Грассом; совершенно основательно указывалось, что, доведись Грейвсу крейсировать близ Чесапикских мысов, вне вида берегов, он едва ли упустил бы случай встретиться со слабой эскадрой де Барраса. Сегодня мы уверены, что именно так и надлежало поступить, однако английский адмирал в те дни располагал лишь неточными сведениями. Никоим образом не ожидали, что французы приведут силы, хотя бы приблизительно такие, с какими они пришли в действительности. По беспечности своих дозорных крейсеров, оставленных близ Чесапика, Грейвс не получил тех известий о численности противника, какие ему требовались. Обоим крейсерам велели держаться под парусами, между тем появление де Грасса застало их на якоре за мысом Генри и отрезало отступление: один взяли в плен, а другой загнали вверх по реке Йорк. Ни одно единичное обстоятельство не имело такого влияния на исход дела, как небрежность со стороны командиров этих крейсеров. Легко можно вообразить, что флот Грейвса передвигался бы иначе, знай адмирал двумя днями ранее, что де Грасс идет с двадцатью семью или двадцатью восемью кораблями; тогда вполне естественно и разумно было бы подстеречь де Барраса, эскадра которого не могла оказать серьезного сопротивления девятнадцати английским кораблям. «Если бы адмирал Грейвс успел захватить эту эскадру (на судах которой везли осадную артиллерию), то осадившая армия была бы фактически парализована и даже осознала бы невозможность продолжения операции; а оба враждебные флота почти пришли бы к численному равенству, что задержало бы успех французского оружия в Вест-Индии на наступавший год и, может быть, породило бы разногласия между французами и американцами [211], усилило бы овладевшее последними отчаяние, от которого они оправились только благодаря прибытию сил де Грасса»[212]. Эти замечания по морской стратегии нельзя не признать правильными и здравыми.

Что касается тактики адмирала Грейвса, то достаточно сказать, что он вел бой почти так, как делал Бинг, с результатами, весьма похожими на неудачи последнего, и что при атаке двадцати четырех кораблей де Грасса семь из девятнадцати кораблей его флота, под командой такого способного офицера, каким был Худ, не смогли вступить в бой при назначенной диспозиции.

Командиру французского флота де Грассу следует воздать должное за его энергичность, предусмотрительность и решительность – удивительные в сопоставлении с упущениями в других случаях. Решение взять с собой все корабли, какие только имелись в наличии, дабы не увязывать свои операции с действиями де Барраса; прохождение через Багамский канал для того, чтобы обмануть неприятеля; ловкость, с какой он добывал необходимые средства и войска от испанских и французских военных властей; предусмотрительность, заставившая еще 29 марта, вскоре после выхода из Бреста, написать Рошамбо с просьбой предоставить лоцманов американского побережья к Французскому мысу (на Гаити); хладнокровие, с каким он задерживал Грейвса, помогая проскользнуть в бухту эскадре де Барраса, – все это достойно всяческой похвалы. Своему отечеству адмирал также оказал услугу, удержав двести коммерческих кораблей вест-индской торговли у Французского мыса, где они оставались с июля по ноябрь, когда окончание операций позволило снабдить их военным конвоем. Случай этот иллюстрирует слабое место торговой страны с представительным правительством по сравнению с чисто военной державой. «Одобри британское правительство такой шаг, – писал один английский офицер той эпохи, – или дай приказ британский адмирал, то правительство немедля бы свергли, а адмирала повесили»[213]. Родни же, кстати, счел необходимым отрядить пять линейных кораблей для конвойной службы, кроме полудюжины других, отправленных в Англию с торговыми судами из Ямайки.

Проще критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в следующих 1780 и 1781 годах, чем ясно осознать затруднительность тогдашнего положения Англии. Положение это было отражением тех затруднений, какие испытывала Англия с военной точки зрения во всем мире в пору рассматриваемой великой и неравной войны. Везде ей приходилось иметь дело с препятствиями и с сильнейшим врагом, как и полагается монархии, многочисленные пункты которой были уязвимы. В Европе ее флот в Канале неоднократно загоняли в порты подавляющие силы противника. Гибралтар, тесно блокированный с суши и с моря, едва держался при отчаянном сопротивлении только благодаря искусству английских моряков, которые ухитрялись торжествовать над недееспособностью и разногласиями враждебных им союзников. В Ост-Индии сэр Эдуард Хьюз встретил в Сюффрене противника, настолько же его превосходившего по численности флота, насколько де Грасс превосходил Худа, а еще куда более талантливого как флотоводец. Менорка, брошенная правительством метрополии на произвол судьбы, пала под натиском врага, как и менее важные из английских Антильских островов. В общем, положение Англии с той поры, как Франция и Испания открыли морскую войну против нее, было оборонительным – везде, за исключением Северной Америки, поэтому с военной точки зрения неправильным по своей сути. Она всюду ожидала атак, которые неприятель, во всем сильнейший, предпринимал по собственному выбору места и времени; собственно, и Северная Америка не являлась исключением, несмотря на отдельные наступательные вылазки, которые никоим образом не вредили настоящим, т. е. морским, врагам Англии.

Принимая во внимание это положение и вынося за скобки вопросы национальной гордости и чувствительности, спросим себя, что предписывала военная мудрость. Этот вопрос видится превосходным предметом изучения для военного исследователя, и на него нельзя отвечать бегло; но все же можно указать на некоторые очевидные истины. Во-первых, следовало определить, какую часть атакованной монархии следует сохранить во что бы то ни стало. После самих Британских островов наиболее ценными владениями в глазах Англии были североамериканские колонии. Далее надлежало решить, какие другие владения, по их естественной важности, наиболее достойны заботы и сохранения, а также установить, достаточно ли их собственной силы (или силы монархии, главным образом морской) для успеха обороны. В Средиземном море, например, Гибралтар и Маон считались весьма ценными позициями. Можно ли было удержать их обе? Которая из них лучше подходила и обеспечивала больше поддержки для флота? Если не было возможным сберечь обе позиции, то следовало бы, без колебаний, одну из них оставить, а силы, необходимые для ее обороны, сосредоточить где-нибудь в другом месте. В Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и Сент-Люсии подсказывали, что нужно собрать там гарнизоны с малых островов тотчас по достижении неприятельским флотом численного превосходства над английским, если не раньше. О таком крупном острове, как Ямайка, нужно говорить отдельно – в связи с общими вопросами стратегии. Самостоятельную оборону здесь можно быть бы организовать так, чтобы острову не приходилось бояться нападения, за исключением высадки многочисленного десанта; в этом последнем случае Англии надлежало бы стянуть сюда все силы с наветренных станций на Барбадосе и Сент-Люсии.

При таком сосредоточении обороны великое английское оружие – флот – подлежало бы применению для энергичных наступательных действий. Опыт учит, что свободные нации с народными правительствами редко отваживаются удалять из пределов своей страны силу, которая расположена между готовым вторгнуться в их владения противником и родными берегами или столицей. При всей мудрости с военной точки зрения отправки флота Канала для перехвата неприятеля, пока тот не собрал вместе свои отдельные отряды, эта мера могла оказаться невозможной. Но в пунктах менее важных следовало бы, конечно, предупреждать атаки союзников. Это особенно верно по отношению к тому театру войны, который мы до сих пор рассматривали. Если Северная Америка была важнейшим объектом, то Ямайкой и другими островами стоило бы смело рисковать. Родни правильно сетовал, что адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке его не послушались в 1781 году, а вследствие этого ослушания получилось, что флот Грейвса численно уступал противнику.

Почему же в 1780 году, когда отплытие де Гишена в Европу обеспечило Родни весьма значительное численное превосходство над врагом в ходе кратковременного пребывания того в Северной Америке с 14 сентября по 14 ноября, Родни не сделал никакой попытки уничтожить стоявший в Ньюпорте французский отряд из семи линейных кораблей? Эти корабли прибыли туда в июле, и, пусть они сразу возвели на берегу земляные укрепления, весть о появлении Родни поблизости сильно их встревожила. Две недели, проведенные Родни в Нью-Йорке, а французами – в деятельной работе, позволили последним, по их собственному мнению, занять положение, при котором можно было презирать всю морскую силу Англии. «Дважды мы боялись, более всего из-за прибытия Родни, – писал начальник штаба французской эскадры, – что англичане могут атаковать нас на рейде, и был промежуток времени, когда такая затея с их стороны не выглядела бы опрометчивой. Теперь же (20 октября) наша якорная стоянка укреплена так, что мы можем отразить всю морскую силу Англии»[214].

Позиция французов и вправду была крепка[215]. Она образовывала угол немногим более девяноста градусов, составленный условными линиями от Козьего острова: к пункту, который назывался тогда Брентон-Пойнт и занят ныне фортом Адамс, и к Розовому острову. На последнем, или на правом фланге позиции, поставили батарею из тридцати шести 24-фунтовых пушек, а на левом фланге, у Брентон-Пойнт, двенадцать таких же пушек. Четыре корабля, расположенные по направлению линии вест-норд-вест между упомянутыми островами, защищали вход, угрожая флоту, который решился бы подойти близко, продольным огнем, причем направление огня пересекалось под прямым углом с линией огня трех других кораблей, поставленных между Козьим островом и Брентон-Пойнт.

С другой стороны, летом ветер дует прямо в бухту, зачастую сильно, так что войти в бухту не составило бы труда даже для корабля с изрядно перебитым рангоутом, а смешайся неприятель с французскими кораблями, то береговые батареи не могли бы стрелять. Верк [216] – на Розовом острове точно, а на Брентон-Пойнт возможно – имел меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, и по числу орудий мог сильно уступать последним. Он не мог иметь каземата, так что меткий обстрел картечью, бесспорно, заставил бы его замолчать. К Розовому острову можно было подойти с фронта и с западного фланга на двести ярдов, а с севера – на полмили. Ничто не предохраняло, словом, правый фланг французов и линию их кораблей от бомбардировки артиллерией противника, если бы вражеский флот занял позицию к западу от Розового острова. Значит, английский флот, с двадцатью кораблями против семи французских, мог воспользоваться существенными тактическими элементами – близкой дистанцией и большей высотой своих батарей. Успешно уничтожив неприятельские корабли и заставив замолчать батареи Розового острова, он мог найти якорную стоянку в глубине бухты и, выждав там благоприятного ветра, удалиться. Но мнению одного выдающегося английского офицера того времени, хорошо знакомого с теми водами [217], никаких сомнений в успехе атаки возникнуть не могло; он неоднократно убеждал в этом Родни и предлагал сам повести головной корабль. Тот факт, что французы считали себя в безопасности в описанной позиции и что англичане разделяли это убеждение, наглядно показывает, насколько дух этой войны отличался от духа войн Нельсона и Наполеона.

При всем том попытка нападения на французов в Ньюпорте рассматривается здесь не как отдельная операция, а в рамках общего хода войны. Уступая противнику в силе, Англия везде действовала от обороны. Из такого положения нет спасения иначе как путем энергичной деятельности, доходящей почти до отчаянности. «Мы не можем, – вполне справедливо писал первый лорд Адмиралтейства к Родни, – иметь везде флот, превосходящий противника; если только наши главнокомандующие не встанут выше неприятеля, как сделали это Вы, и не будут считать предметом своих забот все владения короля, то наши враги найдут нас где-нибудь неподготовленными и достигнут цели своих действий против нас»[218]. Атаки, сами по себе будто бы нелогичные, на самом деле были обязательными для английских командиров. Союзный флот являлся ключом к победе, и такие большие его отряды, как стоявший в Ньюпорте, следовало пытаться уничтожить ценой любого риска. Влияние этого образа действий на политику французского правительства – вопрос спорный, но автор настоящего труда не испытывает тут ни малейших сомнений. Однако ни один из английских офицеров, командовавших отдельными эскадрами, не встал выше противника, за исключением Худа и, может быть, Хоу. Сам Родни был стар и слаб, а вдобавок, при всем своем даровании, был скорее осторожным тактиком, а не великим адмиралом.

Поражение Грейса и последующая капитуляция Корнуоллиса не подвели черту под морскими операциями в Западном полушарии. Напротив, один из самых любопытных тактических подвигов и самая блестящая победа всей войны случились позже – и прославили английский флот в Вест-Индии, но с событиями в Йорктауне патриотический интерес войны для американцев заканчивается. Прежде чем проститься с этой борьбой за независимость, нужно еще раз отметить, что ее успешный результат – или, по крайней мере, быстрое его достижение – был следствием господства на море союзников американской нации (французы сосредоточили в своих руках большую морскую силу), а также неправильного применения своих кораблей и навыков англичанами. Такой вывод можно убедительно обосновать авторитетом одного человека, который в совершенстве и лучше всех других знал средства страны, характер народа и трудности борьбы; его имя до сих пор еще служит высочайшей гарантией глубокого, спокойного и непоколебимого здравого смысла и патриотизма в суждениях.

Это Вашингтон, и ключ ко всем соображениям находим в его меморандуме о согласовании плана операций с действиями французской армии, помеченном 15 июля 1780 года и переданном французским начальником Лафайетом: «Маркиз де Лафайет имеет честь сообщить следующие общие соображения графу де Рошамбо и кавалеру де Тернэ о мнении нижеподписавшегося: ”Во всякой операции и при всех обстоятельствах решительное морское превосходство должно считаться основным принципом, на который в конце концов должна опираться вся надежда на успех“».

Впрочем, это в высшей степени точное и решительное выражение взглядов Вашингтона является всего одним из множества примеров, не менее ясных. Так, в письме к Франклину от 20 декабря 1780 года он говорит:

«Обманутые в ожидании второй дивизии французских войск (блокированной в Бресте. – Авт.), а особенно в предполагавшемся морском превосходстве, на котором все вращалось, как на центральном штыре, мы вынуждены тратить время на бездеятельную кампанию после заманчивой перспективы, улыбнувшейся нам при ее открытии… Недавно нам пришлось стать зрителями прохождения нескольких отрядов из армии в Нью-Йорке на помощь лорду Корнуоллису, ибо наша морская слабость и политическая распущенность значительной части нашей армии лишили нас возможности противодействовать врагу на юге или взять перевес над ним здесь».

Месяц спустя, 15 января 1781 года, в памятной записке к полковнику Лоуренсу, отосланному со специальным поручением во Францию, Вашингтон пишет: «После займа денег постоянное морское превосходство у этих берегов является наиболее интересным предметом. Достижение такого превосходства тотчас привело бы неприятеля к трудному оборонительному положению… В самом деле, нельзя и вообразить, как могла бы действовать его армия в этой стране, обладай мы морями для пресечения регулярной доставки припасов из Европы. Это превосходство, подкрепленное деньгами, дало бы нам возможность обратить войну в энергичное наступление. По отношению к нам оно, кажется, должно считаться одним из двух решающих факторов».

В другом письме, от 9 апреля, к тому же лицу в Париже, читаем: «Если Франция не подаст своевременной и сильной помощи в нашем критическом положении, то позднейшие ее старания не будут уже иметь для нас никакой цены… Зачем входить мне в подробности, когда можно все высказать одним словом – что мы истощили свои средства и что наше освобождение должно наступить теперь или никогда? Как легко опрокинуть планы неприятеля и обратить их против него самого, сумей мы согласовать свои действия с общим планом войны – т. е. будь у нас флот, всегда сильнее неприятельского, в этих морях и развяжи нам Франция руки ссудами».

Корабли и деньги – таковы его призывы о помощи. 23 мая 1781 года он пишет кавалеру де ла Люцерну: «Не понимаю, как возможно оказывать фактическую поддержку южным штатам и предотвращать угрожающее нам зло, пока мы уступаем неприятелю в морской силе в этих водах». По мере приближения времени года, благоприятного для энергичных операций, его жалобы становятся более частыми и настоятельными. Так, он пишет 1 июня 1781 года генерал-майору Грину, который удерживал в ту пору Южную Каролину: «Наши дела скрупулезно обсуждались со всех точек зрения, и было окончательно решено предпринять попытку нападения на Нью-Йорк, предпочтительно перед операциями на юге, так как мы не имеем решительного господства на водах».

Восьмого июня в письме Джефферсону было сказано: «Если бы я встретил от соседних штатов такую поддержку, какую ожидал, то неприятель, надеюсь, был бы вынужден отозвать с юга часть своих сил для поддержки Нью-Йорка, иначе он подвергался бы неминуемому риску быть изгнанным оттуда и потерять пост, для него неоценимый; приобрети мы по счастливому стечению обстоятельств морское превосходство, разгром неприятеля сделался бы неизбежным… Пока мы остаемся слабейшими в море… политика требует совершить попытку выручить страну, терпящую бедствие (т. е. Юг), диверсией, а не сиюминутной посылкой туда подкреплений».

В письме к Рошамбо от 13 июня читаем: «Ваше превосходительство припомнит, что мы смотрели на Нью-Йорк как на единственный целесообразный предмет нападения в текущих обстоятельствах; но если бы мы могли обеспечить морское превосходство, то, может быть, сумели найти и другие предметы нападения, еще более подходящие и одинаково желательные». Около 15 августа были получены письма от де Грасса, извещавшие об отплытии к Чесапику, и корреспонденции Вашингтона после этой даты содержат обильные упоминания о подготовке похода на Виргинию, который был невозможен без замешкавшегося флота. Упадок духа де Грасса, намеренного выйти в море после того, как он узнал, что английский флот в Нью-Йорке получил подкрепления, вызвали полное упреков письмо Вашингтона от 25 сентября, слишком длинное для цитирования; когда опасность миновала, прежние упования возвратились, и через день после капитуляции Йорка Вашингтон пишет де Грассу: «Покорение Йорка… честь которого принадлежит Вашему превосходительству, значительно предвосхитило наши самые пылкие предположения». Он продолжает торопить дальнейшие операции на юге, считая, что остается много благоприятных возможностей для морских операций: «Общее морское превосходство британцев до Вашего прибытия давало им решительные преимущества на юге в быстрой перевозке войск и припасов, тогда как огромные сухопутные переходы наших подкреплений, слишком медлительные и расходные во всех отношениях, подвергали нас разгрому по частям. От Вас будет зависеть поэтому, Ваше превосходительство, закончим ли мы войну». Де Грасс, отказав ему в помощи на сей раз, заявил, что предполагает содействовать в кампании следующего года, и Вашингтон немедленно соглашается: «Нет необходимости настаивать перед Вашим превосходительством на безусловной необходимости в морской силе, способной принести полную власть в этих морях… Вы сами усмотрите, что при всех усилиях сухопутных армий флот должен иметь решающий голос в настоящей борьбе». Две недели спустя, 15 ноября, он пишет Лафайету, когда тот уже отплывал во Францию: «Так как Вы выразили желание узнать мои мнения по поводу следующей кампании, то я, без утомительных рассуждений, заявляю коротко, что исход ее зависит всецело от морской силы, каковая будет действовать в этих морях, и от времени появления оной в следующем году. Никакая сухопутная сила не может воевать решительно, если при этом на нашей стороне не будет морского превосходства… Нет и тени сомнения ни у кого в настоящий момент в неизбежности полного истребления британских войск в обеих Каролинах и в Джорджии, если бы граф де Грасс смог продлить совместные с нами операции еще на два месяца».

Таково, по мнению почтенного главнокомандующего американскими армиями, влияние морской силы на борьбу, которую он направлял с таким искусством и бесконечным терпением и которую, среди бесчисленных испытаний и препятствий, довел до славного конца.

Читатели обратят внимание, конечно, что американцы сталкивались с изрядными затруднениями, несмотря на существенные убытки, которые несла британская торговля от действий крейсеров союзников и американских приватиров. Этот факт вкупе с малыми результаты общей войны, в которой преобладала мысль об уничтожении торговли неприятеля, резко выявляет второстепенное значение такой политики для главных результатов войны.

Глава ХI

Морская война в Европе

Предшествующая глава закончилась мнением Вашингтона, которое выражалось в различной форме и неоднократно, относительно влияния морской силы на ход Американской войны за независимость. Если бы позволяло место, это мнение можно было бы подкрепить аналогичными доводами сэра Генри Клинтона, английского главнокомандующего в Америке[219]. В Европе результаты войны еще сильнее зависели от того же фактора. Здесь союзники имели три отдельных поля битвы, по отношению к каждому из которых англичане занимали строго оборонительное положение. Первой была сама Англия, ведь имелась угроза вторжения и – как предварительная для подготовки к нему операция – уничтожения флота Канала; однако этот проект, допуская, что о нем размышляли всерьез, едва ли увидел сколько-нибудь внятные попытки осуществления. Вторым полем был Гибралтар, который желали отнять у Англии, а третьим – Менорка. Лишь в последнем случае союзникам сопутствовал успех на театре военных действий. Самой Англии трижды угрожал флот, значительно превосходивший ее собственный, и всякий раз угроза рассеивалась безрезультатно. Гибралтар трижды ставили в критическое положение, и каждый раз его выручали искусство и удача английских моряков, вопреки подавляющему численному превосходству противника.

После столкновения близ Уэссана между флотами в европейских морях не было ни одного генерального сражения в 1778 году и в первой половине 1779 года. Между тем Испания всем ходом событий влеклась к разрыву с Англией и к деятельному союзу с Францией. Она объявила войну Англии 16 июня 1779 года, но договор между двумя королевствами Бурбонов о наступательной войне был подписан еще 12 апреля. Согласно этому договору, надлежало предпринять вторжение в Великобританию или Ирландию и употребить все усилия к отвоеванию для Испании Менорки, Пенсаколы и Мобила; также стороны обязались взаимно не соглашаться ни на мир, ни на перемирие, ни на перерыв враждебных действий до тех пор, пока не будет взят Гибралтар[220].

Союзники воздерживались от объявления войны, пока велась подготовка к нанесению противнику удара, но английскому правительству следовало, конечно, держаться настороже ввиду натянутых отношений с обеими враждебными странами и принимать меры к тому, чтобы при необходимости воспрепятствовать соединению союзных флотов. Однако полноценную блокаду Бреста не установили, и двадцать восемь французских линейных кораблей вышли оттуда беспрепятственно [221] 3 июня 1779 года под началом д'Орвилье, бывшего противника Кеппела. Этот флот направился к берегам Испании, где его поджидали испанские корабли, но соединение союзных сил состоялось не ранее 22 июля, так что семь драгоценных летних недель были упущены; тем потери не ограничилась: французы взяли с собой провизии на тринадцать недель, а вместе поистине великая армада из шестидесяти шести линейных кораблей и четырнадцати фрегатов имела провиант не более чем на сорок дней. Кроме того, болезни опустошали экипажи, а когда армада благодаря удаче все же вошла в Канал, пока английский флот был в открытом море, англичане, число кораблей которых едва превышало половину числа союзных, сумели прорваться сквозь вражеские порядки обратно к своим берегам. Присущая коалициям вялость действий еще более возросла вследствие недостаточной подготовленности; естественная паника на английском побережье Канала и взятие одного линейного корабля – вот единственные результаты крейсерства, продолжавшегося свыше пятнадцати недель [222]. Обвинения за дурную подготовку экспедиции – главным образом со стороны Испании, хотя и французское министерство отнеслось крайне беспечно к настоятельным нуждам флота, – пали в первую очередь на безвинно униженного адмирала д'Орвилье. Этот храбрый и образованный офицер, единственный сын которого умер от эпидемии, поразившей союзников, не смог выдержать такого несправедливого отношения. Будучи человеком глубоко религиозным, он не обратился к самоубийству, как Вильнев после Трафальгара, но отказался от командования и удалился в монастырь.

Скудный морской театр военных действий в Европе в 1780 году сосредоточивается около Кадиса и Гибралтара. Крепость испанцы осадили немедленно после объявления войны; она успешно противостояла непосредственным атакам, однако ее снабжение боеприпасами и продовольствием доставляло Англии немало затруднений и было сопряжено с изрядными опасностями. Для целей снабжения Родни отплыл из Англии 29 декабря 1779 года, имея под командой двадцать линейных кораблей и большой отряд транспортов с подкреплениями для Гибралтара и Менорки, а также караван коммерческих судов вест-индской торговли. Последний отделился 7 января под конвоем четырех фрегатов, а на следующее утро Родни встретил испанскую эскадру из семи военных кораблей и шестнадцати продовольственных транспортов, которые он взял в плен. Двенадцать из них, нагруженные провизией, отвели в Гибралтар. Неделю спустя, в час пополудни 16 января, на юго-востоке показался испанский флот из одиннадцати линейных кораблей, который шел смело и уверенно, предполагая, что видит продовольственные корабли для Гибралтара без военного охранения; печальная ошибка разъяснилась слишком поздно для того, чтобы успеть избежать опасности, ибо испанцы по трагической оплошности не выслали вперед разведочных фрегатов. Когда испанский адмирал дон Хуан де Лангара осознал свою ошибку, то попытался бежать; но английские корабли были обшиты медью в подводной части, и Родни, вывесив сигнал общей погони, нагнал неприятеля, отрезал тому путь к порту назначения, встав между ним и этим портом (несмотря на свежий ветер и ночное время, близость подветренного берега и опасные отмели) и успел взять в плен главнокомандующего с шестью линейными кораблями. Седьмой взорвали. Буря не унималась, так что один из призов потерпел крушение, а еще один загнали в Кадис; несколько английских кораблей также пострадали, но остались на плаву, и спустя несколько дней весь флот вошел в Гибралтарскую бухту. Тотчас отправили на Менорку предназначенные для нее суда с провизией и подкреплениями, а немедленно после возвращения военных кораблей конвоя, 13 февраля, Родни отплыл в Вест-Индию с четырьмя линейными кораблями, отослав остальную часть своей эскадры, заодно с призами, в Англию под командой адмирала Дигби.

Вследствие запутанного состояния политики и партийных отношений в Англии той поры, а также из-за явной слабости английского флота в Канале сравнительно с неприятельским, трудно было найти адмирала, который пожелал бы принять на себя обязанности главнокомандующего. Превосходный офицер адмирал Баррингтон, покоритель острова Сент-Люсия, отказался от командования, хотя и соглашался служить вторым по старшинству, даже в подчинении у младшего[223]. Между тем союзный флот из тридцати шести линейных кораблей собрался в Кадисе, но крейсировал преимущественно у португальского побережья; его единственной заслугой – немаловажной, впрочем, – был захват каравана судов с военными припасами, предназначенными для Ост– и Вест-Индии. Вход в Кадис шестидесяти английских призов, почти с тремя тысячами пленников на борту, вызвал в Испании всплеск радости. 24 октября де Гишен, возвратившись после своего состязания в Вест-Индии с Родни, вошел в этот же порт со своей эскадрой из девятнадцати линейных кораблей, но эта огромная сила ничего не добилась, и французские корабли вернулись в Брест в январе 1781 года.

Небогатая военными результатами в Европе война 1780 года все же отмечена одним событием, которое нельзя пройти молчанием при обсуждении истории морской силы. Речь о вооруженном нейтралитете, которого придерживались Россия, Швеция и Дания. Присвоение Англией права захвата вражеского имущества, перевозимого на нейтральных судах, обременяло нейтральные державы, в особенности балтийские страны и Голландию, к которой, как и к Австрийским Нижним землям, за время войны перешла значительная доля транспортировок; а промышленные товары балтийских стран – корабельный лес и хлебное зерно – были именно теми предметами, запрет на доставку которых неприятелю более всего отвечал интересам Англии. Декларация, составленная Россией и подписанная Швецией и Данией, содержала следующие четыре пункта, которые должны были служить руководством в судах и переговорах о призах.

1. Нейтральные корабли могут свободно плавать из одного порта в другой и у берегов воюющих наций.

2. Имущество, принадлежащее подданным воюющих держав, свободно на нейтральных судах, за исключением запрещенных товаров. (Этот пункт отвечает принципу, выражаемому ныне юридической формулой «флаг покрывает груз».)

3. Запрещенными товарами признаются только боеприпасы и оружие.

4. Блокированным считается тот порт, для входа в который существует очевидная опасность по расположению кораблей атакующей державы, стоящих довольно близко к гавани.

Так как упомянутые стороны хранили нейтралитет в текущей войне, но в то же время взаимно обязывались поддерживать эти принципы объединенным вооруженным флотом установленной минимальной численности, то соглашение между ними получило название вооруженного нейтралитета. Обсуждение различных деклараций принадлежит международному праву; но очевидно, что ни одно крупное морское государство такого положения, какое занимала тогда Англия, не готово подчиняться первому и третьему пунктам данной декларации; одна только политика способна побудить здесь к согласию. Не возражая прямо против декларации, английские кабинет и король решили ее игнорировать: этот образ действий оправдывали даже представители оппозиции, убежденные противники правящей партии. Нерешительность Соединенных провинций, разделившихся, как и в дни Людовика XIV, между поддержкой Англии и Франции, вопреки столетнему союзу с первой, вызывала особое внимание Великобритании. В ответ на приглашения присоединиться к вооруженному нейтралитету Провинции колебались, хотя большинство политиков к тому тяготело. В итоге один британский офицер даже позволил себе обстрелять голландский военный корабль, который сопротивлялся обыску коммерческих судов под своим конвоем; поступок этот – правильный или нет – вызвал у голландцев раздражение против Англии. На островах между тем постановили, что если Соединенные провинции примкнут к коалиции нейтральных сторон, то им объявят войну. 16 декабря 1780 года английское министерство известили, что Генеральные штаты безотлагательно намерены подписать декларацию о вооруженном нейтралитете. Тотчас Родни отправили приказ занять голландские вест-индские и южноамериканские владения, сходные приказы ушли также в Ост-Индию, а английского посланника отозвали из Гааги. Англия объявила войну Голландии через четыре дня. Словом, основное влияние вооруженного нейтралитета на войну заключалось в том, что колонии и торговлю Голландии принялись разорять английские крейсера. Лишний враг нисколько не смущал Великобританию, ибо географическое положение позволяло помешать голландскому флоту соединиться с флотами других врагов. Владения Голландии везде перешли в руки англичан, за исключением тех, которые оберегала Франция; кровавое, но совершенно бесполезное по своим итогам морское сражение между английской и голландской эскадрами в Северном море в августе 1781 года стало единственным военным событием, подтвердившим исконные мужество и стойкость голландцев.

Год 1781-й, чрезвычайно значимый в борьбе за независимость Соединенных Штатов Америки, ознаменовался грандиозными перемещениями флотов в европейских морях – при ничтожных результатах. В конце марта де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями. 29 марта он отрядил пять из них, под начальством Сюффрена, в Ост-Индию, а сам продолжал путь для того, чтобы стяжать успех в Йорктауне и потерпеть поражение в Вест-Индии. 23 июня де Гишен отплыл из Бреста с восемнадцатью линейными кораблями в Кадис, где соединился с тридцатью испанскими кораблями. Оттуда 22 июля весь этот огромный флот вышел в Средиземное море и, после высадки четырнадцати тысяч солдат в Менорку, направился к Английскому каналу.

Англичанам пришлось в том году озаботиться прежде всего предотвращением угрозы Гибралтару. Эта осажденная крепость не видела свежих припасов со времени отбытия Родни в январе прошлого года и терпела потому изрядную нужду: скудный запас провизии был на исходе, да и сами продукты портились – сухари сделались червивыми, мясо начало разлагаться. Среди ужасов той осады – одной из самых продолжительных и наиболее тягостных в истории – страдания защитников крепости усугублялись присутствием в ней большого числа мирных граждан, в том числе жен и детей солдат и офицеров. Большой флот из двадцати восьми линейных кораблей отплыл из Портсмута 13 марта под началом адмирала Дерби, сопровождая триста коммерческих кораблей, направлявшихся в Ост– и Вест-Индии, и девяносто семь транспортов и продовольственных судов, предназначенных для Гибралтара. Задержка у ирландского берега помешала столкнуться с де Грассом, который отплыл на девять дней позже. Дерби прошел близ мыса Сент-Винсент, не встретив неприятельских судов, но, зайдя в Кадис, увидел там большой испанский флот на якоре. Как ни странно, этот флот не вышел за ним в море, и английский адмирал без всяких затруднений доставил в Гибралтар 12 апреля нужные припасы. Далее он, подобно де Грассу, отделил в Ост-Индию небольшую эскадру, которой вскоре было суждено встретиться с Сюффреном. Бездеятельность испанского флота, особенно если принимать во внимание страстное стремление правительства Испании вернуть Гибралтар и равночисленность этого флота с неприятельским (если даже не численное превосходство над ним), показывает, как мало доверял испанский адмирал себе и своим людям. Выручив Гибралтар и Менорку, Дерби возвратился в Канал в мае.

При приближении союзного флота в составе почти пятидесяти кораблей в следующем августе Дерби возвратился к Торбею и встал там на якорь со своими тридцатью кораблями. Де Гишен, который был главнокомандующим и на осторожность которого в сражении с Родни мы обращали внимание выше, был склонен начать бой, но почти единодушные возражения испанцев, а также некоторых французских офицеров возобладали в военном совете [224], и великая коалиция Бурбонов опять отступила, парализованная собственными разногласиями и единством неприятеля. Спасение Гибралтара и оборона самой Англии могут быть приписаны и недееспособности коалиции, действия которой едва ли могут называться полноценными усилиями. Год закончился для союзников обидным поражением. Де Гишен отплыл из Бреста с семнадцатью кораблями, прикрывая большой караван коммерческих судов и транспортов с военными припасами. Его преследовали двенадцать английских кораблей под началом адмирала Кемпенфельта – офицера, высокие профессиональные качества которого не стяжали бессмертия, хотя поэзия украсила его трагическую кончину. Встретившись с французами на полтораста миль западнее Уэссана, он отрезал часть конвоируемого торгового флота, несмотря на сравнительную малочисленность своей эскадры [225]. Через несколько дней после того буря рассеяла французский флот. Только два линейных корабля и пять коммерческих из ста пятидесяти достигли Вест-Индии.

Год 1782-й начался для англичан потерей Порт-Маона, который сдался 5 февраля после шестимесячной осады, вынужденный капитулировать ввиду распространения цинги из-за недостатка овощей и долгого пребывания солдат в дурном воздухе казематов под сильным огнем неприятеля. В последнюю ночь обороны на сторожевые посты требовалось четыреста пятнадцать человек, тогда как способных нести службу оставалось всего шестьсот шестьдесят человек; так что смена часовых для отдыха была невозможна.

Союзные флоты собрались в том году в Кадисе в числе сорока линейных кораблей. Ожидалось, что эта сила будет увеличена голландскими кораблями; но эскадра под начальством лорда Хоу принудила последние возвратиться в домашние порты. Нельзя утверждать с уверенностью, что предполагались какие-либо деятельные операции против английского побережья, но союзники крейсировали близ устья Канала и в Бискайской бухте в течение летних месяцев. Это крейсерство обеспечивало безопасность прихода коммерческих кораблей союзных держав и в то же время угрожало английской торговле; несмотря на это, Хоу с двадцатью двумя кораблями не только держался в море и избежал сражения, но и сумел ввести беспрепятственно в порт ямайский флот. Убытки торговли и военных транспортных операций на море были, можно сказать, одинаковы с обеих сторон, и заслуга в успешном применении морской силы для таких крайне важных целей принадлежит, конечно, слабейшей стороне.

Исполнив приказы на летнее крейсерство, союзные флоты возвратились в Кадис, а 10 сентября отплыли оттуда в Альхесирас на противоположном берегу, против Гибралтара, для поддержки атаки последнего с суши и с моря, в надежде наконец отнять у Англии этот ключ к Средиземному морю. С теми кораблями, которые уже были в Альхесирасе, флот достиг численности почти в пятьдесят линейных кораблей. Подробности жестокого штурма едва ли касаются близко нашего предмета, но нельзя пройти мимо них без упоминания, которое может указать на их интерес для нас.

Трехлетняя осада, подходившая в рассматриваемое время к концу, обильна многими блестящими подвигами оружия, а также менее заметными, но более достойными проявлениями упорной выносливости со стороны гарнизона. Как долго он смог бы продержаться, сказать трудно, ввиду успеха, с каким английская морская сила сводила к нулю старания союзников перерезать пути сообщения с моря, но было, по-видимому, ясно, что крепость должна сдаться подавляющей силе или все-таки выстоять, потому что возраставшее истощение всех воюющих сторон предсказывало близкий конец войны. Потому-то Испания напрягала силы для лучшей подготовки удара и изощрялась в военной изобретательности, а известия об этом и о приближавшемся решительном состязании привлекали волонтеров и именитых людей со всей Европы. Два французских принца из дома Бурбонов своим прибытием на место предстоявшей драмы прибавили многое к тому театральному любопытству, с каким все обставлялось. Присутствие членов королевской семьи считалось необходимым для подобающего украшения блестящей катастрофы, так как пылкая самонадеянность осадивших заставляла их предвкушать удовлетворительную для себя развязку со всей уверенностью драматического писателя.

Кроме укреплений на перешейке [226], который соединяет скалу с материком и на котором были поставлены триста орудий, главная надежда нападавших возлагалась на десять плавучих батарей, тщательно приспособленных к стрельбе и в то же время неуязвимых для неприятельских выстрелов; на них поставили в совокупности сто пятьдесят четыре тяжелые пушки. Батареи эти должны были размещаться на якорях, тесно сомкнутой линией, по направлению от севера к югу, вдоль западного фаса укреплений и на расстоянии около девятисот ярдов от него. На поддержку призвали сорок канонерок и столько же бомбардирских судов; кроме того, линейные корабли должны были прикрывать атаку и отвлекать гарнизон крепости. Двенадцать тысяч французских солдат доставили для подкрепления испанцев в решительном штурме, к которому должны были приступить после того, как бомбардировка нанесет достаточный урон стенам крепости и деморализует дух ее защитников. Последние насчитывали в своих рядах семь тысяч человек, тогда как у их сухопутных противников было тридцать три тысячи человек.

Конечную схватку начали англичане. В семь часов утра 8 сентября 1782 года командующий генерал Эллиот открыл жестокий и в высшей степени разрушительный огонь по веркам на перешейке. Достигнув своей цели, он на том остановился, а неприятель подхватил, так сказать, брошенную перчатку на следующее утро и четыре дня подряд непрерывно обстреливал укрепления, выпуская с батарей одного только перешейка шесть тысяч пятьсот ядер и тысячу сто бомб каждые сутки. Так приблизился великий заключительный момент 13 сентября. В семь часов утра этого дня десять плавучих батарей отдали швартовы, на которых стояли в глубине бухты, и спустились к назначенным им местам. Между девятью и десятью часами они встали на якорь и тотчас открыли общий огонь. Осажденные отвечали не менее ревностно. Плавучие батареи, кажется, брали верх и за несколько часов оправдали возлагавшиеся на них надежды: холодные ядра не пробивали их бортов, просто скользили по ним, тогда как самодействующие аппараты для тушения огня противодействовали каленым ядрам.

Около двух часов показался дым на главной плавучей батарее; пожар, несмотря на все попытки его потушить, стал распространяться. Такое же несчастье постигло и другие батареи; к вечеру огонь осажденных достиг уже заметного превосходства, и около часу пополуночи большую часть плавучих батарей охватило пламя. Их затруднительное положение ухудшили действия морского офицера, командовавшего английскими канонерками и занявшего теперь пост на фланге линии: он обстреливал врага продольным огнем, с весьма действенными результатами с позиции, на которую испанские канонерки не должны были его допускать. В конце концов девять из десяти батарей взорвались, погибло около тысячи пятисот человек и около четырехсот были спасены из огня английскими моряками. Десятую батарею взяли на абордаж со шлюпок и сожгли. С потерей плавучих батарей надежды атакующих обрушились.

Теперь уповали только на принуждение гарнизона к сдаче измором, чем и занялись союзные флоты. Между тем было известно, что лорд Хоу идет сюда со своим большим флотом из тридцати четырех линейных кораблей в сопровождении продовольственных транспортов. 10 октября сильный шторм с запада нанес повреждения некоторым союзным кораблям и загнал один из них на мель, под огонь батарей Гибралтара, где он и вынужден был сдаться. На следующий день показался флот лорда Хоу, причем транспорты имели превосходный случай встать на якорь, но по беспечности упустили этот шанс – все, кроме четырех. Остальные прошли с военными кораблями к востоку, в Средиземное море. Союзники последовали за ними 13 октября; занимая положение между портом и стремившимся туда противником, не обремененные, в отличие от последнего, транспортами, они все же ухитрились пропустить вражеские транспорты почти в полном составе мимо себя, и транспорты благополучно встали на якорь. Затем англичанам удалось выгрузить на берег провизию и боеприпасы для гарнизона, а еще высадить отряды войск, доставленные военными кораблями. 19 октября английский флот прошел обратно через пролив с восточным ветром, употребив на исполнение всей миссии неделю и обеспечив Гибралтар на целый год вперед. Союзные флоты последовали за ним, и 20 числа состоялось сражение на дальней дистанции, так как союзники, бывшие на ветре, не настаивали на близкой атаке. Число линейных кораблей, участвовавших в этом «великолепном зрелище», завершавшем великую драму Европы (финал успешной обороны Гибралтара), составляло восемьдесят три – сорок девять союзных и тридцать четыре английских. Из первых лишь тридцать три вступили в бой, но, поскольку и худшие ходоки рано или поздно подошли бы к общей схватке, лорд Хоу был, надо думать, прав, уклоняясь, насколько от него зависело, от состязания, которого союзники не слишком горячо добивались.

Таковы были результаты этой борьбы в европейских морях, ознаменованной со стороны союзников усилиями, гигантскими по размерам, но разрозненными и вялыми в исполнении. Англия, которую противники настолько превосходили в численности кораблей, выказала твердость в преследовании избранной цели, а моряки ее проявили высокое мужество и искусство в своей профессии, но едва ли можно сказать, что понимание военного дела членами правительства и руководство морскими силами из кабинета были достойны искусства и патриотизма моряков. Вообще-то, шансы против нее не были, даже приблизительно, так велики, как казалось по грозным спискам орудий и кораблей противников, и если справедливо извинять первоначальные колебания, то годы нерешительности и нецелесообразных действий со стороны союзников должны подвергнуться осуждению и обнажить явные слабости. Нежелание французов рисковать своими кораблями, столь ясно выказанное д'Эстеном, де Грассом и де Гишеном, наряду с медлительностью и несостоятельностью испанцев, должны были побудить Англию к проведению привычной политики – к разгрому организованной силы неприятеля на море. Надо тут отметить, что начало каждой кампании заставало неприятелей разделенными – испанцы были в Кадисе, а французы в Бресте [227].

Для полной блокады французского флота, пока тот не вышел из порта, Англии надлежало употребить всевозможные старания, ибо так она остановила бы в самом начале главный поток союзной силы и, зная точно, где находится основной флот последней, освободилась бы от влияния той неизвестности, которая стесняла ее движения, едва эта сила приобретала свободу в открытом море. Стоя перед Брестом, английский флот располагался бы между союзниками; благодаря разведочным судам, он узнал бы о приближении испанцев задолго до того, как могли бы узнать французы. Англия держала бы тогда в своих руках возможность противопоставить каждому союзнику флот, количественно и качественно превосходящий. Ветер, попутный для испанцев, запирал бы союзников в порту. Самые яркие примеры упущения со стороны Англии мы видим, во‐первых, в том факте, что де Грассу позволили беспрепятственно выйти в море в марте 1781 года, хотя английский флот, более сильный, чем флот де Грасса, отплыл из Портсмута девятью днями ранее, но был задержан Адмиралтейством у ирландского берега [228]; во‐вторых, в том, что в конце того года Кемпенфельта послали задержать де Гишена с силой, слабейшей, чем у противника, тогда как дома оставалось довольно кораблей для того, чтобы обеспечить ему перевес. Несколько кораблей, которые должны были сопровождать Родни в Вест-Индию, уже были готовы ко времени отплытия Кемпенфельта; тем не менее ими не воспользовались в предприятии, столь тесно связанными с задачами кампании Родни. Упомянутые силы при соединении уничтожили бы семнадцать кораблей де Гишена вместе с коммерческим конвоем, перевозившим ценный груз.

Гибралтар был, на самом-то деле, тяжкой обузой для английских операций, но тяготевший к нему национальный инстинкт был верен. Ошибка английской политики состояла в попытке удержать множество других пунктов на суше, пренебрегая в то же время быстротой сосредоточения сил для нападения на отряды союзных флотов. Ключевым являлось господство на океане; большая победа там разрешила бы все другие пункты спора, но одержать ее было невозможно при старании выставлять силу везде [229].

Северная Америка была для Англии еще более тяжелым бременем, и чувства нации по отношению к ней были, без сомнения, ложными: гордыня, а вовсе не мудрость поддерживала эту борьбу. Каковы бы ни были симпатии к американцам отдельных лиц и классов в союзных державах, их правительства ценили возмущение американцев только постольку, поскольку те ослабляли силы Англии. Операции там зависели, как было показано, от обладания морем, и в попытках достижения оного крупные отряды английских кораблей отвлекались от противостояния Франции и Испании. Будь реальной надежда, что успешная война сделает Америку тем, чем она была некогда – крепко привязанной колонией Великобритании и прочной базой ее морской силы, – тогда эта война была бы достойна гораздо более великих жертв; но эта надежда выглядела утопией. Однако, пусть Англия лишилась вследствие собственных ошибок преданности колонистов, которая поддерживала и обеспечивала ее власть в портах и на морском берегу, – в тех морях, в Галифаксе, на Бермудских островах и в Вест-Индии у нее оставались еще достаточно сильные военные станции, уступавшие в качестве морских баз лишь тем сильным портам, которые окружены дружеской страной, великой по естественным ресурсам и по населению. Отказ от борьбы в Северной Америке усилил бы Англию намного больше, чем союзников; при сложившихся же условиях ее крупные морские отряды, которые там действовали, неизменно рисковали встретиться с сильнейшим неприятелем, который мог внезапно появиться с моря, как и случалось в 1778 и 1781 годах.

Простившись с надеждой на удержание Америки и признав ту безвозвратно потерянной – так как никакое военное подчинение не могло бы возвратить прежней лояльности, – Англии следовало бы еще отказаться на время от всех тех владений, обеспечиваемых силой оружия, которые только мешали сосредоточению сил, не увеличивая при этом военные возможности. К числу таких владений принадлежит большая часть Антильских островов, ведь вопрос об обладании ими в конце концов решился бы морской кампанией. Зато тогда можно было бы освободить для Барбадоса и Сент-Люсии, для Гибралтара и, может быть, Порт-Маона такие гарнизоны, которые сохранили бы за англичанами все эти позиции до тех пор, пока не решился бы вопрос о господстве на морях; к ним можно было бы присоединить еще одну или две важные позиции в Америке, наподобие Нью-Йорка и Чарльстона, для удержания до тех пор, пока не прозвучали бы гарантии обращения с лоялистами среди населения, достойные чести Англии.

Разделавшись таким образом с лишним бременем, Англия могла бы затем приступить к быстрому сосредоточению своих сил для наступательных целей. Шестьдесят линейных кораблей у берегов Европы – половина перед Кадисом и половина перед Брестом – с резервом дома для замещения поврежденных кораблей не истощили бы английский флот, а тот факт, что этому флоту не пришлось бы сражаться, подтверждается не только нами, когда мы взираем на минувшие дни, но и теми, кто был живым свидетелем тактики д'Эстена и де Гишена, а позднее и де Грасса. Или, если признать таковое рассеяние сил нежелательным, можно было бы ограничиться сорока кораблями перед Брестом, оставив море открытым для состязания испанского флота с остальной частью английского в момент решения вопроса об обладании Гибралтаром и Маоном. Зная то, что известно ныне о сравнительных достоинствах двух противников, мы не можем сомневаться в том, каков был бы результат; Гибралтар, вместо того чтобы быть бременем для Великобритании, сделался бы элементом ее силы, каким он часто был до и после тех дней.

Итак, постоянно напрашивается следующее заключение: каковы бы ни были решающие факторы в борьбе между соседними континентальными государствами, всякий раз, когда возникает вопрос об обладании отдаленными странами, политически слабыми – будут ли это распавшиеся владения, анархические республики, колонии, отдельные военные посты или острова ниже известных размеров, – он неумолимо должен решаться морской силой, организованной военной силой на воде, которая представляет собою водные пути сообщения (столь выдающийся элемент во всей стратегии). Блестящая оборона Гибралтара опиралась на эту силу. Ею обусловливались результаты войны в Америке, и на нее опиралась конечная судьба вест-индских островов, равно как и обладание Индией. От нее будет зависеть и обладание Центрально-Американским перешейком, если возникнет военный конфликт; та же самая морская сила, хотя и несколько стесненная влиянием континентального положения и действиями континентальных соседей Турции, должна стать веским фактором в определении исхода «Восточного вопроса» в Европе.

Раз так, то военная мудрость и экономия времени и денег предписывают вести дела в открытом море так скоро, как только возможно, с уверенностью, что держава, которая приобретет военное преобладание там, в конце концов окажется в выигрыше. В Американской войне за независимость численный перевес неприятельских сил над силами Англии был очень велик; фактический же перевес, уже меньший, все-таки тоже существовал. Военные соображения требовали отречения от колоний, а если национальная гордость не могла того допустить, то надлежало блокировать враждебные военные порты. Если нельзя было обеспечить превосходство сил в блокаде обоих последних, то следовало бы запереть тот, который принадлежал сильнейшей державе. Отказ признавать свою относительную слабость был первой ошибкой английского адмиралтейства: заявления первого лорда о наличии морской силы Англии в начале войны не подкреплялись фактами. Первый флот, под началом Кеппела, едва равнялся по численности французскому, а флот адмирала Хоу в Америке был слабее флота д'Эстена. В 1779 и 1781 годах, напротив, английский флот превосходил французский, но тем не менее союзники соединились беспрепятственно, тогда как в следующем году де Грасс ушел в Вест-Индию, а Сюффрен – в Ост-Индию. В противостоянии Кемпенфельта с де Гишеном адмиралтейство знало, что караван, который сопровождал французский адмирал, был в высшей степени важен для кампании в Вест-Индии, однако отрядило своего адмирала всего с двенадцатью кораблями; между тем, кроме подкреплений, предназначенных для Вест-Индии, в Даунсе стояло много других кораблей – для нанесения вреда голландской торговле, т. е. «для жалкой цели», по справедливому выражению Фокса [230]. Различные обвинения, высказанные Фоксом в речи, из которой мы позаимствовали процитированные слова и которая, применительно к франко-испанской войне, опиралась больше всего на необходимость нападения на союзников прежде, чем те вышли в океан, поддерживались высоким профессиональным авторитетом лорда Хоу. Последний сказал о деле Кемпенфельта: «Не только судьба вест-индских островов, но, быть может, вся будущая судьба войны могла быть решена почти без риска в Бискайской бухте»[231]. Да, не без риска, но с большой вероятностью успеха все операции войны следовало бы изначально направлять на сосредоточение английской силы между Брестом и Кадисом. Никакая помощь Гибралтару не могла быть более действенной, никакая диверсия не обеспечила бы лучше положение вест-индских островов; американцы тогда тщетно взывали бы о помощи, которая и без того скудно оказывалась французским флотом. В самом деле, великие результаты, явившиеся следствием прибытия в Америку де Грасса, не должны затемнять того факта, что он прибыл туда лишь 31 августа и возвестил с самого же начала, что должен отправиться в Вест-Индию в середине октября. Только по промыслу Божию сложилось то сочетание обстоятельств, которое помешало повторению для Вашингтона в 1781 году прискорбных неудач, постигших д'Эстена и де Гишена в 1778 и 1780 годах.

Глава XII

События в Ост-Индии. – Сюффрен отплывает из Бреста. – Его блестящая морская кампания в Индийских морях

Интереснейшая и весьма поучительная кампания Сюффрена в Ост-Индии, превосходя по своим замечательнейшим достоинствам все действия на море в войне 1778 года, не повлияла – отнюдь не по ошибке Сюффрена – на общий исход этой войны. Лишь в 1781 году французское правительство сочло возможным направить на Восток морские силы, соответствовавшие важности задачи. Между тем положение дел в Индостане в то время было таково, что представлялся необыкновенно благоприятный случай для сокрушения английского влияния. Хайдер Али, самый искусный и смелый из всех врагов, с какими до тех пор Англия сражалась в Индии, управлял тогда Майсурским королевством, которое по своему расположению в южной части полуострова угрожало Карнатике и Малабарскому берегу. Хайдер Али десятью годами ранее в одиночку успешно справлялся с вторжениями иностранцев и в итоге заключил мир на условиях взаимного возвращения завоеваний, а теперь его сильно разозлил захват Маэ. С другой стороны, в войну с Англией начали вовлекаться многие воинственные племена, известные под именем маратхов, связанные вместе слабыми узами, напоминающими узы феодальной системы. Территория, заселенная этими племенами, главной столицей которых была Пуна близ Бомбея, простиралась к северу от Майсура до Ганга. Имея, таким образом, смежные границы и занимая центральное положение по отношению к трем английским резидентствам – Бомбейскому, Калькуттскому и Мадрасскому, – Хайдер Али и маратхи могли оказывать друг другу взаимную поддержку и действовать совместно в наступательных операциях против общего врага. В начале войны между Англией и Францией в Пуне появился французский агент, а вслед за тем английский генерал-губернатор Уоррен Гастингс получил донесение, что маратхи согласились на предложенные французами условия и уступили им морской порт на Малабарском берегу. Со своей обычной быстротой Гастингс решил развернуть боевые действия и направил отряд Бенгальской армии в Берар. Другой отряд из четырех тысяч английских солдат выступил из Бомбея, но, выбрав неудачный путь, был окружен и вынужден к сдаче в январе 1779 года. Это необычное поражение англичан оживило надежды и увеличило силы их врагов; хотя материальный ущерб удалось вскоре возместить существенными успехами, престиж Англии был подорван. Раздражение Хайдера Али из-за захвата Маэ усилилось вследствие неблагоразумного противодействия со стороны губернатора Мадраса, поэтому, видя, что англичане поставлены в затруднение маратхами, а также узнав, что на Коромандельском берегу ожидаются силы французов, Хайдер Али втихомолку готовился к войне. Летом 1780 года тучи его всадников спустились с гор, без всякого предварительного предупреждения, и объявились перед воротами Мадраса. В сентябре трехтысячный отряд английских войск был рассеян, а другой, пятитысячный, спасся только быстрым отступлением к Мадрасу, бросив артиллерию и обоз, угодившие в руки неприятеля. Не будучи в состоянии атаковать Мадрас, Хайдер Али обратился против дозорных постов, отделенных друг от друга и от столицы открытой местностью, которая была теперь всецело в его власти.

Таково было положение дел, когда в январе 1781 года французская эскадра из шести линейных кораблей и трех фрегатов появилась у берегов Индии. Английский флот под началом сэра Эдуарда Хьюза ушел тогда в Бомбей. Хайдер Али обратился за помощью в атаке Куддалора к французскому коммодору графу д'Орву. Лишенный поддержки со стороны моря и окруженный мириадами туземцев, этот город обречен был пасть. Но д'Орв отказал в просьбе Хайдера Али и возвратился к Иль-де-Франсу. В то же самое время против Хайдера Али выступил сэр Эйр Кут, один из способнейших английских офицеров в Индии. Хайдер тотчас снял осаду с окруженных им постов, а после ряда операций, продолжавшихся в весенние месяцы, его принудили к сражению 1 июля 1781 года. Полное поражение Хайдера возвратило англичанам открытую местность, спасло Карнатику и положило конец надеждам сторонников Франции в Пондишери, еще недавно французском. Удобный случай пошатнуть положение Англии был упущен.

Между тем как раз тогда держал путь в Ост-Индию французский офицер, сильно отличавшийся по свойствам духа от своих предшественников. Следует напомнить, что, когда де Грасс отплыл из Бреста в Вест-Индию 22 марта 1781 года, с его флотом вышел и отряд из пяти линейных кораблей под командой Сюффрена. Последний отделился от главного отряда 29-го числа того месяца, взяв с собой несколько транспортов, предназначенных для мыса Доброй Надежды, бывшего голландской колонией. Французское правительство узнало, что из Англии отправлена экспедиция для захвата этой важной станции на пути в Индию, и спасение ее составляло первую миссию Сюффрена. Действительно, эскадра коммодора Джонстона [232] вышла в море первой и встала на якорь 11 апреля в Порто-Прайя – португальской колонии на островах Зеленого Мыса. Эскадра состояла из двух линейных кораблей и трех 50-пушечных, с фрегатами и меньшими судами, помимо тридцати пяти транспортов, по большей части вооруженных. Не ожидая атаки – не потому, что полагался на нейтралитет порта, а потому, что считал свое назначение тайной, неизвестной Франции, – английский коммодор встал на якорь в диспозиции, не отвечавшей боевым требованиям.

Случилось так, что в момент отплытия Сюффрена из Бреста один из кораблей, предназначавшихся сначала в Вест-Индию, был переведен в его эскадру. Корабль этот не имел запаса воды, достаточного для дальнейшего плавания, что, вместе с другими причинами, заставило Сюффрена также зайти в Порто-Прайя. 16 апреля, через пять дней после прибытия Джонстона, он подошел к острову рано утром и отправил к месту якорной стоянки для рекогносцировки корабль с медной обшивкой в подводной части. Так как он приближался с востока, то берег в течение некоторого времени скрывал от него английскую эскадру; но в три четверти девятого часа передовой корабль «Артасьен» дал сигнал, что в бухте стоит на якоре неприятельская эскадра. Бухта Порто-Прайя открыта к югу и тянется с востока на запад на протяжении около полутора миль; условия ее таковы, что корабли стоят обыкновенно в северо-восточной части, близ берега[233]. Англичане расположились неправильной линией в направлении на вест-норд-вест. Сюффрен и Джонстон (последний в особенности) сильно удивились этой встрече, а инициатива в бою принадлежала по развитию событий французской эскадре. Мало кто был способнее Сюффрена, как по природному темпераменту, так и по личному опыту, к принятию быстрых решений по обстоятельствам. В рассматриваемом случае его поведение, кроме пылкого характера и врожденного воинского духа, определялось еще тем фактом, что он научился – по действиям Боскауэна против эскадры де ла Клю, в которой он когда-то служил, – не полагаться на способность Португалии блюсти нейтралитет. Он знал, что враждебная эскадра идет к мысу Доброй Надежды. Вопрос для него состоял только в том, следует ли торопиться на мыс, пока есть шанс прийти туда первым, или нужно атаковать англичан прямо здесь, в надежде нанести их кораблям повреждения, достаточные для того, чтобы остановить дальнейшее продвижение. Он решился на последнее; хотя корабли его эскадры различались по скорости и не шли общим строем, он все же отважился войти в бухту, дабы не потерять выгоду внезапного нападения. Дав сигнал приготовиться к бою на якоре, он занял на своем флагманском 74-пушечном корабле «Эро» место во главе, миновал юго-восточный мыс бухты и направился прямо на английский флагманский корабль. За ним близко последовали 74-пушечный «Ганнибал» и передовой 64-пушечный «Артасьен», но два арьергардных корабля далеко отстали.

Сюффрен при Порто-Прайя, 16 апреля 1781 года План XIII

Английский коммодор изготовился к сражению, едва заметив неприятеля, но не успел собрать строй. Сюффрен встал в пятистах футах от флагманского корабля англичан (по случайному совпадению называвшегося также «Хироу» [234]), на правом траверзе, и, имея таким образом неприятельские корабли с обоих бортов, открыл огонь. «Ганнибал» выдвинулся вперед, причем встал так близко, что Сюффрену пришлось травить канат и сдавать назад; но командир этого корабля, не ведая о намерении Сюффрена игнорировать нейтралитет порта, не послушался сигнала «к бою» и совсем ничего не предпринял – палубу загромождали анкерки (бочонки для воды), так как он собирался пополнить запас, орудия не были раскреплены. Впрочем, он все же смело последовал за флагманским кораблем, принимая огонь противника, на который некоторое время не мог отвечать. Так он очутился наветреннее своего начальника, избрал позицию с искусством и искупил смертью первую ошибку. Оба упомянутые корабля разместились так, чтобы пользоваться батареями обоих бортов. «Артасьен» в дыму сражения принял ост-индский коммерческий корабль за военный при прохождении по его борту; вдобавок он лишился командира, который был убит наповал как раз тогда, когда готовились отдать якорь. Нужный момент был поэтому упущен, и «Артасьен» начал дрейфовать, увлекая за собой ост-индский корабль. Остальные корабли, пришедшие слишком поздно, не могли держаться достаточно к ветру и были отнесены за область схватки. Сюффрен, видя, что ему предстоит выносить бремя сражения всего с двумя кораблями, обрубил канат и поставил паруса. «Ганнибал» последовал его примеру, но так велики были полученные им повреждения, что фок и грот-мачта полетели за борт, – к счастью, не ранее того, как он вышел из бухты, которую оставил разбитым до полной непригодности к дальнейшей службе.

Пренебрегая совершенно положениями международного права, мы должны сказать, что замысел и исполнение атаки Сюффрена с военной точки зрения заслуживают пристального внимания. Чтобы судить о них правильно, нужно рассмотреть, какова была цель возложенной на него миссии и каковы были главные факторы за и против этой атаки. Главной его целью являлась защита мыса Доброй Надежды от английской экспедиции, а главным средством исполнить этот приказ был приход туда первым; препятствием к успеху служил английский флот. Для предупреждения прибытия последнего перед Сюффреном открывалось два пути: или спешить туда, в надежде выиграть в скорости, или разбить неприятеля так, чтобы совсем отнять у него возможность двигаться. Поиски в море – за исключением случая, когда получены достоверные сведения, – были бы потерей времени; когда же удача столкнула Сюффрена с противником, то гений его подсказал, что обладание морем в южных водах, принципиально важное, должно быть обеспечено безотлагательно. Вот в каких сильных выражениях сам он говорит об этом: «Уничтожение английской эскадры разрушило бы в корне все планы и проекты этой экспедиции, принесло бы нам на долгое время преобладание в Индии – преобладание, результатом которого мог бы стать славный мир, – и помешало бы англичанам прийти на мыс Доброй Надежды прежде меня; цель, которая была достигнута, составляла главную задачу моей миссии». Он получил неверные известия о силе английской эскадры, считая ту большей, чем она была на самом деле, но застиг ту при невыгодных для нее обстоятельствах и врасплох. Быстрое решение начать бой было поэтому правильным и является неоспоримой заслугой Сюффрена в этом деле, так как он отложил на момент – вычеркнул, так сказать, из своей головы – конечные цели крейсерства, причем, поступая так, отверг традиции французского флота и обычную политику своего правительства. Нельзя ставить ему в вину, что он не получил от командиров своих кораблей той поддержки, которую вправе был ожидать. Об авариях и о небрежности, которые повлекли за собой этот провал, уже упоминалось; однако при условии, что в распоряжении Сюффрена имелось три лучших корабля эскадры, едва ли стоит сомневаться в том, что он был прав, воспользовавшись неожиданностью и понадеявшись, что два отставших корабля успеют подойти вовремя.

Положение, занятое флагманом Сюффрена и «Ганнибалом», позволяло им стрелять с обоих бортов – иными словами, предъявлять свою наибольшую силу. Сюффрен тем самым сполна воспользовался преимуществом внезапности нападения и беспорядка в эскадре неприятеля. Этот беспорядок, согласно английским отчетам, лишил возможности участвовать в бою два 50-пушечных корабля – данное обстоятельство не делало чести Джонстону и подтвердило логичность действий Сюффрена в стремительной атаке. Если бы он получил помощь, на которую, по всем основаниям, был вправе рассчитывать, то уничтожил бы английскую эскадру; но и добытым исходом в Порто-Прайя он спас колонию мыса Доброй Надежды. Неудивительно поэтому, что французское правительство, несмотря на свою традиционную морскую политику и на дипломатические затруднения, причиненные нарушением нейтралитета Португалии, горячо и великодушно одобрило энергичность Сюффрена, непривычную для адмиралов Франции.

Говорили, что Сюффрен, который был очевидцем осторожных маневров д'Эстена в Америке и участвовал в Семилетней войне, отчасти приписывал неудачи, понесенные французами в море, любви к тактике, которую сам он именовал «маской робости»; результаты боя в Порто-Прайя, по необходимости затеянного без предварительного согласования с командирами кораблей эскадры, убедили его, что система и метод имеют свое значение[235]. Конечно, его тактические комбинации впоследствии восхищали, особенно в первоначальных сражениях на Востоке (ибо в позднейших он, кажется, опять отказался от наитий под влиянием затруднений, причиняемых недоброжелательством и заблуждениями командиров). Великая и неоспоримая заслуга Сюффрена состоит в том, что он ясно понимал: флоты Англии, выразители ее морской силы, суть подлинные враги морской силы Франции, следовательно, их надо атаковать, когда есть хоть малейший признак того, что шансы боя равны. Далекий от того, чтобы закрывать глаза на значение тех конечных целей, которым деятельность французского флота постоянно подчинялась, он все же сознавал, что путь к обеспечению этих целей – не в сбережении своих кораблей, но в уничтожении кораблей неприятеля. Атака, а не оборона, была в его глазах инструментом морской силы, а последняя воспринималась как средство влияния на результаты борьбы на суше, по крайней мере в странах, отдаленных от Европы. Он имел мужество принять эти воззрения английской политики после сорока лет службы во флоте, державшемся противоположной системы, но в применение этих воззрений на практике внес уточнение, которого мы не найдем ни у одного английского адмирала его времени – за исключением только, быть может, Родни, – и истинный пыл француза. При этом в своих действиях он не просто вдохновлялся моментом, а опирался на убеждения, которых придерживался и которые выражал и прежде. При всей его природной страстности он обладал сознательной настойчивостью. Так, он писал д'Эстену после неудачной попытки уничтожить эскадру Баррингтона при Сент-Люсии, жалуясь на половинный комплект команды на кораблях, с которых высаживали десант для атаки английских войск: «Несмотря на малые результаты двух канонад 15 декабря (направленных против эскадры Баррингтона. – Авт.) и на неудачу, понесенную нашими сухопутными силами, мы можем еще надеяться на успех. Но единственным способом его достигнуть будет энергичная атака враждебной эскадры, которая не в состоянии, при нашем превосходстве, оказать сопротивление, несмотря на береговые батареи, так как действие последних будет нейтрализовано, если мы схватимся с вражескими кораблями в абордаж или отдадим якоря на местах их буйков. Если же мы промедлим, враг может уйти… Кроме того, пока наш флот не комплектован, он не в состоянии ни плавать, ни сражаться. Что случилось бы, приди сегодня флот адмирала Байрона? Что случилось бы с кораблями, не имеющими ни экипажа, ни адмирала? Их поражение стало бы причиной потери армии и колонии. Если же мы уничтожим эту эскадру, то неприятельская армия, терпя недостаток во всем в бедной стране, принуждена будет скоро сдаться. Тогда пусть приходит Байрон, мы будем рады его видеть. Думаю, нет необходимости указывать на то, что для этой атаки нам нужны люди и доброе согласие в планах между теми, кто будет их выполнять».

Сюффрен также осуждал д'Эстена за то, что после сражения при Гренаде тот упустил случай взять в плен четыре корабля эскадры Байрона с перебитым рангоутом.

Вследствие сочетания неудач атака в Порто-Прайя не имела того решительного результата, какого заслуживала. Коммодор Джонстон снялся с якоря и последовал за Сюффреном; но он считал, что его сил недостаточно для открытого нападения на французов при решительном характере их коммодора, и боялся потерять время в погоне за ним – под ветер от порта своего назначения. При этом он успел отбить ост-индский корабль, уведенный «Артасьеном». Сюффрен продолжал свой путь и встал на якорь у мыса Доброй Надежды, в бухте Симона, 21 июня. Джонстон подошел туда две недели спустя, но, узнав от передового корабля, что французские войска высадились на берег, отказался от какого-либо штурма колонии и ограничился только успешной атакой пяти голландских ост-индских кораблей, стоявших в Салданской бухте, – атакой, которая скудно вознаградила неудачу военного предприятия; затем он вернулся в Англию, предварительно послав линейные корабли в Ост-Индию для соединения с эскадрой сэра Эдуарда Хьюза.

Обеспечив безопасность мыса и колонии, Сюффрен отплыл к Иль-де-Франсу и прибыл туда 25 октября 1781 года. Граф д'Орв, как старший, принял там командование соединенной эскадрой. После окончания необходимого ремонта флот отплыл в Индию 17 декабря. 22 января 1782 года был захвачен английский 50-пушечный корабль «Ганнибал», а 9 февраля граф д'Орв умер, и Сюффрен сделался главнокомандующим в чине коммодора. Несколько дней спустя увидели берег к северу от Мадраса, но, вследствие противных ветров, на вид города подошли только 15 февраля. Там, под защитой орудий фортов, стояли на якоре девять больших кораблей. Это был флот сэра Эдуарда Хьюза, расположенный в боевом строю, а не в беспорядке, как флот Джонстона [236].

Здесь, в пункте встречи между этими двумя грозными бойцами, из которых каждый был типичным представителем своей расы (один – непреклонный, настойчивый и искусный в морском деле, а другой – пылкий и тактически сведущий, но стиснутый рамками давней и ошибочной системы), уместно привести точные сведения о материальных силах противников. Во французском флоте было двенадцать кораблей: три 74-пушечных, семь 64-пушечных и два 50-пушечных, один из которых, «Ганнибал», недавно отняли у англичан. Противоположный английский флот состоял из девяти кораблей: двух 74-пушечных, одного 70-пушечного, одного 68-пушечного, четырех 64-пушечных и одного 50-пушечного. Следовательно, неравенство, двенадцать против девяти, было решительно не в пользу англичан; похоже, что и преимущество в силе каждого корабля по отдельности тоже было не на их стороне.

Надо помнить, что по прибытии в Ост-Индию Сюффрен не нашел там ни одного дружественного порта или рейда, никакой базы для снабжения кораблей провизией или для ремонта в случае нужды. Французские посты все пали к 1779 году; скорость перемещений, спасшая колонию на мысе, все-таки не позволила прийти в Индию своевременно для того, чтобы помешать захвату англичанами голландских владений. Важная гавань Тринкомали на Цейлоне пала за месяц до того, как Сюффрен увидел английский флот в Мадрасе. Но если ему приходилось, образно говоря, все добывать в бою, то Хьюз имел многое, что мог потерять. Сюффрену при первой встрече с врагом принадлежало численное превосходство и возможность занять наступательное положение со всеми его преимуществами в выборе инициативы. На долю Хьюза выпали тревоги оборонительного положения, при меньшей численности флота и при многих открытых нападению пунктах, причем не было известно, на какой из них падет удар.

В то время еще было справедливо – хотя и не столь безусловно, как тридцать лет назад, – что господство в Индии обусловливается преобладанием на море. Годы, предшествовавшие рассматриваемым событиям, значительно усилили в Индии положение Англии и соответственно ослабили Францию. Поэтому для Сюффрена необходимость уничтожать неприятеля представлялась относительно более настоятельной, чем для его предшественников, д'Аше и прочих, тогда как Хьюз мог рассчитывать на силу английских владений и потому нес несколько меньшую ответственность, чем адмиралы до него.

Все же море при этом оставалось важнейшим фактором в борьбе, и для надлежащего обладания им требовалось довести флот неприятеля до большей или меньшей беспомощности и иметь сколько-нибудь надежно обеспеченную базу. Для последней цели Тринкомали, даже при тамошнем нездоровом климате, подходил лучше, нежели все остальные гавани на восточном берегу; англичане владели этим портом недостаточно долго для того, чтобы организовать надлежащее снабжение. Хьюз поэтому был вынужден возвратиться в Мадрас для исправления повреждений после сражения, а в итоге Тринкомали, до полной готовности англичан опять выйти в море, оказался предоставлен самому себе. Сюффрен, с другой стороны, нашел все порты одинаково лишенными морских припасов, тогда как естественные преимущества Тринкомали делали завладение этим портом вопросом очевидной важности, что вполне понимал и Хьюз.

Поэтому, независимо от традиций английского флота, которые побуждали Хьюза к атаке и влияние которых ясно сказывается между строками его писем, Сюффрен видел в нападении на Тринкомали угрозу, призванную вызвать противника из порта в море. Но Тринкомали не был единственным предметом его забот; война между Хайдером Али и англичанами настоятельно побуждала Сюффрена захватить какой-нибудь порт на материке, чтобы высадить трехтысячный отряд солдат для совместных действий против общего врага; оттуда можно было бы пополнять, по крайней мере, продовольственные запасы. Все поэтому подталкивало заставить Хьюза выйти из Мадраса и искать случая нанести поражение французскому флоту или, по крайней мере, тот задержать.

Метод действий должен был обусловливаться как собственным искусством флотоводца, так и искусством противника, а еще – изменчивым фактором погоды. Для Хьюза было крайне желательно не вступать в бой иначе как на выбранных им самим условиях, – иными словами, без преимущества положения, вознаграждающего слабость англичан сравнительно с противником. Так как флот в открытом море не может обеспечить себе преимущество местности, то благоприятным положением для слабейшего парусного флота является наветренное; оно дает инициативу во времени и некоторый выбор в методе атаки, представляет наступательную позицию, но позволяет также обороняться, пока обстоятельства не гарантируют успеха наступления. Подветренное положение не оставляет для слабейшего иного выбора, кроме бегства или принятия сражения на условиях противника.

Каково бы ни было искусство Хьюза, нужно признать, что задача его была неимоверно трудной. В целом она сводилась к двум условиям. Первое требовало попытки нанести французскому флоту такой удар, который уменьшил бы его превосходство; второе вызывалось необходимостью воспрепятствовать Сюффрену занять Тринкомали, обладание которым опиралось всецело на флот [237]. Для Сюффрена, с другой стороны, было ясно, что если он нанесет эскадре Хьюза в бою урон больший, нежели потерпит сам, то это обеспечит ему свободу действий во всех направлениях.

Сюффрен и Хьюз, 17 февраля 1782 года План XIV

Увидев флот Хьюза в Мадрасе 15 февраля, Сюффрен встал на якорь в четырех милях к северу. Найдя, что позиция противника при береговых батареях слишком сильна для того, чтобы ее атаковать, он опять распустил паруса в четыре часа пополудни и лег на курс к югу. Хьюз также снялся с якоря и, пролежав всю ночь под малыми парусами на южном курсе, на рассвете увидел, что враждебная эскадра отделилась от отряда сопровождения, причем военные корабли находились около двенадцати миль к востоку, а транспорты – на девять миль к юго-западу от него. Это рассеяние было следствием беспечности французских фрегатов, которые совершенно не следили за неприятелем. Хьюз сразу воспользовался таким положением и погнался за транспортами, понимая, что линейные корабли Сюффрена должны последовать за ним. Его корабли, обшитые в подводной части медью, быстро нагнали транспорты и захватили шесть из них – пять ранее были английскими призами. На шестом были триста солдат и военные припасы, и этим порывом Хьюз отомстил противнику за прежние неудачи.

Сюффрен, конечно, последовал за ним, и около трех часов пополудни четыре быстрейших его ходока лишь на две или три мили отставали от заднего из английских кораблей. Последние тогда сильно рассеялись, но по сигналу все соединились к семи часам вечера. В течение ночи обе эскадры лежали на юго-восточном курсе под малыми парусами.

На рассвете 17-го числа – в день первого из четырех сражений, состоявшихся между этими двумя флотоводцами на протяжении семи месяцев, – враждебные флоты были в расстоянии от шести до восьми миль друг от друга: французы на норд-норд-ост от англичан, которые держали строй кильватера на левом галсе, ввиду затруднений из-за слабости ветра, часто сменявшегося затишьями. Адмирал Хьюз объяснял, что надеялся выйти этим курсом на ветер относительно неприятеля, когда задует морской бриз, чтобы завязать бой на близком расстоянии. Ветер продолжал дуть слабо, но налетали шквалы с норд-норд-оста; французы, идя полным ветром, пользовались этими порывами и приближались к англичанам быстро, при этом курс противника помогал намерению Сюффрена атаковать его арьергард. Хьюз, заметив это, построился фронтом и дал время кораблям арьергарда приблизиться к центру; это движение продолжалось до сорока минут четвертого часа пополудни, когда, осознав невозможность уйти от атаки по желанию противника, Хьюз привел к ветру на левом галсе и стал ожидать нападения. По своей ли собственной ошибке или нет, он оказался теперь в наихудшем возможном положении, ожидая атаки со стороны сильнейшего неприятеля, владевшего инициативой боя. Арьергардный корабль Хьюза «Эксетер» не примкнул к линии, и, кажется, не было причины, почему бы не сделать его авангардным, повернув на правый галс и так приблизив к нему другие корабли.

Способ атаки Сюффрена излагается им и Хьюзом различно, но различие это касается, впрочем, только деталей, а главные факты передаются обоими одинаково. Хьюз говорит: «Неприятель спустился к нашему арьергарду в неправильном строе двойного фронта и в этом строе продолжал держаться до момента столкновения, когда три неприятельских корабля в первой линии спустились прямо на “Эксетер”, тогда как еще четыре корабля второй линии во главе с “Эро”, на котором Сюффрен держал свой флаг, обошли с внешней стороны первую линию, пройдя к нашему центру. В пять минут пятого три неприятельские корабля открыли огонь по “Эксетеру”, который отвечал вместе со своим передним мателотом; завязался общий бой от нашего арьергарда до центра, причем головной корабль неприятеля, с тремя другими из второй линии, подвинулся еще по направлению к центру, но все-таки не далее траверза нашего центрального корабля “Сьюперб”; в ходе боя дул слабый ветер или совсем штилело; по временам лил сильный дождь. При таких обстоятельствах восемь лучших кораблей неприятеля атаковали пять наших, так как авангард нашей линии, состоявший из “Монмута”, “Игла”, “Берфорда” и “Вустера”, не мог принять участия в сражении, не повернув на другой галс, для чего не было достаточного ветра».

Здесь мы оставим мнение Хьюза и приведем объяснения Сюффрена вместе с его взглядами на свое положение. В донесении морскому министру он говорит: «Я должен был уничтожить английскую эскадру не столько благодаря своему численному превосходству, сколько благодаря выгодной диспозиции, в которой нападал. Я атаковал арьергардный корабль и прошел вдоль английской линии до шестого корабля, тем сделав три корабля неприятеля бесполезными для него, так что мои двенадцать кораблей имели дело только с шестью противниками. Я начал бой в три с половиной часа пополудни, встав в голове своего флота и дав сигнал построить линию насколько возможно лучше; без этого я не стал бы сражаться. В четыре часа я дал сигнал трем кораблям поставить арьергард неприятеля в два огня, а остальной эскадре приблизиться к неприятелю на пистолетный выстрел. Этот сигнал, хотя и отрепетованный [238], не был исполнен. Я не подавал сам примера, чтобы не очутиться в положении, при котором три арьергардных корабля могли повернуть на другой галс и обойти меня. Однако, за исключением “Брильяна”, который обошел арьергард, ни один корабль не был так близок к неприятелю, как мой, и не получил столько попаданий».

Главный пункт различия этих двух описаний состоит в том, что Сюффрен утверждает, будто его флагманский корабль прошел вдоль всей английской линии, от арьергардного до шестого корабля, тогда как Хьюз говорит, что французы разделились на две линии, которые по приближении направились одна на арьергард, а другая на центр его эскадры. Последний маневр выглядит разумнее; так как, если головной корабль атакующего прошел, как утверждает Сюффрен, вдоль линии неприятеля, от арьергардного до шестого корабля, то он неизбежно подвергался последовательному огню шести кораблей, который должен был перебить его рангоут и расстроить линию. Сюффрен также указывает на намерение поставить арьергард между двух огней, расположив три корабля под ветром у него. Два и вправду заняли это положение. Далее Сюффрен называет причину, по которой не подходил ближе на своем корабле, бывшем впереди; поскольку прочие корабли не приближались к неприятелю, то Хьюз не обратил внимания на этот маневр.

Французский коммодор был серьезно и, кажется, справедливо рассержен на бездеятельность некоторых своих командиров. На помощника (второго флагмана) он жаловался министру: «Будучи впереди, я не мог видеть хорошо то, что происходило в арьергарде. Я приказал месье де Тромелану передавать сигналы кораблям, которые могли быть возле него; он же только репетовал мои собственные, оных не исполняя». Эта жалоба была вполне обоснованна; 6 февраля, за десять дней до боя, он писал своему помощнику следующее: «Если мы будем так счастливы, что окажемся на ветре, то, благо в английской эскадре всего восемь или, самое большое, девять кораблей, я намереваюсь поставить ее арьергард между двух огней. Если ваш отряд будет в арьергарде, то вы увидите, по своему положению, какое число кораблей наших останется за линией неприятеля, и тогда дайте им сигнал обойти последнюю (т. е. сражаться с подветренной стороны. – Авт.)… [239] Во всяком случае я прошу вас указать вашему отряду маневры, какие, но вашему мнению, наилучшим образом обеспечат успех сражения. Надежда взять Тринкомали и Негапатам, а может, и весь Цейлон должна заставить нас желать генерального сражения».

Последние строки этого письма выясняют взгляд Сюффрена на положение в индийских морях, которое требовало сперва разгрома враждебного флота, а затем захвата некоторых стратегических портов. Верность этого взгляда настолько же несомненна, насколько верно и то, что он совершенно противоречит обычным правилам французов, согласно которым порт считался первостепенным предметом действий, а флот неприятеля – второстепенным. Генеральный бой был первым желанием Сюффрена, и поэтому, не боясь ошибки, можно сказать, что уклонение от такого боя должно было являться главной целью Хьюза. Попытка англичан занять наветренное положение была, следовательно, правильной, а так как в феврале морской бриз в Мадрасе задувает с юго-востока около одиннадцати часов утра, то Хьюз, вероятно, поступил верно, держась по этому направлению, пусть результат и обманул его ожидания. Де Гишен в одном из сражений с Родни избрал для своей эскадры такой курс, при котором рассчитывал быть на ветре с вечерним бризом, – и имел успех. О том, как воспользовался бы Хьюз преимуществом наветренного положения, можно судить только по его собственным словам, – что он добивался боя на более близкой дистанции. Тут нет ручательства за искусное использование тактического преимущества.

Сюффрен также разъяснял в письме Тромелану свой взгляд на обязанности второго в порядке командования – взгляд, который вполне может быть поставлен в параллель с тем, что высказал на сей счет Нельсон в своем знаменитом приказе перед Трафальгаром. В этом первом своем сражении Сюффрен возглавил атаку сам, предоставив управление тем, что можно назвать резервом – или, по крайней мере, вспомогательным отрядом, – своему помощнику, который, к несчастью для него, не был Коллингвудом и совершенно не сумел поддержать флагмана. Вероятно, решение встать во главе колонны не было следствием какого-либо особого теоретического соображения, а произошло потому, что флагман был быстроходнейшим в эскадре и что поздний час дня и слабость ветра делали необходимым завязать с неприятелем бой наивозможно скорее. Но этим шагом Сюффрен, кажется, допустил ошибку. Действия головного корабля под флагом командующего – не то чтобы необходимо, но весьма естественно – принимаются за образец; тот факт, что Сюффрен не приближался к противнику, руководствуясь превосходными тактическими основаниями, заставил командиров кораблей, шедших в кильватере, почти простительно, сохранять ту же дистанцию, несмотря на сигналы. Противоречие между приказами и примером – подобное тому, которое так знаменательно проявилось при Виксберге в нашей Междоусобной войне [240], поселив недоразумения и разлад между двумя доблестными офицерами, – нельзя допускать. Начальнику следует тактично предотвращать недоразумения, крайне тщательно разъясняя заранее букву и дух своих планов. Это особенно важно по отношению к сражениям на море, где дым, слабый ветер и такелаж могут сделать весьма затруднительным чтение сигналов, служащих между тем почти единственным средством обмена сообщениями. Нельсон так и поступал обыкновенно; не чужд был этой идее и Сюффрен. «Необходимы диспозиции, установленные по подробном соглашении с теми, кто должен их исполнять», – писал он д'Эстену за три года до боя с Хьюзом. Но если можно, так или иначе, оправдать командиров, которые следовали образцу своего начальника и вели бой, то нет никаких оправданий командирам арьергардных кораблей, а в особенности помощнику Сюффрена, знавшему планы последнего. Он должен был заставить арьергардные корабли занять подветренное положение, исполняя этот маневр сам в голове арьергарда, если бы понадобилось. Ветер позволял это сделать, так как два командира действительно сражались с подветренной стороны. Один из них без всяких приказаний, действуя по побуждениям собственной доброй воли и мужества – как бы предупреждая слова Нельсона, что «ни один командир, который ставит свой корабль борт о борт с неприятельским, не совершит большой ошибки», – сблизился с англичанами. Он заслужил полное одобрение Сюффрена, что уже само по себе было честью и наградой. Объясняется ли неудовлетворительное поведение его товарищей слабостью познаний в морском деле или проявлением партийного духа и вероломной злонамеренности – это не столь важно для военной истории и должно интересовать разве что французских офицеров, ревниво относящихся к чести своей корпорации. Жалобы Сюффрена после нескольких неудач сделались необычайно горькими. «Я сердечно огорчен, – писал он, – беспрестанными нарушениями долга в нашем флоте. Я только что потерял случай уничтожить английскую эскадру… Все, да, все – могли бы подойти близко к противнику, так как мы были на ветре и впереди, но ни один не сделал этого. Некоторые при том вели себя храбро в других сражениях. Я могу приписать их действия только желанию привести крейсерство к концу, а еще злой воле и невежеству, так как подозревать что-либо худшее не решаюсь. Результат был ужасен. Должен сказать, монсеньор, что офицеры, которые долго были на Иль-де-Франсе, не моряки и не воины. Не моряки, так как они не были в море, а их меркантильный дух, независимый и недисциплинированный, безусловно противен духу воинскому».

Это письмо, написанное после четвертого сражения с Хьюзом, следует трактовать с некоторыми оговорками. Во-первых, кажется, что сам Сюффрен, довольно увлекшийся здесь в своей горячности, несет частичную ответственность за беспорядок в своем флоте; во‐вторых, другие обстоятельства, более всего характер некоторых порицаемых офицеров, делают огульные обвинения в злонамеренности преувеличенным. С другой же стороны, после четырех генеральных сражений, при численном превосходстве на стороне французов, при таком искусном и энергичном начальнике, каким был Сюффрен, английская эскадра, говоря его собственными словами, «продолжала существовать», причем не потеряла даже ни одного корабля. Единственное заключение, которое можно вывести отсюда, высказано французским морским писателем: «Количество пало перед качеством»[241], и не столь важно, произошло это от неумения или от злонамеренности французских командиров.

Неудовлетворительность капитанов отдельных судов, проявившаяся на поле битвы, не влияла в целом на общий ход кампании, ибо там сказывались качества их начальника.

Бой 17 февраля, длившийся два часа, окончился вследствие перемены ветра на юго-восточный в шесть часов пополудни: англичане оказались на ветре, их авангардные корабли получили возможность принять участие в сражении. Так как наступила ночь, то Сюффрен в половине седьмого привел свою эскадру к ветру и лег в бейдевинд, на правый галс, на норд-ост, тогда как Хьюз направился к югу под малыми парусами. Капитан французского флота Шевалье утверждал, что Сюффрен на следующее утро намеревался возобновить бой. Но в таком случае следовало бы принять меры, чтобы не упустить противника. Тактика Хьюза – не вступать в бой без какого-либо преимущества на своей стороне – слишком ясна для того, чтобы допускать, что он остался бы спокойно ждать атаки, при полной неспособности к бою корабля «Эксетер», сильно пострадавшего вследствие сосредоточения на нем вражеского огня. Это настолько ясно, что становится более вероятным предположение, будто Сюффрен не желал возобновлять бой немедленно, видя естественное к тому основание в серьезных повреждениях своего флота и в ненадежном поведении офицеров. На следующее утро враждебные флоты очутились вне видимости друг друга. Продолжавшийся северный ветер и печальное состояние двух кораблей заставили Хьюза идти в Тринкомали, где защищенная гавань позволяла заняться ремонтом. Сюффрен со своими транспортами прошел к Пондишери, где и бросил якорь. Он хотел затем следовать дальше и напасть на Негапатам, но командир сухопутных войск предпочел действовать против Куддалора. После переговоров и соглашений с Хайдером Али армия высадилась к югу от Порто-Ново и осадила Куддалор, который сдался 4 апреля.

Между тем Сюффрен, горя желанием действовать против главного предмета своих операций, вышел опять в море 23 марта. Он надеялся отрезать два линейных корабля, ожидавшихся из Англии, но запоздал: оба (74-пушечные) присоединились 30 марта к главным силам в Мадрасе, куда Хьюз возвратился 12 марта, после двухнедельных работ по починке кораблей в Тринкомали. Вскоре после присоединения упомянутого подкрепления он снова отплыл в Тринкомали, с войсками и военными припасами для гарнизона. 8 апреля на северо-востоке показалась эскадра Сюффрена, державшая к югу. Хьюз сохранял прежний курс в этот и два следующих дня при слабых северных ветрах. 11 марта, в пятидесяти милях к северу от Тринкомали, он увидел берег Цейлона и спустился по направлению к порту. Утром 12 марта опять показалась на северо-востоке французская эскадра, под всеми парусами, очевидно стремясь догнать противника. Это было как раз в тот день, когда Родни и де Грасс встретились в Вест-Индии, но здесь противники поменялись ролями: французы, а не англичане добивались боя.

Сюффрен и Хьюз, 12 апреля 1782 года План XV

Скорости отдельных кораблей в обеих эскадрах сильно разнились, в каждой имелись корабли, как обшитые медью в подводной части, так и без оной. Хьюз увидел, что худшие его корабли не в состоянии уйти от лучших ходоков противника, – это условие всегда побуждает отступающую силу в конце концов отважиться на бой, если только она не может бросить арьергардные корабли; еще оно показывает, что ради безопасности, а также ради дееспособности эскадры необходимо, чтобы корабли одного и того же класса в ее составе имели одинаковый минимум скорости. Та же самая причина – опасное положение отделившихся кораблей – в тот же день на другом театре войны побудила де Грасса к рискованному маневру, следствием которого явилось поражение. Хьюз, по лучшим соображениям, решил сражаться и в девять часов утра построил свою линию на правом галсе, направив эскадру к берегу в стройном порядке, при промежутках между кораблями в два кабельтова. Мы приведем сначала описание боя в донесении Хьюза, которое отличается от описания Сюффрена и приписывает последнему тактику, отличную от той, о какой говорит он сам, и делающую больше чести его искусству.

«Неприятель – по направлению на норд-ост от нас и на расстоянии шести миль, при ветре, близком к норд-осту, – продолжал маневрировать, изменяя позиции своих кораблей в линии до пятнадцати минут после полудня, когда спустился на нас; при этом пять кораблей его авангарда прошли вперед для того, чтобы завязать бои с кораблями нашего авангарда, а другие семь кораблей направились прямо на наши три центральных корабля: “Сьюперб”, его передний мателот “Монмут” и задний мателот “Монарх”. В половине второго начали обмениваться выстрелами авангарды обеих эскадр; через три минуты я дал сигнал вступить в бой. Французский адмирал на “Эро” и младший флагман позади на “Лориане” (оба 74-пушечные) спустились к “Сьюпербу” на пистолетный выстрел. “Эро” удерживал свое положение, сильно обстреливая противника и получая жестокий ответный огонь в течение девяти минут, а затем, сильно поврежденный, атаковал “Монмут”, сражавшийся в это время с другими неприятельскими кораблями, чем очистил место для арьергарда, чтобы последний поддержал атаку нашего центра, где происходил самый жаркий бой. В три часа “Монмут” потерял бизань-мачту сбитую ядрами неприятеля, а через несколько минут и грот-мачту, и вышел из линии под ветер; в сорок минут четвертого, так как ветер, вопреки ожиданию, продолжал заходить к северу, без всякого морского бриза, и, боясь посадить свои корабли на мель, я дал сигнал повернуть фордевинд и затем привести в бейдевинд, в линии баталии, на левом галсе, все еще сражаясь с неприятелем» [242].

В этом бою – самом жестоком из тех, что состоялись между этими суровыми бойцами, – имело место крайнее сосредоточение сил. Англичане потеряли 137 человек убитыми и 430 ранеными на одиннадцати кораблях. Из этого числа два центральных корабля, флагман и его передний мателот, потеряли 104 человека убитыми и 198 ранеными, т. е. понесли 53 % всей потери эскадры, в которой они составляли всего 18 %. Эти потери были гораздо тяжелее по отношению к размерам кораблей, чем выпавшие на долю головных кораблей двух колонн при Трафальгаре [243].

Материальные повреждения в корпусе, рангоуте и т. п. были еще серьезнее. Английская эскадра оказалась разгромленной вследствие сосредоточения неприятеля против малой ее части. Хьюз, уступая противнику в начале боя, сделался еще слабее из-за выпадения из строя двух кораблей, а свобода действий для Сюффрена возросла.

Но насколько такое сосредоточение сил Сюффрена было преднамеренным? Для ответа на этот вопрос мы должны обратиться к сочинениям двух французских авторов[244], которые основывают свои повествования на его собственных официальных депешах, хранящихся в морском министерстве. О степени перевеса французов в описанном бою надо судить по сравнению увечий и повреждений, понесенных отдельными кораблями. Так как очевидно, что, получи обе эскадры одинаковую сумму повреждений, но при этом в английском флоте особенно пострадали два корабля, которые не могли поэтому изготовиться к новому бою ранее как через месяц или позже, а у французов урон распределился между двенадцатью кораблями, что позволило быть готовыми к новому бою уже через несколько дней, – словом, тогда пришлось бы признать, что победа, стратегически и тактически, осталась за французами [245].

Что касается цели Сюффрена, ничто не указывает на то, что он хотел исполнить маневр, описанный Хьюзом. Имея двенадцать кораблей против одиннадцати английских, он намеревался, кажется, следовать обычным английским приемам – выстроить линию, параллельную неприятельской, спуститься всем флотом вместе и атаковать каждым своим кораблем соответственный корабль линии противника. Сюда он прибавил одну простую комбинацию: двенадцатый французский корабль, не имея противника, должен был сражаться с арьергардным английским с подветренной его стороны, чем последний ставился, следовательно, в два огня. В действительности сосредоточение против авангарда и центра, по описанию Хьюза, в тактическом отношении хуже подобного же сосредоточения против центра и арьергарда колонны. Это замечание верно даже по отношению к паровым судам, которые, менее подверженные потере движущей силы, все-таки же должны поворачивать на 16 румбов для того, чтобы перейти из авангарда в арьергард, необходимо теряя при этом много драгоценных секунд; оно еще более верно по отношению к парусным судам, особенно при слабых переменных ветрах, которые характеризуют сезон смены муссонов, когда и происходило сражение. Нельсон резко выражал свое презрение к современному ему русскому флоту – мол, он не задумался бы атаковать его авангард, в расчете привести тем в расстройство всю линию, вследствие недостаточного искусства в морском деле среди русских моряков; однако, даже питая столь же невысокое мнение об испанцах, он сосредоточил главную атаку на арьергарде союзных флотов при Трафальгаре. Имея же дело с такими моряками, какими были командиры кораблей флота Хьюза, было бы тем более ошибочно атаковать авангард вместо арьергарда: лишь мертвый штиль мог бы вынудить последний не принимать участия в бою.

Приведем теперь описание атаки Сюффрена капитаном Шевалье. После упоминания о построении Хьюза в кильватер на правом галсе он говорит: «Этому маневру подражали французы, и обе эскадры составляли параллельные линии, лежа приблизительно к вест-норд-весту. В одиннадцать часов, когда наша линия хорошо выровнялась, Сюффрен дал сигнал спуститься на вест-зюйд-вест всем вместе. Наши корабли плохо сохраняли места в строю, и авангард, составленный из лучших ходоков, подошел первым на дистанцию пушечного выстрела к неприятелю (как всегда бывает). В час дня передовые корабли английского флота открыли огонь по “Венгеру” и “Артасьену” (французский авангард. – Авт.). Эти два корабля, приведя в бейдевинд для ответа на огонь неприятеля [246], тотчас получили приказ опять спуститься. Сюффрен, который желал решительного боя, сохранял курс, принимая без ответа залпы, направленные на его корабль. Подойдя на пистолетный выстрел к “Сьюприму”, он привел к ветру, и на его грот-мачте появился сигнал открыть огонь. Так как у адмирала Хьюза было всего одиннадцать кораблей, то “Бизар”, согласно диспозиции, предписанной нашим главнокомандующим, должен был атаковать с кормы арьергардный корабль английского флота и обойти его с ветра. В миг, когда раздались первые пушечные выстрелы, наши худшие ходоки не достигли еще своих мест. Повинуясь букве, а не духу приказов коммодора, капитаны этих кораблей привели к ветру в то же самое время, как и предшествовавшие. В результате наша линия образовала кривую, в авангарде которой были “Артасьен” и “Венгер”, а в арьергарде – “Бизар”, “Аякс” и “Севр”; почему эти корабли и находились очень далеко от тех, которые соответствовали им в неприятельской линии».

Из описания, составленного горячим поклонником Сюффрена, имевшим полный доступ к официальным бумагам, неопровержимо следует, что французский военачальник задумал атаку, элементарную по замыслу и трудную по исполнению; чтобы хорошо сохранять строй при свободном ходе, требуется большое искусство, особенно когда корабли имеют разные скорости, как и было в эскадре Сюффрена. Чрезвычайные повреждения, которые потерпели «Сьюперб» и «Монмут» вследствие сосредоточения на них неприятельского огня, нельзя приписывать диспозиции Сюффрена. «Повреждения, полученные флагманским кораблем “Эро” в начале боя, не позволили тому оставаться возле “Сьюперба”. He в состоянии обстенить своевременно марсель, так как брасы на нем были перебиты, он прошел вперед и мог держаться только на траверзе “Монмута”». Этим объясняются повреждения последнего, уже пострадавшего и теперь атакованного сильнейшим противником. «Сьюперб» освободился от Сюффрена только для того, чтобы подвергнуться атаке следующего французского корабля, столь же сильного; когда «Монмут» то ли сдрейфовал, то ли спустился под ветер, французский флагман тоже лег в дрейф, так что несколько мгновений он обстреливал «Сюьперб» по носу из своих кормовых орудий. Одновременно с тем «Сьюперб» был еще атакован с траверза и с кормы двумя французскими кораблями, которые, по сигналу или нет, пришли на помощь своему коммодору.

Рассмотрение результатов боя показывает, что у французов потери распределились гораздо равномернее, чем у англичан. По крайней мере три корабля последних окончили бой, не потеряв ни одного человека; тогда как у французов благополучно уцелел всего один корабль. С особенным жаром, кажется, сражались три французских корабля – два 74-пушечных и один 64-пушечный, до некоторой степени случайно сосредоточив огонь на двух английских, из которых один был 74-, а другой – 64-пушечным. Если враждебные корабли соответствующих рангов были равносильными и если считать только по одному борту, то выходит, что сто шесть французских орудий действовали против шестидесяти девяти английских.

Поведение адмирала Хьюза в три дня накануне сражения подверглось со стороны некоторых лиц неодобрительной критике за то, что он воздерживался от нападения на французов, хотя те большую часть времени были под ветром, имея перевес над англичанами только в одном корабле и притом идя в значительно растянутом строе. Полагали, что Хьюз имел возможность разбить противника по частям[247]. Дошедшие до нас сведения слишком скудны для того, чтобы можно было основательно обсуждать это мнение, которое, вероятно, было отражением кают-компанейских толков молодых офицеров. Отчет самого Хьюза о положении обоих флотов не ясен и в одной важной подробности прямо противоречит французскому. Если же вышеупомянутый случай действительно представлялся, то английский адмирал не захотел им воспользоваться и продолжал держаться решения, с которым отплыл, – не искать и не избегать неприятеля, а идти прямиком в Тринкомали для высадки войск и выгрузки припасов. Иными словами, в таком случае он руководствовался в своих действиях скорее французской, чем английской морской политикой, жертвовал возможной атакой неприятельского флота в пользу частной цели. Если по этой причине он действительно упустил благоприятный случай сразиться с врагом при выгодных для себя условиях, то, конечно, по итогам описанного выше боя имел основания горько о том сожалеть; за недостатком точных сведений мы можем лишь сослаться на впечатления от этого боя в обществе и среди моряков в Англии: судя по всему, общество и корпорация, безусловно, полагали атаку неприятельского флота первейшей обязанностью адмирала. Еще уточним, что, если бы Хьюз атаковал противника, едва ли ему пришлось бы хуже, чем было на самом деле, когда он дождался нападения; конечно, он потерпел бы еще более сокрушительное поражение, если бы командиры эскадры Сюффрена не уступали в навыках своему командующему.

После сражения, к закату солнца, обе эскадры встали на якорь, предполагая, что глубина в том месте около пятнадцати саженей, но вследствие неверного промера три французских корабля приткнулись к коралловым рифам. Здесь противники оставались целую неделю на расстоянии двух миль друг от друга, исправляя повреждения. Хьюз, вследствие разбитого состояния своего корабля «Монмут», ожидал атаки, однако Сюффрен, завершив ремонт 19-го числа, снялся с якоря и бродил вокруг сутки, приглашая противника к бою, но не желая затевать схватку сам. Он понимал состояние неприятеля так живо, что чувствовал необходимость оправдать свой поступок перед морским министром, что и сделал, указав в объяснении сразу на восемь причин, останавливаться на которых здесь нет необходимости. Заметим только, что последняя причина сводилась к недостатку способностей и отсутствию единодушной поддержки со стороны подначальных ему командиров.

Невероятно, чтобы Сюффрен впал в заблуждение в сторону излишней осторожности. Напротив, наиболее отличительный его недостаток как главнокомандующего состоял в горячности, которая при виде неприятеля переходила порой в резкое нетерпение и увлекала на бой слишком поспешно, без надлежащего строя. Но если в деталях управления боем, в тактических комбинациях Сюффрен и терпел неудачи вследствие своей пылкости и неисполнения долга со стороны большей части командиров кораблей, то в общем ведении кампании, в стратегии, где личные качества главнокомандующего и сказываются главным образом, его превосходство было очевидным и увенчалось блестящим успехом. Там пылкость его выказывалась в энергии, неутомимой и заразительной. Страстность горячей провансальской крови преодолевала затруднения, создавала ресурсы из ничего и чувствовалась на каждом корабле под его командой. Нет военного урока более поучительного, с более продолжительным значением, чем быстрота и сообразительность, с которыми он, не имея ни порта, ни припасов, постоянно держал в готовности к бою свой флот, пока его медлительный противник мелочно корпел над починкой кораблей.

Сражение принудило англичан к бездействию на протяжении шести недель, пока чинили «Монмут». К несчастью, положение Сюффрена не позволяло ему тотчас приступить к наступательным действиям. У него не хватало людей, провизии и в особенности запасного рангоута и такелажа. В официальном письме после сражения он писал: «Я не имею запасных материалов для исправления такелажа, на эскадре недостает минимум двенадцати запасных стеньг». Транспорты с необходимыми припасами ожидались в Пуант-де-Галле, который, как и весь Цейлон, за исключением Тринкомали, принадлежал тогда голландцам. Сюффрен поэтому встал на якорь в Батакало, к югу от Тринкомали, расположившись между Хьюзом и способными прийти с моря английскими кораблями, чтобы охранять коммерческие суда. 3 июня он отплыл в Транкебар – голландское владение, где оставался две или три недели, породив опасения англичан по поводу линии сообщений между Мадрасом и флотом в Тринкомали. После того он отплыл в Куддалор для совета с начальником сухопутных сил и Хайдером Али. Последнего он нашел в состоянии изрядного недовольства слабым содействием со стороны французского военачальника. Сюффрен сумел заручиться расположением Хайдера, и тот выразил желание увидеть его снова по завершении задуманной экспедиции: верный своему верному инстинкту, коммодор стремился вновь повстречаться с английским флотом, после поражения которого он намеревался атаковать Негапатам. Он не страдал предрассудком товарищей по профессии, всегда имел в виду необходимость, политическую и стратегическую, поддерживать союз с султаном и упрочивать господство на морском побережье и внутри страны, но притом ясно осознавал, что первым шагом в этом направлении является господство на море через уничтожение английского флота. Настойчивость и энергия, с какими он преследовал эту цель, несмотря на большие препятствия, а также ясность ее постановки, выделяют Сюффрена среди группы французских флотоводцев, равных ему по мужеству, но связанных путами ложной традиции и преследованием ложного предмета действий.

Между тем Хьюз, поставив временные мачты на «Монмуте», ушел в Тринкомали, где исправлялись другие повреждения на его эскадре и где были высажены на берег больные; но очевидно, что, как уже упоминалось, англичане владели портом недостаточно долго для того, чтобы оборудовать его и завести склад необходимых припасов. По словам Хьюза, он «намеревался поставить новые мачты на “Монмут” из запасного рангоута нескольких кораблей». Все же, к слову, по средствам, какими мог распоряжаться, он превосходил своего противника. За время стоянки Сюффрена в Транкебаре, затруднявшей для англичан сообщения между Мадрасом и Тринкомали, Хьюз спокойно чинился и отплыл в Негапатам только 23 июня, на день позже того, как Сюффрен достиг Куддалора. Враждебные эскадры тем самым опять сблизились, и Сюффрен поспешил с приготовлениями к атаке, едва услышал, что противник рядом. А Хьюз ожидал французов.

Прежде своего отплытия Сюффрен нашел случай написать домой: «Со времени моего прибытия на Цейлон – частью при помощи голландцев, частью благодаря взятым нами призам – эскадра снабжена на шестимесячную кампанию в море; а запасом пшеницы и риса я обеспечен более чем на год». Это достижение было справедливым источником гордости и довольства. Без порта, лишенный средств, французский коммодор обеспечил себя лучше, чем его противник, к услугам которого были транспорты и торговые суда. Такой результат был следствием находчивости Сюффрена и деятельности его крейсеров, которую он поощрял. Между тем у него было всего два фрегата – корабля, на которые адмирал и должен преимущественно опираться в таких хищнических военных действиях. 23 марта провизия и другие запасы были почти на исходе. Шесть тысяч долларов деньгами и провизия с сопровождающих судов были его единственным имуществом. С тех пор он выдержал суровый бой, имевший последствиями огромную убыль в команде, порчу такелажа и расход боеприпасов. После боя 12 апреля у него оставалось пороха и снарядов ровно на один столь же суровый бой. Три месяца спустя он смог донести своему начальству, как упомянуто выше, что может оставаться в море еще шесть месяцев без дальнейшего снабжения. Этим результатом он был обязан всецело самому себе, своей самодеятельности и, можно сказать без преувеличения, великому уму. Этого не ожидали в Париже; напротив, там полагали, что эскадре придется возвратиться для пополнения всего необходимого к Иль-де-Франсу. Никто не думал, что возможно обеспечить удовлетворительные условия у враждебного берега, так далеко от ближайшей базы. Сюффрен полагал иначе; он рассчитал, с чисто военным взглядом на вещи и истинным пониманием значения своего дела, что успех операций в Индии обусловливался «обладанием морем и, следовательно, непрерывным нахождением там эскадры». Он не побоялся попытаться сделать то, что всегда считалось невозможным. Чтобы вполне оценить эту твердость духа, носящую отпечаток гения, ее надо рассмотреть по отношению к обстоятельствам современной Сюффрену эпохи и эпохи, ей предшествующей.

Сюффрен родился 17 июля 1729 года и во время войны 1739 и 1756 годов уже состоял на службе. В первый раз он попал под огонь в Тулонском сражении Мэтьюза, 22 февраля 1744 года. Он был современником д'Эстена, де Гишена и де Грасса и, следовательно, жил ранее дней Французской революции, когда восстание народа показало людям, сколь часто бывает возможным то, что привыкли считать невозможным, ранее тех дней, когда Нельсон и Наполеон надсмеялись над самим словом «невозможность». Его образ действий имел поэтому и другую заслугу – оригинальность; но возвышенный характер Сюффрена был способен и на более высокие проявления. Убежденный в необходимости удержать эскадру на станции, он осмелился не только игнорировать ропот своих офицеров, но и экстренные приказания правительства. Придя в Батакало, он нашел там депеши, требовавшие возвращения к Иль-де-Франсу. Вместо того чтобы повиноваться им как средству снять с себя бремя ответственности, он ослушался, дав объяснения и заявив, что на месте ему лучше судить, чем министрам в Европе, о том, чего требуют обстоятельства. Такой вождь заслуживал лучших подчиненных и лучшего сотоварища, нежели тот, какого он имел в начальнике сухопутных сил. Позволяли условия общей морской борьбы уничтожить английское ост-индское владычество или нет – это спорный вопрос, однако верно то, что между всеми адмиралами трех наций не было ни одного, кто сумел бы повторить результаты Сюффрена. Мы еще увидим его в более суровых испытаниях, причем всегда на высоте положения.

Сюффрен и Хьюз, 6 июля 1782 года План XVI

После полудня 5 июля эскадра Сюффрена пришла на вид английской, стоявшей на якоре у Куддалора. Через час внезапный шквал снес грот и крюйс-стеньги у одного из французских кораблей. Адмирал Хьюз снялся с якоря, и оба флота маневрировали всю ночь. На следующий день выгодный ветер позволил англичанам занять наветренное положение; противники шли в линии баталии правым галсом, держа на зюйд-зюйд-ост, при ветре с зюйд-веста. Так как потерпевший урон французский корабль провел ночь в непростительной бездеятельности, не исправив повреждений, то число кораблей, готовых к сражению, было с каждой стороны одинаковым – по одиннадцать. В одиннадцать часов утра англичане спустились все вместе и атаковали противника – корабль против корабля, но, как и бывает обыкновенно при таких условиях, арьергардные корабли не подошли близко к противнику, в отличие от передних. Капитан Шевалье старательно подчеркивает, что их неудача была прекрасным возмездием за неудачу французского арьергарда 12 апреля [248], но упускает заметить при этом сопоставлении, что французский авангард, в тот день и снова 3 сентября, маневрировал не лучше арьергарда. У внимательного читателя остается мало сомнения в том, что французские командиры в морской науке уступали своим противникам. В ходе первой части боя четвертый корабль во французской линии, «Брильян», потерял грот-мачту, вышел из линии и сдал постепенно назад и под ветер.

В час пополудни, когда бой сделался наиболее жарким, ветер внезапно переменился к зюйд-зюйд-осту, задув в левую скулу кораблей. Четыре английских корабля – «Берфорд», «Султан», «Вустер» и «Игл» – своевременно заметили перемену ветра и придержали влево к линии французов; другие же были застигнуты врасплох, паруса их обстенились, и они увалились под ветер. Французские корабли, за исключением «Брильяна» и «Севра», рыскнули влево. Итак, вследствие перемены ветра главные части враждебных флотов разошлись, только четыре английских корабля сошлись с двумя французскими. Правильность строя была нарушена. «Брильян», оставшийся далеко позади, попал под огонь двух вышеупомянутых английских арьергардных кораблей, «Вустера» и «Игла», которые приблизились к нему. Сюффрен лично поспешил на помощь и прогнал англичан, которым угрожало приближение двух других французских кораблей, повернувших фордевинд в исполнение сигнала и двинувшихся на запад. Пока происходила эта частная схватка, другой французский корабль, «Севр», был атакован английским «Султаном» и, если верить французскому капитану де Силлару, еще двумя другими английскими кораблями. По положению в линии вероятно, что атаковал также «Берфорд». Как бы то ни было, один лишь «Севр» спустил флаг; но стоило «Султану» отойти, поворачивая фордевинд, как он возобновил огонь, обстреливая противника продольно. Приказ сдаться, отданный французским командиром и приведенный в исполнение формально, общепринятым заявлением, был проигнорирован подчиненными, которые принялись стрелять по неприятелю, когда флаг на их корабле уже спустили. Вообще такой поступок французов в этом случае подходит под постыдный термин ruse de guerre [249], но несправедливо будет утверждать, что его совершили преднамеренно. Взаимные положения противников были таковы, что «Султан» не мог обеспечить за собой захваченный приз: приближались другие французские корабли, которые должны были его отбить. Негодование подчиненных французских офицеров на слабость своего командира поэтому заслуживает оправдания, а отказ повиноваться можно простить людям, вставшим лицом к лицу с вопросом о неожиданном отнятии у них чести в пылу сражения и при болезненном ощущении стыда. При всем том нельзя не отметить, что щепетильная добросовестность, кажется, требовала, чтобы они ждали освобождения из других рук, не связанных поступком их командира, или, по крайней мере, чтобы пощадивший их противник не пострадал от возобновления схватки. Капитан, отрешенный от должности, отправленный домой Сюффреном и разжалованный королем, жестоко скомпрометировал себя в попытке оправдаться: «Когда капитан де Силлар увидел, что французская эскадра отдалилась – ибо все корабли, за исключением “Брильяна”, легли на другой галс, – то счел, что бесполезно продолжать обороняться, и велел спустить флаг. Корабли, сражавшиеся с ним, немедленно прекратили огонь, и тот, который был справа от него, начал удаляться. Тут “Севр” резко принял вправо, и его паруса наполнились. Капитан де Силлар приказал возобновить огонь из орудий нижней батареи – единственной, где прислуга была еще на местах, – и присоединился к эскадре» [250].

Это сражение – единственное из пяти сражений Сюффрена у берегов Индии, в котором английский адмирал нападал. В нем нельзя найти никакого указания на какие-либо военные соображения или тактические комбинации; с другой стороны, Хьюз постоянно выказывал способности, сообразительность и предусмотрительность искусного моряка, наряду с несомненным мужеством. Он был поистине превосходным представителем английского морского офицерства середины XVIII столетия; справедливо осуждая общее его невежество в самой важной части профессии, полезно заметить, в какой мере полное обладание другими ее качествами и настойчивая решимость не уступать противнику вознаграждали этот серьезный недостаток. Как римские легионы часто исправляли ошибки своих начальников, так и английские командиры и матросы часто спасали то, что утрачивалось из-за ошибок адмиралов, – ошибок, которых ни командир, ни матросы не понимали и о которых даже, вероятно, не подозревали. Нигде эти солидные качества не проявлялись так явно, как в сражениях Сюффрена, потому что нигде в других случаях не предъявлялось сходных требований. Нет в морских летописях более великолепных примеров отчаянного, но все-таки не бесполезного сопротивления подавлявшему неравенству, чем в историях «Монмута» 12 апреля и «Эксетера» 17 февраля. О последнем корабле скажем отдельно: «В конце боя, когда “Эксетер” был уже в разрушенном состоянии, старший офицер подошел к коммодору Кингу и спросил, как быть с кораблем, ибо два противника опять спускались к нему. Коммодор ответил лаконично: ”Ничего не надо делать, будем сражаться, пока не потонет“[251]. В итоге корабль спасся.

Сюффрен же терял всякое терпение, досадуя на дурное поведение своих командиров. Де Силлара отправили домой, а еще двоих командиров, людей с крепкими связями, причем один приходился родственником самому Сюффрену, отрешили от командования. При всей необходимости и уместности этой меры лишь немногие, кроме Сюффрена, решились бы на нее, потому что, насколько тогда было ему известно, он оставался только капитаном первого ранга, а даже адмиралам не позволено такое обращение с подчиненными офицерами. «Вы, может быть, рассердитесь, монсеньор, – писал он, – что я не прибегнул к строгости раньше; но прошу упомнить, что устав не дает такой власти даже офицеру в генеральских чинах, в каковых я не состою».

Превосходство энергии и воинских качеств Сюффрена начало особенно заметно сказываться на исходе противостояния с Хьюзом непосредственно после сражения 6 июля. Борьба была суровой, но воинские качества постепенно брали верх, как это, конечно, и должно было случиться. Убыль в людях в последнем сражении оказалась в пользу англичан в соотношении один к трем; с другой стороны, английский флот, по-видимому, пострадал сильнее в парусах и в рангоуте – то есть в движущей силе. Оба флота встали на якорь вечером – англичане близ Негапатама, французы под ветром близ Куддалора. 18 июля Сюффрен уже приготовился выходить в море, а Хьюз в тот же день еще решил идти в Мадрас для окончания ремонта. Сюффрена задержала политическая необходимость официально навестить Хайдера Али, после чего он отплыл в Батакало и, прибыв туда 9 августа, ожидал там припасов и подкреплений из Франции. 21 июля прибыли транспорты, и два дня спустя он отплыл с четырнадцатью линейными кораблями в Тринкомали, встав на якорь вблизи города 25-го числа. На следующую ночь войска высадили на берег, разместили батареи, и началась энергичная атака. 30 и 31 июля два форта, составлявшие оборонительную силу атакованных, сдались, и этот важнейший порт перешел в руки французов. Убежденный, что Хьюз должен вскоре здесь появиться, Сюффрен с готовностью согласился на соблюдение по отношению к побежденным всех воинских почестей, каких потребовал губернатор. Через два дня, вечером 2 сентября, сторожевые фрегаты заметили английский флот.

Те шесть недель, которые Сюффрен использовал так деятельно и продуктивно, английский адмирал простоял на якоре, исправляя повреждения. Нет ни одного точного известия, которое позволило бы решить, насколько такая продолжительная стоянка была неизбежна, но, имея в виду хорошо известное искусство английских моряков той эпохи в их ремесле, едва ли можно сомневаться в том, что, обладай Хьюз неутомимой энергией своего великого соперника, он мог бы выиграть несколько дней, которые и решили судьбу Тринкомали, и дать сражение для спасения этого порта. В самом деле, такое мнение подсказывают донесения самого Хьюза; из них явствует, что 12 августа корабли были почти готовы, но, даже ожидая нападения на Тринкомали, он не отплывал до 20-го числа. Потеря этой гавани принудила его покинуть восточный берег, который сделался небезопасным при приближении северо-восточного муссона, и обеспечила важное стратегическое преимущество Сюффрена, не говоря уже о политическом воздействии этого факта на туземных правителей Индии.

Чтобы вполне оценить различие между двумя адмиралами, необходимо также уяснить, насколько различны были их положения по отношению к материалам для исправлений корабельных повреждений. После сражения 6-го числа Хьюз нашел в Мадрасе запасный рангоут, трос, боевые припасы, провизию и вообще весь необходимый материал. Сюффрен же в Куддалоре не нашел ничего. Для приведения эскадры в хорошее боевое состояние ему требовалось девятнадцать новых стеньг, мачты, реи, такелаж, паруса и т. д. Дабы выйти в море во что бы то ни стало, пришлось снять мачты с фрегатов и меньших судов и передать их на линейные корабли; для вооружения же фрегатов понадобилось совершенно разоружить английские призы, а затем отослали суда в Малаккский пролив – добывать материал на рангоут и привезти строевой лес. Дома на берегу разобрали, доски и бревна пошли на починку корабельных корпусов. Затруднения увеличивались ввиду характера якорной стоянки – открытого рейда с частым волнением, а также ввиду близости английского флота, но работа кипела на глазах начальника эскадры, который, подобно лорду Хоу в Нью-Йорке, вдохновлял работников своим постоянным появлением между ними. «Несмотря на чрезмерную тучность, Сюффрен выказывал неуемный пыл юности; он был везде, где шла работа, под его энергичным побуждением самый тяжелый труд выполнялся с невероятной быстротой. Однако офицеры выставляли ему на вид плохое состояние флота и необходимость найти порт для линейных кораблей, на что он возражал, что, пока Тринкомали не будет взят, открытые рейды Коромандельского берега и впредь станут исполнять назначение порта»[252]. Думается, именно эта деятельность эскадры у Коромандельского берега обеспечила успех при Тринкомали. Оружие, которым сражался Сюффрен, устарело сегодня, но достижения его настойчивости и изобретательности в изыскании средств принадлежат к числу неумирающих уроков истории.

Покуда свойства военачальников сказывались описанным образом на ходе борьбы двух европейских держав в Индии, другие, не менее долговечные уроки заносились на страницы истории правительствами этих держав, сделавшими много для восстановления равновесия. Одновременно с тем, как английское министерство, после известия о сражении при Порто-Прайя, снарядило в ноябре 1781 года большую и крепкую экспедицию, которую конвоировала сильная эскадра из шести линейных кораблей под командой деятельного офицера для подкрепления флота Хьюза, французы посылали представителю своего флота в Индии сравнительно скудную помощь малыми отдельными отрядами, предпочитая, по-видимому, снабжать соотечественников тайно. Вследствие этого Сюффрен, борясь с бесчисленными затруднениями, страдал дополнительно от огорчений при известии, что очередной малый отряд, посланный ему в подкрепление, перехвачен неприятелем или принужден преследованием вернуться во Францию, не успев покинуть европейские воды. Действительно, к северу от Гибралтарского пролива малым отрядам грозила тогда нешуточная опасность. Так что преимуществами, которые принесла деятельность Сюффрена, в конце концов пришлось пожертвовать. До падения Тринкомали французы были сильнее на море, но в последующие шесть месяцев чаша весов склонилась на сторону противника из-за прибытия английских подкреплений под началом сэра Ричарда Бикертона.

Едва Тринкомали сдался, французский коммодор с обычной торопливостью изготовился к дальнейшей безотлагательной деятельности. Орудия и люди с берега снова заняли свои места на кораблях, а в порту оставили гарнизон, достаточно сильный для того, чтобы французский флот не беспокоился об охране гавани. Этот великий моряк, который, соответственно средствам в его распоряжении, сделал больше всех других деятелей, известных в истории, и который так знаменательно и наглядно показал влияние морской силы, не имел намерений стеснять движения своего флота или рисковать своим важным завоеванием через ненужное обременение кораблей защитой порта. Когда Хьюз появился поблизости, уже английский флот получил возможность одним сражением вырвать обратно из рук французов этот пост, пусть и снабженный надлежащим гарнизоном. Без сомнения, успешная кампания по уничтожению французской морской силы или ее изгнанию из этих вод принесла бы результат, но Сюффрен имел все основания думать, что при отдельных неудачах он все равно возобладает в общем ходе кампании над противником.

Морские порты должны защищаться сами; задача флота – открытое море; его цель – наступление, а не оборона; его предмет действий – морская сила неприятеля, где бы ни пришлось ее искать. Сюффрен опять увидел перед собой эскадру, которой англичане могли вернуть себе обладание морем; он знал, что к ней должны прибыть до следующего сезона сильные подкрепления, и потому спешил атаковать. Хьюз, огорченный тем, что не успел прибыть вовремя, – ведь даже нерешительный бой мог бы сохранить то, чего теперь нельзя было вернуть и кровопролитнейшей схваткой, – никоим образом не был расположен мериться силами с врагом. По здравом размышлении он отступил к юго-востоку, убегая, согласно выражению Сюффрена, в должном порядке; регулируя скорость по медленнейшему своему кораблю и много раз меняя курс, он достиг того, что погоня неприятеля, начавшаяся с рассветом, привела к результатам только в два часа пополудни. Целью англичан было завлечь Сюффрена так далеко под ветер от порта, чтобы в случае повреждения кораблей он затруднился бы с возвращением.

Сюффрен и Хьюз, 3 сентября 1782 года План XVII

У французов было четырнадцать линейных кораблей против двенадцати английских. Это превосходство, вместе со здравым пониманием военного положения в Индии, увеличивало всегдашнюю жажду боя со стороны Сюффрена, но его корабли ходили плохо и были скудно укомплектованы равнодушными и неудовлетворенными людьми. Эти обстоятельства в долгом и утомительном преследовании противника раздражали и затрудняли горячего коммодора, вполне осознававшего неотложность деятельности, в силу которой он в течение двух месяцев торопил операции эскадры. Сигнал следовал за сигналом, маневр за маневром в попытках сохранить эскадру в правильном строю. «Они то спускались, то приводили к ветру, – говорит английский адмирал, который тщательно наблюдал за противником, – ломали строй и как будто не знали, что предпринять». Но Сюффрен продолжал настаивать на своем, и в два часа пополудни, когда его флот был уже в двадцати пяти милях от порта, частью построившись в линию в весьма близком расстоянии от неприятеля, дал сигнал привести к ветру для исправления строя прежде, чем окончательно спуститься. Масса ошибок при выполнении этого маневра скорее ухудшила, чем улучшила дело; коммодор, потеряв наконец терпение, тридцать минут спустя скомандовал атаку, а вслед за тем дал другой сигнал – вступить в бой на дистанции пистолетного выстрела. Так как все исполнялось неловко и медленно, то он велел сделать пушечный выстрел, по морскому обычаю, для подтверждения сигнала; к несчастью, его собственный экипаж воспринял все как приказ начать бой, и флагманский корабль разрядил полную батарею. Этому примеру последовали другие корабли, находясь еще на полудистанции пушечного выстрела от неприятеля, что, при тогдашнем состоянии артиллерии, сулило нерешительный исход сражения. Так, из-за печальных для французов ошибок и плохого знания морского дела, бой начался при весьма невыгодных для них обстоятельствах, несмотря на численное превосходство. Англичане, которые отступали под малыми парусами, хорошо управляясь, уверенно держали боевой строй и пребывали в совершенной готовности, тогда как их противник вообще не имел строя. Семь кораблей вышли вперед [253] и образовали теперь неправильную группу впереди английского авангарда, столь далеко от него, что они могли принести мало пользы, тогда как в центре образовалась вторая беспорядочная группа, в которой корабли, заслоняя друг друга, взаимно мешали действию артиллерии. При таких обстоятельствах все бремя сражения пало на флагманский корабль Сюффрена и на два других рядом, тогда как в арьергарде малый линейный корабль в сопровождении большого фрегата в одиночку сражался с английским арьергардом (вскоре оба под огнем противника вынуждены были отступить).

Едва ли какая-либо военная операция могла быть исполнена хуже: французские корабли в сражении не поддерживали друг друга, так скучились, что взаимно заслоняли орудия и без нужды увеличивали количество целей для неприятеля; в итоге далекие от сосредоточения усилий три корабля Сюффрена, почти без поддержки, попали под сосредоточенный огонь английской линии [254]. «Время шло, и наши три корабля, атакованные на траверзе центром английского флота и под анфиладным огнем авангарда и арьергарда его, сильно страдали. После двух часов паруса на “Эро” были в лохмотьях; весь его бегучий такелаж перебили, и он не мог больше лавировать. “Иллюстр” потерял бизань-мачту и грот-стеньгу». При таком беспорядке во французской линии имелись разрывы, которые открывали большие выгоды энергичному противнику. «Поверни неприятель тогда оверштаг, – писал начальник штаба французского флота в своем дневнике, – то мы были бы отрезаны и, вероятно, уничтожены». Ошибки сражения, в котором отсутствовало сколько-нибудь правильное распределение сил, сказались на его результатах. Со стороны французов сражалось четырнадцать кораблей, и они потеряли восемьдесят два человека убитыми и двести пятьдесят пять ранеными; из всего этого числа шестьдесят четыре убитых и сто семьдесят восемь раненых, или три четверти, пришлись на долю трех передовых кораблей, причем два из них потеряли грот– и бизань-мачты и фор-стеньгу, – иными словами, сделались совершенно беспомощными.

Случилось повторение, только в большем масштабе, того бедствия, которому подверглись два корабля Хьюза 12 апреля, но в тот день английский адмирал, будучи под ветром и слабее своего противника, должен был принять бой на его условиях, тогда как здесь потери понесли нападавшие, которые, кроме преимущества наветренного положения и выбора способа атаки, обладали еще численным превосходством. Следует отдать должное в этом сражении Хьюзу, который, страдая недостатком предприимчивости и не выказав никакого признака тактического искусства или coup d'oeil [255], проявил все-таки сообразительность и распорядительность в способе отступления и в умении держать в подчинении свои корабли. Не так-то легко распределить по справедливости порицание, которого заслуживает его противник. Сюффрен, не задумываясь, осуждал своих командиров [256]. Однако справедливо отмечалось, что многие из офицеров, которых он осуждал огульно, вели себя раньше хорошо, как под командой Сюффрена, так и под командой других адмиралов; что строй французского флота при преследовании противника был неправильным; что сигналы Сюффрена следовали один за другим со смущающей быстротой; наконец, что случайности, с которыми всегда надо до некоторой степени считаться, сложились против французов, отягощенные неопытностью некоторых командиров. Можно также допустить, что отчасти здесь повинна горячая и необдуманная поспешность Сюффрена, имевшего известные недостатки при своих великих качествах, – недостатки, на которых невольно сыграл его осторожный и сдержанный противник.

Достойно упоминания, что в донесениях Хьюза нет ни малейших жалоб на подначальных ему командиров. Шестеро из них пали в бою, и о каждом он говорит в выражениях простой, но, очевидно, искренней и доброй оценки; об оставшихся же в живых он часто отзывается с большой похвалой, как в частностях, так и в целом. Замечательный контраст между двумя флотоводцами и между судовыми командирами обеих сторон придает особенную поучительность рассматриваемой морской кампании; урок, ею преподанный, находится в полном согласии с опытом военной истории с самого ее начала. Сюффрен отличался гением, энергией, огромной настойчивостью, здравыми военными идеями – и был образованным моряком. Хьюз, по-видимому, обладал всеми техническими сведениями по морской профессии и, вероятно, командовал бы кораблем не менее хорошо, как любой из его командиров; но он не проявил никаких следов качеств, необходимых для офицера на генеральском посту, то есть для флотоводца. С другой стороны, не настаивая на искусстве подчиненных английского адмирала и преданности оных своему долгу, отметим, что, чему бы это обстоятельство ни приписывать, французские корабли по отдельности управлялись несравненно хуже, чем корабли противника. По заявлениям Сюффрена, четыре раза – уж всяко три – английская эскадра спасалась от тяжких бедствий превосходством в качествах своих офицеров над качествами офицеров французских. Хорошие войска часто исправляют результаты дурного командования; но в конце концов лучший военачальник все равно торжествует. Ясно, что именно так было в индийских морях в 1782 и 1783 годах. Война вскоре прервала эту схватку – но не ранее, чем ее исход вполне обозначился.

Сражение 3 сентября, подобно сражению 6 июля, закончилось вследствие перемены ветра к юго-востоку. При этой перемене английский флот повернул фордевинд и построился опять на другом галсе. Французы также повернули фордевинд, а их авангардные корабли, будучи теперь на ветре, спустились между своими потерпевшими повреждения кораблями и линией неприятеля. К закату солнца Хьюз повернул к северу, потеряв надежду отбить Тринкомали, но удовлетворенный суровым возмездием успешному противнику.

Та твердость духа, которая была не последним из качеств Сюффрена, подверглась тяжелому испытанию вскоре после сражения при Тринкомали. При возвращении в порт 74-пушечный корабль «Лориан» сел на мель и погиб вследствие дурного управления; единственным утешением было спасение рангоута для двух потерявших мачты кораблей. Перебитые мачты других кораблей опять заменили мачтами с разоруженных фрегатов, экипаж которых также понадобился на корабли для замещения убитых в сражении. Исправления производились с необычной энергией, оборона порта ничуть не страдала, и 30 сентября эскадра отплыла к Коромандельскому берегу, где ее присутствия настоятельно требовали французские интересы. Она достигла Куддалора за четверо суток; но здесь другой бестолковый командир разбил «Бизар», 64-пушечный корабль, становясь на якорь. Вследствие потери двух кораблей Сюффрен в ходе последовавшей вскоре встречи с неприятелем мог противопоставить тому всего пятнадцать линейных кораблей против восемнадцати английских; в такой мере общие результаты дела зависят от индивидуальной способности и заботливости участников. Хьюз был у Мадраса, в девяноста милях к северу, куда удалился тотчас после недавнего сражения. В донесениях он называет повреждения своих кораблей весьма серьезными, но потери так распределились между ними, что трудно оправдать его в нежелании преследовать французов.

В это время года муссон, который четыре или пять месяцев дует с юго-запада, меняется на северо-восточный и дует по направлению к восточному берегу полуострова, где нет хороших гаваней. Происходящее от этого волнение часто мешает доступу к берегу и тем не позволяет флоту оказывать поддержку армии. Эта смена муссона нередко сопровождается вдобавок жестокими ураганами. Оба флота поэтому должны были удалиться из мест, где их стоянка могла быть опасной и бесполезной. Если бы Тринкомали оставался за Англией, то Хьюз, при хорошем состоянии своей эскадры, мог оставаться там до прибытия подкреплений и припасов, ожидавшихся вскоре, ибо этот порт, пусть с нездоровым климатом, был безопасен и хорошо расположен. Бикертон уже достиг Бомбея и был на пути в Мадрас с пятью линейными кораблями. По положению дела Хьюз считал необходимым идти в Бомбей и вышел – или, скорее, был выгнан в море ураганом – 17 октября. Четыре дня спустя Бикертон достиг Мадраса, не встретившись с адмиралом. С энергией, которая всегда была ему свойственна, он сейчас же отплыл назад и был снова в Бомбее 28 ноября. Корабли Хьюза, рассеянные ураганом и немало пострадавшие вошли на Бомбейский рейд спустя несколько дней один за другим.

Сюффрен стоял в Тринкомали, но мешкал с решением по поводу того, что делать дальше. Порт был безопасен, он не боялся нападения английского флота; зато, с другой стороны, помимо нездорового климата в этой местности в период приближавшегося муссона, возникали сомнения насчет провизии, необходимой для надлежащего пропитания экипажей. Коротко говоря, порт, обладая стратегическим значением по силе и по положению, был неудовлетворителен по своим ресурсам. Вместо Тринкомали следовало, возможно, избрать Ачин, гавань на другом берегу Бенгальского залива, на западной оконечности острова Суматра. Тот порт отличался здоровым климатом, предоставлял широкие возможности по добыче провизии и так удачно был расположен по отношению к северо-восточному муссону, что из него корабли могли достигнуть Коромандельского берега скорее, чем из Бомбея под конец сезона, когда вследствие более умеренного ветра стоянка там становилась доступной.

Эти простые соображения не исчерпывали, однако, в своей совокупности ту действительно трудную задачу, которая выпала Сюффрену. Скромные результаты, достигнутые в ходе кампании, не должны затенять того факта, что были возможны и значительные достижения и что многое зависело от решений самого Сюффрена. Отправка подкреплений из метрополии малыми отрядами не только влекла за собой большие потери, но и порождала неуверенность среди команд рассеянных отрядов, которые не ведали, каково положение других. Эта неизвестность, потери и медлительность сильно влияли на политическое положение французов в Индии. Когда Сюффрен только прибыл к индийским берегам, англичане как будто усмирили и Хайдера Али, и маратхов, мир с которыми был подписан 17 мая 1782 года; но, вероятно, вследствие разногласий в их среде, подтверждение случилось не ранее декабря. Как у маратхов, так и при дворе Хайдера Али наблюдалось разделение интересов; все сообща пеняли французам – которые, подозревая о договорах местных с Англией, не могли добиться точных сведений, – что все упирается в военную силу в сравнении с англичанами. Присутствие Сюффрена и его действия олицетворяли все, на что Франция была способна, доказательством чему служат престиж его гения, взятие Тринкомали и прочие успехи в боях. Французская армия, запертая в Куддалоре, зависела от султана в денежном отношении, в продовольствии и в подкреплениях. Даже флот обращался к султану за деньгами, за мачтами, за боеприпасами и за хлебом. Англичане, с другой стороны, стояли на твердой почве; пусть в целом противник брал над ними верх в сражениях, но они не потеряли ни одного корабля, и известно было, что сильная эскадра Бикертона прибыла в Бомбей. Наибольшее же значение имел тот факт, что французы искали денег, тогда как англичане щедро их раздавали.

Для французов было невозможно удержаться против врага без туземных союзников; для них было существенно, следовательно, воспрепятствовать тому, чтобы Хайдер Али заключил с англичанами мир. Тут-то и ощущались особенно остро недостаток поддержки и ошибочное направление политики центрального правительства Франции. Начальство над военными силами французов в Индии, как сухопутными, так и морскими, было вверено генералу де Бюсси, некогда одному из блестящих сотрудников Дюпле, а ныне разбитому подагрой инвалиду шестидесяти четырех лет. С расчетом на сохранение в тайне своих действий Бюсси отплыл из Кадиса в ноябре 1781 года с двумя линейными кораблями на Тенерифе, где к нему должен был присоединиться караван судов, вышедших из Бреста в декабре. Этот караван, однако, был перехвачен англичанами, только два судна спаслись и прибыли к де Бюсси. Последний продолжил путь и, узнав у мыса Доброй Надежды, что сильная эскадра Бикертона движется в Индию, счел необходимым высадить на мысу значительную часть своих войск. Он достиг Иль-де-Франса 31 мая. Следующий караван из восемнадцати транспортов, отплывший в Индию в апреле, был также застигнут неприятелем по пути. Два из четырех военных корабля сопровождения захватили заодно с десятью транспортами; остальные возвратились в Брест. Третий отряд оказался более удачливым и достиг мыса Доброй Надежды в мае; но там его задержало на два месяца печальное состояние кораблей и экипажа. Эти неудачи заставили де Бюсси остаться на острове до прибытия ожидавшихся кораблей, и Сюффрен в тот критический момент не знал текущего положения дел. Генерал только написал ему, что, будучи не в состоянии достигнуть берега до наступления неблагоприятного сезона, он назначает rendez-vous в Ачине. Такая неопределенность произвела тяжелое впечатление на Хайдера Али, который верил, что де Бюсси прибудет в сентябре, а вместо того узнал о появлении эскадры Бикертона и об измене своих старых союзников-маратхов. Сюффрен притворялся, будто уверен в скором прибытии подмоги, но в действительности сомневался в том; вкупе с личным его обаянием эта мнимая уверенность побудила султана продолжать войну. С тем эскадра Сюффрена отплыла в Ачин 15 октября и встала на якорь 2 ноября.

Через три недели от Бюсси прибыло посыльное судно с известием, что отплытие командующего задерживается на неопределенное время вследствие эпидемии, свирепствовавшей в войсках. Сюффрен поэтому решил поспешить со своим возвращением к индийским берегам и отплыл 20 декабря.

Восьмого января 1783 года он встал на якорь близ Ганджама, в пятистах милях к северо-востоку от Куддалора, откуда мог следовать попутным ветром куда пожелает. Он поставил себе целью атаковать не только суда прибрежного плавания, но и английские фактории на берегу, так как прибой в это время года часто бывал умеренным; но, узнав 12 января через захваченное им английское судно важную и печальную для французов весть о смерти Хайдера Али, отказался от всех второстепенных операций и тотчас отплыл в Куддалор, надеясь обеспечить своим присутствием сохранение союза и безопасность гарнизона. Он прибыл на место 6 февраля.

За четыре месяца его отсутствия появление Бикертона вместо де Бюсси, ожидавшегося с войсками, серьезно повредило делу французов, поскольку Бикертон уже успел показаться туземцам на обоих индийских берегах. Мирный договор между англичанами и маратхами был утвержден, и первые, освобожденные от враждебных действий вторых и получив подкрепления, атаковали султана на западном, или Малабарском, берегу. Влияние этой диверсии, конечно, сказалось и на восточном берегу, вопреки усилиям французов привлечь на свою сторону нового султана. Между тем болезни в войсках на Иль-де-Франсе прекратились в ноябре; выйди де Бюсси в море без промедления, они с Сюффреном встретились бы в Карнатике при полном господстве на море и с высокими шансами в их пользу на берегу. Хьюз прибыл только два месяца спустя.

Оставаясь в одиночестве, Сюффрен после общения с Типу-саибом, новым султаном Майсура, отправился в Тринкомали; только здесь наконец к нему присоединился 10 марта де Бюсси в сопровождении трех линейных кораблей и большого числа транспортов. Горя желанием доставить войска на поле битвы, Сюффрен отплыл 15-го числа с лучшими ходоками своей эскадры и высадил пехоту на следующий день в Порто-Ново. Он возвратился к Тринкомали 11 апреля и встретился с флотом Хьюза из семнадцати линейных кораблей у входа в гавань. Так как с Сюффренем была только часть его сил, то боя не последовало, и англичане направились в Мадрас. В то время уже дул юго-западный муссон.

Нет надобности следить шаг за шагом за несложными операциями в последующие два месяца. Типу-саиб отражал нападение на другой стороне полуострова, а де Бюсси медлил и медлил, тогда как Хьюз стоял у берега с превосходными силами, то дела французов в этой стране, и прежде не блестящие, сделались еще хуже. Сюффрен, имея пятнадцать кораблей против восемнадцати английских, не желал идти под ветер из Тринкомали, опасаясь, что порт может в таком случае попасть в руки неприятеля ранее, чем он успеет возвратиться. В этих условиях английские войска выступили из Мадраса, пройдя в обход Куддалора, и расположились лагерем к югу, у берега моря, где поблизости стояли продовольственные суда для снабжения армии и легкие крейсера, а адмирал Хьюз с флотом стоял на якоре милях в двадцати к югу, где, будучи на ветре, прикрывал другие силы.

Для того чтобы вполне оценить заслугу дальнейших действий Сюффрена, необходимо обратить внимание на тот факт, что де Бюсси, будучи главнокомандующим сухопутными и морскими силами, не осмелился приказать ему оставить Тринкомали и идти на помощь. Дав коммодору осознать всю крайность опасности, он лишь сообщил, что не следует оставлять порт иначе как в том случае, если он услышит, что армия заперта в Куддалоре и блокирована английской эскадрой. Письмо об этом было получено 10 июня. Сюффрен не стал ждать. На следующий же день он отплыл, и через сорок восемь часов его фрегаты увидели английский флот. В тот же самый день, 13 июня, после жаркого боя французская армия заперлась в городе за очень слабыми стенами. Все зависело теперь от флота.

При появлении Сюффрена Хьюз перешел на другое место, встав на якорь на расстоянии от четырех до пяти миль от города. В течение трех дней господствовали переменные ветры, но по возобновлении муссона 16-го числа Сюффрен приблизился к неприятелю. Английский адмирал, не желая принимать сражение на якоре и под ветром, в чем был совершенно прав, распустил паруса, но, приписывая большее значение наветренному положению, чем воспрепятствованию соединения между морскими и сухопутными силами неприятеля, отошел от берега в море с южным (или зюйд-зюйд-остовым) ветром, несмотря на численное превосходство своего флота. Сюффрен построился на том же галсе, и ночь, и следующий день противники провели в маневрировании. В восемь часов вечера 17-го числа французская эскадра, не поддавшись попыткам Хьюза увлечь ее в море, встала на якорь близ Куддалора и вступила в сообщение с командующим на суше. Тысяча двести человек гарнизона поспешно переправили на суда для замещения многих недостающих номеров орудийной прислуги флота.

До 20 июня ветер, неожиданно установившись с запада, лишал Хьюза желанного преимущества, но наконец в тот день он решил принять бой. Атака действительно была предпринята Сюффреном – с пятнадцатью кораблями против восемнадцати, причем огонь открыли в четверть пятого часа вечера и вели до половины седьмого. Потери обеих сторон были почти равны, но английские корабли, покинув поле сражения и свою армию, возвратились в Мадрас, а Сюффрен встал на якорь перед Куддалором.

Положение британской армии было тогда очень трудным. Продовольственные суда, от которых зависело снабжение необходимыми припасами, бежали накануне сражения 20-го числа, результат которого мешал, конечно же, их возвращению. Легкая кавалерия султана прерывала сообщение между частями английских сил на суше. 25 июня командующий армией донес, что находится «в непрестанной тревоге со времени ухода флота, ввиду способностей Сюффрена и огромного преимущества на стороне французов с тех пор, как мы предоставлены самим себе». От этой тревоги его избавила только весть о заключении мира, дошедшая до Куддалора 29-го числа из Мадраса через парламентера.

Если у кого-либо осталось еще какое-нибудь сомнение относительно сравнительных достоинств английского и французского флотоводцев, то последние дни кампании должны все окончательно разъяснить. Хьюз объяснял свой уход с поля битвы большим числом больных и недостатком воды. Но ведь затруднения Сюффрена [257] были столь же велики, а если за ним было преимущество владения портом Тринкомали, то достаточно вспомнить, что недавно этот порт был английским, а Сюффрен добыл его превосходством своей стратегии и энергичными действиями. Далее, тот факт, что с пятнадцатью кораблями он принудил восемнадцать кораблей противника снять блокаду, освободил осажденную армию, усилил свой экипаж и выдержал решительный бой, производят впечатление, которое не следует умалять в интересах истины [258]. Полагаю, самоуверенность Хьюза была сильно поколеблена предшествовавшими встречами с Сюффреном.

Хотя вести о мире, сообщенные де Бюсси, опирались только на неофициальные письма, они все-таки были слишком положительного характера для того, чтобы оправдать продолжение кровопролития. Представители правительств враждебных держав в Индии начали переговоры, а боевые действия прекратились 8 июля. Два месяца спустя дошли до Сюффрена, бывшего тогда в Пондишери, и официальные депеши. Его собственные слова, сказанные по этому поводу, заслуживают цитирования, так как они показывают тяжесть, которая легла ему на душу после всех благородных испытаний: «Хвала Господу за мир! Ясно, что в Индии все было бы потеряно, пусть мы могли взять верх, а потому я жду приказаний с нетерпением и сердечно прошу, чтобы мне позволили уехать отсюда. Одна только война может сделать переносимой утомительность здешней жизни».

Шестого октября 1783 года Сюффрен отплыл из Тринкомали во Францию, остановившись на пути на Иль-де-Франсе и у мыса Доброй Надежды. Путешествие на родину сопровождалось непрерывными и сердечными овациями. В каждом посещенном порту ему оказывали самое предупредительное и дружелюбное внимание со стороны людей всех классов и всех наций. Особенно радовало чествование, устроенное английскими командирами. Так и должно было быть: никто не имел такого бесспорного права, как они, оценивать в нем воина. Ни в одном столкновении между Хьюзом и Сюффреном, кроме последнего, у англичан не было более двенадцати кораблей, а между тем шесть их командиров положили жизнь в упорной борьбе с этим противником. Когда Сюффрен достиг мыса Доброй Надежды, отряд из девяти кораблей Хьюза, возвращавшихся с войны, стоял на якоре в гавани. Командиры этих кораблей – с храбрым коммодором Кингом с корабля «Эксетер» во главе – горячо приветствовали адмирала. «Добрые голландцы приняли меня как своего спасителя, – писал Сюффрен, – но из почестей, которыми меня баловали, ни одна не польстила мне более, чем признание моих заслуг и уважение, засвидетельствованные англичанами, находящимися здесь же». По прибытии домой его осыпали наградами. Оставив Францию капитаном, он возвратился контр-адмиралом; немедленно за тем король учредил четвертую вакансию вице-адмирала, специально для Сюффрена, занимавшего должность до самой смерти, после чего вакансию упразднили. Эти почести были завоеваны им лично, воздавали дань его неутомимой энергии и гению, которые он выказывал не только в боях, но и в той стойкости, какой характеризовались все его действия в затруднительном положении и какая неизменно возносила его до высот среди всех затруднений, порожденных непрестанными нуждами и неудачами.

Как в общем ведении операций, так и на поле битвы под огнем неприятеля величавая решимость была отличительной чертой Сюффрена; если соединить ее с ясным и безусловным убеждением в необходимости преследовать и громить неприятельский флот, мы получим главные, пожалуй, качества, отличавшие его как воина. Упомянутое убеждение было светом, им руководившим, а величавая энергия – духом, его поддерживавшим. Как тактик, от которого требуется умение добиваться единообразия и стройности действий и маневрирования кораблей эскадры, он часто оказывался несостоятельным и, вероятно, сам допустил бы, даже с некоторым презрением, справедливость критики с этой стороны. Так это или нет, он всегда характеризовал тактику – подразумевая здесь тактику элементарную, или эволюционную, – как маску робости, и в его действиях было что-то такое, что делало это определение правдоподобным. Но этакое презрение не безопасно даже для гения. Способность кораблей маневрировать с соблюдением единообразия и точности слишком необходима для развития полной силы эскадры, чтобы относиться к ней пренебрежительно; она существенна именно для такого сосредоточения усилий в бою, которого Сюффрен верно желал, но об обеспечении которого он нечасто заботился в предшествовавших диспозициях. Как ни парадоксально, справедливо утверждение, что только флоты, способные совершать регулярные движения, сумеют вовремя отрешиться от них; только от командиров, которых практика в учебных маневрированиях ознакомила с переменными фазами боя, можно ожидать способности с готовностью и умело воспользоваться надлежащим случаем для независимых действий на поле битвы. Хоу и Джервис должны были проложить путь для успехов Нельсона. Сюффрен же ожидал слишком многого от своих командиров. Он имел право ожидать большего, однако вовсе не того быстрого понимания положения и не той крепости нервов, которые даются человеку – за исключением лишь немногих баловней природы – лишь по результатам практики и опыта.

Тем не менее он был весьма выдающимся человеком. Если принять в соображение все его недостатки, за ним все-таки останутся героическая твердость духа, отсутствие страха перед ответственностью, готовность рисковать, быстрота действий и гений, который безошибочно привел его к отрешению от традиций отечественного флота и к обеспечению за последним под его командой той главной роли, какая приличествует военному флоту, того наступательного образа действий, который приводит к обладанию морем через уничтожение флота неприятеля. Отыщи Сюффрен в своих помощниках такую же подготовку, какую нашел Нельсон в командирах своих эскадр, то не приходится сомневаться в том, что он уничтожил бы эскадру Хьюза, пока та была слабее французской, т. е. прежде, чем к ней подоспели бы подкрепления; а с уничтожением английского флота едва ли мог бы устоять и Коромандельский берег. Какое влияние это оказало бы на судьбу полуострова или на условия мира, о том, разумеется, можно лишь догадываться. Сам Сюффрен надеялся, что итогом торжества Франции в Индии станет славный для нее мир.

Никаких дальнейших случаев отличиться на войне Сюффрену больше не выпало. Остаток жизни он провел на почетных должностях на берегу. В 1788 году, когда опять возникли недоразумения с Англией, его назначили командовать большим флотом, вооружавшимся в Бресте; но, не успев даже выехать из Парижа, он умер скоропостижно 8 декабря, на шестидесятом году жизни. Кажется, тогда не было никаких подозрений в насильственности его смерти, так как он был человеком чрезмерно тучным и апоплексического темперамента, но много лет спустя распространился слух, по-видимому небезосновательный, что он был убит на дуэли по следам своей деятельности в Индии. Его старый противник на поле битвы, сэр Эдуард Хьюз, умер в преклонном возрасте в 1794 году.

Глава ХIII

События в Вест-Индии после падения Йорктауна. – Столкновения де Грасса с Худом. – Морское сражение у островов Святых

Капитуляция Корнуоллиса ознаменовала конец активной войны на Американском континенте. В действительности исход последней был обеспечен в тот день, когда Франция обратила свою морскую силу к поддержке колонистов; но, как нередко и случается, отличительные черты эпохи резюмировались в одном замечательном событии. С самого начала военный вопрос, благодаря физическим свойствам страны – ее длинной береговой линии, изрезанной глубоко вдающимися внутрь бухтами и лиманами, и вследствие этого простоте перемещения водой по сравнению с сушей, – зависел от обладания морем и от умения воспользоваться этим преимуществом. Именно отсутствие такого умения со стороны сэра Уильяма Хоу в 1777 году, когда он двинул свою армию к Чесапику, вместо того чтобы поддержать движение Бургойна, открыло путь к разительному успеху при Саратоге, где, к удивленно Европы, шесть тысяч регулярных войск сдались отряду поселян. В последующие четыре года, до сдачи Йорктауна, чаши весов колебались согласно тому, какой флот появлялся на сцене, и тому, опирались ли английские военачальники на морскую силу или же далеко уклонялись от нее в своих операция. Наконец при кризисах все сводилось к тому, чей флот, английский или французский, приходил первым и в каком составе, если сопоставлять с неприятелем.

Морскую борьбу перенесли в Вест-Индию. Последующие события предшествовали во времени как сражениям Сюффрена, так и окончательному снятию осады Гибралтара, однако им присуще очевидное самостоятельное значение, так что они требуют отдельного рассмотрения; будучи столь важными для окончания войны и установления мира, они являются своего рода драматическим финалом первой и существенным шагом ко второму. В общем-то, справедливо, чтобы именно блестящая морская победа завершила историю войны, что велась преимущественно на море.

Капитуляция Йорктауна состоялась 19 октября 1781 года, а 5 ноября де Грасс, не поддавшийся настояниям Лафайета и Вашингтона, которые предлагали флоту сместить боевые действия южнее, отплыл из Чесапика. Он достиг Мартиники 26-го числа, через день после того, как маркиз де Буиль, командир французских войск в Вест-Индии, отбил смелым и внезапным нападением голландский остров Сент-Эсташ. Оба военачальника согласились в необходимости совместной экспедиции против Барбадоса, но ее осуществлению помешали сильные пассатные ветры.

После этой неудачи французы двинулись против острова Сент-Кристофер, или Сент-Китс. 11 января 1782 года флот с шестью тысячами солдат на борту встал на якорь на западном берегу острова у Бастера, главного его города. С берега не чинили никаких препятствий, а маленький гарнизон в шестьсот человек укрылся в укрепленном посту, расположенном десятью милями далее к северо-западу на Бримстон-Хилл – уединенной и обрывистой возвышенности, что господствовала над подветренным берегом острова. Французы высадились и попытались преследовать врага, но укрепление оказалось слишком сильным для атаки с хода, поэтому приступили к осаде.

Французский флот остался на якоре на рейде Бастера. Между тем вести о нападении достигли сэра Сэмюэла Худа, который прибыл за де Грассом с континента и который, по причине отсутствия Родни, исполнял обязанности командующего флотом на Вест-Индской станции. Он отплыл с Барбадоса 14-го числа, встал на якоре под Антигуа 21 января и посадил на свои корабли столько войск, сколько удалось собрать, – около семисот человек. Вечером 23-го числа флот направился к острову Сент-Китс с таким расчетом, чтобы подойти к неприятелю уже на рассвете следующего утра.

У англичан было всего двадцать два корабля против двадцати девяти французских, причем последние были в целом сильнее, чем корабли противника соответствующих классов; чтобы понять начальные планы Худа и последующие изменения, необходимо проследить за очертаниями берега, на чем стоит остановиться подробнее, так как, несмотря на безрезультатность попытки англичан, поведение самого адмирала в эти три недели дает прекрасный образец военных маневров, едва ли не образец ведения войны. Острова Сент-Китс и Невис разделены узким каналом, непроходимым для линейных кораблей, и составляют, в сущности, один остров; поскольку они по общей оси лежат с северо-запада на юго-восток, то парусным кораблям при пассатных ветрах требовалось обходить южную оконечность Невиса, где ветер становился уже попутным для достижения якорных стоянок на подветренном берегу. Бастер удален почти на двенадцать миль от западной оконечности Невиса (форт Чарльз), гавань тянется по направленно с востока на запад. Французский флот стоял здесь на якоре в беспорядке, в три или четыре ряда, не ожидая атаки, и корабли в западном углу рейда не могли перейти в восточный без лавировки – процесса медленного, а под огнем и вовсе опасного. Крайне важно отметить, что при таком положении восточных кораблей суда, приближавшиеся с юга, могли пройти к ним при обычном ветре.

Поэтому Худ, как мы читаем, намеревался появиться на рассвете, в боевом строю и готовым к сражению, и напасть на восточные корабли, дефилируя мимо них всем флотом и сосредоточив огонь на немногочисленных неприятельских кораблях; затем, повернув так, чтобы избежать огня других, он предполагал, поворотами фордевинд и оверштаг, пройти медленно со всем флотом мимо части неприятеля, выбранной для атаки. План был смелым, но вполне продуманным; едва ли могло случиться так, чтобы он не принес результатов, а если де Грасс поведет себя столь же осторожно, как вел до сих пор, можно было надеяться даже на убедительную победу [259].

Впрочем, и наилучший план не всегда сбывается. Замысел Худа был разрушен недосмотром вахтенного начальника на переднем фрегате: потеряв ветер, этот фрегат поневоле наскочил на линейный корабль. Последний получил такие повреждения, из-за которых флот задержался на несколько часов для починки. За этот срок французы узнали о приближении неприятеля, причем де Грасс, не подозревая о предполагавшейся атаке, опасался, что Худ пройдет под ветер и принудит к снятию осады Бримстон-Хилла (учитывая, что подобное предприятие было бы безрассудно смелым для слабых сил Худа, трудно вообразить, почему де Грасс допускал такую возможность, не замечая при том уязвимости собственной якорной позиции).

В час пополудни 24 января увидели английский флот, обходивший южную оконечность Невиса; в три часа де Грасс встал под паруса и направился к югу. К закату солнца Худ повернул на другой галс и лег также к югу, будто бы отступая, но он был значительно на ветре у своего противника и сохранял это преимущество в течение всей ночи. На рассвете оба флота были под ветром Невиса – английский близ острова, французский на расстоянии около девяти миль от него. Некоторое время потратили на маневрирование, в котором целью Худа было загнать французского адмирала еще больше под ветер, так как после неудачной попытки подобраться тайно он составил еще более дерзкий план – занять место якорной стоянки, оставленное несообразительным противником, и утвердиться там в неприступной позиции. В этом он преуспел, как будет изложено далее, а в оправдание такого рискованного маневра необходимо сказать, что Худ тем самым становился между осаждавшими Бримстон-Хилл французами и их флотом; вздумай последний бросить якоря близ холма, то английский флот оказался бы между ним и его базой на Мартинике, готовый перехватывать припасы или вспомогательные отряды, направленные с юга. Коротко говоря, позиция, на которой Худ надеялся утвердиться, была на фланге линии снабжения противника и выглядела тем более выгодной, что на острове не было средств пропитания для войск, столь внезапно высаженных на берег. Кроме того, оба флота ожидали подкреплений, Родни был в пути и мог прибыть ранее французского подкрепления (как и случилось), вовремя, чтобы спасти остров Сент-Китс (увы, не вышло). Еще надо вспомнить, что все происходило спустя лишь четыре месяца после падения Йорктауна; дела Англии шли плохо, потому следовало предпринять хоть что-то, полагаясь на волю случая, а Худ верил в себя и своих офицеров, – кроме того, он полагал, что знает противника.

В полдень, когда склоны холмов Невиса покрылись любопытными зрителями, английский флот быстро построился в линию на правом галсе и лег на север, по направлению к Бастеру. Французы двигались кильватером к югу, но тотчас повернули на другой галс и направились на неприятеля в строе пеленга [260]. В два часа британский флот был уже в таком положении, что Худ дал сигнал встать на якорь. В двадцать минут третьего французский авангард подошел на расстояние пушечного выстрела к английскому центру, и вскоре началась перестрелка, причем нападавшие совершенно верно направляли свои усилия на арьергардные английские корабли, которые, как часто бывает при очень длинных кильватерных колоннах, изрядно растянулись, чему в данном случае еще способствовал медленный ход «Прудента», четвертого корабля от концевого. Французский флагман «Виль де Пари» (120 пушек) под флагом де Грасса ринулся в замеченный разрыв, но ему помешала «Канада», 74-пушечный корабль, командир которого Корнуоллис, брат лорда Корнуоллиса, обстенил все паруса и сдал назад перед носом огромного неприятеля для поддержки арьергарда; этому примеру благородно последовали «Резолюшн» и «Бедфорд», шедшие непосредственно впереди. Сложилась картина, исполненная общего движения и воодушевления обоих противников. Английский авангард, избежавший атаки, быстро встал на якорь в назначенной диспозиции. Командир отряда в центре, гордо полагаясь на искусство и доблесть своих капитанов, сделал сигнал передним кораблям поставить паруса и занять свои места, не обращая внимания на опасность, в которой очутился арьергард. Последний, атакованный на близком расстоянии противником, численно его превосходившим, невозмутимо шел к цели, убавляя паруса, и встал на якорь последовательно в линии кильватера, под тщетный грохот французских орудий. Де Грасс прошел мимо врага, разрядив по нему батареи, и взял опять к югу, уступив свою прежнюю якорную стоянку слабейшему, но более искусному сопернику.

Худ и де Грасс, 25 и 26 января 1782 года План XVIII

Худ и де Грасс, 25 января 1782 года План XIX

Якорное место, столь блистательно занятое Худом, не соответствовало в точности прежней стоянке де Грасса, но перекрывало тому все подступы, а потому утверждение Худа, будто он овладел стоянкой противника, не противоречило фактам. Следующая ночь и утро прошли в перемене и усилении строя, который приобрел окончательный вид (см. карту сражения). Передний корабль встал на якорь на расстоянии около четырех миль к юго-востоку от Бастера, так близко к берегу, чтобы никакой другой корабль не мог протиснуться между ним и этим берегом – не мог бы даже подойти к нему при господствовавших ветрах, вследствие близости мыса и мели, прикрывавших позицию. От этого пункта линия флота тянулась на вест-норд-вест, до двенадцатого или тринадцатого корабля (по протяженности она была до полутора миль), а далее поворачивала довольно круто к северу, так что последние шесть кораблей расположились почти по меридиану. Флагманский корабль Худа «Барфлер» (90 пушек) стоял в вершине сформированного таким образом угла.

Собственно, французский флот мог бы занять свою прежнюю стоянку, но против нее, как и против всех других подветренных позиций, говорили вышеприведенные соображения, действенные до той поры, пока Худ оставался на месте. Необходимо было поэтому принудить его сдвинуться, что было крайне затруднительно вследствие вышеописанной тщательно продуманной тактической диспозиции. Его левый фланг прикрывался берегом. Всякая попытка анфилировать, обстрелять фронт продольным огнем, проходя вдоль другого фланга, грозила встречными залпами шести или восьми кораблей, поддерживавших арьергард. Фронт командовал подходами к Бастеру. Атаке с тыла, то есть с северо-запада, препятствовал пассатный ветер. К этим затруднениям присоединялось еще то обстоятельство в пользу англичан, что атаку приходилось вести под парусами против кораблей на якоре, для которых потеря рангоута не имела непосредственного значения и которые, стоя на шпрингах [261], очень легко накрывали залпами изрядную площадь.

Несмотря на все это, политические соображения и чувство уязвленного самолюбия побуждали де Грасса к бою, на который французы и решились на следующий день, 26 января. Выбранный способ нападения на столь тщательно выстроенную линию противника – кильватерной колонной из двадцати девяти кораблей – был крайне ошибочным; но вряд ли кто-либо из флотоводцев той эпохи отважился бы нарушить традиционный боевой строй [262]. Худ в своей неудавшейся первой атаке намеревался сделать то же самое, полагаясь на внезапность нападения и на дурной строй неприятеля; кроме того, при позиции, какую занимали тогда французы, было возможно подойти к их восточным кораблям, почти не подвергаясь сосредоточенному огню. А теперь все было иначе. Тем не менее французы построились кильватерной колонной и двинулись с юга на восточный фланг линии Худа. Когда передний корабль дошел до вышеупомянутого мыса, ветер задул ему с носа, так что он мог приблизиться лишь к третьему кораблю в английском строю, а первые четыре корабля англичан, пользуясь шпрингами, принялись по нему стрелять. По английским источникам, этот передовой французский корабль звался «Плутон»; если так, то его командиром был д'Альбер де Рион – по мнению Сюффрена, наиболее выдающийся офицер французского флота.

«Разрушения, причиняемые меткими залпами, – писал один английский офицер, очевидец сражения, – были столь ужасными, что большие куски досок отлетали от разбитого корпуса, и французский корабль едва вышел из-под сосредоточенного огня решительных противников. По мере дальнейшего следования вдоль британской линии он получал залп от каждого корабля. В результате ему пришлось из-за повреждений спуститься и уйти к острову Сент-Эсташ. За ним все остальные французские корабли прошли вдоль нашей линии, стреляя последовательно и соблюдая доблестное, но горькое по безрезультатности единообразие». Во второй раз в тот же день де Грасс атаковал противника в том же строю, но пренебрег английским авангардом и направил свои усилия на арьергард и на центр. Эта атака была не менее бесплодной, да и исполнили ее, кажется, не слишком энергично.

С того времени и до 14 февраля Худ сохранял позицию ввиду французского флота, который оставался в крейсерстве в открытом море и к югу. 1 февраля прибыло посыльное судно от Кемпенфельта с известием о рассеянии французских подкреплений, шедших в Вест-Индию, что наверняка приободрило Худа, – его смелая попытка вполне могла увенчаться успехом в случае прибытия Родни. Этому, однако, не суждено было случиться. Бримстон-Хилл сдался 12 февраля после славной обороны. 13-го числа де Грасс отвел свой флот, состоявший теперь из тридцати трех линейных кораблей, к Невису и встал там на якорь. Ночью 14 февраля Худ созвал к себе всех командиров, приказал им выставить часы по общему образцу, и в 11 часов вечера все корабли, один за другим, без сигнала и без шума, обрубили канаты и, распустив паруса, двинулись на север, обойдя оконечность острова незаметно для французов, – по крайней мере, без всяких препятствий со стороны неприятеля. Со стратегической и с тактической точек зрения планы и диспозиции Худа были превосходными, а исполнение делало честь искусству и настойчивости самого адмирала и подначальных ему командиров. Операция эта, если рассматривать ее отдельно, видится блестящей, а под углом общего положения Англии в ту пору она и подавно заставляет оценивать качества адмирала еще более высоко [263]. Остров Сент-Китс сам по себе не стоил риска, но для достижения сколько-нибудь значительного успеха было существенно важно, чтобы морская война подкреплялась энергичностью и смелостью. В остальном же шансы в этом противостоянии, хоть и приблизительно равные, все-таки обратились против Худа, но каждый человек в его флоте наверняка чувствовал дух предприимчивости и был воодушевлен, как всегда бывает при благородном исполнении долга. Будь этот флотоводец главнокомандующим тогда, когда на кону стояли более серьезные цели, будь он был первым, а не вторым по старшинству при Чесапике, то Корнуоллису, возможно, не пришлось бы сдаваться. Описанная выше операция – захват якорной стоянки, оставленной неприятелем, – вполне могла быть осуществлена в другом месте, и тут напрашивается поучительное сравнение с маневрами Сюффрена, который так вызволил Куддалор.

Поведение де Грасса в описанном выше столкновении тоже должно рассматриваться не только в частном выражении, но и применительно к общим условиям войны, а еще в сопоставлении с тем, как де Грасс действовал в других благоприятных случаях, которыми он не сумел воспользоваться; так мы можем произнести надлежащую оценку его военных способностей. Однако это разъяснение лучше отложить до не очень далекого в нашем изложении конца кампании. Здесь же будет уместно и в высшей степени полезно обратить внимание на тот факт, что упущенная возможность разгромить эскадру Худа на якоре, при условии, что французские силы минимум вполовину превосходили силы английские, вполне согласуется с принципом французов подчинять деятельность флота так называемым частным операциям. Ничто не может быть поучительнее такого влияния неверного принципа в бедственном сражении. Сравнительная слабость сил Худа была такова, что умаляла для наступательных целей значение самой позиции. Де Грасс, держась на ветре, сохранял сообщение с Мартиникой и был достаточно силен для того, чтобы в случае необходимости установить сообщение с войсками, стоявшими под Бримстон-Хиллом. Конечно, отдельная операция – взятие острова Сент-Китс – могла удаться и удалась, несмотря на присутствие английского флота, а французы «всегда предпочитали славу обеспечения территориального завоевания или его сохранения, более, может быть, блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей».

Значит, де Грасса рано обвинять в какой-либо ошибке, кроме той, что он не отринул традиций своего национального флота. Однако за несколько дней до сдачи острова и до отплытия англичан к нему присоединились два линейных корабля, сообщивших о рассеянии подкреплений и продовольственных судов, ожидавшихся из Европы [264]. Стало понятным, что флот де Грасса не сможет усилиться до прибытия Родни, а тогда уже противник сделается сильнее. До тех пор у него было тридцать три линейных корабля, а в нескольких милях поодаль стояли на якоре двадцать два английских, ожидавших, как знал де Грасс, нападения; тем не менее он позволил им уйти беспрепятственно. Его собственное объяснение показывает, что он не хотел атаковать неприятеля на якоре: «Через день после капитуляции Бримстон-Хилла надлежало близко наблюдать за Худом и вступить с ним в бой, едва он снимется с якоря и отойдет от завоеванного острова. Но наша провизия была на исходе; у нас оставалось еды всего на тридцать шесть часов. Несколько продовольственных судов прибыло в Невис, однако в целом, конечно, прежде чем думать о сражении, надо было обеспечить провизию. Я отплыл к Невису – оставаясь все время на ветре и не упуская из вида неприятеля, так как был на расстоянии полутора лиг от него, – чтобы погрузить на свои корабли необходимые припасы так скоро, как только возможно. Худ же отплыл ночью, без сигналов, и на следующее утро я застал на берегу лишь брошенного им больного»[265].

Иными словами, Худ, настаивавший на своем дерзком плане и применявший его искусно, пока был хоть какой-то шанс на успешное сопротивление врагу, отказался ждать нападения противника, когда условия сложились крайне для него неблагоприятно. Что сказать о вышеприведенных словах графа де Грасса по поводу недостатка провизии? Разве он не знал за месяц перед тем, на сколько дней хватит запаса ее? Разве он не знал за четыре дня до отплытия Худа, что последний ожидает подкреплений, а сам де Грасс вряд ли может рассчитывать в предстоящей кампании ни на один корабль сверх тех, что уже состояли в эскадре? Далее, если занятая англичанами позиция была настолько сильна, насколько могли ее сделать таковой сообразительность, профессиональное искусство и смелость противника, то у нее, что же, не было слабых пунктов? Разве не находились подветренные корабли в этой диспозиции под ветром у де Грасса и разве не мог бы последний их задержать, если бы они попытались вылавировать на ветер? Если нельзя было подойти к авангарду противника, то что мешало де Грассу атаковать двумя или даже тремя своими кораблями третий и дальнейшие корабли неприятельской линии? Письмо Сюффрена, характеризующее сходное положение дел при Сент-Люсии, но написанное тремя годами ранее, кажется почти пророческим: «Несмотря на малые результаты двух канонад 15 декабря (1778 г. – Авт.)… мы можем еще надеяться на успех. Но единственным способом его достигнуть будет энергичная атака враждебной эскадры, которая не в состоянии, при нашем превосходстве, оказать сопротивление, несмотря на береговые батареи, так как действие последних будет нейтрализовано, если мы схватимся с вражескими кораблями в абордаж или отдадим якоря на местах их буйков. Если же мы промедлим, враг может уйти…»

Не может быть никакого сомнения в том, что англичане продали бы свое поражение дорого, но за всякие серьезные результаты на войне приходится платить кровью, а в общем итоге лучшие исходы неизменно оказываются самыми дешевыми. Ясное понимание ряда простых принципов – что флот неприятеля есть господствующий фактор кампании, что поэтому он есть истинный предмет действия и что часть его, раз удалось застигнуть ее в отдельности, следует постараться разбить без промедления – спасло бы де Грасса от большой стратегической ошибки, но здесь остается лишь заметить, что такое понимание сделало бы его исключением в личном составе французского флота.

Близился час, когда французский адмирал должен был ощутить, даже если он того не понимал, последствия своей ошибки, которая принесла французам жалкий островок, но не позволила разгромить английский флот. Родни отбыл из Европы 15 января с двенадцатью линейными кораблями. 19 февраля он встал на якорь у Барбадоса, и в тот же день Худ достиг Антигуа после отплытия от острова Сент-Китс. 26 февраля обе эскадры встретились на ветре от Антигуа, составив таким образом соединенный флот из тридцати четырех линейных кораблей. На следующий день де Грасс встал на якорь в Форт-Рояле, уйдя от погони, немедленно затеянной Родни. Английский адмирал возвратился на Сент-Люсию, где к нему присоединились еще три линейных корабля из Англии, увеличив численность его флота до тридцати семи вымпелов. Зная, что из Франции ожидался большой караван судов, до прибытия которого ничего нельзя было предпринять, Родни отослал часть своего флота в крейсерство к северу до самой Гваделупы, но офицер, командовавший конвоем французского каравана, заподозрил возможность перехвата и потому держался значительно севернее, благодаря чему благополучно достиг Форт-Рояля на Мартинике 20 марта. Военные корабли конвоя подняли численность флота де Грасса до тридцати трех линейных кораблей и двух 50-пушечных.

Целью объединенных усилий Франции и Испании в том году было завоевание Ямайки. Ожидали соединения у Французского мыса (ныне Cap Haitien) на Гаити пятидесяти линейных кораблей и двадцати тысяч войск. Часть последних была уже на месте, и де Грасс, назначенный командовать соединенными флотами, должен был забрать все надежные войска с Мартиники и припасы с французских островов и отконвоировать их к месту сбора на Гаити. Задачу воспрепятствовать этому и возложили на Родни.

Район, в пределах которого состоялись важные операции в последующие несколько дней, тянется на сто пятьдесят миль с юга на север и охватывает острова Сент-Люсия, Мартиника, Доминика и Гваделупа – в поименованном порядке. Первый тогда принадлежал Англии, а остальные находились в руках Франции. Окончательное и решительное столкновение противников произошло между Доминикой и Гваделупой, немного к западу от них. Эти острова отстоят друг от друга на двадцать три мили, но пролив между ними сужается до тринадцати миль тремя островками, носящими название островов Святых; они лежат на десять миль южнее Гваделупы. Полагают, что де Грасс намеревался, вместо того чтобы отплыть прямо к Французскому мысу [266], пройти кружным путем близ островов, которые, будучи дружественными или нейтральными, дали бы убежище каравану в случае необходимости. Погоня английского флота, догнавшего французов близ Доминики, заставила де Грасса отказаться от этого плана и, отослав караван в Бос-Тер на южной оконечности Гваделупы, попытаться вылавировать всем флотом через вышеупомянутый пролив и пройти восточнее острова, чтобы отвлечь англичан от транспортов и избавиться от тактических затруднений, вызванных недавним присутствием последних. Поломки некоторых кораблей помешали этой попытке и привели к битве, бедственной для него и роковой для усилий союзников.

Якорные стоянки враждебных флотов на Мартинике и Сент-Люсии отстояли друг от друга на тридцать миль. Господствующий восточный ветер обыкновенно был благоприятен для перехода от первой ко второй, но сильное западное течение при частых штилях или слабых ветрах сносило под ветер парусные корабли, шедшие с Сент-Люсии к Мартинике. Цепь фрегатов поддерживала сигналами сообщение между английскими сторожевыми кораблями, державшимися близ Мартиники, и флагманским кораблем Родни в бухте Гро-Иле. Деятельность кипела на обеих станциях; французы были заняты многочисленными приготовлениями, необходимыми для большого военного предприятия, тогда как англичане, не ставя перед собой столь смелую задачу, пребывали в том состоянии ожидания и готовности к внезапному сражению, которое требует постоянной бдительности и умственного напряжения.

Пятого апреля Родни известили, что неприятельские войска садятся на суда, а 8 апреля, вскоре после рассвета, сторожевые фрегаты донесли, что французы выходят из порта. Английский флот тотчас начал сниматься с якорей и к полудню вышел из гавани в числе тридцати шести линейных кораблей. В два с половиной часа пополудни с передовых фрегатов увидели французский флот, а к закату его можно было наблюдать и с марсов центральных кораблей. Англичане двигались на север всю ночь и на рассвете 9-го числа были на траверзе Доминики, но большая часть кораблей их заштилела. Ближе к берегу, к северо-востоку, виднелся французский флот с караваном: собственно боевой флот состоял из тридцати трех линейных кораблей, не считая малых судов; в караване же насчитывалось сто пятьдесят единиц под охраной двух 50-пушечных кораблей. Неправильные и переменные ветры, обычные в ночное время и в ранний час дня близ берега, рассеяли это нестройное сборище. Пятнадцать линейных кораблей были в проливе между Доминикой и островами Святых, лавируя на ветер в полосе свежего пассата; остальные же корабли и большая часть каравана все еще штилели под Мартиникой. При этом французские корабли постепенно, один за другим, наполняли паруса, благодаря задувавшему с берега слабому ветру; те из них, которые, к своему благополучию, не зашли так далеко в открытое море, как английские, отодвинулись от острова и вошли в полосу более постоянного ветра, дувшего в пролив, усилив группу, которая обладала теперь основным элементом морской силы – подвижностью. В то же время слабые порывы ветра с юго-востока долетели до английского авангарда, которым командовал Худ, и отнесли тот слегка к северу от главной части флота, по направлению к двум отделившимся французским кораблям (последние упали под ветер в течение ночи и разделили участь заштилевшего без движения английского флота, носы неподвижных кораблей которого направлялись по всем румбам компаса). Худ подошел к отставшим французам на дистанцию пушечного выстрела, когда легкий порыв ветра с северо-запада дал тем возможность отойти от противника и приблизиться к остальным кораблям в проливе.

Чем дальше двигался английский авангард, тем свежее становился ветер, а когда авангард наконец совсем вышел из пролива Святых, то попал в полосу пассата. Де Грасс приказал каравану идти к Гваделупе, и это приказание было исполнено настолько хорошо, что все суда каравана скрылись из вида по направлению к северу к двум часам пополудни, так что больше в нашем изложении они упоминаться не будут. Так как оба упавших под ветер французских кораблях, о которых говорилось выше, еще не ушли от опасности столкнуться с английским авангардом, поймавшим благоприятный ветер, и так как этот авангард сильно отделился от арьергарда и центра, то де Грасс приказал своему авангарду спуститься и вступить в бой. Сигнал исполнили те корабли, которым следовало, и три других – всего четырнадцать или пятнадцать кораблей, начавшие сражение в половине десятого утра; бой продолжался с перерывами до четверти второго. Худу вскоре пришлось лечь в дрейф, чтобы не отделяться слишком от главного флота, а французы продолжали держаться на ходу, приближаясь с арьергарда и проходя мимо противника с наветренной стороны, последовательно, на полудистанции пушечного выстрела. Каждый их корабль, миновав головной корабль английского строя, поворачивал оверштаг и спускался обратно к югу до позиции, с которой мог снова занять свое место в строю для атаки, – описывая непрерывную неправильную кривую эллиптической формы на ветре у своих противников. Вся тяжесть неприятельской атаки пала на восемь или на девять английских кораблей, но число их последовательно увеличивалось по мере того, как один корабль за другим выводился порывами ветра из штилевой области под Доминикой; но и французы получали подкрепления по той же причине. Пока бой разворачивался, часть английского центра – восемь кораблей, в том числе один под флагом Родни, – сумела, тщательно ловя малейшее дуновение ветра, подойти ближе к берегу, где и получила морской ветер, более сильный, чем в открытом море. Тотчас – около одиннадцати часов утра – эти корабли двинулись на север, будучи теперь позади, но на ветре относительно как английского авангарда, так и нападавших на него. Последние, заметив это, повернули оверштаг и, прекратив на время бой, направились к югу для соединения со своим центром, дабы поставить восемь кораблей Родни меж двух огней. В половине двенадцатого французы снова построились в кильватер на правом галсе, так как большая часть их кораблей была уже в полосе ветра, тогда как английский арьергард все еще находился в штиле. Численный перевес на стороне французов позволил растянуться с севера на юг вдоль всего протяжения английской линии, тогда как последняя еще зияла большим промежутком между авангардом и центром. Нападение на Худа поэтому энергично возобновилось, однако французский центр и арьергард, будучи в полосе ветра, не подходили ближе и обстреливали отряд Родни с большой дистанции. В четверть второго часа французы увидели, что вся британская линия приближается, и прекратили стрельбу, а в два часа Родни спустил боевой флаг, так как неприятель удалился.

Родни и де Грасс, 9 апреля 1782 года План ХХ

Сражение 9 апреля свелось, в сущности, к простому артиллерийскому поединку. Один французский корабль «Катон» (64-пушечный) получил повреждения, которые заставили его уйти к Гваделупе. Два английских корабля были на время выведены из строя, но исправили повреждения, не покидая флота. Существенное преимущество осталось поэтому на стороне англичан. Мнения о поведении графа де Грасса в тот день различаются, а основные споры ведутся вокруг уже рассмотренного нами главного вопроса – должны ли действия адмирала определяться конечной целью или непосредственной возможностью разгромить флот неприятеля. Факты таковы: шестнадцать кораблей английского флота – весь арьергард и четыре корабля центра – не могли стрелять по противнику. Французские же корабли, по-видимому все, от первого до последнего, приняли участие в сражении. В начале только восемь или девять английских кораблей противостояли пятнадцати французским. В конце боя двадцать английских кораблей сражались против тридцати трех французских, и эти условия сохранялись неизменными в течение четырех часов. То есть де Грасс встретился с враждебным флотом, превосходившим его, по крайней мере численно, но волей Провидения силы англичан разделились так, что почти половина из них не могла сражаться. Все корабли де Грасса были в полосе ветра, на своих командиров он вполне мог положиться. Что же помешало ему атаковать девять кораблей Худа со своими пятнадцатью, поставив каждый из шести кораблей арьергарда противника между двумя французскими? Если бы девять кораблей Худа были серьезно повреждены, то дальнейшие движения Родни безнадежно бы расстроились. Французы потеряли всего пять кораблей при поражении три дня спустя. Рассматривавший это дело морской суд так формулировал французскую доктрину: «Решение настаивать на бое с частью флота может считаться со стороны адмирала актом благоразумия, который мог проистекать из понимания конечных целей кампании». По этому поводу один французский профессиональный писатель разумно замечает, что если атака была вообще необходима, то следовало бы предпринять ее всеми силами, чтобы на каждый отдельный корабль пришлось меньше повреждений; между тем весь флот неизбежно поддерживал бы всякий корабль, который, потеряв рангоут, был бы не в состоянии снова выйти на ветер.

Три раза за один год фортуна давала де Грассу случай атаковать английские флоты при решительных шансах в его пользу [267], а в итоге ее расположение к нему истощилось. Через три дня ему предстояло увидеть, как важны для конечных задач кампании могут быть результаты одного сражения и потеря нескольких кораблей. С 9-го числа до утра 12 апреля французский флот продолжал лавировать на ветер между Доминикой и островами Святых в неправильном строе. Англичане же ночь 9-го числа пролежали в дрейфе для исправления повреждений. На следующий день они возобновили погоню за французами, но те успели уйти далеко. Ночью 10-го числа два корабля – «Ясон» и «Целе» – столкнулись между собой. Последний в те дни и вовсе сделался притчей во языцех, как говорится, во французском флоте. Он был среди тех, что чуть не попали в руки неприятеля 9-го числа, а также оказался невольной причиной конечного бедствия. Повреждения «Ясона» были так велики, что пришлось уходить к Гваделупе. 11-го числа главная часть флота была на ветре у островов Святых, но «Целе» и еще один корабль увалились так далеко под ветер, что де Грасс был вынужден спуститься ради их прикрытия, лишившись тем самым добытого преимущества в расстоянии от врага. На следующую ночь «Целе» опять столкнулся – на сей раз с флагманом де Грасса, который потерял несколько парусов, тогда как первый, не уступивший дорогу и потому вполне виноватый, остался без бушприта и фок-мачты. Адмирал приказал фрегату «Астра» взять «Целе» на буксир. Тут появляется на краткий миг на страницах нашей истории знаменитая и трагическая фигура, так как капитаном фрегата «Астра» был злополучный исследователь Лаперуз, тайна исчезновения которого с двумя кораблями и со всем их экипажем столь долго оставалась нераскрытой [268]. Два часа потратили на взятие на буксир – хотя стояла благоприятная погода, а обстановка настоятельно требовала поспешить; все-таки к пяти часам утра оба корабля двигались в Бос-Тер, куда ранее прибыли «Катон» и «Ясон» вместе с караваном. Французский флот потерял из своего боевого состава три корабля со времени ухода с Мартиники.

Родни и де Грасс, 12 апреля 1782 года План XXI

Отправленные в Бос-Тер фрегат с разбитым кораблем не успели еще отойти далеко, как слабый свет утренней зари возвестил приближение 12 апреля – дня, вдвойне знаменитого в морских летописях: солнце, не вполне закатившееся над утомленными эскадрами Сюффрена и Хьюза, которые встали на якорь после жесточайшего боя близ Цейлона, в то же утро своими ранними лучами осветило начало битвы между Родни и де Грассом близ островов Святых [269]. Эта битва по своим результатам явилась величайшим морским сражением этого столетия, ее влияние на ход событий было очень велико, хотя далеко не так решительно, как могло бы быть; она сопровождалась обстоятельствами необыкновенного, до некоторой степени искусственного блеска, и в особенности возбудила интерес к себе маневром – на который смотрели тогда как на весьма смелый и решительный – «прорыва через линию противника». Нужно прибавить, что оценка этой битвы вызвала целую бурю противоречий, и масса деталей, записанных очевидцем, достойным доверия, настолько противоречива, главным образом вследствие непостоянства ветра, что невозможно сегодня сделать что-либо кроме того, чтобы попытаться согласовать эти частности между собой. При всем том основной ход битвы известен достаточно, и мы прежде всего рассмотрим его в сухом и кратком очерке, который затем уже можно будет дополнить подробностями, придающими краски, жизнь и интерес этой великой картине.

На рассвете (около половины шестого [270]) английский флот, который повернул на правый галс в два часа пополуночи при ветре с юго-востока[271] – более южном, чем бывает обыкновенно в этот час утра, – находился в расстоянии около пятнадцати миль от островов Святых, пеленгуя их по румбу норд-норд-ост, и на расстоянии десяти миль от французского флота, шедшего к югу, в северо-восточном от него направлении. Неприятельский флот за ночь изрядно рассеялся, так что расстояние между самыми наветренными, или самыми восточными, и самыми подветренными его кораблями равнялось восьми или десяти милям [272]; флагманский корабль «Виль де Пари» находился в числе подветренных. Спасение «Целе» задержало французского адмирала, сопровождавшие его корабли шли под малыми парусами на южном курсе и на левом галсе [273]. Англичане на правом галсе, пользуясь дувшим в полосе их нахождения ветром, держали на ост-норд-ост так, что с рассветом увидели французов «на подветренном крамболе, а один из кораблей де Грасса – на буксире фрегата, прямо под ветром у нас, со снесенными бушпритом и фок-мачтой, лежавшими на баке». Дабы загнать французов дальше под ветер, Родни отделил четыре корабля в погоню за пострадавшим «Целе». Де Грасс, заметив это, дал сигнал своему флоту спуститься, чего и желал Родни, и построиться в линию баталии, призывая к себе корабли, лежавшие на ветре. Англичане тоже быстро перестроились в кильватер, и корабли, посланные в погоню, были отозваны в 7 часов утра. Де Грасс, видя, что на том же курсе он совсем потеряет наветренное положение, привел к ветру опять на левом галсе; как раз к тому времени бриз изменил направление, задув сначала с ост-зюйд-оста, а затем с оста, в пользу французов и к невыгоде англичан, почему шансы враждебных эскадр в борьбе за наветренное положение сделались почти одинаковыми. Однако французы вышли победителями, благодаря превосходству в мореходных качествах кораблей, что позволило им выбраться так далеко на ветер относительно англичан в предшествовавшие дни; если бы не неуклюжее маневрирование «Целе», они могли бы, пожалуй, оторваться от противника. Их передние корабли первыми миновали точку пересечения быстро сходившихся курсов, тогда как английский головной корабль «Мальборо» врезался в линию французского флота между шестым и десятым кораблями (показания различаются). Конечно, бой к этому времени уже начался, так как девятый корабль французской линии «Брав» открыл огонь по «Мальборо» в 7 часов 40 минут утра. Так как англичане не имели исходного намерения прорывать неприятельскую линию, то головной их корабль, повинуясь сигналу Родни, спустился и прошел близко вдоль подветренного борта противника, а за ним последовали и другие английские корабли, становясь в кильватер «Мальборо». Сражение приняло обычный нерешительный характер, свелось к прохождению враждебных флотов друг мимо друга контргалсами, однако слабость ветра способствовала тому, что бой сделался более жарким, чем бывает обыкновенно при таких условиях, так как корабли двигались со скоростью от трех до четырех узлов. Курсы противников вновь стали расходиться южнее пункта их встречи, и де Грасс подал сигнал спуститься на четыре румба к зюйд-зюйд-весту, введя свой авангард в бой с неприятельским арьергардом и не позволяя последнему достигнуть своего арьергарда без повреждений. Однако сразу две опасности угрожали французам при дальнейшем сохранении того же курса (зюйд или зюйд-зюйд-вест): во‐первых, курс вел в полосу штилей, господствовавших близ северной оконечности Доминики; во‐вторых, непостоянство ветра давало возможность неприятелю, если он зайдет к югу, прорваться через их линию и, выйдя на ветер, получить шанс вынудить их к решительному бою, которого французы, по всегдашней политике своей, старательно избегали (именно второе и случилось). Де Грасс поэтому в половине девятого часа дал флоту сигнал повернуть всем вместе фордевинд и лечь на один галс с английским флотом. Но возникли затруднения: флоты находились слишком близки друг к другу для такого маневра. Тогда он вывесил другой сигнал – привести круто к ветру и затем повернуть фордевинд последовательно, но и это не удалось, а в пять минут десятого произошло ровно то, чего страшился французский адмирал. Ветер зашел к югу, задержав ход всех трех французских кораблей, которые не успели спуститься ранее; для них английские корабли были близко под ветром. Родни на корабле «Формидейбл» в это время как раз поравнялся с четвертым из кораблей, шедших позади того, на котором держал флаг де Грасс. Придержав круто к новому направлению ветра, он прошел через французскую линию, сопровождаемый пятью кораблями, тогда как почти в тот же миг и по тем же причинам шестой его корабль ворвался в промежуток французской линии у себя на траверзе, а за ним последовал весь английский арьергард. Линия баталии французского флота оказалась прорванной сразу в двух местах сомкнутыми колоннами неприятельских кораблей, из-за чего началась полная сумятица, которая усугублялась переменой ветра. Все основания, на которых построена линия баталии – взаимная поддержка и свобода действия артиллерии каждого отдельного корабля, – для французов исчезли, зато англичане, прорвавшие вражескую линию, сполна ими наслаждались; вдобавок описанный маневр увел французов под ветер. Вынужденные поэтому сломать первоначальную линию, они кое-как пытались построиться в новую и соединить три группы, на которые разделились, – трудная тактическая задача при всяких обстоятельствах и вдвойне трудная при моральном гнете перед лицом бедствия и в присутствии сильнейшего неприятеля, который, пусть тоже потеряв строй, все-таки пребывал в лучшем порядке и почти не сомневался в том, что стяжает лавры победы.

Кажется, французы не сделали никакой серьезной попытки построиться в новую линию; они пытались соединиться, одновременно уходя от противника беспорядочной массой. После различных перемен ветра и движений флота французы в полдень очутились в следующей диспозиции: центр отстоял на две мили к северо-западу от авангарда под ветром у себя; арьергард же был еще дальше от центра и также под ветром у него. Оба флота теперь то штилели, то пользовались короткими порывами ветра. В половине второго часа пополудни задул слабый ветер с востока, и де Грасс подал сигнал выстроить линию на левом галсе; так как это не удалось, то между тремя и четырьмя часами он дал сигнал построиться в линию на правом галсе. Оба сигнала и общий тон описания показывают, что французы после разрыва линии ни разу не построились в новую; все их маневры клонились, если только не вели необходимо, к тому, чтобы спуститься всем флотом как можно ближе к самой подветренной части. Вследствие этого наиболее поврежденные корабли отставали и захватывались, один за другим, кораблями английского флота, который преследовал врага без всякого правильного строя, не имея в оном надобности, так как и без него взаимная поддержка кораблей вполне обеспечивалась. Вскоре после шести часов вечера флагманский корабль де Грасса «Виль де Пари» спустил флаг перед «Барфлером», флагманом сэра Сэмюэла Худа. Французские описания говорят, что тогда его окружали девять кораблей противника, и нет причины сомневаться в том, что де Грасс сражался до последней возможности. Имя сдавшегося корабля – в память города, принесенного в дар королю [274], – огромные его размеры и тот факт, что ни один французский флотоводец до тех пор не попал в плен в сражении, придают особенный блеск победе Родни.

Пленили и четыре других линейных корабля [275]; что довольно примечательно, на них оказалась вся артиллерия, предназначавшаяся для захвата Ямайки.

Таковы главные черты битвы при островах Святых, или, как ее иногда называют, битвы 12 апреля, известной у французов под именем битвы при Доминике. Теперь надлежит привести некоторые детали, которые ранее были опущены для ясности изложения, но которые важны для понимания исхода. Когда день занялся, французский флот был сильно расстроен и находился в беспорядке [276]. Де Грасс под влиянием опасений за судьбу «Целе» так торопился, что его линия не была надлежащим образом выстроена к началу сражения. Авангардные корабли еще пребывали вне линии, а остальные настолько отставали от своих надлежащих мест, что де Водрейль, командир арьергарда, вступивший в бой последним, говорил – мол, линия строилась под вражеским огнем. Англичане же, наоборот, полностью построились; единственное изменение, сделанное во время боя, состояло в уменьшении промежутка между кораблями с двух кабельтовых до одного (семьсот футов). Знаменитый прорыв англичан через линию противника не был преднамеренным, а явился следствием перемены ветра, нарушившей правильность строя французских кораблей и увеличившей промежутки между ними; промежуток же, через который прошел Родни, был особенно широк потому, что корабль «Диадема» вышел из ветра, паруса его обстенились, и он перекатился на другой галс. Сэр Чарльз Дуглас говорит, что непосредственным следствием прорыва флагмана через линию «было сближение вместе, если только не совершенная свалка, четырех ближайших кораблей неприятеля» к северу от Родни, подходивших последовательно к месту схватки. «Эта несчастная группа, составляя общую большую цель для выстрелов, была атакована кораблями ”Дьюк“, ”Намюр“ и ”Формидейбл“ (все 90-пушечные), получила несколько залпов от каждого из них, причем ни один снаряд не прошел даром, и велик, должно быть, был урон, понесенный врагом». «Дьюк», шедший непосредственно впереди флагмана, последовал за своим передним мателотом под ветер вышеупомянутой группы; когда командир его увидел, что «Формидейбл» пересек линию неприятеля, он сделал то же самое, пройдя севернее четырех неприятельских кораблей и поставив таким образом их группу меж двух огней. Вахтенный журнал корабля «Маньяним», одного из тех четырех, упоминает о прохождении между двумя трехпалубными вражескими кораблями, обстреливавшими его в оба борта.

После того как неприятельский строй был нарушен, Родни спустил сигнал о построении в линию, но оставил тот, который предписывал его флоту вступить в бой на близкой дистанции, и одновременно приказал своему авангарду, который был теперь севернее неприятельского арьергарда, повернуть оверштаг и снова соединиться с центром. Исполнение этого маневра сильно замедлилось вследствие повреждений в парусах и рангоуте, полученных кораблями под огнем неприятеля. Флагман Родни и ближние к нему повернули оверштаг; арьергард же под командой Худа, вместо того чтобы держать опять к северу для соединения с центром, вышел сначала на ветер, а затем заштилел на большом расстоянии от остальной части флота.

Впоследствии много обсуждался вопрос о том, разумно ли поступил Родни, прорвавшись через неприятельскую линию, и кого именно, если только можно кому-то вообще приписать честь этого маневра, надо за оный хвалить. Второй пункт не имеет серьезного значения, но все-таки можно упомянуть, что сын сэра Чарльза Дугласа, начальника штаба Родни, привел немало положительных доказательств – единственно допустимых в том случае, когда речь идет об умалении заслуги лица, вполне ответственного за результаты, – что инициатива исходила от Дугласа и что последний лишь с трудом добился согласия Родни. Степень достоинства самого маневра гораздо важнее всякого вопроса о личной репутации. Некоторые доказывали, что этот маневр не только не заслуживает похвалы, но, напротив, был неудачен; в защиту Родни говорили, что прорыв был исполнен скорее в силу обстоятельств, чем преднамеренно. Было бы лучше, по мнению критиков, продолжать идти под ветром вдоль арьергарда французов, обстреливая тех огнем всей английской линии, и после того обойти упомянутый арьергард и поставить его меж двух огней. Но сторонники такого мнения слишком легко забывают, что поворот на другой галс, каким бы то ни было образом, после схватки был возможен только для части сражавшихся кораблей, и что для тех, которые его бы сделали, оказалось бы затруднительно догнать ушедших вперед противников, за исключением лишь случая серьезных повреждений у последних. Поэтому рекомендуемая атака, точное воспроизведение сражения при Уэссане, в действительности сводится к прохождению флотов друг мимо друга контргалсами, с распределением огня по всей неприятельской линии, без возможности сосредоточить залпы на какой-либо части последней. Уместно и должно заметить, что перемена курса Родни позволила одиннадцати арьергардным кораблям французов спуститься под ветер, приняв огонь части неприятельской линии, тогда как английский авангард выдерживал обстрел почти всего французского флота. Упомянутые корабли французов были при этом совершенно выведены из области сражения в критический миг и на значительный промежуток времени, будучи загнаны под ветер, и еще более лишились бы возможности помогать своему флоту, не спустись сам де Грасс из-за маневра Худа, который прорвал линию впереди третьего корабля от него. Тринадцать авангардных французских кораблей, повинуясь последнему поданному сигналу, придержали круто к ветру; де Грасс с группой из шести кораблей, сделал бы то же самое, не зайди отряд Худа ему в нос. Результат маневра, совершенного одним Родни, привел бы к разделению французского флота на две части, отстоящие одна от другой на шесть миль, причем одна из них безнадежно далеко под ветром. Англичане, заняв наветренное положение, легко могли бы задержать одиннадцать подветренных кораблей противника и окружить девятнадцать наветренных в подавляющем превосходстве сил. Но разрыв французской линии в двух местах несколько изменил положение; группа из шести кораблей де Грасса расположилась между наветренной и подветренной частями флота, в двух милях от первой и в четырех милях от второй. Едва ли необходимо настаивать на тактических преимуществах такого положения для англичан, если даже не принимать во внимание моральное замешательство, охватившее французов. Вдобавок можно вывести весьма замечательный урок из непосредственных действий английской артиллерии при прохождении кораблей через неприятельскую линию. Из пяти французских кораблей, взятых в плен, три оказались теми, за кормой которых прорывались английские отряды [277]. Вместо того чтобы отвечать на стрельбу противника при прохождении в одинаковых с ним условиях контргалсами, когда каждый имел бы поддержку переднего и заднего мателотов, французские корабли, возле которых прошли прорвавшиеся колонны, приняли на себя последовательно огонь кораблей всей неприятельской дивизии. Тринадцать кораблей Худа продефилировали мимо двух задних кораблей французского авангарда, «Сесар» и «Эктор», сильно те повредив сосредоточенным огнем; подобным же образом и с подобными же результатами шесть кораблей Родни прошли мимо «Глорье». Это сосредоточение огня при дефилировании перед концевым кораблем колонны противника в точности соответствует сосредоточению огня во фланг линии и вызывает особый интерес, потому что при успешном исполнении оно и поныне столь же действенно, как было когда-то. Англичане, овладей они сразу преимуществами своего положения, могли бы стрелять по кораблям по обе стороны промежутка, через который они прошли, но это сделал один только «Формидейбл»; остальные стреляли лишь с правого борта, и многие, без сомнения, слишком поздно поняли свои выгоды, которыми не успели воспользоваться.

Естественные результаты маневра Родни таковы: 1) занятие наветренного положения и обретение возможности наступательных действий; 2) сосредоточение огня против части неприятельского строя; 3) внесение во флот неприятеля беспорядка и разделение его сил, которое могло сделаться и сделалось значительным и принесло дальнейшие тактические преимущества англичанам. Нельзя считать обоснованным возражение, будто французы при лучшем управлении могли бы все-таки снова соединиться: маневр, который обеспечивает преимущество перед противником, не теряет в ценности из-за того, что ему может быть противопоставлено быстрое движение, подобно тому, как хороший удар рапирой остается таковым, хотя его можно парировать. Шансы англичан состояли в том, что силы французов, при обходе с носа арьергардных кораблей при прежнем курсе, разделялись весьма невыгодно, и такой маневр англичан не терял смысла от того, что разделенные группы вражеских кораблей при лучшем управлении могли бы соединиться скорее, чем сделали это в действительности. Поступи Родни так, как советуют некоторые, а именно поверни он на другой галс после прохождения мимо арьергарда неприятеля, то бой превратился бы в преследование врага после того, как обе стороны, обменявшись залпами при одинаковых условиях, понесли бы, надо думать, равносильный урон. Сигналы о беспомощности, кстати сказать, были многочисленными в обоих флотах.

Независимо от тактики маневрирования враждебных флотов, имелась некоторая разница в вооружении, которая способствовала тактическому преимуществу одной из сторон, а потому на ней следует остановиться. Французские корабли были лучше английских по мореходным качествам и имели более сильное вооружение. Сэр Чарльз Дуглас, выдающийся офицер, человек деятельного и глубокого склада ума, относившийся с особенным вниманием к деталям по части морской артиллерии, вычислил, что по весу орудий тридцать три французских корабля превосходили тридцать шесть английских на силу четырех 84-пушечных кораблей, а также что после потери «Целе», «Ясона» и «Катона» на стороне французов все равно оставалось преимущество, равносильное артиллерии двух 74-пушечных кораблей. Французский адмирал ла Гравьер допускает, что в ту эпоху калибр французских орудий вообще превышал калибр английских. Лучшая конструкция французских кораблей и меньшая осадка позволяли им ловче лавировать, чем и объясняется отчасти успех усилий де Грасса выйти на ветер; в полдень 11-го числа всего три или четыре корабля его флота были видны с марса английского флагмана, который находился на дистанции пушечного выстрела от них 9-го числа. Только неудачное маневрирование «Целе» и «Маньямина» прогнало де Грасса с выгодной позиции и оправдало настойчивость Родни, положившегося на помощь случая в достижении намеченной цели.

Большую эскадренную скорость французских кораблей до некоторой степени трудно объяснить, так как, хотя и обладая лучшими обводами, они далеко не все были обшиты медью в подводной части, потому что такая обшивка еще не распространилась во французском флоте так широко, как в английском (некоторые корабли французов поэтому немало страдали от жуков-древоточцев[278]). О способности французских судов к лавировке говорили сами английские офицеры; вышеупомянутый выигрыш в наветренном положении частично обязан тому обстоятельству, что Родни после сражения 9-го числа пролежал некоторое время в дрейфе, – вероятно, для исправления серьезнейших повреждений, полученных небольшим отрядом в горячей схватке с противником, значительно превосходившим его численно.

В описании этого сражения было упомянуто, что французы держались на полудистанции пушечного выстрела; так делалось для того, чтобы нейтрализовать преимущество англичан, состоявшее в избытке карронад и других орудий малого веса, но большого калибра, в близком бою весьма действенных, но на больших расстояниях бесполезных. Второй в порядке командования у французов, де Водрейль, которому вверили атаковать, прямо утверждает, что если бы он держался в пределах досягаемости карронад, то корабли его очень быстро были бы сокрушены. Как ни крути основания, в силу которых французы отказались от попыток разбить неприятеля, в том положении, в каком был английский отряд, нет повода не соглашаться со следующим утверждением: если целью де Водрейля было всего-навсего помешать противнику преследовать поврежденные корабли де Грасса, то его тактика 9-го числа была во всех отношениях превосходной. Он нанес противнику огромный урон, подвергая свои силы наименьшему риску. 12-го числа де Грасс позволил заманить себя в пределы досягаемости карронад и отказался от такой тактики, а еще пожертвовал под влиянием минутного побуждения всей своей прежней стратегической политикой. Скорострельные ввиду своей легкости, стреляющие картечью и ядрами большего калибра, упомянутые орудия особенно опасны на близкой дистанции и бесполезны на большой. В позднейшей депеше де Водрейль говорит: «Действие этого нового оружия особенно смертоносно в пределах дистанции ружейного выстрела: это оно нанесло нам такие серьезные повреждения 12 апреля». Иные артиллерийские нововведения – по крайней мере, на некоторых английских кораблях – увеличивали точность и скорость стрельбы и угол обстрела, чем значительно умножили силу палубных батарей. Мы говорим здесь о введении замков, при которых выстрел из орудия мог производиться номером-наводчиком, а также об усовершенствовании в установке орудий, позволявшем наводить их больше на нос и на корму, чем делалось до тех пор. В одиночных боях, где корабли не связаны в своих движениях эскадренными требованиями, эти усовершенствования позволяли занять такое положение, откуда было возможно поражать противника, не опасаясь ответа; в самом деле, известны замечательные примеры такого тактического преимущества. В эскадренном же бою, каковой сейчас и рассматривается, преимущество англичан состояло в том, что они могли обстреливать противника косыми выстрелами, наводя орудия более на нос и на корму, когда противник проходил мимо, благодаря чему количество выстрелов увеличивалось вдвое и более против прежнего, а безопасный для противника промежуток при прохождении между двумя враждебными судами уменьшался[279]. Эти последствия, ныне, конечно, устарелые, содержат в себе никогда не стареющие уроки; они никоим образом не отличаются от последствий введения в боевое вооружение игольчатых ружей и мин.

Вообще, сражение 12 апреля 1782 года преисполнено как таковое глубоко поучительного смысла. Настойчивость в преследовании, занятие выгодного положения, сосредоточение усилий, разделение сил неприятеля, тактическое применение небольших, но важных усовершенствований в материальных средствах войны – все это уже обсуждалось. Тот, кого влияние сражения 9 апреля на битву 12 апреля не убедило в необходимости ловить случай и бить неприятеля по частям, вряд ли будет переубежден, но это и вправду так. Тот факт, что французы отказались от намерения атаковать Ямайку после поражения их флота, убедительно доказывает, что истинный путь к обеспечению достижения конечных целей состоит в поражении силы, которая им угрожает.

Остается лишь рассмотреть изложенные события еще в одном отношении, деликатном по своему характеру, но существенном для вывода полных уроков, а именно ответить на вопрос, каким образом воспользовались плодами победы и каковы были ее последствия для общего хода войны.

Подверженность парусных кораблей повреждениям в рангоуте и парусах – иными словами, в средствах подвижности, которая составляет главное свойство морской силы, – затрудняет для нас сегодня, когда минуло столько времени, вывод о возможных шагах после того или другого сражения. Этот вопрос связан не только с фактическими повреждениями, записанными в вахтенных журналах, но и с возможностями починки, с энергией и способностями экипажа, неодинаковыми на разных кораблях. Что касается утверждения, будто английский флот вполне мог воспользоваться плодами своей победы 12 апреля, более решительно преследуя неприятеля, то мы располагаем авторитетными свидетельствами двух замечательнейших офицеров – сэра Сэмюэля Худа, второго в порядке командования флотом, и сэра Чарльза Дугласа, флаг-капитана, или начальника штаба адмирала. Первый выразил мнение, что можно было бы захватить два десятка неприятельских кораблей, и сказал о том Родни на следующий день; а начальник штаба был так огорчен неудачей и отказом адмирала прислушиваться к его советам, что всерьез подумывал отказаться от должности[280].

Советовать и критиковать легко; никто не ощущает бремя ответственности острее человека, на которого оно возложено, но великие результаты нечасто достигаются на войне без риска и усилий. При этом правота суждений двух упомянутых офицеров подтверждается и французскими донесениями. Родни оправдывал свое нежелание преследовать побежденного неприятеля ссылкой на потрепанное состояние многих своих кораблей и на другие аварии, свойственные концу жаркого боя, а затем принялся рассуждать, как могли бы повести себя в случае преследования французы, которые «уходили в составе флота из двадцати шести линейных кораблей» [281]. Приняв во внимание поведение французского флота днем, нельзя не признать, что эти соображения делают честь воображению Родни. По поводу двадцати шести кораблей отметим, что де Водрейль, потребовавший сигналом после сдачи де Грасса от флота собраться около него, увидел на следующее утро, что его сопровождают всего десять кораблей, и ни один другой не присоединился к нему ранее 14-го числа; после того за несколько дней подошли еще пять кораблей, один за другим[282]. С этими силами он направился к месту rendez-vous у Французского мыса, где ожидали еще пять кораблей, вместе с которыми получается всего двадцать; они занялись починкой повреждений. Наконец, последние пять из участвовавших в сражении бежали к острову Кюрасао [283], отстоящему на шестьсот миль от места боя, и не присоединились к флоту до мая. Флота из «двадцати шести кораблей» попросту не существовало; напротив, французский флот почти полностью рассеялся, а несколько кораблей совсем от него отделились. Что касается состояния английского флота, то, кажется, нет оснований думать, что повреждения на нем были серьезнее, чем у неприятеля; скорее, они были менее серьезными, и любопытные сведения по этому предмету находим в письме сэра Гилберта Блейна: «С трудом заставили мы французских офицеров поверить, что списки убитых и раненых с наших кораблей, переданные адмиралу, верны; один даже резко заспорил со мною, утверждая, что мы всегда обнародуем ложный отчет о своих потерях. Я тогда прошелся с ним по палубам корабля “Формидейбл” и показал число пробоин, а также обратил его внимание на то, как мало пострадал такелаж, и спросил, верно ли, чтобы столь незначительные повреждения обернулись потерей более четырнадцати человек, которые были у нас убиты, – это больше всех на флоте, за исключением команд на “Ройял оук” и “Монарх”. Он согласился, что наш огонь, должно быть, был сильнее и значительно более меток».

Словом, остается мало сомнений в том, что Родни не воспользовался плодами победы со всей возможною энергией. Лишь через пять дней после сражения отправили к Сан-Доминго отряд Худа, который захватил в Монском проливе «Ясон» и «Катон», отделившиеся от французского флота до сражения и шедшие к Гаити. Эти два корабля и два малых судна с ними – вот единственные трофеи англичан после победы. Ввиду тех условий, при которых Англия вела войну, такое упущение со стороны Родни немало пятнает его военную репутацию и не позволяет поставить его высоко в плеяде выдающихся адмиралов. Да, он спас Ямайку, но не воспользовался случаем разбить французский флот. Подобно самому де Грассу, он допустил, чтобы непосредственный предмет действий перед глазами заслонил общее военное положение и наиважнейший фактор последнего.

Дабы справедливо оценить последствия ошибки Родни и подлинное значение этого прославленного сражения, нужно перепрыгнуть на год вперед, когда в парламенте шли дебаты об условиях мира в феврале 1783 года. Рассмотрение этих условий тогдашним кабинетом министров было едва ли не всесторонним, но, по сути, дебаты велись больше всего о том, оправдываются ли упомянутые условия относительными военными и финансовыми успехами воюющих сторон или для Англии лучше продолжать войну, чем мириться с принесенными жертвами. Применительно к финансовому положению, мы вправе считать, что, вопреки мрачной картине, нарисованной защитниками мира, тогда все понимали – не хуже, чем теперь, – запасы ресурсов в разных странах. Вопрос же о военной силе был фактически вопросом о морской силе. Министерство доказывало, что во всем британском флоте насчитывалась едва ли сотня линейных кораблей, тогда как численность флотов Франции и Испании вместе доходила до ста сорока кораблей, не говоря уже о голландском флоте. «При такой бросающейся в глаза слабости в сравнении с неприятелем какие надежды на успех могли мы извлечь из опыта последней кампании или из нового распределения наших сил в той кампании, которая последовала бы за нею? В Вест-Индии мы не могли противопоставить более сорока шести кораблей тем сорока, которые в день подписания мира стояли в гавани Кадиса с шестнадцатью тысяч солдат на них, готовые к отплытию в ту часть света, где к ним присоединились бы двенадцать линейных кораблей из Гаваны и десять из Сан-Доминго… Разумно было поэтому предполагать, что кампания в Вест-Индии закончилась бы потерей Ямайки, явного предмета действий той огромной силы»[284].

Без сомнения, эти доводы принадлежат убежденному стороннику конкретной партии и потому требуют существенных исправлений. Точность приведенных сравнительных чисел отрицал лорд Кеппел, член той же партии, недавно вставший во главе Адмиралтейства (он отказался от поста, потому что не одобрял мирного договора[285]). Английским дипломатам и морякам следовало бы к тому времени научиться различать мнимую и реальную силу других флотов при определении их значимости. Ведь насколько отличалась бы оценка положения, морального и материального, от имевшей место в действительности, пожни Родни полные плоды победы, которой он был обязан скорее случаю, чем собственным заслугам, при всей неоспоримости последних!

В письме, опубликованном в 1809 году, – письме анонимном, но есть все основания считать, что оно написано сэром Гилбертом Блейном, флотским врачом, долгое время приближенным к Родни, который постоянно хворал в своем последнем крейсерстве, – утверждается, что адмирал «был невысокого мнения о своей победе 12 апреля 1782 года». Он предпочел бы, чтобы его хвалили и чтили за действия против де Гишена 17 апреля 1780 года, и «смотрел на эту победу слабейшего флота над офицером, какового он почитал лучшим представителей французской морской службы, как на ту, посредством которой он, если бы не ослушались подначальные ему командиры, мог бы стяжать бессмертную славу». Немногие исследователи усомнятся в этой оценке достоинств Родни. Судьба, однако, решила, что его слава будет опираться на сражение, блестящее само по себе, но в котором его личные заслуги наименее заметны, вместо того чтобы наградить успехом там, где он более всего заслуживал. Главный поступок его жизни, в котором соединились подлинная заслуга и серьезный результат, – это уничтожение испанского флота Хуана де Лангары близ мыса Сент-Винсент (Сан-Висенте. – Ред.); ныне битва почти забыта, а между тем в ней Родни выказал себя в высшей степени замечательным моряком, и этот случай достоин сравнения с погоней адмирала Хоука за Конфланом [286]. На протяжении двух с половиной лет после назначения Родни командующим он неоднократно добивался успеха и, как отмечается, взял в плен французского, испанского и голландского адмиралов. «За это время он увеличил британский флот на двенадцать кораблей, взятых у неприятеля, и уничтожил сверх того пять, принадлежавших последнему, причем – это обстоятельство особенно важно – “Виль де Пари” был единственным кораблем первого ранга, взятым в плен и введенным победителем в порт». Несмотря на заслуги Родни, партийный дух, царивший тогда в Англии, проник даже в армию и во флот и привел к его отставке вслед за падением кабинета лорда Норта [287]; преемник адмирала, человек, незнакомый со славою, уже отплыл из Англии, когда на Британские острова поступила весть об одержанной победе. При том упадке и расстройстве в делах, каким страдала Англия, эта весть возбудила восторженное ликование и заставила умолкнуть критиков, намекавших на отчасти предосудительное поведение адмирала. Народ был не в таком настроении, чтобы ругать флотоводца, а при тех преувеличенных представлениях о результатах, какие господствовали в обществе, никто и не подумал об упущенной возможности добить неприятеля. Так продолжалось долго. Даже в 1830 году, когда впервые опубликовали жизнеописание Родни, там утверждалось, что «французский флот был разгромлен в решительной победе 12 апреля и уже не мог оспаривать у Великобритании господство над морями». Такая нелепость была простительна в 1782 году, но не в позднейшие дни спокойного разбора и изучения. Благоприятные для Англии условия мира явились следствием финансовых затруднений Франции, а не ослабления морских сил последней; пусть поборники мира преувеличивали, уверяя, что Англия могла бы потерять Ямайку, но вряд ли она отбила бы силой оружия другие острова, уступленные ей по мирному договору.

Память о де Грассе будет всегда связана с услугами, оказанными им Америке. Его имя, даже больше, чем имя Рошамбо, напоминает о той существенной помощи, которую Франция предоставила молодой республике в период боев, тогда как имя Лафайета напоминает о моральной симпатии, столь своевременно проявившейся. Поэтому события жизни де Грасса после бедственного сражения с Родни, оборвавшего его деятельную службу, наверняка будут небезынтересны для американских читателей.

После сдачи «Виль де Пари» де Грасс сопровождал английский флот и его призы на Ямайку, куда Родни зашел для ремонта, и предстал в качестве пленника на театре предполагавшегося им завоевания. 19 мая он оставил остров, все еще пленником, для следования в Англию. Как морские офицеры, так и английский народ обходились с ним с тем лестным и добрым вниманием, которое естественно проявляется в отношениях победителя к побежденному и которого его личная доблесть, по крайней мере, не была недостойна. Говорят, что он не отказывался порой выйти на балкон своей квартиры в Лондоне, внимая кликам черни в честь доблестного француза. Это прискорбное неумение верно оценить свое положение естественным образом возбуждало негодование его соотечественников, тем более что он был безжалостен и невоздержан в осуждении поведения подчиненных в событиях 12 апреля. «Он выносит свое несчастье, – писал сэр Гилберт Блейн, – с душевным спокойствием, сознавая, как говорит сам, что исполнил свой долг… Он приписывает неудачу не сравнительной слабости своих сил, а постыдному бегству командиров кораблей, которым подавал сигнал собраться вместе и даже кричал, чтобы они держались возле него, но они его покинули»[288].

Подобные слова он произносил всякий раз, обсуждая пагубное для него сражение. В письме с английского флагманского корабля, через день после сражения, он «приписывал бедствие действиям большей части своих командиров. Одни не послушались его сигналов; другие, а именно командиры кораблей “Лангедок” и “Курон”, т. е. передний и задний мателоты, его бросили»[289].

Однако де Грасс не ограничивался только официальными донесениями по этому делу; живя пленником в Лондоне, он издал несколько брошюр на ту же тему и в большом числе разослал их по Европе. Правительство, разумно полагая, что офицер не может так пятнать честь своей корпорации без достаточных оснований, решилось расследовать эту историю и неумолимо наказать всех виновных. Командиров «Лангедока» и «Курона» посадили в тюрьму сразу по прибытии во Францию, а все документы, вахтенные журналы и пр. подверглись пристальному изучению. Принимая в соображение все эти обстоятельства, неудивительно, что, по возвращении во Францию де Грасс, его собственными словами, «не нашел никого, кто протянул бы ему руку»[290]. Только к началу 1784 года все обвиняемые и свидетели смогли прийти на военно-морской суд, но итогом разбирательства стало полное и широкое оправдание почти всех подсудимых; их ошибки, как указывалось, заслуживают снисхождения и подразумевают весьма легкое наказание. «Все же, – осторожно замечает французский писатель, – нельзя не сказать вместе с судом, что пленение адмирала, командовавшего тридцатью линейными кораблями, было историческим событием, которое вызывает сожаление всей нации» [291]. Что касается поведения адмирала в бою, то суд нашел, что опасность, угрожавшая «Целе» утром 2 апреля, вряд ли оправдает задержку, из-за которой флот шел полным ветром так долго, что поврежденный корабль был в полосе ветра, которым не мог воспользоваться английский флот, находившийся пятью милями южнее, и который позволил «Целе» прийти в Бос-Тер в десять часов утра; бой не следовало начинать прежде, чем все корабли не вошли в линию; французскому флоту следовало построиться на одном галсе с английским, потому что, продолжая лежать к югу, он входил в пояс штилей и слабых ветров у северной оконечности Доминики[292].

Де Грасс не удовлетворился этим судебным решением и был до того неблагоразумен, что написал письмо морскому министру с протестом и требованием нового разбора дела. Министр, приняв протест, отвечал де Грассу от имени короля. Упомянув о брошюрах, рассылаемых опальным адмиралом и сообщавших сведения, находившиеся в полном противоречии с данными на суде показаниями свидетелей, он заключил свое письмо следующими вескими словами: «Проигрыш сражения нельзя приписать ошибке отдельных офицеров [293]. Из постановлений суда следует, что Вы позволили себе очернить безосновательными обвинениями репутацию нескольких офицеров для того, чтобы обелить себя перед общественным мнением, не желая извиняться за печальный результат, оправдание которому надлежит искать, быть может, в сравнительной слабости сил, бывших в Вашем распоряжении, в непостоянстве фортуны и в обстоятельствах, от Вас не зависевших. Его Величество желает верить, что Вы сделали все возможное для предотвращения неудач того дня, но не может отнестись столь же снисходительно к Вашим несправедливым порицаниям доброго имени тех офицеров его флота, которые ныне совершенно очищены от обвинений. Его Величество недоволен Вашим поведением и запрещает Вам являться к нему. Я передаю его приказания с сожалением и присоединяю к ним свой совет удалиться, при таких обстоятельствах, в Ваше имение»[294].

Де Грасс умер в январе 1788 года. Его счастливый противник, награжденный пэрством и пенсией, прожил до 1792 года. Худа также возвели в звание пэра, и он командовал с отличием в первый период войн Французской революции, возбудив восторженное восхищение Нельсона, служившего под его начальством, но резкая размолвка с Адмиралтейством заставила его удалиться от дел до стяжания какого-либо блестящего украшения своей репутации. Он умер в 1816 году – в преклонном возрасте девяноста двух лет.

Глава XIV

Критический разбор морской войны 1778 года

Война 1778 года между Великобританией и домом Бурбонов, которая неразрывно связана с Американской революцией, резко выделяется в том отношении, что она была чисто морской войной. Союзные королевства тщательно избегали континентальных осложнений, которые Англия, согласно своей прежней политике, старалась создавать, а морские силы воюющих сторон приближались к такому равенству между собой, какое не имело места со времен Турвиля. Оспариваемые владения – объекты, из-за которых война была предпринята или которые имелись в виду, – были большею частью отдалены от Европы, ни одно из них не располагалось на континенте, за единственным исключением Гибралтара, борьба за который, как за лежащий на негостеприимной и труднодоступной скале, отделенный от нейтральных держав территориями Франции и Испании, никогда не угрожала вовлечь другие стороны, кроме непосредственно заинтересованных в этой крепости.

Такие условия не имели места ни в одной из войн между восшествием на престол Людовика XIV и падением Наполеона. Правда, в правление первого был период, когда французский флот превосходил, численно и по вооружению, английский и голландский, но политика и притязания этого короля были всегда направлены на континентальное расширение, а морская сила, покоясь на недостаточно прочных основаниях, оказалась недолговечной. В первые три четверти восемнадцатого столетия практически ничто не мешало развиваться морской силе Англии; однако при всей несомненности ее достижений отсутствие способного соперника делало и английские морские операции скудными с точки зрения военных уроков. В последних войнах Французской республики и империи видимое равенство в числе кораблей враждебных флотов и в весе артиллерии выглядит обманчивым мерилом относительных сил сторон вследствие деморализации французских офицеров и матросов по причинам, о которых нет необходимости здесь распространяться. После нескольких лет мужественных, но тщетных усилий французского и испанского флотов сокрушительное поражение при Трафальгаре явило миру их профессиональную несостоятельность, уже подмеченную ранее зоркими глазами Нельсона и его товарищей-офицеров, на что, собственно, и опиралась дерзкая самоуверенность адмирала, характеризовавшая его поведение и, до некоторой степени, тактику. С того времени император «отвернулся от единственного поля битвы, на котором фортуна не была ему верна, и, решив преследовать Англию где бы то ни было, только не на морях, предпринял восстановление своего флота, но не давал тому участвовать в борьбе, более жестокой, чем когда-либо… До последнего дня империи он отказывался дать этому возрожденному флоту, полному рвения и самоуверенности, возможность помериться с неприятелем»[295]. Так Великобритания восстановила прежнее положение неоспоримой владычицы морей.

Изучающий морскую войну поэтому с особым интересом захочет ознакомиться с планами и методами враждебных сторон в этом великом состязании, тем более что они затрагивают и общие схемы ведения войны, и отдельные значительные ее операции. Безусловно, интересными будут также и стратегические цели каждой стороны, которые придавали или должны были придавать связность всем операциям, от первой до последней, как и стратегические перемещения флотов, влиявшие на удачи и неудачи в определенные периоды войны, то бишь морские кампании, как можно их назвать в рассматриваемом случае. Если частные сражения того времени совсем лишены для нас тактической поучительности, выяснение которой являлось одной из задач предшествующего рассмотрения, то не менее верно и то, что тактика сражений того времени, подобно всем тактическим системам, известным в истории, отжила свои дни; польза в ознакомлении с нею для изучающего военное дело ныне состоит, скорее, в прояснении характера умственной деятельности, в приучении себя к правильным тактическим приемам мышления, а не в предъявлении образцов для близкого подражания. В противоположность этому, стратегические движения, которые предшествуют великим сражениям и подготавливают оные или которыми, при искусных и энергичных комбинациях, достигаются великие цели без фактического столкновения вооруженных сил, определяются факторами более постоянными, нежели оружие, преходящее в веках, а потому изучение таких движений раскрывает принципы более постоянного значения.

В войне, предпринятой с какой-либо целью, если даже эта цель, или объект войны, и состоит в завладении частной территорией или позицией противника, прямая атака позиции может не быть с военной точки зрения лучшим средством достижения цели. Цель военной операции может поэтому отличаться от цели войны, от того, чего добиваются воюющие стороны, и она носит особое название – объект операции, предмет действий или решительный пункт театра военных действий. При критическом обзоре каждой войны необходимо, во‐первых, уяснить отчетливо цель, какой добивалась каждая из воюющих сторон (объект войны); во‐вторых, обсудить, насколько вероятно, что объект каждой данной операции (предмет действий) в случае успеха будет способствовать достижению цели войны; наконец, изучить достоинства и недостатки различных стратегических движений, которые имели намерение привести к избранному предмету действий надлежащие силы. Степень подробности такого исследования будет зависеть от размера труда, каким задается изучающий, но, вообще говоря, ясность изложения выигрывает тогда, когда общий очерк предмета, излагающий только главные черты, предшествует более детальному исследованию. Когда главные черты предмета вполне уяснены, детали легко связываются и укладываются на свое место. Здесь мы ограничимся именно упомянутым общим очерком как единственно соответствующим цели нашего труда [296].

Главными участниками войны 1778 года были, с одной стороны, Англия, а с другой стороны, дом Бурбонов, властвовавший в двух больших королевствах – Французском и Испанском. Американские колонии, ранее вступившие в неравную борьбу с метрополией, радостно приветствовали событие, столь для них важное; в то же время Голландия в 1780 году с умыслом была вовлечена Англией в войну, в которой ничего не могла выиграть, зато должна была все потерять. Для американцев объект войны был очень прост – вырвать свою страну из рук англичан. Их бедность и недостаток военно-морской силы, если не считать нескольких крейсеров, грабивших неприятельскую торговлю, необходимо ограничивали усилия сухопутной войной, которая в действительности составляла сильную диверсию в пользу союзников и средство для материального истощения ресурсов Англии, но прекратить которую последняя могла сразу – отказавшись от борьбы. Голландия при всем том, не опасаясь угрозы вторжения с суши, почти не изъявляла иных желаний, кроме желания отделаться, при посредстве союзных военных флотов, возможно наименьшими внешними потерями. Таким образом, объектом войны для этих двух слабейших участников было, можно сказать, ее прекращение, тогда как главные воюющие стороны надеялись продолжением боев достигнуть новых условий, желанных и необходимых.

Северный Атлантический океан

Для Англии объект войны также был очень прост. Будучи вовлечена в печальную распрю с наиболее ценными своими колониями, она пришла в ссоре с ними, шаг за шагом, к моменту, угрожавшему потерей. Дабы сохранить над ними насильственную власть, когда связь добровольная нарушилась, она взялась за оружие, и ее объектом при этом было предотвращение разрыва в цепи тех заграничных владений, с которыми, в глазах того поколения, неизменно связывалось ее величие. Вмешательство Франции и Испании в качестве активных покровителей колонистов не привело ни к какой перемене в упомянутом объекте войны, каким бы переменам при этом ни подвергся или не должен был бы подвергнуться выбор предметов действия в планах ее операций. Опасность потери континентальных колоний сильно возросла при переходе названных держав в ряды ее врагов, вместе с чем возникло опасение потери – отчасти скоро осуществившееся – других ценных иностранных владений. Коротко говоря, Англия в отношении объектов войны стояла в строго оборонительном положении, боялась потерять многое и, в лучшем случае, только надеялась сохранить то, что имела. Вовлечением в войну Голландии она выигрывала с военной точки зрения, потому что так, не позволяя укрепиться своим противникам, она открывала доступ своему оружию к нескольким важным, но плохо защищенным военным и коммерческим пунктам.

У Франции и Испании дело с объектами войны обстояло несколько иначе. Моральные побуждения наследственной вражды и желание отомстить за недавние унижения, без сомнения, имели большое значение для вмешательства этих держав, как симпатии французских салонов [297] и отдельных философов к борьбе колонистов за свободу; но при всем влиянии отвлеченных соображений на деятельность наций обсуждению и оценке поддаются только обязательные средства, которые служат для достижения цели. Франция могла желать возвратить свои североамериканские владения, но тогдашние колонисты сохраняли слишком живое воспоминание о старых распрях, для того чтобы согласиться на удовлетворение подобного желания по отношению к Канаде. Сильное наследственное недоверие к Франции, которое характеризовало американцев революционной эпохи, обыкновенно упускается из вида в пылу благодарности за ее симпатию и оказанную помощь, но по временам оно чувствовалось, и Франция понимала, что возобновление упомянутых претензий могло привести к примирению между народами одной расы, недавно отшатнувшимися друг от друга, путем справедливых уступок со стороны Англии, которые сильная и дальновидная часть ее населения никогда не переставала предлагать. Поэтому Франция не выказывала стремления к такой цели и, быть может, даже не мечтала о ней. Напротив, она формально отреклась от всяких притязаний на какую-либо часть континента, которая была тогда или под властью британской короны или недавно той принадлежала, но выговорила себе свободу действий в попытках завоевания и удержания за собою любого из вест-индских островов, да и все прочие колонии Великобритании были, конечно, открыты ее нападениям. Главными объектами войны, к которым стремилась Франция, следовательно, были: Британская Вест-Индия и то господство в Индии, которое перешло в руки англичан, а также своевременное обеспечение независимости Соединенных Штатов Америки после достаточной диверсии американцев в ее пользу. При политике исключительной торговли, характеризовавшей ту эпоху, ожидали, что потеря Англией этих важных владений умалит – к ослаблению Британии и к усилению Франции – коммерческое величие, на которое опиралось ее благосостояние. На самом деле борьба за преобладание была, можно сказать, воодушевляющим побуждением для деятельности Франции, все объекты которой сводились к одной главной цели, каковой они и способствовали, – к морскому и политическому превосходству над Англией.

Перевес над Англией в союзе с Францией выступал также целью одинаково обиженного, но менее энергичного Испанского королевства, только в его обидах и в специфических целях была определенность, которую не так легко отыскать в более широкой деятельности его союзницы. Хотя ни один испанец той эпохи не мог помнить того, как родной флаг развевался на Менорке, Гибралтаре и Ямайке, течение времени отнюдь не примирило гордую и настойчивую нацию с потерей этих прежних владений; со стороны американцев, заметим, не было того стойкого нежелания допускать восстановление испанского владычества во Флориде, какое характеризовало их отношение к Франции и Канаде.

Таковы были объекты, или цели, войны, преследуемые двумя державами, вмешательство которых изменило весь характер Американской войны за независимость. Нет необходимости говорить, что не все они были поименованы между открыто заявленными причинами или предлогами к участию этих держав во враждебных действиях; но проницательное английское общественное мнение правильно обратило внимание на следующую фразу французского манифеста, выражающую в немногих словах истинное обоснование политики союзных дворов Бурбонов: «Отомстить за обиды и положить конец тому тираническому владычеству на океане, которое Англия незаконно захватила и на удержании которого за собою она настаивает». Коротко говоря, по отношению к объектам войны союзники занимали наступательное положение, тогда как Англия была поставлена в положение оборонительное.

Тираническое владычество на морях, в котором не без основания обвиняли Англию, опиралось на ее немалую морскую силу, явную и скрытую: на ее торговлю и вооруженный флот, на ее коммерческие учреждения, колонии и морские станции во всех частях света. До того времени рассеянные английские колонии были связаны с метрополией узами доброжелательства и еще более сильным чувством – чувством собственного интереса из-за тесного коммерческого единения с метрополией и защиты, осуществлявшейся постоянным пребыванием в местных водах сильнейшего флота. Теперь в поясе надежных портов, на которые опиралась ее морская сила, появился разрыв, обусловленный возмущением континентальных колоний, и одновременно многочисленные торговые связи с Вест-Индией, которым повредили последовавшие враждебные действия, могли повести к нарушению добрых отношений к Англии со стороны островов. Борьба велась не только за политическое обладание островами и за коммерческую их эксплуатацию; ее предметом был военный вопрос первостепенной важности – должна ли цепь морских станций, покрывающая один из берегов Атлантики, связывающая Канаду и Галифакс с Вест-Индией и опирающаяся на благоденствующее мореходное население, оставаться в руках державы, которая до сих пор пользовалась своей беспрецедентной морской силой с постоянной и решительной агрессивностью – и почти с непрерывным успехом?

Пока Великобритания пребывала в тяжелом положении, обусловленном трудностью удержания за собою морских баз – оборонительного элемента ее морской силы, наступательному элементу последней, то есть флоту, угрожал рост вооруженного мореходства Франции и Испании. Эти державы вступили в состязание с Англией на арене, на которую та заявляла притязания как на свою собственность, выведя организованную военную силу, по материальному составу равную морской силе Англии, если ее не превосходившую. Следовательно, с их точки зрения настал благоприятный момент для нападения на великую державу, богатство которой, собранное на море, было решающим фактором европейских войн прошлого столетия. Далее надлежало определиться с выбором пунктов атаки – с главными предметами действия в предстоящих военных операциях, т. е. с выбором оперативной линии, а также со второстепенными предметами действия для отвлечения сил неприятеля от обороны главных пунктов, дабы он разбрасывал свои войска.

Один из мудрейших французских государственных деятелей той эпохи, Тюрго [298], считал, что не в интересах Франции добиваться независимости британских колоний. По его мнению, колонии, усмиренные через истощения, станут бесполезными для Англии, а если покорить их военной силой и отнять главные пункты, но не доводить до разорения, только оказывать постоянное давление, то они всегда будут слабым местом во владениях метрополии. Это мнение не было господствующим во французском правительстве, желавшем полной независимости Америки, однако оно содержало крупицу истины, которая во многом определяла военную политику. Будь благо свободных Соединенных Штатов Америки главным объектом войны, то континент сделался бы естественным театром военных операций, а его важнейшие военные пункты – главными предметами действий; поскольку же главной целью Франции было не благо Америки, а нанесение вреда Англии, здравая военная логика требовала, чтобы континентальная борьба не только не направлялась к развязке, а напротив, энергично поддерживалась. Это была диверсия в пользу Франции и во вред Великобритании, которая требовала поддержки лишь в той мере, в какой та помогала сопротивлению, спровоцированному отчаянным положением американцев. Территория тринадцати колоний не была поэтому главным предметом действий Франции – зато являлась таковым для Испании.

Торговое значение английской Вест-Индии делало ту соблазнительным объектом для французов, которые приспособлялись с замечательной легкостью к социальным условиям этой местности, где их колониальные владения были тогда обширны. Кроме двух лучших Малых Антильских островов, Гваделупы и Мартиники, до сих пор им принадлежавших, они владели тогда Сент-Люсией и западной половиной Гаити. Франция вполне могла надеяться на присоединение путем успешной войны большей части английских Антильских островов и на округление таким образом поистине громадных своих тропических колониальных владений; в то же время, лишенная возможности, вследствие щепетильности Испании, рассчитывать на Ямайку для себя, она могла грезить об отвоевании этого великолепного острова для союзной с нею слабейшей державы. Но при все желательности Малых Антильских островов как объектов войны овладение ими силой слишком опиралось на обладание морем для того, чтобы острова сами по себе воспринимались как предметы действия или объекты военных операций. Французское правительство поэтому запрещало своим морским начальникам занимать те из упомянутых островов, какие они могли захватить. Им следовало только брать в плен гарнизоны, уничтожать оборону и затем удаляться. В превосходном военном порте Форт-Роял, на Мартинике, на Французском мысу и в сильной союзной гавани Гаваны достаточно сильный флот находил удобные, безопасные и хорошо распределенные базы; что же касается довольно ранней потери Сент-Люсии, ее нужно приписать неумелости начальников французского флота и профессиональному искусству английского адмирала.

Итак, в Вест-Индии соперничавшие державы были одинаково обеспечены необходимыми опорными пунктами на берегу; захват других пунктов как таковой не мог ничего прибавить к их военной силе, обусловленной численностью и качествами флотов. Для распространения власти на большее число пунктов с достаточной безопасностью требовалось прежде всего достигнуть морского превосходства – не только местного, но и над общим театром войны. В противном случае такое превосходство обеспечивалось только подкреплением в виде такого числа войск, который подразумевал издержки, превышавшие стоимость объекта. Ключ положения в Вест-Индии находился, коротко говоря, в море и во флотах, которые сделались поэтому истинными предметами военных операций, тем более что с чисто военной точки зрения польза вест-индских портов в этой войне заключалась в их положении промежуточных баз между Европой и Америкой, куда флоты удалялись, когда армии уходили на зимние квартиры. На территории Вест-Индии враждебные стороны не предпринимали никаких серьезных стратегических операций, за исключением захвата Сент-Люсии англичанами и неудачной высадки на Ямайку в 1782 году; не была возможной и сколько-нибудь серьезная операция против военного порта, будь то Барбадос или Форт-Рояль, до тех пор, пока не обеспечено морское преобладание – посредством сражения ли или удачным сосредоточиванием силы. Ключевым элементом здесь, повторимся, выступал флот.

Влияние морской силы (боевого флота) на ход войны на Американском континенте уже передавали цитированные нами мнения Вашингтона и сэра Генри Клинтона, тогда как о положении дел в Ост-Индии, этом самостоятельном театре войны, многое было сказано при разборе кампании Сюффрена, и теперь необходимо только повторить, что там все зависело от обладания морем при посредстве превосходящей морской силы. Взятие Тринкомали, столь существенное для французской эскадры, не имевшей иных баз, было, подобно взятию Сент-Люсии, неожиданностью, к которой приводит, как правило, либо поражение неприятельского флота, либо, как и случилось, отсутствие последнего. В Северной Америке и в Индии здравая военная политика давала понять, что истинным предметом действий в военных операциях должен быть неприятельский флот, от которого зависит сообщение с метрополией. Что касается Европы, ее едва ли следует подробно исследовать как отдельный театр действий, так как отношения ко всей совокупности военных операций гораздо более важны. Можно просто указать, что единственными пунктами в Европе, политическая передача которых в другие руки составляла объект войны, были Гибралтар и Менорка, причем первый из них стараниями Испании сделался в ходе войны главным объектом операций союзников. Обладание этими пунктами тоже обусловливалось, очевидно, господством на море.

В морской войне, как и во всех других, наиболее существенны два фактора: надежная база на границе – в данном случае морской берег, откуда отправляются корабли, и организованная военная сила – в данном случае флот таких размеров и такого качества, который соответствуют предположенным операциям. Если война, как в рассматриваемом примере, распространяется до отдаленных частей земного шара, то нужно обеспечить в каждой из них порты для флота, которые послужат операционными базами на местах. Между этими местными базами и базами домашними должно существовать надежное сообщение, которое будет опираться на военное господство в промежуточных водах. Это господство должно быть достигнуто военным флотом, которому надлежит очистить море во всех направлениях от неприятельских крейсеров, достаточно обезопасив таким образом торговые плавания, или сопровождать в достаточно сильном составе каждый караван продовольственных судов и транспортов с боеприпасами, необходимый для поддержки отдаленных операций. Первый способ требует широкого рассеяния национальных сил, второй предполагает их сосредоточение в той части моря, где находится упомянутый караван. В обоих случаях надежность сообщений усиливается хорошими гаванями на пути следования – не слишком многочисленными, но вполне обеспеченными в военном отношении и надлежащим образом расположенными, каковы, например, гавани на мысе Доброй Надежды и на острове Маврикий. Станции такого рода потребны всегда, но они необходимы вдвойне сегодня, когда возобновление запаса топлива требуется чаще, чем требовалось в былые дни возобновление провизии и других припасов. Эти сочетания сильных пунктов дома и за границей и состояние сообщений между ними могут называться стратегическими чертами общего военного положения, которыми, вместе с относительной силой враждебных флотов, и должна определяться сущность операций. На каждом из трех театров военных действий, в Европе, Америке и Индии, – мы делим ради ясности изложения общий театр – обладание морем видится нам решающим фактором для враждебных сторон, а потому истинным предметом действий является неприятельский флот. Приложим же теперь эти рассуждения ко всему театру войны и посмотрим, применимо ли выведенное нами заключение, а если применимо, то какова должна была быть сущность операций каждой стороны.

В Европе домашней базой Великобритании был Английский канал с двумя главными портами, Плимутом и Портсмутом. База союзных сил располагалась на Атлантическом океане, главными военными портами здесь были Брест, Ферроль и Кадис. Далее, в Средиземном море, находились порты Тулон и Картахена у союзников и станция Порт-Маон на Менорке у англичан. Последнюю, однако, можно совсем не принимать в расчет, ввиду ее обреченности на оборону в ходе войны, ибо британский флот не мог отделить от себя какую-либо эскадру и отправить ее в Средиземное море. Гибралтар, напротив, по своему положению давал возможность с успехом подстерегать всякий отряд или подкрепления, направлявшиеся из Средиземного моря через пролив, если бы его использовали как станцию эскадры, соответствующей такой службе. Этого не сделали, потому что британский европейский флот вынужден был оставаться в Канале для обороны метрополии, а до Гибралтара добирался лишь изредка, конвоируя транспорты с припасами для гарнизона. Следует указать на различие в положении Порт-Маона и Гибралтара. Первый, не имея в ту пору никакого значения, не привлекал внимания союзников до последнего периода войны, когда был захвачен после шестимесячной осады, а вот второй считался пунктом первостепенной важности и с самого начала войны сделался целью наступательных действий союзников, понуждая их разделять, на радость Великобритании, свои силы. К этому обзору главных черт естественного стратегического положения в Европе уместно прибавить замечание, что подкрепление, какое Голландия, быть может, и не прочь была послать союзным флотам, имело весьма уязвимую коммуникационную линию, так как маршрут пролегал мимо английской базы в Канале. Возможно, именно поэтому отправки подкрепления и не случилось.

В Северной Америке местными базами, когда разгорелась война, были Нью-Йорк, Наррагансеттская бухта и Бостон. Двумя первыми владели тогда англичане, и эти гавани были важнейшими станциями на континенте – по положению, простоте обороны и наличию ресурсов. Бостон перешел в руки американцев и потому очутился в распоряжении союзников. Вследствие того направления, которое придало военным действиям отвлечение английского внимания на южные штаты в 1779 году, Бостон оказался вне главного театра военных действий и в этой связи потерял значение с военной точки зрения, но, будь принят план отделения Новой Англии занятием линии Гудзона и озера Шамплейн и сосредоточением военных сил к востоку, названные три порта имели бы решающее значение для исхода войны. К югу от Нью-Йорка Делавэрская и Чесапикская бухты, без сомнения, казались заманчивыми аренами для морских предприятий, но ширина входов, недостаток удобных и легко обороняемых пунктов для приморских станций, широкое рассеяние береговых сил, сопряженное с попытками охватить все участки, и нездоровый климат на протяжении значительной части года заставляли исключить их из плана первых кампаний. Нет необходимости поэтому относить эти пункты к числу местных баз. На крайний юг англичан увлек призрачный огонь (ignis fatuus [299]) народной поддержки. Они не сумели понять, что, даже предпочти тамошнее большинство свое спокойствие свободе, это предпочтение помешало бы восстать против революционного правительства, которое, по теории англичан, угнетало южан; между тем именно на такое восстание опирался весь успех этой отдаленной по результату и в высшей степени несчастливой затеи. Местной базой операций на этом частном театре войны был Чарльстон, который перешел в руки англичан в мае 1780 года, через восемнадцать месяцев после того, как первая экспедиция высадилась в Джорджии.

Главные местные базы в Вест-Индии уже известны читателям из предыдущего изложения. Для англичан таковыми были Барбадос, Сент-Люсия и, в меньшей степени, Антигуа. За тысячу миль под ветром лежал большой остров Ямайка с портом в Кингстоне, обладавшим большими естественными удобствами. В руках союзников местными базами первостепенного значения служили Форт-Рояль на Мартинике и Гавана, а второразрядными – Гваделупа и Французский мыс на Гаити. Господствующим элементом стратегического положения в те дни, – не вполне потерявшим значение и в наше время, – был пассат, сопровождаемый характерными течениями. Переход в какой-либо наветренный пункт был поэтому долгим и непростым даже для одиночных кораблей, уж тем более для крупных эскадр. В результате флоты совершали плавания к западным островам, лишь когда их к тому вынуждали или когда удостоверялись, что неприятель взял то же самое направление, – например, Родни отправился к Ямайке после сражения при островах Святых, зная, что французский флот должен уйти к Французскому мысу. Рассматриваемое условие делало наветренные, или восточные, острова станциями естественных линий сообщения между Европой и Америкой, а также местными морскими базами, и удерживало флоты возле них. Отсюда следовало, что между двумя театрами операций, между континентом и Малыми Антильскими островами, располагалась широкая центральная область, где более или менее значительные военные операции могли вестись безопасно лишь той воюющей стороной, которая обладала большим морским превосходством, или же той, которая обеспечила за собой решительное преимущество на одном фланге. В 1762 году, когда Англия владела всеми Наветренными островами, при своем неоспоримом превосходстве на море она беспрепятственно атаковала и покорила Гавану, но в 1779–1782 годах французская морская сила в Америке и господство французов на Наветренных островах практически уравновешивали силу Англии, позволяя испанцам в Гаване лелеять мечты о покорении Пенсаколы и Багамских островов в вышеупомянутой центральной области [300].

Посты, подобные Мартинике и Сент-Люсии, имели поэтому для рассматриваемой войны большое стратегическое преимущество перед Ямайкой, Гаваной и другими, лежавшими под ветром. Они превосходили вторые в силу своего положения, вследствие которого переход от восточного пункта к западному мог происходить значительно быстрее, чем в обратном направлении, тогда как важнейшие для континентальной борьбы пункты лежали лишь немного дальше от одного, чем от другого. Это преимущество разделялось и большей частью островов, известных под именем Малых Антильских; но небольшой остров Барбадос, смещенный значительно на ветер относительно всех остальных, обладал дополнительными преимуществами – он отлично подходил как для наступательных действий, так и для обороны, поскольку его защищала природа, затруднявшая перемещение крупных флотов, даже из такого близкого порта, как Форт-Рояль. Читатели припомнят, что экспедиция, высадившаяся в итоге на острове Сент-Китс, двигалась изначально на Барбадос, но не смогла его достигнуть вследствие сильных пассатных ветров. Барбадос в условиях того времени был особенно пригоден для того, чтобы служить местной базой для англичан, равно как и станцией-убежищем на линии сообщений с Ямайкой, Флоридой и даже Северной Америкой; в то же время остров Сент-Люсия, в 100 милях под ветром, захваченный в начале войны англичанами, удерживался как передовой пост для флота, откуда последний мог близко наблюдать за неприятелем в Форт-Рояле на Мартинике.

В Индии политические условия на полуострове неизбежно делали театром операций восточный, или Коромандельский, берег. Тринкомали на близлежащем Цейлоне, при нездоровом климате, представлял превосходную и удобную для обороны гавань, а потому имел высшее стратегическое значение; все другие якорные стоянки по берегу полуострова были открытыми рейдами. В силу такого обстоятельства пассаты или муссоны в этой стране также имели стратегическое значение. С осеннего до весеннего равноденствия ветер дует правильно от норд-оста, по временам сильно, разводя сильный прибой у берега и делая высадку затруднительной, но в летние месяцы господствует юго-западный ветер при сравнительно спокойном море и хорошей погоде. «Перемена муссона» в сентябре и октябре часто сопровождается сильными ураганами. Деятельные операции у Коромандельского берега и даже просто стоянка возле него с этого времени до прекращения северо-восточного муссона чреваты всевозможными потерями. Вопрос порта, в котором мог бы укрываться флот, настоятельно требовал разрешения. Тринкомали оставался единственным, по сути, выбором, и это особое стратегическое значение увеличивалось тем, что в благоприятное время года он был наветренным пунктом относительно главного театра войны. Английская гавань Бомбей на западном берегу отстояла слишком далеко от этого театра, чтобы считаться местной базой, и принадлежала, скорее, подобно французским островам Маврикий и Бурбон, к разряду станций на линии сообщений с метрополией.

Таковы были главные опорные пункты, или базы, воюющих держав – дома и за границей. Относительно последних баз следует заметить, что они страдали от недостатка в средствах – важного элемента стратегических схем. Предметы морского и военного вооружения, а также нередко провиант доставлялись туда, как правило, из метрополии. Бостон, окруженный зажиточным и дружественным населением, являлся, быть может, исключением, как и Гавана – в то время важный морской порт, где было сильно развито кораблестроение, но они оба лежали далеко от главных театров войны. На Нью-Йорк и Наррагансеттскую бухту американцы оказывали чересчур большое давление для того, чтобы эти гавани могли считаться удобными и обеспеченными, тогда как отдаленные порты Ост– и Вест-Индии опирались всецело на средства метрополий. Вследствие того стратегический вопрос сообщений приобретал дополнительную значимость. Перехват крупных торговых караванов был операцией, которая уступала по своей важности только уничтожению отряда военных кораблей, а между тем защита такого каравана – бой или умение скрываться от неприятеля – требовала от правительств и флотоводцев искусства в распределении военных кораблей и эскадр, имевшихся в их распоряжении, для многих предметов действий. Искусство Кемпенфельта и нерасторопность де Гишена в Северной Атлантике, наряду со штормовым ветром, серьезно затрудняли положение де Грасса в Вест-Индии. Сходный урон наносился Сюффрену в индийских морях из-за перехвата малых караванов и конвоев в Атлантике, тогда как сам Сюффрен умело восполнял при случае понесенные потери и немало беспокоил своих противников успехом крейсерских действий против английских транспортов.

Словом, военные флоты, которые одни только и могли обеспечить (или подвергнуть опасности) указанные питательные артерии (коммуникационные линии) театров, имели точно такое же значение для общего хода войны, каким обладали на отдельных ее театрах. Они были звеньями цепи, связующими все в одно целое, и потому мы выше охарактеризовали их как истинные объекты операций, или предметы действий, обеих воюющих сторон.

Расстояние между Европой и Америкой не столь велико, чтобы безусловно требовались промежуточные порты снабжения; при возникновении же затруднений по какой-либо непредвиденной причине всегда было возможно, избегая встречи с неприятелем, возвратиться в Европу или же зайти в дружеский порт в Вест-Индии. Иначе обстояло дело при долгом путешествии в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. Плавание Бикертона, вышедшего с караваном из Англии в феврале и достигшего Бомбея в следующем сентябре, признавалось успешным; энергичный Сюффрен, отплыв в марте, за тот же промежуток времени достиг Маврикия, откуда переход до Мадраса потребовал еще два месяца. Столь продолжительное путешествие редко могло совершаться без остановок для снабжения водой и свежей провизией; часто останавливались для проведения таких работ, которые требовали спокойного моря, хотя бы на борту имелось все необходимое для починки. Надежная коммуникационная линия требовала на своем протяжении, как уже сказано, нескольких портов, надлежащим образом расположенных, хорошо защищенных и с обильными запасами, вроде тех, какими владеет Англия в настоящее время на некоторых своих главных коммерческих путях (это все приобретения прошлых войн). В войне 1778 года ни одна из воюющих сторон не имела таких портов на этом пути до тех пор, пока, с вовлечением в войну Голландии, мыс Доброй Надежды не перешел в распоряжение французов и не был затем усилен Сюффреном. Порт на этом мысе, остров Маврикий на пути и Тринкомалн на отдаленном конце надежно обеспечивали сообщения союзников с Францией. Англия, владея тогда островом Святой Елены, в деле снабжения и ремонта своих отправлявшихся в Индию эскадр и караванов, рассчитывала, пока те находились в Атлантике, на благоприятный нейтралитет Португалии, владения которой включали Мадейру, острова Зеленого Мыса и бразильские порты. Этот нейтралитет на самом деле являлся слабой опорой для обороны, как показала схватка между Джонстоном и Сюффреном у островов Зеленого Мыса, но в упомянутых владениях было несколько мест, возможных для стоянок флота, а так как одна сторона не могла знать, которое из них занято противником – и занято ли вообще хоть одно, – такое неведение само по себе было полезным, если только командующий флотом не полагался на него до полного пренебрежения надлежащим расположением своих сил, как сделал Джонстон в Порто-Прайя. Вообще, при той медлительности и ненадежности, какими характеризовалась тогда передача известий от одного пункта к другому, сомнения в местонахождении неприятеля служили изрядным препятствием для наступательных действий – а уже потом приходилось учитывать слабую оборону колониальных портов.

Рассмотренное сочетание удобных портов и условий сообщений между ними составляет, как сказано выше, главные стратегические черты того или иного положения. Флот как организованная сила, связывая все в единое целое, выступает главным объектом военных операций. Теперь следует изучить способы, применяемые для достижения успеха в этих операциях, то есть ведение самой войны [301].

Но прежде надлежит упомянуть об одной особенности моря как театра военных действий. Эта особенность имеет значение для нашего последующего рассуждения; речь о затруднительности получения каких бы то ни было сведений. Армии проходят через местности, более или менее обитаемые и с оседлым населением, оставляя за собой следы своего передвижения. Флоты же пробегают водные пустыни, по которым «путники только проходят, но не остаются на месте»; когда на мгновение разошедшиеся воды снова смыкаются за ними, то разве что упавшая с палубы вещь, плавая на поверхности, может указать место прохождения корабля, ничего не сообщая о его курсе. Судно, встреченное преследователем, может ничего не знать о преследуемом, который тем не менее миновал пункт их встречи за несколько дней или даже часов перед тем. В последнее время тщательное изучение ветров и океанских течений определило некоторые пути, преимущественные перед другими, по которым обыкновенно следуют осторожные моряки и которые позволяют высказывать некоторые предположения о движениях кораблей, но в 1778 году таких данных еще не собирали, да и кратчайший путь нередко заменялся каким-либо другим из множества возможных – для того, чтобы сбить с толку преследующего или поджидающего врага. В такой игре в прятки преимущество всегда за преследуемым, и очевидно значение возможности наблюдать за выходами в море из неприятельской страны и шанса застигнуть неприятеля раньше, чем он выйдет на немой простор водной пустыни. Если по какой-либо причине подстеречь противника невозможно, то следовало, не пытаясь ловить его на путях, которые он может миновать, пройти раньше к месту его назначения и ожидать там; это требовало знания намерений противника, каковое не всегда было достижимо. Действия Сюффрена против Джонстона от начала до конца согласовывались с условиями стратегии: вспомним нападение в Порто-Прайя и ту поспешность, с какой Сюффрен следовал к месту общего для обоих назначения; а вот две неудачные попытки Родни перехватить морские караваны, что шли к Мартинике в 1780 и 1782 годах, пусть он был извещен о выходе этих караванов, отражают трудность успеха при ожидании неприятеля на пути, даже когда пункт прибытия известен заранее.

Для всякой морской экспедиции точно определены всего два пункта – пункт отплытия и пункт назначения. Последний может быть неизвестен неприятелю, но первый можно считать известным заблаговременно по присутствию в порту кораблей и по признакам скорого выступления. Пресечение пути такой экспедиции может быть чрезвычайно важным для каждой из воюющих сторон, но оно особенно и всегда необходимо для стороны обороняющейся, потому что той не дано знать, которому из многих уязвимых ее пунктов угрожает нападение; тогда как наступающая сторона следует с полным знанием прямиком к своей цели, если может обмануть противника. Важность задержания такой экспедиции делается еще более очевидной в случае, если подготовка к отбытию разделена между двумя или более портами, – это условие часто соблюдается, когда средства одного адмиралтейства недостаточны для снаряжения требуемого числа кораблей в ограниченное время или когда, как в рассматриваемой войне, союзные силы составляют отдельные отряды. Воспрепятствование их соединению является насущной необходимостью, которая нигде не может быть исполнена так надежно, как близ портов, откуда должны отплыть упомянутые отряды. Оборона по самому своему смыслу предполагает меньшую силу, поэтому для нее обязательно, по сути, пользоваться таким источником слабости, как разделение сил неприятеля. Попытка Родни в 1782 году подстеречь у Сент-Люсии французскую эскадру, находившуюся у Мартиники, и помешать ей соединиться с испанцами у Французского мыса – это пример правильного стратегического мышления; будь острова расположены так, чтобы Родни мог встать между французами и пунктом их назначения, вместо того чтобы прозябать у них в тылу, то ничего лучшего нельзя было бы и придумать. При тогдашних же обстоятельствах он сделал лучшее, на что был способен.

Обороняющаяся сторона, будучи слабейшей, не может блокировать все порты, где находятся отдельные отряды неприятеля, без вреда для своей цели, так как тогда каждый ее отряд окажется по определению слабее противника. Такая блокада равносильна пренебрежению основными принципами войны. Если обороняющийся верно решает этого не делать, но останавливается на том, чтобы собрать могучие силы перед одним или двумя пунктами расположения неприятеля, то ему необходимо решить, какие из этих пунктов следует избрать и какими пренебречь, – данный вопрос обнимает всю политику войны после полного уяснения главных ее условий – военных, моральных и экономических – во всех частях театра военных действий.

В 1778 году англичане занимали оборонительное положение по необходимости. Английские морские власти предшествовавшей эпохи, при Хоуке и его современниках, принимали за правило, чтобы британский флот численно равнялся соединенным флотам королевств Бурбонов, – при лучшем качестве личного состава и при большем мореходном населении страны, представлявшем материал для комплектации этого состава, такое условие обеспечивало Англии полноценное превосходство в силе. Однако со временем эта предосторожность перестала соблюдаться. Не имеет значения для нашего рассуждения, стало это упущение следствием нерадивости кабинета министров, в чем обвиняло правительство оппозиция, или же плодом неуместной экономии, которой часто увлекаются представительные правительства в мирное время. Факт остается фактом: несмотря на значительную вероятность военного союза между Францией и Испанией, английский флот численно уступал объединенному флоту этих держав.

По отношению к тому, что мы назвали стратегическими чертами положения, т. е. к отечественным базам и к вспомогательным базам за границей, преимущество в целом было на стороне Англии. Ее позиции, если не сильнее сами по себе, были, по крайней мере, лучше расположены географически со стратегической точки зрения, но вот во втором необходимом для ведения войны элементе – в организованной военной силе, или во флоте, соответствующем требованиям наступательных операций, – она допустила превосходство неприятеля. Поэтому ей оставалось только употребить свою слабейшую силу с таким искусством и такой энергией, чтобы разрушить планы врага – выходом в море раньше его, целесообразным выбором позиции, предупреждением соединения его отрядов, быстротой стратегических перемещений, затруднением сообщений неприятеля с избранными им предметами действия и встречей главных его отрядов превосходящими силами.

Достаточно ясно, что ведение этой войны, кроме операций на Американском континенте, опиралось на метрополии в Европе и на свободное сообщение с ними. Окончательное поражение американцев не прямыми военными операциями, а истощением выглядело вполне возможным, если бы никто не мешал Англии препятствовать американской торговле и промышленности при посредстве подавляющей морской силы. Эту силу она могла бы выставить против Америки, избавившись от давления союзных флотов; такое избавление достигалось решительным превосходством над ними, не только материальным, но и моральным, как было двадцать лет спустя. В эту последнюю эпоху союзные державы, финансовая слабость которых была хорошо известна, вынужденно устранились от борьбы, в которой их главная цель – низведение Англии в подчиненное положение – потерпела полное поражение. Впрочем, такого превосходства Англия могла бы добиться лишь боевыми успехами своего флота, показав, что, несмотря на численное неравенство, искусство моряков и богатство страны позволяют ее правительству, которое руководит мудро, обеспечить фактический перевес над противником на основных пунктах театра войны. Этого Англия никогда не могла бы достигнуть при условии распределения своих линейных кораблей по всему свету, по частям, в стремлении защитить все уязвимые пункты разбросанных владений. Ключ тогдашнего положения дел находился в Европе, а именно в портах враждебных Англии держав. Если Англия не смогла разжечь континентальную войну против Франции, хотя и старалась это сделать, то ей следовало возлагать все надежды на встречу с неприятельским флотом и на разгром последнего. А тот вернее все было отыскать в его домашних портах, где вражеские корабли надлежало встречать непосредственно по выходе из оных. Действовать так побуждала Англию политика, которой она руководствовалась и во время наполеоновских войн, когда моральное превосходство ее флота так упрочилось, что страна отваживалась подвергать свои слабейшие силы общим опасностям моря и столкновениям с более многочисленными и хорошо вооруженными флотами, стоявшими спокойно на якоре в портах. При таком двойном риске Англия одновременно приобретала двоякую выгоду – она наблюдала за неприятелем и усыпляла его силы, позволяя предаваться спокойствию портовой жизни, пока английские офицеры и матросы закалялись суровым крейсерством и готовились энергично откликнуться на всякий призыв к деятельности. «Мы не имеем причин, – объявил адмирал Вильнев в 1805 году, вторя словам императора, – бояться появления английской эскадры. Ее 74-пушечные корабли не имеют и пятисот человек команды, они истощены двухлетним крейсерством» [302]. Месяц спустя он писал: «Тулонская эскадра в гавани смотрелась весьма изящно, с хорошо одетыми и хорошо обученными матросами, но едва заревел шторм, как все переменилось, ибо они не приучены к штормам»[303]. «Император, – говорил Нельсон, – знает теперь, если только императоры слышат правду, что его флот страдает более в одну ночь, чем наш в целый год… Эти господа не привыкли к ураганам, с которыми мы боролись в течение двадцати одного месяца, не потеряв ни одной мачты или рея»[304]. Однако надо согласиться, что людям и кораблям приходилось многое терпеть, и немало английских офицеров находило в поломках довод против крейсерства флотов в море близ берегов неприятеля. «Каждый шторм, какой мы выносим, – писал Коллингвуд, – уменьшает безопасность страны. Последнее крейсерство вывело из строя пять больших кораблей и недавно еще два, причем некоторые пришлось вводить в док… Я едва ли спал спокойно в эти два месяца; непрерывное крейсерство, кажется, выше сил человеческих. Колдер [305] утомился и бродит как тень, совершенно измученный, и мне сказали, что Грейвс чувствует себя немногим лучше»[306]. Сошлемся еще на авторитетное мнение лорда Хоу, который также возражал против этих порядков.

Помимо истощения людей и порчи кораблей, надо иметь в виду, что ни на какую блокаду нельзя полагаться в полной уверенности, будто она наверняка воспрепятствует выходу из порта неприятельского флота. Вильнев вышел из Тулона, а Миссьеси – из Рошфора. «Я стерегу французскую эскадру в Рошфоре, – писал Коллингвуд, – но чувствую, что невозможно воспрепятствовать ее уходу; тем не менее, если она ускользнет от меня, я буду чрезвычайно огорчен… Единственным, что может ей помешать, представляется боязнь встречи с нами, так как она не знает точно, где мы находимся»[307].

Тем не менее англичане справились. Их флоты опоясывали берега Франции и Испании; потери восполнялись; корабли чинились; когда один офицер выбывал, за болезнью или смертью, со своего поста, другой заступал на его место. Строгая блокада Бреста разрушила комбинации императора, бдительность Нельсона, вопреки необыкновенному стечению затруднений, преследовала Тулонский флот с момента его отплытия в Атлантический океан и назад, к берегам Европы. Это случилось задолго до столкновения противников, прежде чем стратегия уступила место тактике, завершившей борьбу при Трафальгаре; постепенно, шаг за шагом, грубые, но дисциплинированные моряки и старые, много потерпевшие, но хорошо управлявшиеся корабли сковывали каждое движение своих противников. Расположив перед каждым портом неприятеля достаточные силы и связав последние цепью мелких судов, англичане, при том что вполне могли потерпеть неудачу в попытках помешать тому или другому набегу неприятеля, в итоге сковали все крупные соединения неприятельских эскадр.

Корабли 1805 года были, в существенных своих чертах, такими же, как и в 1780 году. Без сомнения, за двадцать пять лет внедрили различные усовершенствования, но они касались степени, а не рода мореходных и боевых элементов корабля. Да и за двадцать лет перед 1780 годом флоты под командой Хоука и его товарищей отваживались зимовать в Бискайской бухте. «В корреспонденции Хоука, – говорит биограф, – нет ни малейшего указания на то, чтобы он сам сомневался, хотя бы на миг, не только в возможности, но в обязательности для себя держаться в море даже при зимних штормах и в том, что ему скоро придется так поступать»[308]. Если возразят, что в эпоху Американской войны за независимость состояние французского флота было лучше, а дух и профессиональная подготовка его офицеров выше, чем в дни Хоука и Нельсона, то с этим можно согласиться; однако министерство не могло долго оставаться в неведении относительно того, что число таких офицеров все-таки недостаточно для серьезного выполнения требований корабельной службы, а некомплект матросов настолько велик, что вызывает необходимость пополнения корабельной команды солдатами. Что касается личного состава испанского флота, то нет оснований думать, будто в ту пору он был лучше, чем пятнадцать лет спустя, когда Нельсон, обсуждая передачу Испанией некоторых кораблей Франции, сказал: «Разумеется без команды (испанской. – Авт.), не то они тотчас все потеряют».

Слишком очевидно, для того чтобы подбирать лишние доказательства, что для слабейшей стороны надежнейшими средствами к нейтрализации неприятельских кораблей являются наблюдение за вражескими портами и вступление в бой при выходе врага в море. Единственным серьезным препятствием к этому в Европе была свежесть ветров у берегов Франции и Испании, в особенности в длинные зимние ночи. Приходилось опасаться не только возможных кораблекрушений – этой угрозе крепкие и хорошо управлявшиеся корабли подвергались редко, – но и постоянного напряжения, которое не предотвратить никаким искусством; поэтому требовался большой резерв кораблей на замену тем, что отсылались домой для ремонта или для освежения экипажа.

Задача значительно упрощалась, отыщи блокирующий флот удобную якорную стоянку на фланге пути, который должен был избрать неприятель. Так Нельсон в 1804 и 1805 годах воспользовался Маддаленской бухтой на Сардинии, когда стерег Тулонский флот, к чему вынуждало, помимо прочего, исключительно дурное состояние многих его кораблей. А сэр Джеймс Сомарес в 1800 году занимал бухту Дуарнене на французском берегу, всего в пяти милях от Бреста, для стоянки на якоре в свежую погоду с прибрежной эскадрой блокирующего флота. Положение Плимута и Торбея не может считаться вполне удовлетворительным с этой точки зрения, так как данные порты не лежат, в отличие от той же Маддаленской бухты, на фланге пути неприятеля, а находятся, скорее, в его тылу. Несмотря на это, Хоук доказал, что бдительность и хорошее управление флотом помогают успешно устранять данный недостаток, да и Родни впоследствии подтвердил его выводы на своей станции, менее подверженной свежим ветрам.

В войне 1778 года, вообще говоря, английское министерство распоряжалось своими кораблями следующим образом – держало за границей, в Америке, Вест– и Ост-Индии, эскадры, равносильные неприятельским. В частных случаях бывало, конечно, по-всякому, но в целом такое распределение кораблей соблюдалось. В Европе же было наоборот; вследствие вышеупомянутой политики английский флот был значительно слабее неприятельского, стоявшего во французских и испанских портах. Поэтому наступательные операции он мог предпринимать только с осторожностью и при счастливых встречах с враждебными силами лишь по частям; даже в таком случае дорогостоящая победа, если только она не была решительной, влекла за собой значительный риск временного выведения из строя сражавшихся кораблей. Вот почему Англия пользовалась своим домашним флотом (или флотом Канала), служившим также опорой сообщений с Гибралтаром и Средиземным морем, очень осмотрительно, в особенности там, где он подвергался риску борьбы с непогодой и столкновений с противником; роль этого флота ограничивалась только обороной берега или операциями против сообщений неприятеля.

Индия же была так далека, что там Англия не могла уклоняться от своей вышеупомянутой политики. Посланные туда корабли должны были оставаться у ее берегов и не могли ни получить подкреплений из Европы, ни уйти оттуда ввиду внезапных критических обстоятельств. Индия, коротко говоря, являлась самостоятельным полем действий. Но на Европу, Северную Америку и Вест-Индию следует смотреть как на единый обширный театр войны, на всем пространстве которого события взаимно зависели друг от друга и различные части которого стояли в близких между собою отношениях большей или меньшей важности, с чем и приходилось серьезно считаться.

Признавая, что флоты как охранители путей сообщения были главными факторами в войне и что источник снабжения самих флотов, так и питательных артерий находился в метрополиях, именно в главных портах, следует принять в расчет два соображения: во‐первых, главные силы оборонявшейся державы, т. е. Великобритании, должны были сосредотачиваться перед этими портами; во‐вторых, из-за такого сосредоточения заграничные коммуникационные линии не следовало без нужды растягивать, чтобы не усиливать без крайней необходимости отряды для их охраны. Тесно связана с этим последним соображением необходимость усиления, путем укрепления или какими-либо иными средствами, жизненных пунктов, к которым вели коммуникационные линии, дабы оборона этих пунктов никоим образом не опиралась на флот, дабы функции последнего по отношению к ним ограничивались только снабжением припасами и подкреплениями через значительные промежутки времени. Гибралтар, например, совершенно удовлетворял этим условиям, будучи почти неприступным и имея склады припасов на весьма продолжительный. срок

Если наши рассуждения верны, то английские диспозиции на Американском континенте были весьма ошибочными. Владея Канадой, с Галифаксом, Нью-Йорком и Наррагансеттской бухтой, а также сообщением по реке Гудзон, англичане могли изолировать крупную, может быть, важнейшую часть территории мятежников. Гавани Нью-Йорка и Наррагансеттской бухты они могли бы сделать недоступными для французского флота того времени, обеспечив тем самым безопасность гарнизонов от атак с моря и сократив поле деятельности своего флота; последний вдобавок находил бы в этих бухтах безопасное убежище на случай, если бы неприятельские эскадры вырвались из европейских портов, уйдя от бдительности англичан, и появились у этих берегов. Вместо того упомянутые бухты были оставлены при слабой обороне и не выдержали бы нападений Нельсона или Фаррагута, тогда как нью-йоркская армия дважды разделялась – для действий в Чесапике и затем в Джорджии; при этом ни одна из частей ее не была достаточно сильной для предназначавшегося дела. Неприятель в обоих случаях воспользовался главенством на море, чтобы встать между разделенными частями английской армии, тогда как последняя, даже без разделения, не была в состоянии проложить себе силою дорогу через это препятствие. Так как сообщение между двумя частями армии опиралось всецело на море, то флоту прибавлялось деятельности с увеличением длины коммуникационных линий. Необходимость защиты морских портов и удлиненных линий сообщения требовала от Англии увеличения морских сил в Америке, что вело к соответственному ослаблению последних в Европе. Прямым следствием южного похода было поспешное оставление Наррагансеттской бухты, когда д'Эстен появился у берега в 1779 году, потому что Клинтон не имел достаточно сил для одновременной защиты этой бухты и Нью-Йорка [309].

В Вест-Индии задача английского правительства состояла не в том, чтобы усмирить возмутившиеся владения, а в том, чтобы воспрепятствовать неприятелю воспользоваться многочисленными мелкими плодородными островами, сохранить за собою обладание ими и обеспечить им наивозможно большую свободу торговли, защищая от посягательств противника. Нет нужды повторять, что эта задача требовала превосходства в море над флотами неприятеля и над отдельными крейсерами – «уничтожителями торговли» (commerce destroyers), как их теперь называют. Никакая бдительность не позволила бы запереть все крейсера в портах, а потому в вест-индских водах приходилось держать британские фрегаты и малые суда, но для Англии, конечно, было бы лучше совсем прогнать оттуда французский флот, чем сопротивляться его действиям силами, не только едва равными, но зачастую откровенно уступавшими. При таких условиях Англия, вынужденная обороняться, постоянно рисковала понести потери. На деле она и потеряла, один за другим, большинство островов в неожиданных нападениях врага, а порой ее флоту приходилось укрываться в порту под прикрытием батарей; неприятель же, когда оказывался слабее, мог дожидаться подкреплений, зная, что ничем при том не рискует [310].

Затруднительность положения Англии в Вест-Индии не сводилась только к этому. Близость островов к Американскому континенту всегда допускала, что наступающая сторона сумеет соединить свои флоты, находившиеся у разных берегов, прежде чем обороняющаяся сторона проникнет в ее намерения; хотя возможность такого соединения обусловливалась до некоторой степени состоянием погоды и временем года, события 1780 и 1781 годов показывают, насколько смущал этот вопрос способнейшего английского адмирала, ошибочность действий которого стала отражением неопределенности сведений о намерениях противника. Если к этому затруднению, присущему обороняющейся стороне во всех случаях, присовокупить еще заботу Англии об обширной торговле, на которую опиралось главным образом благосостояние ее владений, то придется признать, что задача британского адмирала в Вест-Индии была, мягко говоря, непростой.

В Европе сама Англия и Гибралтар подвергались серьезной опасности из-за ухода крупных британских эскадр в Западное полушарие, чему можно также приписать и потерю Менорки. Когда шестьдесят шесть линейных кораблей союзников столкнулись с тридцатью пятью английскими, причем больше этого количества Англия попросту не могла собрать, и загнали англичан в гавани, то утвердилось вражеское господство в Английском канале, о котором Наполеон говорил, что оно, вне сомнений, сделало бы его господином самой Англии. Тридцать дней французская эскадра в составе союзного флота, числом тридцать кораблей, крейсировала в Бискайской бухте, ожидая прибытия запоздавших испанцев; но ее ничуть не потревожил английский флот. Гибралтар бывал неоднократно на краю истощения, вследствие отсутствия сообщений с Англией, и спасением крепости англичане обязаны не военному флоту, силы которого правильно распределяло правительство, а искусству британских офицеров и неудовлетворительности офицеров испанских. При великом и окончательном спасении Гибралтара флот лорда Хоу состоял из тридцати четырех кораблей против сорока девяти союзных.

Какой же образ действий был наилучшим в тех трудных обстоятельствах, в какие была поставлена Англия? Следовало ли ей позволить неприятелю свободно выходить из его портов, встречаться с ним, удерживая ради того достаточную морскую силу у каждой из подверженных нападению станций? Или же надо было пытаться, наперекор всем трудностям, стеречь врага в европейских портах, не в тщетной надежде помешать набегам и перехватывать всякий снаряженный морской караван, но с расчетом на возможность остановить крупные соединения, и преследовать по пятам каждый большой флот, которому удалось бы избежать столкновения с англичанами при выходе из порта? Такое подстерегание противника не нужно смешивать с блокадой; это слово употребляют часто, но не совсем правильно. «Прошу позволения сообщить Вашему лордству, – писал Нельсон, – что порт Тулон никогда не был мною блокирован; совершенно наоборот, неприятелю предоставлялась любая возможность выйти в море, потому что именно так мы рассчитываем осуществить надежды и ожидания нашей страны». «Ничто и никогда, – говорит он в другом месте, – не могло удержать французские флоты в Бресте или Тулоне, когда им вздумывалось выйти оттуда». Хотя в этих словах содержится некоторое преувеличение, верно, что попытка запереть названные флоты в порту была бы безнадежной. Целью Нельсона, когда он держался близ французских портов, при достаточном числе сторожевых судов, надлежащим образом распределенных, было вызнать, когда неприятель отплывет и какое направление выберет, чтобы, употребляя его собственное выражение, «следовать за ним до антиподов». «Я имею основание думать, – писал он, – что Феррольская эскадра французских кораблей будет стараться пройти в Средиземное море. Если она соединится со стоящей в Тулоне, то неприятель получит значительный численный перевес над нами, но я никогда не должен терять его из виду, и Пеллью (командующий английской эскадрой в Ферроле. – Авт.) вскоре последует за ним». Часто на протяжении этой продолжительной войны отряды французских судов ускользали от английского флота, пользуясь то благоприятными погодными условиями, то временным отсутствием блокирующего флота или оплошностями его командира, но тогда в английском флоте быстро поднималась тревога, тому или другому из сторожевых фрегатов удавалось усмотреть противника, он пускался преследовать, стараясь узнать вероятное назначение, передавал весть от места к месту и от флота к флоту, и тогда следом за французами шел равносильный им английский отряд, хотя бы до «антиподов», если потребуется. Так как, согласно традициям французского правительства, задачи флота состояли не в том, чтобы сражаться с враждебным флотом, а обусловливались «конечными целями», то вышеупомянутые тревога и погоня далеко не способствовали невозмутимому и методичному применению начертанной программы действий, даже по отношению к отдельному отряду; для больших же комбинаций, обусловленных соединением отрядов из различных портов, они были абсолютно пагубными. Полное приключений крейсерство Брюи, оставившего Брест с двадцатью пятью линейными кораблями в 1799 году; быстрота, с какой распространялась весть; кипучая деятельность и отдельные ошибки англичан; неудача французских проектов [311] и близость погони [312]; уход Миссьеси из Рошфора в 1805 году, а отрядов Вильоме и Лейссега из Бреста в 1806 году, – все это, рядом с великой Трафальгарской кампанией, может считаться любопытным материалом для изучения морской стратегии по намеченным нами путям; кампания же 1798 года, вопреки блестящему окончанию под Абукиром, являет пример дела, едва не окончившегося неудачей, вследствие того, что англичане не имели никаких сил перед Тулоном, когда французская экспедиция отплыла оттуда, и что в распоряжении Нельсона не было достаточного количества фрегатов. Девятинедельное крейсерство Гантома в Средиземном море в 1808 году также служит образцом того, как трудно помешать действиям флота даже в столь тесных водах, раз он вышел из порта, не преследуемый значительными силами противника.

Из войны 1778 года никаких примеров, параллельных вышеназванным, нельзя привести, хотя старая монархия [313] не облекала движений своих флотов таинственностью, свойственной позднее суровому военному деспотизму империи. В обе эпохи Англия занимала оборонительное положение, но в упомянутой войне она отказалась от первой оборонительной линии близ неприятельских портов и пыталась защитить все части своих разбросанных владений, разделив флот между ними. Мы пытались выше показать слабость такой политики, допуская в то же время трудные и опасные стороны другой. Эта последняя политика имеет целью сократить продолжительность войны и сделать ее решающей – запирая неприятельский флот или вынуждая тот к бою, признавая этот флот ключом положения в том случае, когда море одновременно соединяет и разделяет различные части театра войны. Для выполнения такой задачи требуется флот, численно равный неприятельскому и превосходящий его в боевой силе, причем арена действий флота суживается до размеров, допускающих взаимную поддержку между эскадрами, ее занимающими. При таком распределении сил флота на искусство и бдительность его начальников возлагается захват или задержка всякого неприятельского отряда, какой выйдет в море. Держась такой политики, обороняющаяся сторона защищает свои отдаленные владения и торговлю наступательными действиями против неприятельского флота, в котором видит настоящего врага и свой главный предмет действий. При близости к домашним портам замена кораблей, требующих починки, совершается с наименьшей потерей времени, и одновременно снижаются требования к более скудным ресурсам заграничных баз. Другая политика для своего успеха настаивает на превосходстве флота над неприятельским, потому что отдельные отряды находятся слишком далеко друг от друга для взаимной поддержки. Каждый из таких отрядов должен быть поэтому равносилен вероятному соединению неприятельских сил, для чего требуется везде, в свою очередь, превосходство в силе перед противником, фактически противостоящим, так как последний может неожиданно получить подкрепления. Насколько опасна и невозможна такая оборонительная стратегия, когда обороняющаяся сторона не имеет требуемого превосходства в силе, очевидно из того, как часто англичане оказывались слабее противника в заокеанских колониях и в Европе, вопреки стараниям быть всюду равносильными. Хоу в Нью-Йорке в 1778 году, Байрон в Гренаде в 1779 году, Грейвс при Чесапике в 1781 году, Худ у Мартиники в 1781 году и у острова Сент-Китс в 1782 году – все уступали противнику, причем тогда, когда союзный флот в Европе весьма значительно превосходил численностью английский. Вследствие этого даже корабли, пришедшие по тем или другим причинам в негодность, оставались в море: правительство охотнее рисковало безопасностью их экипажей и вероятностью увеличения повреждений, чем желало сокращать морскую силу в колониях отправкой таких кораблей в Европу (ведь для капитального ремонта, по несостоятельности колониальных адмиралтейств, необходимо было пересекать Атлантический океан). Что же касается вопроса о том, которая из двух рассмотренных стратегий требует больших денежных затрат, то ответ зависит не только от размера последних за одинаковое время, но и от того, какая стратегия более способствует сокращению продолжительности войны энергией ее ведения.

Военная политика союзников подлежит более строгому осуждению, чем английская, так как сторона, занявшая наступательное положение, самим этим фактом получает преимущество перед обороняющейся. Преодолев имевшиеся вначале затруднения к соединению сил – мы видели, что Великобритания ни разу не помешала тому всерьез, – союзники далее могли свободно выбирать, где, когда и как нанести противнику удар при неоспоримом численном превосходстве. Как же они воспользовались этим явным и громадным преимуществом? Да, они предпринимали нападения на окраины британских владений и бились головами о скалу Гибралтара. Самое серьезное военное усилие Франции – отправка в Соединенные Штаты Америки эскадры с отрядом войск, которые достигли своего назначения лишь в половинном составе против ожидаемого; в результате Англия немногим позже чем через год убедилась в безнадежности борьбы с колониями, что и положило конец в высшей степени благоприятному для противников отвлечению ее сил с европейского театра войны. В Вест-Индии союзники покоряли один за другим небольшие острова – обыкновенно в отсутствие английского флота – с легкостью, которая показала, как просто разрешился бы весь конфликт одной решительной победой над этим флотом; но французы, несмотря на многие выпадавшие благоприятные возможности, не старались развязать узел простым нападением на силу, от которой все зависело. Испания преследовала собственные цели во Флориде и при подавлявшей противника силе достигла успехов, не имевших никакого военного значения. В Европе план, принятый английским правительством, привел к тому, что английская морская сила из года в год безнадежно уступала по числу кораблей морской силе союзников; тем не менее операции последних как будто не имели серьезно в виду уничтожение этой силы. Когда эскадра Дерби из тридцати кораблей была заперта на открытом рейде Торбея сорока девятью кораблями союзников, решение военного совета не вступать в бой наглядно отразило весь характер деятельности союзных флотов. Как бы для того, чтобы поставить дальнейшие затруднения действиям в Европе, Испания долгое время упорно настаивала на удержании своего флота по соседству с Гибралтаром; при этом никто не хотел понимать, что нанесение крупного урона английскому флоту в Гибралтарском проливе, в Английском канале или в открытом море является вернейшим шагом к покорению крепости, гарнизон которой неоднократно бывал довольно близок к голодной смерти.

В ведении наступательной войны союзные державы страдали от разногласий и от проявлений ревности, которые вредили успехам большей части морских коалиций. Испания вела себя, кажется, себялюбиво почти до вероломства, а поведение Франции было более честным и потому более основательным в военном отношении, так как горячее содействие друг другу и согласие в операциях против общего предмета действий, правильно избранного, скорее привели бы к достижению целей. Надо еще допустить, что имеются указания на дурное управление и скверную подготовку со стороны союзников, особенно Испании, и что качества личного состава [314] были ниже, чем у англичан. Впрочем, вопросы управления и подготовки, исполненные сами по себе глубокого интереса и значения, совсем не относятся к вопросам о стратегическом плане или методах союзных держав при выборе предметов действия или объектов операций и в ведении войны для достижения целей. Их изучение не только напрасно распространило бы настоящее исследование, но также затемнило бы стратегический вопрос ненужными и посторонними деталями.

Что касается стратегического вопроса, то можно решительно утверждать, что слова «конечные цели» вполне выражают главную ошибку морской политики союзников. Конечные цели обратили в ничто надежды последних, приковав к себе их взоры и тем помешав ступить на верный путь. В страстном сосредоточении внимания на этих целях или, скорее, на частных, хоть и больших выгодах, поставленных этими целями, союзники, словно слепые, не видели истинных средств, которые вели к их достижению; именно поэтому в результате войны они везде потерпели неудачу. Процитируем здесь опять уже приведенный выше вывод, что объектом войны для союзников было «отомстить за нанесенные обиды и положить конец тому тираническому владычеству на океане, на удержании которого за собою Англия настаивала». Месть союзников была мало благодетельной для них самих. Они, как думало то поколение, нанесли Англии вред освобождением Америки, но не сумели восстановить владения Гибралтаром и Ямайкой; английский флот не потерпел никакого поражения, которое уменьшило бы его надменную самоуверенность; вооруженному нейтралитету северных держав позволили остаться безнаказанным. Английское господство на морях вскоре сделалось таким же тираническим и еще более абсолютным, чем ранее.

Пренебрегая вопросами о подготовке и управлении, а также о боевых качествах союзных флотов по сравнению с английским, рассматривая только неоспоримый факт значительного численного превосходства, следует отметить то обстоятельство (как главный фактор в ходе военных операций), что союзные державы занимали наступательное положение против оборонительного у Англии, но образ действий союзных флотов в присутствии английского флота бывал обыкновенно оборонительным. Ни в больших стратегических комбинациях, ни на поле битвы со стороны союзников не проявлялось никакого серьезного намерения воспользоваться численным превосходством для того, чтобы уничтожить по частям неприятельский флот, увеличить численное неравенство в свою пользу, положить конец английскому владычеству над морями уничтожением организованной силы, которая его поддерживала. За единственным блестящим исключением Сюффрена, союзные флоты или избегали боя, или принимали его, а сами никогда не вызывали противника. Между тем, пока английскому флоту таким образом дозволялось безнаказанно бороздить моря, союзники не только не пытались его осадить (как следствие, он многократно мешал достижению пресловутых конечных целей), но и допускали, чтобы англичане каким-либо счастливым случаем, например, одержав важную победу, восстанавливали равновесие сил. Тому, что этого не происходило, они обязаны ошибкам английского министерства, но если Англия поступала неверно, ослабив свой европейский флот против флота союзников, то последние заслуживают еще большего порицания за то, что не воспользовались этой ошибкой. Сильнейшая сторона, решившись на наступательную войну, не может ссылаться на те затруднения, которые объясняют – но не оправдывают – нецелесообразное рассеяние сил обороняющейся стороны, озабоченной защитой многих пунктов.

Национальный предрассудок французов, нашедший очередное выражение в образе действий в рассматриваемой войне (мы в последний раз его критикуем), разделялся, кажется, правительством и морскими офицерами того времени. Он служит разгадкой к поведению французского флота и, по мнению автора, объясняет тот факт, что этот флот не достиг более существенных результатов для своего отечества в той войне. Факт этот поучителен как указание на то, что традиция владеет умами людей настолько, что корпорация высокообразованных и доблестных моряков приняла, по всей видимости безропотно, подчиненную роль своей благородной профессии. Еще, если наши рассуждения верны, мы имеем тут предостережение о том, что расхожие мнения и общепринятые положения должны тщательно проверяться, потому что они, будучи ошибочными, ведут к верной неудаче и даже, может быть, к бедствию.

Существовало мнение, которого широко держались французские офицеры той эпохи и которое еще более широко распространено в Соединенных Штатах Америки сегодня, что крейсерские операции с целью уничтожения торговли неприятеля являются главным инструментом войны, особенно когда они направлены против такой коммерческой страны, как Англия. «По моему мнению, – писал знаменитый французский офицер Ламотт-Пике, – вернейшее средство победить англичан состоит в нападении на их торговлю». Да, серьезное расстройство торговли изнуряет и обедняет страну, а крейсерские операции – без сомнения, важнейшие среди второстепенных операций морской войны, и от них, вероятно, не откажутся до тех пор, пока сами войны не прекратятся, но упование на них как на главную и фундаментальную меру, которая достаточна сама по себе для уничтожения неприятеля, надо счесть, конечно, заблуждением – причем в высшей степени опасным, когда оно выставляется представителям народа в заманчивой одежде дешевизны. Оно особенно ошибочно, когда враждебная держава владеет, как это имело имеет место применительно к Великобритании, двумя необходимыми элементами прочной морской силы – широко распространенной морской торговлей и сильным военным флотом. Когда доходы и продукты промышленной деятельности страны могут быть сосредоточены на нескольких «драгоценных» кораблях, примером чему служит флотилия испанских галеонов, то нерв войны, быть может, возможно рассечь одним ударом; но когда богатство страны рассеяно на тысячах приходящих и отходящих судов, когда корни торговой системы распространяются широко и далеко и вросли глубоко, то ее торговля может выдержать много жестоких ударов и потерять много прекрасных ветвей без серьезного вреда для своего существования. Только при военном главенстве на море, при продолжительном господстве над стратегическими центрами неприятельской торговли действия против последней могут быть пагубными для нее, а отнятие такого господства у сильного военного флота достигается лишь победами над ним в боях [315]. Двести лет Англия оставалась величайшей коммерческой державой мира. Более, чем какая-либо другая держава, вверяла она свое богатство морю в мирное и в военное время, но из всех держав она всегда была наименее склонной признавать неприкосновенность морской торговли и права нейтральных сторон. Не с точки зрения права, а с точки зрения политики история оправдывает этот взгляд; если Англия будет сохранять свой флот в полной силе, то будущее, без сомнения, повторит урок прошлого.

Предварительные условия мира между Великобританией и союзными державами, закончившего большую войну, были подписаны в Версале 20 января 1783 года, а соглашение между Великобританией и американскими представителями, признававшее независимость Соединенных Штатов Америки, состоялось двумя месяцами раньше. Это признание было наибольшим результатом войны. Что касается европейских держав, участвовавших в войне, то Великобритания получила назад от Франции все Вест-Индские острова, которые было потеряла, за исключением Тобаго, и возвратила Франции остров Сент-Люсия. Французские станции в Ост-Индии были восстановлены, а так как французы овладели портом Тринкомали, то Англия не могла оспаривать возвращение оного Голландии, но отказалась уступить Негапатам. Испании Англия отдала обе Флориды и остров Менорка, потеря которого имела бы для Англии серьезное значение, обладай Испания достаточной морской силой для удержания острова за собой; на деле же Менорка вернулась под власть Великобритании в следующей войне. Произошли также некоторые незначительные изменения в распределении торговых постов на западном берегу Африки.

По поводу изложенных условий, несущественных сами по себе, необходимо сделать следующее замечание: во всякой будущей войне неизменность их установлений будет всецело зависеть от перевеса в морской силе той или другой державы, от того владычества на морях, вопрос о котором не получил определенного решения в рассмотренной нами Американской войне за независимость.

Окончательные условия мира были подписаны в Версале 3 сентября 1783 года.

Биографический справочник

В справочнике приводятся биографические сведения о военачальниках и «морских писателях», по выражению автора, которые упоминаются в тексте книги. О других исторических личностях см. примечания по тексту.

Арбетнот (Arbuthnot) Мариот [1711–1794], британский адмирал и колониальный чиновник, участник Семилетней войны и Американской войны за независимость, доставлял войска для осады Чарльстона.

Байрон (Byron) Джон [1723–1786], британский вице-адмирал, дед поэта Дж. Г. Байрона, губернатор Ньюфаундленда, командующий войсками в Вест-Индии.

Банкерт ван Траппен (van Trappen Banckert) Адриан [1615–1684], голландский адмирал, командующий флотом Зеландии, участник Лоутстофтского и Четырехдневного сражений, а также ряда сражений Третьей англо-голландской войны.

Бар (Bart) Жан [1650–1702], французский пират и морской офицер, командовал отрядом малых кораблей.

Баррас (Barras) Жак-Мельхиор, граф де [1720–1792], французский морской офицер, командовал эскадрой в Америке.

Баррингтон (Barrington) Сэмюэл [1729–1800], британский адмирал, участник Семилетней войны, воевал в Америке и Вест-Индии, принимал участие в снятии осады Гибралтара.

Бенбоу (Benbow) Джон [1653–1702], английский адмирал, командующий английским флотом в Вест-Индии.

Беркли (Berkeley) Джон, 3-й барон Стрэттон [1663–1697], английский адмирал, участник войн с Францией.

Бикертон (Bickerton) Ричард, баронет [1727–1792], британский морской офицер, командовал эскадрой в Индии, впоследствии член парламента.

Бинг (Byng) Джордж, виконт Торрингтон [1668–1733], английский адмирал, участник битвы при Бичи-Хэде и штурма Гибралтара, разгромил испанский флот в 1719 г. у мыса Пассаро. Казнен по обвинению в трусости.

Бланке-Дюшайля (или просто Дюшайля, Blanquet du Chayla) Арман [1759–1826], французский морской офицер, служил под началом адмиралов д'Эстена и де Грасса, после египетской кампании Наполеона сделался публичным критиком действий адмиралов Вильнева и Гантома.

Блейк (Blake) Роберт [1599–1657], английский адмирал, в 1649 г. был назначен одним из трех «генералов на море» для командования флотом, потопил флот роялистов под командованием принца Руперта. После окончания англо-голландской войны утверждал присутствие английской короны в Средиземном море, уничтожил пиратский флот в заливе Туниса и разгромил в апреле 1657 г. испанский «Золотой флот» в бухте Санта-Крус на Тенерифе.

Блейн (Blane) Гилберт, баронет [1749–1834], шотландский врач, реформатор медицинской службы в Королевском флоте, участвовал в боевых действиях в Вест-Индии.

Боскауэн (Boscawen) Эдуард [1711–1761], английский адмирал, активно участвовал в атлантических операциях королевского флота; также именно он отдал приказ о казни адмирала Бинга за трусость в бою.

Брюи (Bruix) Этьен [1759–1805], французский адмирал, автор сочинения, в котором излагалась теория «морской автаркии» (самодостаточности), пытался спасти французскую армию из Египта, прославился благодаря т. н. «крейсерству Брюи» – эпизоду революционных войн, когда французский флот под командованием Брюи прорвался из Атлантики в Средиземное море.

Брюэ (Brueys) Франсуа-Поль Брюэ-д’Эгалье, граф [1753–1798], французский адмирал, участник революционных и наполеоновских войн, погиб в сражении при Абукире.

Вернон (Vernon) Эдуард [1684–1757], английский адмирал, понес сокрушительное поражение в попытке захватить Картахену де Индиас. Ему приписывают изобретение грога (разбавленного рома), и будто бы он носил прозвище «Старый грог».

Вилларе де Жуайез (Villaret de Joyeuse) Луи Тома [1747–1812], французский адмирал, служил под командованием Сюффрена, был разгромлен британским флотом в битве «Славное первое июня» (третье сражение при Уэссане, 1794).

Вильнев (Villeneuve) Пьер-Шарль де [1763–1806], французский адмирал, был разгромлен Нельсоном в Трафальгарском сражении и, не дожидаясь военно-полевого суда, покончил с собой.

Вильоме (Willaumez) Жан-Батист Филиберт [1763–1845], французский морской офицер, участник революционных и наполеоновских войн, исследователь Индийского океана.

Галлисоньер (La Galissonière) Ролан-Мишель де ла [1693–1756], французский морской офицер, одолел эскадру адмирала Бинга в битве при Менорке (1756).

Гантом (Ganteaume) Онорэ Жозеф Антуан [1755–1818], французский адмирал и политик, воевал в Ост-Индии и на Средиземном море.

Герберт (Herbert) Артур, граф Торрингтон [ок. 1648–1716], британский морской офицер и политик, под видом простого моряка привез Вильгельму Оранскому петицию с приглашением на британский трон, и после возглавил «флот вторжения» времен Славной революции 1688 г.

Гиш (Guiche) Ги Арман де Грамон, граф де [1637–1673], французский придворный, авантюрист и морской офицер, считается одним из наиболее известных французских плейбоев XVII столетия.

Гишен (Guichen) Люк Урбан, граф де [1712–1790], французский адмирал, участник ряда сражений с англичанами в Ла-Манше и Вест-Индии.

Гозьер (Hosier) Фрэнсис [1673–1727], английский морской офицер, отличился при неудачной осаде испанского порта Порто-Белло (в современной Панаме). Ему посвящена стихотворная баллада «Призрак адмирала Гозьера», в которой поэт Р. Гловер заставил самого адмирала и 3000 моряков восхвалять подвиги адмирала Э. Вернона.

Гравьер (La Gravière) Пьер Рош Юрьен, де ла [1772–1849], французский адмирал, участник ряда сражений, автор сочинений по истории военно-морского флота.

Грасс (Grasse) Франсуа-Жозеф-Поль, граф де, маркиз де Грасс-Тилли [1732–1788], французский адмирал, воевал в Вест-Индии, разгромил эскадру адмирала Худа и захватил остров Тобаго, а позднее – остров Сент-Китс, но в 1782 г. был взят в плен.

Грейвс (Graves) Томас, барон [1725–1802], британский адмирал, участник Семилетней войны и Американской войны за независимость.

Гривель (Grivel) Жан-Батист [1778–1869], французский адмирал, теоретик морской войны, одним из первых обосновал концепцию морского могущества.

Д'Эстре (d'Estrées) Жан, граф [1624–1707], французский полководец и адмирал, маршал Франции, командовал французским флотом при Солебее, руководил захватом Вест-Индских островов.

Д'Эстен (d'Estaing) Шарль-Эктор, маркиз де Салланс, герцог [1729–1794], французский адмирал, командир первого французского флота, отправленного на помощь колонистам в ходе войны за независимость США.

Д'Орв (d'Orves) Жан-Батист Бартельми Тома, граф [1727–1782], французский морской офицер, командовал французской эскадрой в Индии.

Дафф (Duff) Роберт [ок. 1721–1787], британский адмирал, участник войны за Австрийское наследство, Семилетней войны и Американской войны за независимость.

Де ла Клю (de La Clue) Жан-Франсуа де Сабран, граф (Клю-Сабран) [1696–1764], французский морской офицер, участник кампании в Вест-Индии и средиземноморской кампании в ходе Семилетней войны.

Дерби (Darby) Джордж [1720–1790], британский адмирал, служил под началом адмирала Родни, участвовал в Семилетней войне и Американской войне за независимость, в 1781 г. освободил Гибралтар от испанской осады.

Джервис (Jervis) Джон, граф Сент-Винсент [1735–1823], британский адмирал флота, воевал против восставших колоний Северной Америки командовал британским флотом в Вест-Индии и Средиземном море, в феврале 1797 г. разгромил превосходящие силы испанского флота при мысе Сент-Винсент.

Джонстон (Johnstone) Джордж [1730–1787], британский офицер флота, участник войны за Австрийское наследство, Семилетней войны и Американской войны за независимость.

Дигби (Digby) Роберт [1732–1815], британский адмирал, участник англо-французских морских кампаний XVIII столетия и Американской войны за независимость.

Дуглас (Douglas) Чарльз, баронет [1727–1789], британский офицер флота, участник знаменитого сражения с «прорывом линии».

Дюге-Труэн (Duguay-Trouin) Рене [1673–1736], французский морской офицер, участник войны за Испанское наследство, капер и кавалер ордена Святого Людовика.

Дюкасс (du Casse) Жан-Батист [1646–1715], французский морской офицер, капер, работорговец и колониальный чиновник, первый губернатор Сан-Доминго.

Дюкен (Duquesne) Абрахам, маркиз [1610–1688], французский морской офицер, служил в английском и шведском флотах, затем вернулся во Францию и дважды разгромил объединенный испано-голландский флот (1676).

Дюпен (Dupin) Пьер Шарль Франсуа, барон [1784–1873], французский инженер, математик и историк, автор ряда работ по военно-морской истории.

Кейт (Keith) Джордж Эльфинстон (более известен как Джордж Эльфинстон), виконт Кейт [1746–1823], британский адмирал, участник англо-французских морских кампаний и наполеоновских войн.

Кемпенфельт (Kempenfelt) Ричард [1718–1782], британский адмирал, прославился прежде всего своим стремлением внедрять технические новшества.

Кеппел (Keppel) Огастес, барон Олден [1725–1786], британский адмирал и политик, участник Семилетней войны, первый лорд Адмиралтейства.

Кларк (Clerk) Джон Элдин [1728–1812], шотландский торговец и ученый, автор ряда работ по морской тактике.

Коллингвуд (Collingwood) Катберт, барон [1725–1786], британский адмирал, соратник Г. Нельсона.

Конфлан (Conflans) Юбер де Бриенн, граф де [1690–1777], французский морской офицер, участник морских кампаний в Вест-Индии, маршал Франции, командовал неудачной попыткой вторжения на Британские острова.

Корнуоллис (Cornwallis) Уильям [1744–1819], британский адмирал, участник кампаний в Атлантике и в Английском канале, младший брат генерала Ч. Корнуоллиса.

Кур (de Court) Клод-Элизе де ла Брюйер де [1666–1752], французский морской офицер, участник множества морских кампаний, одержал свою последнюю победу в сражении при Тулоне (1744) в возрасте 78 лет.

Кут (Coote) Эйр [ок. 1726–1783], английский офицер и политик, активный участник покорения Индии.

Лабрюсс (Labrousse) Николя-Ипполит [1807–1871], французский адмирал, морской инженер, автор множества изобретений (в частности, боевой форштевень – таран).

Ламотт-Пике (Picquet de la Motte) Туссен-Гильом [1720–1791], французский адмирал, участник Семилетней войны и Американской войны за независимость.

Лангара-и-Уарте (Lángara y Huarte) Хуан Франсиско, де [1736–1806], испанский адмирал, участник ряда войн конца XVIII столетия.

Лапейруз-Бонфиль (Bonfils de Lapeyrouse) Леонар Леон де Рошон [1807–1871], французский морской офицер и историк.

Лейссег (Leissègues) Корентен Урбан [1758–1832], французский морской офицер, печально прославился как командир французской эскадры, разгромленной у Сан-Доминго в 1806 г.

Мартель (Martel) Дамьен, барон де Ренак [ок. 1607–1681], французский морской офицер, «храбрый солдат и плохой моряк», как отзывались о нем современники.

Мартен (Martin) Анри [1810–1883], французский историк, автор пятнадцатитомной «Истории Франции» (1833–1836).

Миссьеси (Missiessy) Эдуар-Тома де Бург, граф де [1756–1837], французский морской офицер, воевал на Средиземном море и в Вест-Индии.

Монк (Monck) Джордж, герцог Албемарл [1744–1819], английский флотоводец и полководец, соратник О. Кромвеля, затем активно участвовал в реставрации Стюартов.

Морог (Morogues) Себастьян-Франсуа Биго де, виконт [1706–1781], французский морской офицер и историк, автор ряда сочинений по морской тактике.

Мэтьюз (Mathews) Томас [1676–1751], английский адмирал, участник войны за Испанское наследство, отличился у мыса Пассаро под командой адмирала Бинга, а в 1744 г. безуспешно пытался перехватить франко-испанский флот в битве при Тулоне.

Наварро-и-Буфало (Navarro y Búfalo) Хуан Хосе, маркиз Виктория [1687–1772], испанский адмирал, реформатор флота.

Нельсон (Nelson) Горацио [1758–1805], британский адмирал, барон Нильский, в 1797 г. под командованием адмирала Джервиса участвовал в сражении при Сент-Винсенте, взял на абордаж два испанских корабля; в августе 1798 г. разгромил французский флот при Абукире, отрезав армию Наполеона в Египте. В сентябре 1805 г. разгромил франко-испанский флот в Трафальгарском сражении, но сам был смертельно ранен.

Нес (Nes) Ян Янссе ван [1631–1680], голландский адмирал, служил под началом адмирала де Рюйтера.

Оквендо-и-Сандатегуй (Oquendo y Zandategui) Антонио, де [1577–1640], испанский адмирал, командующий флотом, который был разгромлен в Английском канале.

Обдам (Obdam) Якоб ван Вассенаер [1610–1665], голландский адмирал, предложил новую тактику морских сражений.

Ост (Hoste) Поль [1652–1700], французский морской тактик, автор первого сочинения по морской тактике.

Паркер (Parker) Гайд, сэр, 5-й баронет [1714–1782], британский морской офицер, прославился захватом испанского «золотого» галеона, участвовал в Семилетней войне и в Американской войне за независимость.

Пеллью (Pellew) Эдуард, виконт Эксмут [1757–1833], британский адмирал, участник Американской войны за независимость и наполеоновских войн.

Покок (Pocock) Джордж [1706–1792], британский адмирал, командовал эскадрами в Ост– и Вест-Индии.

Раматюэль (Ramatuelle) Ипполит д’Одибер [1759–1840], французский морской офицер и историк.

Рассел (Russell) Эдуард, граф Орфорд [1653–1727], английский адмирал и политик, добился известности преследованиями средиземноморских пиратов.

Родни (Rodney) Джордж, барон [1718–1792], английский адмирал, в ходе Семилетней войны захватил несколько островов Карибского моря, а в 1780 г. разбил испанский флот у мыса Сент-Винсент.

Рук (Rooke) Джордж [1650–1709], английский адмирал, участник англо-голландских войн и войны за престол в Англии.

Рюйтер (Ruyter) Михил Адриансон де [1607–1676], голландский флотоводец, участник англо-голландских войн, в которых одержал ряд крупных побед. Был смертельно ранен в бою с французским флотом у острова Сицилия.

Сомарес (Saumarez) Джеймс, барон [1757–1836], британский адмирал, победитель во второй битве при Альхесирасе (1801).

Сондерс (Saunders) Чарльз [1715–1775], английский адмирал, участник войны за Австрийское наследство и морских кампаний в Атлантике, впоследствии первый лорд Адмиралтейства.

Спрэгг (Spragge) Эдуард [ок. 1620–1673], английский адмирал, участник множества морских операций периода реставрации Стюартов.

Сюффрен (Suffren) де Сен-Тропе Пьер Андре [1729–1788], французский адмирал, рыцарь Мальтийского ордена, служил под командованием адмирала д'Эстена, вел успешные боевые действия в Индийском океане против англичан.

Тернэ (Ternay) Шарль-Анри-Луи д'Арсак [1723–1780], французский морской офицер, активно участвовал в боевых действиях Семилетней войны и Американской войны за независимость.

Тромп (Tromp) Корнелис Мартенсон ван [1629–1691], голландский флотоводец, сын адмирала М. ван Тромпа, участник всех англо-голландских войн.

Турвиль (Tourville) Анн Илларион де Костантен, герцог де [1652–1701], французский адмирал, маршал Франции, командовал французским флотом при Людовике XIV.

Уотсон (Watson) Чарльз [1714–1757], английский адмирал, губернатор Ньюфаундленда, вместе с Р. Клайвом усмирял непокорную Индию.

Фаррагут (Farragut) Дэвид [1801–1870], американский морской офицер, участвовал в англо-американской войне 1812 года, в гражданской войне сражался на стороне северян и командовал флотилией, которая сумела захватить Новый Орлеан. В 1863 году эскадра Фаррагута обеспечивала блокаду морского побережья Конфедерации, а в морском сражении в заливе Мобил 5 августа 1864 г. сумела прорвать вражеские боевые порядки.

Форбен (Forbin) Клод де [1656–1733], французский морской офицер, адмирал Сиама. Прославился потоплением английских судов в прибрежных водах Британских островов, но не сумел обеспечить переправу французских войск в Шотландию для поддержки претендента из рода Стюартов.

Харман (Harman) Джон [ок. 1625–1673], английский флотоводец, служил сначала О. Кромвелю, но перешел на сторону короны после реставрации Стюартов.

Хотэм (Hotham) Уильям, барон [1736–1813], английский адмирал, участвовал в морских кампаниях в Атлантике и в Средиземноморье.

Хоу (Howe) Ричард, барон Лангар [1726–1799], британский адмирал, командовал флотом Канала в эпоху войн Французской революции.

Хоук (Hawke) Эдуард, барон Таунтон [1710–1781], британский адмирал, отличился в войну за Австрийское наследство, разгромил французский флот в бухте Киберон, подведя черту под планами вторжения в Англию.

Худ (Hood) Сэмюэл, виконт Уайтли [1724–1816], британский адмирал, служил под командованием Дж. Родни, в 1793–1794 гг. командовал эскадрой в Средиземном море, захватил Тулон и остров Корсика.

Хьюз (Hughes) Эдуард [1720–1816], британский адмирал, командовал эскадрой у берегов Индии, где несколько раз сражался с П. Сюффреном.

Хэддок (Haddock) Николас [1686–1746], английский адмирал, командовал эскадрой в Средиземном море, не сумел в 1740 г. помешать соединению французского и испанского флотов, что изрядно подпортило его репутацию.

Шовел (Shovell) Клаудсли [ок. 1650–1707], английский адмирал, в ходе войны за Испанское наследство захватил Барселону.

Эвертцен (Evertsen) Корнелис-младший [1642–1706], голландский флотоводец, участник Второй и Третьей англо-голландских войн, а также войны с французами и битвы при Бичи-Хэде.

Энсон (Anson) Джордж, барон [1697–1762], британский адмирал. В сентябре 1740 г. с эскадрой из шести недоукомплектованных кораблей вышел в Тихий океан для крейсерства против испанских судов. Вернулся в Англию в июне 1744 г., потеряв более половины своего экипажа. Позднее, в должности первого лорда Адмиралтейства, учредил постоянный корпус морской пехоты.

Примечания

1

Томас Арнольд (1795–1842) – британский историк античности, отец поэта М. Арнольда. – Примеч. ред.

2

Э. Ш. Кризи (1812–1878) – британский историк, автор ряда книг, в том числе работы «Пятнадцать важнейших сражений мировой истории» (1851). – Примеч. ред.

3

Публий Корнелий Сципион Африканский (или Старший, 235 до н. э. – 183 до н. э.) – римский военачальник и политический деятель, консул, победитель карфагенян. Артур Уэлсли, герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель, «победитель Наполеона» при Ватерлоо, впоследствии премьер-министр Великобритании. О флотоводцах и о морских историках см. Биографический справочник. – Примеч. ред.

4

Так, Гермократ из Сиракуз, предлагавший для отражения афинского нападения на этот город (413 г. до н. э.) приказать флоту выйти навстречу и держаться на фланге линии продвижения врага, говорил: «Из-за долгого пути они едва ли смогут держать боевой строй, и их медленно, по частям подходящая эскадра будет легко уязвима для атаки. Даже если они, облегчив свои корабли и действуя веслами, встретят нас сомкнутым строем, то мы атакуем их, когда они будут утомлены переходом. Если же мы предпочтем уклониться от боя, то можем отступить… И если они, высадившись с малым запасом провианта, захотят дать сражение, то будут страдать от голода в этих пустынных местах. Там мы сможем их блокировать, а если, пытаясь прорваться, они поплывут дальше вдоль побережья, то им придется бросить свои транспортные суда» (Фукидид. История. Перевод Г. Стратановского. – Ред.). – Примеч. авт.

5

То есть таран – у галеры ее острый нос. – Примеч. ред.

6

Автор считает необходимым подчеркнуть, что он не является сторонником сложных тактических маневров, которые выливаются в бесплодные движения. Он полагает, что флот, стремящийся к решительным результатам, должен идти на сближение с противником, но не ранее, чем создаст себе благоприятные условия для столкновения (такое преимущество достигается маневрированием и выпадает на долю того, у кого выучка личного состава и руководство стоят на высоте). На практике сражения, в которых противники очертя голову бросались друг на друга, столь же часто оставались безрезультатными, как и самые робкие тактические маневры. – Примеч. авт.

7

Карронада – гладкоствольная чугунная пушка большого калибра, применялась на кораблях и в береговой артиллерии. – Примеч. ред.

8

Говорят, что корабль находится на ветре или имеет преимущество наветренного положения, когда ветер позволяет ему идти прямо на противника и не позволяет последнему идти прямо на него. Наиболее характерным примером такого преимущества является тот случай, когда ветер дует прямо от одного корабля к другому; но наветренное положение далеко не ограничивается этим случаем. Если подветренное судно принять за центр круга, то противник его может занять наветренное положение, находясь в любой точке почти трех восьмых площади этого круга. – Примеч. авт. (Упрощая: в морской терминологии времен парусного флота положения определялись так: сторона в том направлении, откуда дует ветер, называлась наветренной, а сторона в том направлении, куда дует ветер, – подветренной. – Примеч. ред.)

9

См. авторское примечание и цитату из Фукидида выше. – Примеч. ред.

10

Титул адмирала Д. Джервиса. – Примеч. ред.

11

То есть в проливе Ла-Манш. – Примеч. ред.

12

Ныне Пондичерри (Пудучерри) – территория в Индии, бывшая Французская Индия, с одноименным городом в качестве административного центра. – Примеч. ред.

13

Наваринское сражение между Турцией и западными державами (1827) имело место близ того же пункта. – Примеч. авт.

14

Фаланга – особая форма боевого воинского строя, принятая в древней Македонии; благодаря победам царя Александра Великого название «фаланга» сделалось именем нарицательным, обозначающим сокрушительную сухопутную силу. – Примеч. ред.

15

«Сдерживающей» называется такая сила, которой в военных комбинациях предназначена роль сдерживать или замедлять движение части неприятельской армии или армий, пока главные силы заняты в другом месте. – Примеч. авт.

16

Генрих (Антуан-Анри) Жомини (1779–1869) – швейцарский военный, генерал, один из крупнейших военных теоретиков XIX века. – Примеч. ред.

17

То есть французский средиземноморский флот; во Франции той эпохи эскадры боевых кораблей распределялись по главным портам – Тулону, Бресту и Кале. – Примеч. ред.

18

Имеется в виду Панамский канал, который строился с 1904 по 1914 г. – Примеч. ред.

19

Само выражение, собственно, означает каперство, или приватирство; но в применении к условиям нашего времени мы будем переводить это выражение термином «крейсерская война», так как: 1) оно говорит о таком способе ведения войны, который требует для своего выполнения судов особого типа – крейсеров; 2) по Парижскому договору 1856 года каперство, т. е. вооружение частными лицами судов, с разрешения и утверждения правительства, для действия против неприятельских торговых судов, официально отменено. – Примеч. авт.

20

Под базой постоянных операций понимается страна, откуда исходят все ресурсы, где соединяются важные линии сообщений по суше и по воде, где находятся арсеналы и вооруженные посты. – Примеч. авт.

21

Джон Бургойн (1722–1792) – британский генерал, главнокомандующий колониальными войсками в Канаде, в 1777 г. был разгромлен повстанцами в битве у Саратоги. – Примеч. ред.

22

Зейдер-Зее (Зейдерзее и Зейдерзе) – мелководный залив Северного моря у побережья Нидерландов. В XX столетии был перегорожен дамбой и фактически превратился в озеро. – Примеч. ред.

23

Морской пролив между Ирландским и Кельтским морями (по суше – между Ирландией и западным побережьем Уэльса); якобы этим каналом некогда приплыл в Британию из Византии святой Георгий. – Примеч. ред.

24

Максимильен де Бетюн, герцог де Сюлли (1560–1641) – французский государственный деятель, глава кабинета министров, финансист и дипломат. – Примеч. ред.

25

Корпоративного духа (фр.). – Примеч. ред.

26

Ян де Витт (1625–1672) – голландский политик, фактический глава государства Соединенных провинций в эпоху англо-голландских войн. – Примеч. ред.

27

Любопытное доказательство особой значимости, приписываемой морской силе Великобритании большим военным авторитетом, находим во введении Жомини к труду «История войн Французской революции». Жомини считает фундаментальным принципом европейской политики то положение, что неограниченное расширение морской силы нельзя допускать ни для одной нации, к которой нельзя подойти с суши, – определение, приложимое только к Англии. – Примеч. авт.

28

Имеется в виду английский военачальник Джон Черчилль, первый герцог Мальборо (1650–1722), который прославился победами в ходе войны за Испанское наследство. – Примеч. ред.

29

Уильям Питт Старший (1708–1778) – британский политик, военный министр страны и премьер-министр; его сын, тоже У. Питт, позднее руководил Великобританией в ходе наполеоновских войн. – Примеч. ред.

30

Регентом при малолетнем Людовике был герцог Филипп Орлеанский, племянник предыдущего короля Франции и претендент на испанский трон. – Примеч. ред.

31

Джон Лоу (или Ло, 1671–1723) – шотландский финансист, сын банкира, прожектер и авантюрист; при покровительстве герцога Орлеанского сделался министром финансов Франции, основал первый частный акционерный банк и учредил Миссисипскую компанию, спекулятивный ажиотаж вокруг акций которой едва не разорил страну. – Примеч. ред.

32

Gougeard, La Marine de Guerre; Richelieu et Colbert.

33

Что бы мы ни думали о притязаниях Кларка на оригинальность в построении системы морской тактики – а эта оригинальность сильно оспаривается, – не может быть сомнения в том, что его критика прошлого правильна. По мнению автора, в этом отношении он заслуживает признания полной оригинальности, замечательной в человеке, который не являлся ни моряком, ни военным. – Примеч. авт.

34

См. далее в тексте работы описания соответствующих кампаний. – Примеч. ред.

35

La Serre, Essais Hist. et Crit. sur la Marine Française.

36

Lapeyrouse-Bonfils, Hist. de la Marine Française.

37

Jurien de la Gravière, Guertres Maritimes.

38

Когда эта работа была уже написана, морской министр в своем отчете за 1889 г. рекомендовал создать флот, который сделал бы подобную блокаду весьма рискованной. – Примеч. авт.

39

Понятие «оборона» в войне заключает в себе две идеи, которые, ради точности мышления, надо разделять. Есть оборона в прямом смысле этого слова, которую укрепляют в ожидании нападения; такую оборону можно назвать пассивной. С другой стороны, некоторые считают, что обеспечение собственной безопасности – истинная цель оборонительных мероприятий – лучше всего достигается нападением на неприятеля. В деле береговой обороны первому методу отвечают постоянные укрепления, подводные мины и вообще все неподвижные препятствия, рассчитанные только на то, чтобы остановить неприятеля, если он попытается войти в порт. Второму методу соответствуют все те средства и орудия, которые идут навстречу неприятельскому флоту, находится ли он в нескольких милях от защищаемого объекта или у своих берегов. Такая оборона может показаться настоящей наступательной войной, но это не так: она может обратиться в наступление, если вместо неприятельского флота объектом атаки станет неприятельская страна. Англия обороняла свои берега и колонии, располагая флоты близ французских портов в готовности дать сражение французским судам, если бы те вышли оттуда. Соединенные Штаты Америки в гражданской войне расположили свои флоты близ южных портов не потому, что боялись за собственные порты, а затем, чтобы разбить Конфедерацию, изолировав ее от остального мира и в конце концов атаковав гавани. В обоих случаях методы были одинаковы; но цель в одном случае была оборонительная, в другом – наступательная.

Смешение двух идей ведет к совершенно ненужному спору относительно разграничения областей деятельности армии и флота в береговой обороне. Пассивная оборона принадлежит армии; все, что движется по воде, принадлежит флоту, который имеет прерогативы наступательной обороны. Если моряки используются для службы в гарнизоне фортов, то они делаются частью сухопутных сил, подобно тому как войска, когда они посажены на корабли как дополнение к их командам, становятся частью морских сил. – Примеч. авт.

40

Астрономический термин, обозначение разного времени реакции наблюдателей. Философ У. Джеймс в своих работах отмечал, что этот термин вполне применим к социальным наукам, поскольку теоретические предубеждения и личный запас знаний подталкивают наблюдателя жизни к самым смелым толкованиям именно на основе «личного уравнения». – Примеч. ред.

41

Имеется в виду Корнелис де Витт (1623–1672), голландский военачальник, старший брат политика Я. де Витта. – Примеч. ред.

42

Davies, History of Holland.

43

République d’Angleterre.

44

Lefèvre-Pontalis, Jean de Witt.

45

В Священной Римской империи германской нации император избирался курфюрстами, или князьями-электорами (выборщиками), каждый из которых управлял отдельной территорией. – Примеч. ред.

46

Martin, History of France.

47

В знак того, что голландский флот «смел» с вод Канала корабли других стран; см. сочинение «Морская война» адмирала Коломба. – Примеч. авт. Имеется в виду Мартин Х. Тромп (1598–1653), голландский адмирал и «гроза испанцев», отец К. ван Тромпа. – Примеч. ред.

48

Gougeard, op. cit.

49

Уже после того, как были написаны эти строки, опыт английских осенних маневров 1888 г. оправдал данное предположение, хотя, в сущности, не требуется никакого опыта для установления факта, очевидного сам по себе. – Примеч. авт.

50

Chabaud-Arnault, Revue Маг. et Col. 1885.

51

Современное развитие скорострельных пушек вкупе с дальнейшим увеличением их калибра, дальнобойности и разрушительной силы снарядов соответствует тому же шагу в цикле прогресса. – Примеч. авт.

52

Первый полноценный фрегат французской постройки. – Примеч. ред.

53

Французские батарейные броненосцы класса «Мажента»; броненосец «Мажента» был флагманом французского Средиземноморского флота. – Примеч. ред.

54

Gougeard, op. cit.

55

Vol. LXXXII, р. 137.

56

Mémoires du Cte. de Guiche. Á Londres chez P. Changuion. 1743, pp. 234–264.

57

См. карту Английского канала и Северного моря. – Примеч. авт.

58

План сражения 11 июня 1666 г.: V – авангард; С – центр; R – арьергард. В этой части сражения порядок построения голландцев был обратным, так что часть, выступавшая авангардом, вообще-то, предназначалась в арьергард. Большое число кораблей, участвовавших в морских сражениях этих англо-голландских войн, не позволяет изобразить каждый корабль при сохранении в то же время ясности в планах. Каждая фигура корабля представляет поэтому более или менее многочисленную группу. – Примеч. авт.

59

Галс – курс судна относительно ветра; если ветер дует в правый борт, то говорят, что судно идет правым галсом, если в левый борт, то левым галсом. – Примеч. ред.

60

Campbell, Lives of the Admirals.

61

Сражение 12 июня, фиг. 1, V, С, R. – Примеч. авт.

62

Сражение 14 июня, фиг. 1, Е. D. – Примеч. авт.

63

Фиг. 1, V, C, R. Этот результат был, вероятно, вызван большей мореходностью английских судов. Будет, возможно, точнее сказать, что голландцы немного упали под ветер и потому продрейфовали через английскую линию. – Примеч. авт.

64

Lefèvre-Pontalis, op. cit.

65

Mémoires, pp. 249, 251, 266, 267.

66

Chabaud-Arnault, op. cit.

67

Истинное значение этой перемены часто понималось не так, как следует, откуда и взялись ошибочные выводы относительно будущего флота. Это не замена старого новым; просто в военной организации военный элемент получил необходимое и неизбежное преобладание над всеми другими функциями. – Примеч. авт.

68

Campbell, op. cit.

69

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

70

Торговая война (фр.). – Примеч. ред.

71

То есть город пришел в запустение из-за упадка торговли. – Примеч. ред.

72

Campbell, op. cit.

73

Martin, op. cit.

74

Martin, op. cit.

75

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

76

Martin, op. cit.

77

Martin, op. cit.

78

Martin, op. cit.

79

Ledyard, vol. II, р. 599; Campbell, Lives of the Admirals. См. также письмо сэра Ричарда Хэддока в Naval Chronicle, vol. XVII, p. 121.

80

Hoste, Naval Tactics.

81

См. карту. – Примеч. авт.

82

Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675) – французский военачальник, маршал Франции, один из наиболее выдающихся полководцев эпохи Тридцатилетеней войны в Европе. – Примеч. ред.

83

Martin, op. cit.

84

Brandt, Life of de Ruyter.

85

Campbell, op. cit.

86

Troude, Batailles Navales de la France, 1673.

87

Chabaud-Arnault, op. cit.

88

Jurien de la Gravière, op. cit.

89

Mémoires.

90

См. карту Средиземного моря. – Примеч. авт.

91

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

92

Этого Лафайета не следует путать со знаменитым участником Американской войны за независимость маркизом де Лафайетом, который никогда не командовал кораблями. – Примеч. ред.

93

Французы, по описанию Кларка, выполняли этот маневр не всей линией сразу, а гораздо более научно и по-военному. Сперва группа из двух или трех кораблей выходила из линии под прикрытием дыма и продолжавшегося огня остальных кораблей, а за нею следовала другая группа, и так частично формировалась вторая линия, которая, в свою очередь, защищала корабли, оставшиеся в первой линии, когда они совершали тот же маневр под огнем неприятеля. На плане голландские корабли наглядно отражают случай такого отступления. Английские официальные отчеты восемнадцатого столетия часто говорят о действовавших таким образом французских кораблях; английские офицеры приписывали своему превосходству это движение, которое Кларк более правильно считает искусным военным маневром, хорошо рассчитанным на то, чтобы дать обороняющимся возможность вывести из строя некоторые корабли нападающей стороны, когда те спускались по курсу, не позволявшему им пользоваться своей артиллерией. В 1812 г. фрегат «Юнайтед стэйтс» под командой Декейтера применил ту же самую тактику в сражении с «Маседониан»; канонерки Конфедерации при Мобиле теми же самыми средствами причинили флагманскому кораблю Фаррагута большую часть понесенного им тяжкого ущерба. В существенных чертах тот же самый способ действий может быть повторен теперь обороняющимся на большей скорости, когда увлечение атакой или условия положения побуждают атакующих к прямому наступлению. Никогда не замечалось косвенной причины отступления подветренной линии еще более под ветер. Когда корабль в такой линии (как, например, в точке с) не имеет на траверзе противника, а идущий перед ним корабль, быть может, сражается в тяжелых условиях, то появляется, естественно, побуждение прийти ему на выручку, положив руль на борт, чтобы иметь возможность обстреливать врага залпами. Это достигается лишь ценой уклонения под ветер, следовательно, ведет к расстройству линии; если такой маневр повторен несколькими кораблями, то линия может быть восстановлена только после спуска всех кораблей под ветер. – Примеч. авт.

94

Davies, op. cit.

95

Martin, op. cit.

96

Gougeard, op. cit.

97

Troude, op. cit.

98

Или Цвайбрюкен, герцогства на территории Германии под управлением дома Виттельсбахов. – Примеч. ред.

99

Campbell, op. cit.

100

Martin, op. cit.

101

См. карту Английского канала и окрестностей. – Примеч. авт.

102

В 1689 г. сторонники Якова (якобиты) четыре месяца осаждали город Лондондерри в Ирландии; осаду удалось снять только с прибытием лояльного Вильгельму английского флота. – Примеч. ред.

103

Маршал Франции Фридрих фон Шомберг (1615–1690) высадился с войском численностью ок. 6000 человек и в следующем году пал в битве на реке Бойн, которая принесла победу сторонникам Вильгельма Оранского. – Примеч. ред.

104

Марсели – прямые паруса, дополняющие главные. Обстенивать– разворачивать паруса так, чтобы ветер как бы «клал» их на стеньги. – Примеч. ред.

105

То есть почти неподвижно. – Примеч. авт.

106

Hoste, op. cit.

107

Ледьярд говорит, что приказание снять буи не было исполнено (Naval History, vol. II, p. 636). – Примеч. авт.

108

Маркиз Сеньеле (Ж.-Б. Кольбер. – Ред.), французский морской министр того времени, назвал его «poltron de tête, mais pas de coeur» (трус головой, но не сердцем). – Примеч. авт.

109

Морская кампания Турвиля (фр.). – Примеч. ред.

110

Автор следует в своем изложении традиционному и общепринятому описанию распоряжений Турвиля и мотивов его действий. Французский писатель де Криснуа в весьма интересной статье о тайной истории обстоятельств, предшествовавших этому событию и его сопровождавших, опровергает многие из этих традиционных указаний. Согласно его изысканиям, Людовик XIV вовсе не тешил себя иллюзиями, будто английские офицеры не преданы своему флагу; а инструкции, данные Турвилю, обязательные в определенных условиях, не обязывали его сражаться в том положении, в каком находился французский флот в день битвы. Тон инструкций, однако, выражал недовольство действиями адмирала в предшествующем крейсерстве – вероятно, в связи с преследованием неприятеля после сражения при Бичи-Хэде – и проистекавшее отсюда сомнение в энергичном поведении в только что начатой кампании. Обида побудила Турвиля к отчаянной атаке союзного флота; согласно де Криснуа, ни военный совет в каюте адмирала, ни драматическое оглашение приказа короля в действительности не имели места. – Примеч. авт.

111

Martin, op. cit.

112

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи, автор капитального труда «История Англии». – Примеч. ред.

113

Из цикла «Песни древнего Рима», стихотворение «Битва на Регильском озере». – Примеч. ред.

114

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

115

Евгений Савойский, принц Кариньян (1663–1736) – один из выдающихся европейских полководцев, прославился в войнах с турками и в ходе войны за Испанское наследство. – Примеч. ред.

116

Campbell, op. cit.

117

Martin, op. cit.

118

Campbell, op. cit.

119

Гильом Дюбуа (1656–1723) – французский клирик и государственный деятель, регент при короле Людовике XV (1715–1723), премьер-министр Франции с 1722 г.

120

Впоследствии лорд Торрингтон, отец адмирала Джона Бинга, расстрелянного в 1757 г. – Примеч. авт.

121

Ibid.

122

То есть посланника при французском штабе. – Примеч. ред.

123

Ibid; цит. лорд Магон в его «Истории Англии».

124

Жозеф-Франсуа Дюпле (1697–1763) – французский колониальный администратор, фактический генерал-губернатор Французской Индии. Бертран Франсуа де Лабурдонне (1699–1753) – французский мореплаватель и военачальник, губернатор ост-индских островных владений Франции. – Примеч. ред.

125

Martin, op. cit.

126

Burrows, Life of Lord Hawke.

127

Martin, op. cit.

128

Своеобразные политические отношения Франции с Англией между 1739 и 1744 гг., когда последняя воевала с Испанией, требуют объяснения, так как они покоились на таких воззрениях на международные обязательства, которые ныне уже устарели. Своим оборонительным союзом с Испанией Франция обязалась поставить точно определенный контингент для флота Испании, когда последняя будет вовлечена в какую бы то ни было войну. Она настаивала, однако, на том, что отправка помощи неприятелю Англии не является таким враждебным актом, какой предполагал бы разрыв мирных отношений, существовавших между обеими нациями. Французские военные корабли, усиливая испанский флот, по условиям договора были неприятелями Англии; но французская нация и все другие вооруженные силы Франции на море и на суше оставались нейтральными – со всеми привилегиями нейтралитета. Конечно, Англия не была обязана принять эту точку зрения и могла бы усмотреть в действиях Франции casus belli (повод к войне. – Ред.), но Франция считала такой взгляд несправедливым, и Англия фактически уступила ее притязаниям, хотя отношения были таковы, что делали вероятным объявление формальной войны, каковое в действительности и последовало в 1744 г. Несколько лет спустя, как мы увидим далее, голландцы требовали таких же привилегий нейтралитета от Франции, усилив действовавшую против нее австрийскую армию большим контингентом сухопутных сил. – Примеч. авт.

129

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

130

Martin, op. cit.

131

В существующем русском переводе романа Ф. Марриета «Королевская собственность» эта фраза передана на редкость неточно. – Примеч. ред.

132

Мателот – соседний корабль в строю. – Примеч. ред.

133

В новой морской истории нет более поразительного предостережения для офицеров любой эры, чем сражение при Тулоне. После целого поколения сравнительного бездействия на море оно, можно сказать, испытало репутации огнем. Урок, по мнению автора, указывает на опасность позорной неудачи для тех, кто не заботится постоянно поддерживать в себе не только знание своей профессии, но и сознание того, что требует от них война. Средний человек не трус; но он и не одарен от природы редкой способностью интуитивно держаться надлежащего поведения в критический момент. Он приобретает ее – один больше, другой меньше – опытом или размышлением. Если у него не хватает ни того ни другого, то он выкажет нерешительность либо от незнания того, что надо делать, либо от неумения понять, что от него и его подчиненных требуется крайнее самоотвержение. Об одном из разжалованных капитанов мы читаем: «Едва ли кто-либо проявил более прямой и честный характер до несчастного случая, который нанес столь неисправимый ущерб его репутации. Многие из его современников, пользовавшиеся величайшей популярностью и хорошо его знавшие, едва могли верить фактам, которые были, однако, неоспоримо установлены, и объявили с крайним удивлением, что они всегда полагали почти невозможным, чтобы капитан Берриш мог повести себя иначе, чем как храбрый и неустрашимый человек». Он состоял на службе уже двадцать пять лет, из которых одиннадцать плавал в качестве капитана (Чарнок, Biographia Navalis). Другие осужденные также считались достойными людьми, и даже Ричард Норрис, который скрылся, чтобы избежать суда, пользовался почетной репутацией. – Примеч. авт.

134

Герман Мориц Саксонский (1696–1750) – французский полководец, маршал Франции, автор трактата по военному искусству. – Примеч. ред.

135

Troude, op. cit.

136

«Несмотря на необыкновенные усилия французов, выразившиеся в присылке г. Лалли со значительными силами в прошлом году, я уверен, что до конца нынешнего года (1759) они будут почти при последнем издыхании в Карнатике, если только им не помогут какие-либо совершенно непредвиденные события. Превосходство нашей эскадры и обилие денег и приказов всякого рода, которыми друзья наши на том берегу будут снабжать нас из этой провинции (Бенгалии), тогда как неприятель нуждается решительно во всем, не имея средств поправить свое положение, представляют для нас такие преимущества, что, если правильно воспользоваться ими, нам, безусловно, удастся полное уничтожение врага как здесь, так и во всякой другой части Индии» (письмо Клайва к Питту из Калькутты, 7 января 1759 г.). Следует напомнить, что господство в Бенгалии и возможность пользоваться ее ресурсами, на которые рассчитывал Клайв, были приобретены англичанами только недавно; в дни Дюпле они еще не располагали оными. Как видно будет ниже, предсказания этого письма Клайва всецело оправдались. – Примеч. авт.

137

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

138

То есть с орудиями, находившимися на борту кораблей, но в большинстве не установленными на станки, чтобы оставить больше места для войск. После высадки последних на берег орудия ставились на станки. – Примеч. авт. Букв. «под флейту», термин, обозначающий корабли с сокращенным вооружением: пустовавшие пушечные порты напоминали отверстия на флейте. – Примеч. ред.

139

Ramatuelle, Tactique Navale

140

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

141

Clerk, Naval Tactics.

142

Луи Жозеф Монкальм де Сен-Веран (1712–1759) – французский военачальник, участник войны за Австрийское наследство, командующий французскими войсками в Северной Америке, был смертельно ранен при обороне Квебека. – Примеч. ред.

143

Jurien de la Gravière, op. cit.

144

Джеймс Вольф (1727–1759) – британский военачальник, участвовал в Семилетней войне, затем командовал британскими войсками в Канаде и штурмовал Квебек, при осаде которого был смертельно ранен. – Примеч. ред.

145

Mahon, History of England.

146

Ibid.

147

Troude, op. cit.

148

См. карту. – Примеч. авт.

149

Калькуттская темница (или черная яма) – вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось множество оборонявших город англичан, которых бросил туда бенгальский правитель Сирадж уд-Даул, захвативший Калькутту. – Примеч. ред.

150

Ibid.

151

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

152

Mahon, op. cit.

153

Campbell, op. cit.

154

Mahon, op. cit.

155

Martin, op. cit.

156

Ibid.

157

Campbell, op. cit.

158

Положение дел до войны (лат.). – Примеч. ред.

159

Annual Register, 1762, р. 63.

160

Campbell, op. cit.

161

Эти замечания, всегда справедливые, сделались вдвойне таковыми со времени внедрения пара. Возобновление запаса угля представляет потребность более частую, более настоятельную и необходимую, чем какая бы то ни было из нужд парусного корабля. Тщетно думать об энергичных морских операциях вдали от угольных станций. Равным образом тщетно приобретать отдаленные угольные станции без обладания сильным флотом; они лишь попадут в руки неприятеля. Но самое тщетное из всех заблуждений – это надежда сломить врага одной только крейсерской войной без угольных станций за границей. – Примеч. авт.

162

См. Марриет Ф. Приключения Питера Симпла. Перевод М. Блок. – Примеч. ред.

163

Цитата из романа «Фрэнк Милдмей». – Примеч. ред.

164

Mahon, op. cit.

165

Эдмунд Берк (1729–1797) – британский политический деятель, философ и публицист, основоположник идеологии консерватизма, ярый противник французской революции. – Примеч. ред.

166

Lapeyrouse-Bonfils, op. cit.

167

Troude, op. cit.

168

Имеются в виду французские Генеральные штаты – высший совещательный орган страны, предшественник парламента. Их не следует путать с голландскими Генеральными штатами – формой сословного представительства в Соединенных провинциях. – Примеч. ред.

169

Mahon, op. cit.

170

Gentleman’s Magazine, 1777, p. 553.

171

Keppel’s Defence.

172

«Откровенный взгляд на наши дела, который я намерен изложить теперь, позволит Вам судить о затруднениях, сопровождающих нашу работу. Почти все наши запасы муки и немалая часть мяса поступают из штатов, лежащих к западу от реки Гудзон. Это делает обеспеченное сообщение через последнюю, безусловно, необходимым как для поддержки вашей эскадры, так и для армии. Если неприятель овладеет сообщением по этой реке, то он прервет эту существенную связь между штатами. Он чувствует это свое преимущество. Если бы он сумел каким-либо действием в другой области отвлечь наше внимание и силы от этого важного пункта и, предупредив наше возвращение, овладеть им, то последствия этого для нас были бы роковыми. Наши диспозиции должны поэтому равно сообразоваться с необходимостью сотрудничества с Вами (в Бостоне) в рамках оборонительного плана и с обеспечением безопасности Северной реки, исполнение чего, за отдаленностью этих объектов один от другого, видится особенно затруднительным» (Вашингтон – д’Эстену, 11 сентября 1778 г.). – Примеч. авт.

173

Г. Клинтон (1730–1795) – британский военный и государственный деятель, подавлял восстание американских колонистов, был назначен главнокомандующим английскими войсками в Америке. – Примеч. ред.

174

Annual Register, 1778, p. 201.

175

Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет (1757–1834) – французский и американский политический деятель, участник Американской войны за независимость, французской революции и июльской революции 1830 г. – Примеч. ред.

176

В этом отношении употреблявшийся во всех других случаях способ обозначения одних только характерных фаз сражения, последовательно, но без связи, оставлен, зато сделана попытка указывать непрерывно серии маневров и курсы, которыми флоты пришли наконец в столкновение (от А до С). Так как сражение состояло единственно в прохождении враждебных флотов, двигавшихся в противоположных параллельных направлениях один мимо другого, – маневр всегда нерешительный и бесплодный, – то предшествовавшие ему маневры представляют главный интерес в деле, историческая важность которого обусловлена отнюдь не тактическими причинами. – Примеч. авт.

177

Линия, проведенная через центр английского флота (А), указывает направление, по которому, согласно строгому тактическому требованию, должны были бы построиться сомкнутым строем английские суда (с юга на юго-восток). – Примеч. авт.

178

Головные корабли враждебных флотов разошлись между собой (С); французы приписывают маневр тому, что английский авангард уклонился под ветер; англичане же утверждали, что французский авангард держался слишком круто к ветру. Наши схемы согласны с этим последним объяснением. – Примеч. авт.

179

Позиция D, отдаленная от остальных на плане, показывает конец прохождения флотов, начавшегося в С. Она не могла быть показана в связи с другими курсами без запутывания других подробностей плана. – Примеч. авт.

180

Впоследствии герцог Орлеанский, он же Филипп Эгалитэ французской революции и отец Луи Филиппа. – Примеч. авт.

181

Пленение главнокомандующего французским флотом в сражении 12 апреля 1782 г. на флагманском корабле также явилось причиной этого нового распоряжения. – Примеч. авт.

182

Следующий случай, имевший место во время погони Родни за де Грассом в апреле 1782 г., показывает, как далеко может заходить субординация. Худ принадлежал к числу лучших британских офицеров, и автор не думает критиковать его действия. Он находился в нескольких милях от Родни, когда «отделившийся французский корабль, попав в полосу бриза, в то же самое время, как и наш авангард, смело попытался выбраться на ветер передовых британских кораблей, чтобы обойти их; это был единственный способ присоединиться снова к флоту, бывшему тогда на ветре. Смелость его зашла так далеко, что побудила “Альфреда”, передовое судно эскадры сэра Сэмюэла Худа, спуститься для того, чтобы позволить ему пройти. Все глаза были устремлены на смелого француза, за исключением тех, кто возбужденно смотрел на корабль главнокомандующего, ожидая сигнала о вступлении в бой; но главнокомандующий, по всей вероятности не предполагая, что это мог быть неприятель, не поднял столь горячо желаемого сигнала, и поэтому по противнику не было сделано ни одного выстрела. Этот факт приведен здесь для того, чтобы указать на состояние дисциплины на кораблях эскадры сэра Сэмюэла Худа и на то, что сам он, второй в порядке командования, не сделал ни одного выстрела до тех пор, пока это не было приказано ему главнокомандующим. Более чем вероятно, что решение сэра Худа дожидаться сигнала, прежде чем открыть огонь, возникло из предположения, что если бы он своим выстрелом дал повод к преждевременному началу боя при вышеописанных обстоятельствах, то понес бы ответственность за результаты» (Уайт, Naval Researches).

Худ мог находиться под влиянием строгого отношения Родни к своим подчиненным, инициатива которых ему не нравилась. Отношения адмиралов между собою, кажется, были довольно натянутыми. – Примеч. авт.

183

Martin, op. cit.

184

Эта медлительность была вызвана штилями. Депеша Хоу – Gentleman's Magazine, 1778. — Примеч. авт.

185

То есть с наибольшим (сизигия – такое положение небесных тел, когда приливообразующие силы Луны и Солнца действуют вдоль одного направления). – Примеч. ред.

186

Большая часть источников говорит о положении между островами Goat и Canonicut; но указанная нами позиция кажется более вероятной. Названия «Goat» и «Gould» легко смешиваются. Когда настоящий труд был уже написан, автору удалось видеть найденную в Париже рукописную карту того времени, на которой якорная стоянка обозначена близ острова Каноникут и на траверзе гавани острова Костер-Харбор; последний отмечен как «L’Isle d’Or ou Golde Isle». Эскиз карты, хотя и точный в главных деталях, кажется, всего более свидетельствует о своей подлинности ошибками, естественными для автора-иностранца, составлявшего ее в условиях неспокойной двадцатичетырехчасовой стоянки. – Примеч. авт.

187

«Прибытие французского флота к берегам Америки представляет собой поистине поразительное событие, но операциям его вредило много непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств, которые, хотя и не сводят на нет заслуги и добрые намерения нашего великого союзника, тем не менее в значительной степени уменьшают важность его участия. Продолжительность перехода в первом случае была огромным несчастьем; ибо, если бы длительность этого перехода была нормальной, то лорд Хоу с британскими военными кораблями и со всеми транспортами, стоявшими на реке Делавэр, должен был бы неизбежно попасть в руки своего противника, и сэр Генри Клинтон имел бы большую удачу, нежели та, которая обыкновенно выпадает на долю людей его профессии при таких обстоятельствах, если бы он и его войска не разделили бы, по крайней мере, судьбы Бургойна. За длительным переходом графа д’Эстена последовали неблагоприятные для нас обстоятельства при Хуке, которые повредили нам в двух отношениях: во‐первых, расстроив наше предприятие против Нью-Йорка и кораблей и войск, там находящихся, и, во‐вторых, задержав д’Эстена необходимостью произвести промер глубин на отмелях, что было необходимо для входа в Нью-Йоркскую гавань. К тому же, после того как составлен был план нападения на Род-Айленд и уже в самый момент его исполнения, опять случилась неудача: лорд Хоу с британскими кораблями должен был своим появлением произвести только диверсию и отвлечь французский флот от острова, а между тем граф не возвратился 17-го числа к острову, хотя был отвлечен от него 10-го; вследствие этих обстоятельств береговые операции замедлились, и все предприятие оказалось под угрозой прибытия эскадры Байрона» (письмо Вашингтона от 20 августа 1778 г.). – Примеч. авт.

188

То есть меняли положение с помощью верпов – вспомогательных якорей. – Примеч. ред.

189

Его положение обозначено якорем на плане. – Примеч. авт.

190

По поводу одного из этих кораблей, 64-пушечного «Монмута», говорят, что офицеры французского флагманского корабля пили за здоровье капитана «маленького черного корабля». Названия кораблей, подобно фамилиям, часто имеют замечательную судьбу. Первый «Монмут» за двадцать лет перед тем атаковал и взял, в сущности, в одиночном бою «Фудройан» – 84-пушечный корабль, один из лучших во французском флоте. Им командовал тогда капитан Гардинер, руководивший после того кораблем Бинга в сражении, за которое последнего потом казнили; воспоминание о полученном тогда оскорблении заставило его решиться на борьбу при отчаянно неравных шансах, что стоило ему жизни. Тот же самый корабль, пострадавший так жестоко под Гренадой, еще появится в столь же ожесточенном сражении под командой другого капитана три года спустя, в Индии. – Примеч. авт.

191

Линия ВС показывает конечное направление боевой линии французов; подветренный корабль повернул оверштаг и пришел в указанное положение, тогда как другие корабли легли ему в кильватер. Представляется несомненным – хотя это и не указано ясно, – что Байрон построился таким же образом в линию, параллельную неприятельской. В эту новую линию можно было легко принять выведенные из строя корабли, которые едва ли могли точно придерживаться взятого ими курса. – Примеч. авт.

192

Chevalier, Hist. de la Marine Française.

193

Guérin, Hist. Maritime.

194

Чарльз Корнуоллис (1738–1805) – британский государственный деятель и полководец, генерал-губернатор Индии, участник Семилетней войны и Американской войны за независимость; старший брат адмирала У. Корнуоллиса (см. биографический справочник). – Примеч. ред.

195

Дринкуотер в своей истории осады Гибралтара объясняет, что испанский адмирал полагал, будто Родни не будет сопровождать конвой к проливу, и отделился от него; он обнаружил свою ошибку только тогда, когда исправить ее было уже слишком поздно. – Примеч. авт.

196

Место, где происходило сражение, показано перекрещенными флагами. – Примеч. авт.

197

Крамбол – толстый и короткий брус, выходящий за борт, служил для подтягивания к борту якорей. По этому брусу также определялось местоположение объектов относительно корабля: левый и правый крамболы соответствуют положениям «слева спереди» и «справа спереди». – Примеч. ред.

198

Черные корабли в положении А суть английские корабли, спускающиеся на центр и арьергард французов. Линия vr есть боевая линия от авангарда к арьергарду до спуска. Позиции v´r´ суть позиции авангардных и арьергардных кораблей после того, как они поднялись на левом галсе вслед за поворотом французов через фордевинд. – Примеч. авт.

199

В строгом выговоре, обращенном к капитану Каркету, командовавшему главным кораблем английской линии, Родни говорит: «Ваше предводительство в выполнении данного маневра заставило других последовать столь дурному примеру; и поэтому, забыв, что сигнал построения в линию определял расстояние между кораблями только в два кабельтова, вы увели авангард более чем на две лиги от центра, который тем самым был поставлен под удар главных сил неприятеля и не имел надлежащей поддержки» (Life, vol. I, p. 351). По всем правилам тактики и здравого смысла казалось бы, что другие корабли должны были сохранять свою начальную дистанцию – каждый от следовавшего за ним, т. е. сомкнуться к центру. В разговоре с сэром Гилбертом Блейном, который не участвовал в этом сражении, Родни сказал, что «французская линия растянулась в длину на четыре лиги, как будто бы де Гишен думал, что мы собирались бежать от него» (Naval Chronicle, vol. XXV, p. 402). – Примеч. авт.

200

Botta, History of the American Revolution.

201

См. Life of Rodney, vol. I, pp. 365, 376.

202

Жан-Батист Донасьен де Виме, граф де Рошамбо (1725–1807) – французский военачальник, маршал Франции, участник Американской войны за независимость и других кампаний. – Примеч. ред.

203

В ходе гражданской войны в США порт Нассау на Багамских островах служил базой для быстроходных «прорывателей блокады» из южных штатов. – Примеч. ред.

204

Американский военачальник Бенедикт Арнольд (1741–1801) воевал на стороне мятежных колоний, но перешел на сторону англичан из-за «тирании Конгресса». В сражении при Кингз-Маунтин отряды мятежников разгромили ополчение лоялистов, верных Великобритании. – Примеч. ред.

205

На восточной оконечности Лонг-Айленда. – Примеч. авт.

206

Французы приписывают это тому факту, что некоторые из их кораблей не были обшиты медью. – Примеч. авт.

207

Французское правительство не было удовлетворено действиями Детуша, о чем можно безошибочно заключить из того, что оно не спешило наградить офицеров эскадры и тем вызвало большое недовольство и протесты. Французы утверждали, что Арбетнота осмеивали на улицах Нью-Йорка и что он был отозван своим правительством. Последнее ошибочно, ибо он возвратился в Англию по собственному ходатайству; но первое довольно вероятно. Оба командира изменили в этом случае обычной морской политике их наций. – Примеч. авт.

208

Bancroft, History of the United States.

209

На встречу, на рандеву (фр.). – Примеч. ред.

210

Life of Rodney, vol. II, p. 152; Naval Tactics, p. 84.

211

Де Барраса неохотно шел в Чесапик, боясь перехвата превосходными силами врага, и уступил только просьбам Вашингтона и Рошамбо. – Примеч. авт.

212

Capt. Tomas White, R. N., Naval Researches.

213

Ibid.

214

Bouchon, La Marine de Louis XVI, p. 281. Изданный под несколько неправильным названием, этот труд представляет в действительности длинную биографию Либержа де Граншэна, начальника штаба французской эскадры под начальством Тернэ.

215

Дневник французского офицера 1781 г.; Magazine of American History за март 1880 г. Верки во время посещения Родни Нью-Йорка были, без сомнения, менее совершенны, чем в 1781 г. Тот же источник год спустя определяет вооружение верка на Розовом острове в двадцать 36-фунтовых пушек.

216

Укрепление, способное к самостоятельной обороне. – Примеч. ред.

217

Это сэр Томас Грейвз, второй в порядке командования при Нельсоне во время атаки Копенгагена в 1801 г. – атаки, которая требовала столь же отчаянной решимости и была сопряжена с гораздо большими затруднениями в смысле проводки судов, чем то, которое здесь защищается. – Примеч. авт.

218

Life of Rodney, vol. I, p. 402.

219

Любознательный читатель может ознакомиться с письмами и заметками Клинтона в издании «Clinton Cornwallis Controversy», by В. F. Stevens. Loudon, 1888.

220

Bancroft, History of the United States, vol. X, p. 191.

221

Хотя англичане, таким образом, непростительно упустили случай воспользоваться своим превосходством над французским флотом по отдельности, так как флот Канала насчитывал более сорока линейных кораблей, страх, что они могут воспрепятствовать соединению, заставил Брестский флот отплыть в спешке, с неукомплектованными полностью командами; данный факт оказал большое влияние на исход крейсерства (Шевалье, 519).

222

Подробности дурного управления этим огромным сборищем кораблей так многочисленны, что запутали бы изложение, и потому мы упомянем о них в выноске. Французский флот поторопился выйти в море при нехватке четырех тысяч матросов до нормального комплекта. Испанцы потратили на соединение с ним семь недель. Когда же соединение наконец состоялось, то спохватились, что никакой общей системы сигналов не было установлено; пять превосходных летних дней потратили на исправление этого упущения, и не ранее как через неделю после того флот смог отплыть в Англию. Никаких мер не было принято для пополнения запаса провианта, израсходованного французами за семь недель. Первоначальные приказания, полученные д’Орвилье, предусматривали высадку в Портсмуте или захват острова Уайт, для чего большая армия была собрана на берегах Нормандии. По достижении Канала эти распоряжения были внезапно изменены, и местом высадки был указан Фолмут. Но к тому времени (16 августа) лето было почти на исходе, так что Фолмут, даже будь он взят, не смог бы служить защитой от непогоды для такого большого флота. Затем восточный шторм выгнал флот из Канала. К тому времени свирепствовавшие болезни настолько уменьшили численность команд, что многие корабли не могли ни управляться, ни сражаться. Из личного состава корабля – нормальной численностью в восемьсот или тысячу человек – на перекличку собиралось от трехсот до пятисот человек. Таким образом, дурное управление само подорвало боевые силы своего флота; в то же время необъяснимая военная ошибка – перемена объекта нападения безопасного и легкодоступного рейда на третьеклассную и незащищенную гавань – довершила бедствие, отняв единственную надежду на безопасную базу операций в осенние и зимние месяцы. Франция тогда не имела ни одного первоклассного порта на Канале; поэтому сильные западные штормы, которые господствовали осенью и зимой, неизбежно выгнали бы союзников в Северное море. – Примеч. авт.

223

Life of Admiral Keppel, vol. II, pp. 72, 346, 403. См. также Barrow, Life of Lord Howe, pp. 123–126.

224

Битсон подробно излагает (т. V, с. 395) спор в союзном военном совете. Обычная нерешительность таких советов, ввиду затруднительности положения, была увеличена ложным обольщением выгодами коммерческой войны как решительного способа военных действий. Г. де Боссе настаивал на том, что «союзные флоты должны обратить все свое внимание на важную и достижимую цель перехватывания британских флотов при возвращении оных из Вест-Индии. Эта мера, при господстве на море союзных флотов, едва ли могла не увенчаться успехом; и это нанесло бы такой удар враждебной нации, от которого она не смогла бы оправиться в течение всей войны». Французское описание этого совета в труде Лапейруза-Бонфиля в основном тождественно процитированному. Шевалье, умалчивающий о деталях, справедливо замечает: «Только что закончившееся крейсерство союзного флота было таково, что должно было повредить репутации Франции и Испании. Эти две державы, развернув большие силы, не достигли никаких результатов». Английская торговля также понесла малые убытки. Гишен писал домой: «Я возвратился из крейсерства утомленный, но без славы». – Примеч. авт.

225

Неудачи французов были в значительной степени обусловлены неправильными распоряжениями де Гишена – адмирала искусного и обычно заботливого. Когда Кемпенфельт встретился с ним, французские военные корабли были под ветром у своего конвоя, тогда как английские были на ветре. Первые поэтому были неспособны своевременно прийти на помощь конвою; последний, в свою очередь, не мог вследствие многочисленности судов спуститься в полном составе под ветер сопровождавших его кораблей. – Примеч. авт.

226

Мыс Гибралтар представляет собой скалу (почему англичане и дают ему часто название Rock – «скала») длиной от 7 до 8 английских миль и шириной в 1 милю; эта скала, обращенная к Европейскому материку неприступной крутизной, соединяется с последним небольшим песчаным перешейком, возвышающимся над уровнем моря от 7 до 10 футов. – Примеч. авт.

227

«Весной 1780 г. британское адмиралтейство собрало в портах Канала сорок пять линейных кораблей. Эскадра в Бресте была уменьшена до двенадцати или пятнадцати… В угоду Испании двадцать линейных кораблей присоединились к флагу адмирала Кордобы в Кадисе. Вследствие таких диспозиций флот англичан, стоявший в Канале, задерживал соединение наших сил, находившихся в Бресте и Кадисе. Крейсера неприятеля свободно пересекали пространство между мысом Лизард и Гибралтарским проливом» (Шевалье, с. 202). В 1781 г. «Версальский кабинет обратил внимание Голландии и Испании на необходимость сосредоточить в Бресте флот, достаточно сильный для того, чтобы противостоять эскадре, которую Великобритания держала в Канале. Голландцы остались в Текселе, и испанцы не оставили Кадиса. Это положение вещей имело тот результат, что сорок английских линейных кораблей блокировали семьдесят, принадлежавших союзным державам» (там же, с. 265). – Примеч. авт.

228

«Как в парламенте, так и вне его оживленно обсуждался следующий вопрос: не следовало ли действовать в том убеждении, что задержка французского флота под начальством графа де Грасса должна была быть первой целью для британского флота под начальством вице-адмирала Дерби, вместо того чтобы терять время на плавание в Ирландию, чем возможность упомянутой задержки была упущена. Поражение французского флота, конечно, полностью расстроило бы великие планы, которые неприятель строил в Ост– и Вест-Индии. Это обеспечило бы безопасность британских вест-индских островов, мыс Доброй Надежды попал бы в руки Британии, и кампания в Северной Америке могла бы окончиться совершенно иначе» (Битсон, т. V, с. 341, где приведены также и доводы противной стороны). – Примеч. авт.

229

Растянутость слабой линии, нигде не отвечающей потребностям войны, являет собой одно из наиболее частых, но в то же время и наиболее возмутительных нарушений принципов войны. Требования торговли и местные интересы заставляют правительства особенно грешить в этом отношении. – Примеч. авт.

230

Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806) – британский политический деятель, парламентарий, идеолог британского либерализма, сочувствовал борьбе американских колоний за независимость. – Примеч. ред.

231

Annual Register, 1782.

232

Этот коммодор Джонстон, более известный как губернатор Джонстон, был одним из трех комиссаров, отправленных лордом Нортом в 1778 г. для примирения с Америкой. Вследствие некоторых подозрительных действий с его стороны Конгресс объявил несовместимым со своею честью продолжение каких-либо сношений с ним. Титул губернатора присоединен к его имени потому, что он был некоторое время губернатором Пенсаколы. Он имел самую незавидную репутацию в английском флоте (см. Чарнок, Biogr. Navalis). – Примеч. авт.

233

См. Achot, Vie de Sufren.

234

Англ. Hero, фр. Hero – «герой». – Примеч. ред.

235

La Serre, Essais. Hist. et Critiques sur la Marine Française.

236

Вопрос об атаке английской эскадры на якорях обсуждался на военном совете. Общее мнение укрепило намерение Сюффрена не предпринимать таких действий. При сопоставлении этого факта с упущением англичан, не атаковавших французский отряд в Ньюпорте, следует помнить, что в последнем случае не было средств заставить корабли оставить сильную позицию, тогда как Сюффрен, угрожая Тринкомали и другим менее важным пунктам, мог положиться на то, что это заставит Хьюза выйти в море. Он поэтому был прав, не атакуя флот Хьюза, тогда как англичане, по всей вероятности, были не правы под Ньюпортом. – Примеч. авт.

237

Зависимость Тринкомали от английского флота в эту кампанию являет собой превосходную иллюстрацию затруднительного положения, в каком оказывается флот, когда оборона морских портов опирается на него самого. Это положение вызывает большие споры в настоящее время и достойно изучения тех, кто утверждает, совершенно неправильно, что флот представляет наилучшую береговую оборону. В одном смысле это, без сомнения, справедливо: нападение на неприятеля за пределами собственных владений и вправду выглядит наилучшей обороной; но в узком смысле слова «оборона» – это ошибка. Неукрепленный Тринкомали был центром, вокруг которого Хьюзу приходилось вращаться, подобно привязанному зверю, и только такое положение возможно при подобных условиях. – Примеч. авт.

238

Репетовать – повторять полученный сигнал, подтверждая, что тот верно понят. – Примеч. ред.

239

План XIV, фиг. D, показывает боевой строй, намеченный Сюффреном для этого сражения. Пять арьергардных кораблей неприятеля должны были иметь каждый двух противников, почти борт о борт. Головной французский корабль на наветренной стороне должен был держаться дальше, так, чтобы, атакуя шестой неприятельский корабль, он мог в то же время «задержать» авангардные корабли, если бы те попытались подкрепить арьергард, повернув для этого на другой галс. – Примеч. авт.

240

В ходе гражданской войны в США силы северян сумели воспользоваться неразберихой в рядах противника и захватить осадой город Виксберг, хотя командующий силами осажденных имел прямой приказ отступить при угрозе осады, чтобы сберечь армию. – Примеч. ред.

241

Troude, op. cit.

242

Английские и французские флагманские корабли имеют на плане бо́льшие размеры, чем остальные. – Примеч. авт.

243

«Виктори», корабль Нельсона при Трафальгаре (100-пушечный), потерял 57 человек убитыми и 102 ранеными; корабль Хьюза (70-пушечный) потерял 59 человек убитыми и 96 ранеными. Корабль Коллингвуда «Ройал Соверен» (также 100-пушечный) потерял 47 человек убитыми и 94 ранеными; «Монмут» у Хьюза (64-пушечный) в сражении потерял 45 человек убитыми и 102 ранеными. – Примеч. авт.

244

Troude, op. cit.; Chevalier, Hist. de la Marine Erançaise.

245

Это замечание кажется слишком очевидным само по себе, чтобы нуждаться в доказательстве; тем не менее еще неизвестно, причисляют ли вообще моряки эту истину к своду своих аксиом. – Примеч. авт.

246

Т. е. повернули свой борт к неприятелю, вместо того чтобы приблизиться к нему. – Примеч. авт.

247

Annual Register, 1782.

248

Британское описание существенно отличается от французского в объяснении причин того, что арьергарды противников остались на значительном расстоянии друг от друга. «В этом сражении “Монмуту” не довелось принимать серьезное участие, так как арьергард неприятеля был так далеко под ветром, что корабли британского арьергарда не могли даже и при благоприятном ветре сблизиться с ним без решительного разрыва своей линии» (Mémoir of captain Alms, Naval Cronicle, vol. II). Такие противоречия обычны и, за исключением частных случаев, не нуждаются в согласовании их между собой. Олмс, кажется, был не только первоклассным моряком, но и офицером, способным к решительным самостоятельным действиям; его объяснение, вероятно, справедливо. – Примеч. авт.

249

Военная хитрость (фр.). – Примеч. ред.

250

См. Troude, Batailles Navales. С корабля Сюффрена было видно, что флаг на «Севре» спущен, но он полагал, что причиной этому были перебитые фалы. На следующий день Хьюз послал капитана «Султана» потребовать передачи ему корабля, заявившего о сдаче. Требование это, конечно, не могло быть исполнено. «Султан», говорит Труде, который подошел взять «Севр», сделался жертвой указанного поступка, ибо на нем сосредоточился огонь всех орудий французского корабля, на который он некоторое время не отвечал. – Примеч. авт.

251

Ibid.

252

Gunat, Vie de Sufren.

253

Кривые (В) показывают движение кораблей после перемены ветра, которой, в сущности, закончилось сражение. Изображения кораблей указывают строй в сражении. – Примеч. авт.

254

«Неприятель образовал вокруг нас полукруг и поливал огнем с носа и с кормы, в то время как корабль приходил к ветру» (Journal de Bord du Bailli de Sufren). – Примеч. авт.

255

Здесь: умения мыслить широко (фр.). – Примеч. ред.

256

Он прибавляет: «Ужасно, что, хотя мы четыре раза имели возможность уничтожить английскую эскадру, она все еще существует». – Примеч. авт.

257

У Сюффрена не было ни одного корабля, который имел бы более трех четвертей полного комплекта людей. Должно прибавить также, что солдаты и сипаи составляли половину этих уменьшенных экипажей (Шевалье, с. 463). – Примеч. авт.

258

«Вы, вероятно, знаете о производстве меня в коммодоры и контр-адмиралы. Теперь я говорю Вам с сердечной искренностью и только для Вашего сведения, что сделанное мною с тех пор стоит бесконечно больше, чем все, что было сделано раньше. Вы знаете о взятии Тринкомали и о сражении при нем: но конец кампании и то, что случилось между мартом и концом июня, значительно выше всего, что сделано на флоте с тех пор, как я поступил на службу. Результат был весьма выгоден для государства, ибо эскадра была поставлена в опасность, а армия потеряна» (частное письмо Сюффрена от 13 сентября 1783 г.; цит. по Journal de Bord du Bailli de Sufren). – Примеч. авт.

259

Кривая а, а', а'' отражает линию, которой Худ предполагал держаться со своим флотом при предположении, что ветер будет на ост-зюйд-ост. Позиции В, В, В относятся к событиям следующего дня и не имеют ничего общего с диаграммой в А. – Примеч. авт.

260

Когда флот построен в линию кильватера, в крутой бейдевинд, на одном галсе, и корабли поворачивают на другой галс вместе, то они приходят на этот галс не в кильватере один другому, хотя и на той же линии; этот строй и называется шахматным. – Примеч. авт. Пеленг – строй, при котором все корабли располагаются на линии (пеленге) под углом к курсу ведущего корабля. – Примеч. ред.

261

Шпринг – канат, идущий от кормы стоящего на якоре корабля к правильно брошенному якорю и применяемый для того, чтобы можно было поворачивать корабль в любом направлении. – Примеч. авт.

262

На военном совете союзных флотов по вопросу о целесообразности атаки английской эскадры, стоявшей на якоре в Торбее, один противник этой меры доказывал, что «весь соединенный флот не может спуститься на англичан в линии фронта; корабли должны построиться в кильватерную колонку и спуститься на неприятеля поодиночке, что подвергнет их величайшему риску быть расстрелянными в щепы» (Битсон, т. V, с. 396). – Примеч. авт.

263

На войне, как и в картах, общий результат игры слагается из частных данных; и начальник, который никогда не берет в соображение влияние, какое окажет частный поступок на общий результат, или того, что требует от него положение вещей в других местах – как политическое, так и военное, – лишен существенного качества, необходимого великому генералу. «Смелость, с какой Веллингтон штурмовал редут Франсиско при Сьюдад-Родриго и открыл траншею в первую ночь осады; еще большая смелость, с какой он штурмовал крепость, прежде чем огонь обороны был как-либо ослаблен и прежде чем был взорван контрэскарп, – вот истинные причины внезапного падения крепости. Как военное, так и политическое состояние вещей оправдывало это пренебрежение к правилам. Когда генерал окончил свой приказ о штурме фразой: “Сьюдад-Родриго должно штурмовать в этот вечер”, он хорошо знал, что это будет понято благородно» (Нэпьер, Peninsular war). «Полагая, что честь оружия Его Величества и обстоятельства войны в этих морях требовали значительной степени предприимчивости, я считал, что этим оправдывается мое отступление от регулярной системы» (отчет сэра Джона Джервиса о сражении при мысе Сент-Винсент). – Примеч. авт.

264

Атакой Кемпенфельтом конвоя де Гишена и последовавшим затем штормом в декабре 1781 г. – Примеч. авт.

265

Kerguelen, Guerre Maritime de 1778. Письмо де Грасса Кергелену из Парижа, от 8 января 1783 г.

266

См. карту «Северный Атлантический океан». – Примеч. авт.

267

29 апреля 1781 г. близ Мартиники: двадцать четыре корабля против восемнадцати; в январе 1782 г.: тридцать против двадцати двух; 9 апреля 1782 г.: тридцать против двадцати. – Примеч. авт.

268

В январе 1788 г. кругосветная экспедиция Ж.-Ф. де Лаперуза вышла от берегов Австралии к Новой Каледонии – и бесследно исчезла; поиски пропавших длились более 40 лет, и в итоге были обнаружены следы кораблекрушения близ Соломоновых островов в Тихом океане. – Примеч. ред.

269

Разница во времени на меридианах Тринкомали и островов Святых равна девяти с половиной часам. – Примеч. авт.

270

Рассказ о событиях 9–12 апреля основан главным образом на планах и описаниях Мэтьюза – лейтенанта английского королевского флота и на позднейшем труде «Naval Researches» капитана того же флота Уайта, которые оба были очевидцами этих событий; все показания их, однако, сверены с другими французскими и английскими описаниями. Мэтьюз и Уайт расходятся с официальным донесением Родни относительно того, на каком галсе были англичане на рассвете; но так как показание последнего подтверждается частными письмами сэра Чарльза Дугласа, посланными немедленно после сражения некоторым высокопоставленным лицам, то мы и придерживались его в нашем изложении. – Примеч. авт.

271

Письмо сэра Чарльза Дугласа, начальника штаба Родни (United Service Journal, 1833, Part. I, p. 515).

272

Де Грасс определяет это расстояние в три лиги, а некоторые его капитаны – в пять лиг. – Примеч. авт.

273

Для французов, находившихся в середине канала, ветер дул скорее на ост. – Примеч. авт.

274

Столицей Франции Париж стал при Гуго, первом короле из династии Капетингов, в конце X в. – Примеч. ред.

275

Позиции взятых англичанами кораблей обозначены крестиками на плане каждой из трех последовательных стадий сражения, В, С, D. – Примеч. авт.

276

Расстояние самых наветренных французских кораблей от «Виль де Пари» в момент, когда был дан сигнал построиться в боевую линию, указывается различно – от шести до девяти миль. – Примеч. авт.

277

Другие два захваченных корабля – это «Виль де Пари», который вследствие своего изолированного положения и присутствия на нем командующего сделался лакомым куском, естественно, собравшим вокруг себя корабли неприятеля, и 64-пушечный «Ардан», который, кажется, был перехвачен при отважной попытке пройти из авангарда на помощь своему адмиралу. Последний был единственным призом, взятым в Английском канале Великой Армадой союзников в 1779 г. – Примеч. авт.

278

Официальное письмо маркиза де Водрейля: Guérin, Histoire de la Marine Française, vol. V, p. 513.

279

United Service Journal, 1834, Part. II. р. 109 и последующие. См. письмо сэра Говарда Дугласа в United Service Journal, 1834, Part II, p. 67, а также сочинение «Naval Evolutions» того же автора. Письма сэра Сэмюэла Худа автору не попадались.

280

Rodney’s Life, vol. II, p. 248.

281

Всех кораблей у французов было только 25. — Примеч. авт.

282

Guérin, vol. V. p. 511.

283

Вулканический остров в архипелаге Тонга в Тихом океане. – Примеч. ред.

284

Annual Register, 1783, p. 151.

285

Ibid, p. 157; Life of Admiral Keppel, vol. II, p. 403.

286

Тем не менее молва, которая нашла свое отражение на страницах Naval Atlantis, главную заслугу приписывала Янгу, капитану флагманского корабля. Сэр Гилберт Блейн заявил много лет спустя, что «когда солнце было уже близко к закату, поднялся вопрос о том, следует ли продолжать погоню. После некоторой дискуссии по этому вопросу между адмиралом и капитаном, при которой я присутствовал, первый вынужден был удалиться вследствие припадка подагры, и было решено продолжать идти тем же курсом, дав сигнал вступить в бой с неприятелем с подветренной стороны» (United Service Journal, 1830, Part II, p. 479). – Примеч. авт.

287

Родни был крайним тори. Почти все другие замечательные адмиралы того времени, как Кеппел, Хоу и Баррингтон, были вигами – факт несчастливый для морского могущества Англии. – Примеч. авт.

288

Naval Chronicle, vol. XXV, p. 404.

289

Rodney’s Life, vol. II, p. 242.

290

Chevalier, p. 311.

291

См. Troude, Batailles Navales. Любопытно отметить в связи с этим, что одним из кораблей, находившихся близ французского адмирала, когда тот сдавался, был «Плуто», который, хотя и занимал по диспозиции последнее место в арьергарде, все-таки сумел перейти в позицию, достойную репутации его капитана д’Альбера де Риона. – Примеч. авт.

292

Kerguelen, op. cit.; письмо де Грасса Кергелену из Парижа.

293

То есть командиров отдельных кораблей. – Примеч. авт.

294

Troude, op. cit.

295

Jurien de la Gravière, op. cit.

296

См. карту Атлантического океана. – Примеч. авт.

297

В XVII–XVIII вв. аристократические салоны (кружки по интересам) являлись во Франции основной формой общественной жизни высшего света. – Примеч. ред.

298

Анн Робер Жак Тюрго, барон д’Ольн (1727–1781) – французский государственный деятель, экономист, философ, морской министр и контролер финансов Франции. – Примеч. ред.

299

Бродячий (болотный) огонек (лат.). – Примеч. ред.

300

Можно сказать здесь мимоходом, что ключом к английским владениям, называвшимся тогда Западной Флоридой, были Пенсакола и Мобил, опиравшиеся на Ямайку, так как условия местности, навигации и общей континентальной войны не позволяли рассчитывать на помощь из Атлантики. Английские силы на Ямайке, военные и морские, были достаточны только для защиты острова и торговли и не могли помочь Флориде. Занятие последней и Багамских островов состоялось без больших трудностей подавляющими испанскими силами; в операциях против Пенсаколы участвовали пятнадцать линейных кораблей и семь тысяч войск. Эти события больше не будут упомянуты. Единственное их влияние на общую войну состояло в отвлечении преобладающей силы Испании от соединенных операций с французами. Испания здесь, как и при Гибралтаре, преследовала собственные цели вместо сосредоточения усилий против общего врага – политика столь же близорукая, сколь и эгоистичная. – Примеч. авт.

301

Иными словами, рассмотрев цели, которые ставили себе воюющие стороны в этой войне, и те объекты, на которые им следовало направить свои усилия, чтобы достигнуть этих целей, мы теперь займемся вопросом о том, как следовало использовать военные силы, и установим, как и где надлежало напасть на объект, являвшийся подвижным. – Примеч. авт.

302

Приказ адмирала Вильнева капитанам его флота 20 декабря 1804 г. – Примеч. авт.

303

Письмо Вильнева, январь 1805 г.

304

Life and Letters of Lord Nelson.

305

Роберт Колдер (1745–1818) – британский морской офицер, состоял при адмирале Джервисе, а позднее при Нельсоне, после битвы при мысе Финистерре (1805) был отдан под трибунал за неподчинение приказам вышестоящего офицера. – Примеч. ред.

306

Life and Letters of Lord Collingwood.

307

Ibid.

308

Burrows, Life of Lord Hawke.

309

Об этом Родни сказал: «Эвакуация Род-Айленда была самой гибельной мерой, какую только можно было принять. Она отдала лучшую и удобнейшую гавань в Америке, откуда эскадры в сорок восемь часов могли блокировать три главных города Америки, а именно – Бостон, Нью-Йорк и Филадельфию». Все это письмо, частного характера, адресованное первому лорду Адмиралтейства, достойно прочтения (Life of Rodney, vol. II, p. 249). – Примеч. авт.

310

Потеря Сент-Люсии не опровергает этого положения, так как она обусловлена счастливой смелостью и искусством английского адмирала и неспособностью командира значительно сильнейшего французского флота. – Примеч. авт.

311

План кампании, начертанный Директорией для Брюи, стало невозможным выполнить, так как замедление в соединении французской и испанской эскадр позволило Англии сосредоточить шестьдесят кораблей в Средиземном море (Troude, vol. III, p. 158). – Примеч. авт.

312

Соединенные эскадры Франции и Испании под началом Брюи достигли Бреста на обратном пути только за двадцать четыре часа до лорда Кейта, который последовал за ними из Средиземного моря (James, Naval History of Great Britain). – Примеч. авт.

313

То есть французская монархия до 1789 г. – Примеч. ред.

314

Высокие профессиональные знания многих французских офицеров не упускаются из вида в этом заключении. Качества личного состава как бы растворялись в массе низшего элемента, вследствие недостатка хороших матросов. «На личный состав наших экипажей немало повлияли события кампании 1779 г. В начале 1780 г. было необходимо либо разоружить некоторые корабли, либо увеличить процент солдат, входивших в состав экипажей. Министр избрал последнее средство. Новые полки, взятые от сухопутной армии, были отданы в распоряжение флота. Корпус офицеров, далеко не многочисленный в начале военных действий, сделался совершенно недостаточным. Контр-адмирал де Гишен испытывал величайшие затруднения при укомплектовании офицерами и матросами своей эскадры. Он вышел в море 8 февраля с “дурно укомплектованными” кораблями, как сам писал министру» (Chevalier, Hist. de la Marine Française, p. 184). «В ходе последней войны (1778) мы встретили величайшие затруднения в подборе офицеров для наших кораблей. Если было легко назначать адмиралов, коммодоров и капитанов, то было невозможно заполнять вакансии, образовавшиеся за смертью, болезнями или повышениями в среде лейтенантов и мичманов» (Chevalier, Marine Française sous La Répubilique, p. 20). – Примеч. авт.

315

Жизненный центр английской торговли находится в водах, окружающих Британские острова; так как Соединенное Королевство всецело зависит теперь от внешних источников снабжения продовольственными продуктами, то из этого следует, что положение Франции в высшей степени благоприятно для нанесения ему ущерба путем уничтожения торговли, вследствие близости к нему и наличия у нее портов как на Атлантике, так и на Северном море. Из этих портов выходили каперы, которые охотились в былое время за английским торговым флотом. Позиция Франции ныне сильнее, чем прежде, ибо Шербур представляет тот хороший порт на Канале, которого недоставало в прежние войны. С другой стороны, пар и железные дороги сделали порты на северных берегах Соединенного Королевства более доступными, и судоходство не должно в такой мере, как прежде, сосредоточиваться на Канале.

Большое значение приписывали также захватам, сделанным в течение летних маневров 1888 г. крейсерами на Канале и поблизости от него. Соединенные Штаты Америки должны помнить, что эти крейсера действовали вблизи их домашних портов. Их линия угольного снабжения могла простираться до двухсот миль; но совсем другое дело, если бы пришлось поддерживать деятельность за три тысячи миль от родины. Снабжение углем или предоставление им возможности чистки киля или необходимого ремонта были бы таким враждебным по отношению к Англии актом, что можно вполне сомневаться в том, чтобы какая-либо соседняя с последней нейтральная нация позволила проделать это у себя.

Уничтожение торговли неприятеля отдельными крейсерами опирается на широкое рассеяние силы. Уничтожение торговли через контроль над стратегическим центром, осуществляемый при посредстве большого флота, опирается на сосредоточение силы. Рассматриваемое как главная, а не второстепенная операция, первое осуждается, а последнее оправдывается опытом столетий. – Примеч. авт.

Content

Алфред Тайер Мэхэн
Влияние морской силы на историю

Предисловие автора

Введение

Глава I Элементы морского могущества

Глава II Состояние Европы в 1660 году. – Вторая англо-голландская война. – Морские сражения: Лоустофтское и Четырехдневное

Глава III Война Англии и Франции в союзе против Соединенных провинций, закончившаяся войной Франции против объединенной Европы. – Морские сражения при Солебее, Текселе и Стромболи

Глава IV Английская революция. – Война Аугсбургской лиги. – Морские сражения при Бичи-Хэде и при Ла-Хоге

Глава V Война за Испанское наследство (1702–1713). – Морское сражение при Малаге

Глава VI Регентство во Франции. – Альберони в Испании. – Политика Уолпола и Флери. – Война за Польское наследство. – Английская контрабандная торговля в Испанской Америке. – Великобритания объявляет войну Испании

Глава VII Война между Великобританией и Испанией. – Война за Австрийское наследство. – Франция объединяется с Испанией против Великобритании. – Морские сражения Мэтьюза, Энсона и Хоука. – Ахенский мир

Глава VIII Семилетняя война. – Подавляющая сила Англии и завоевания на морях, в Северной Америке, Европе и в Индиях. – Морские сражения: Бинг при Менорке, Хоук и Конфлан, Покок и д'Аше в Ост-Индии

Глава IX Ход событий от Парижского мира до 1778 года. – Морская война в ходе Американской революции. – Морское сражение при Уэссане

Глава X Морская война в Северной Америке и Вест-Индии. – Ее влияние на ход Американской революции. – Сражения флотов при Гренаде, Доминике и Чесапикской бухте

Глава ХI Морская война в Европе

Глава XII События в Ост-Индии. – Сюффрен отплывает из Бреста. – Его блестящая морская кампания в Индийских морях

Глава ХIII События в Вест-Индии после падения Йорктауна. – Столкновения де Грасса с Худом. – Морское сражение у островов Святых

Глава XIV Критический разбор морской войны 1778 года

Биографический справочник

Примечания