Син Тонхын

Живая корейская мифология. Дракон, проглотивший солнце, легенды о волшебных странствиях и демоны-токкэби

Информация от издательства

Оригинальное название:

살아있는 한국 신화

На русском языке публикуется впервые

Научный редактор Наталья Чеснокова

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea).

Син Тонхын

Живая корейская мифология. Дракон, проглотивший солнце, легенды о волшебных странствиях и демоны-токкэби / Тонхын Син; пер. с кор. Л. Азариной; [науч. ред. Н. Чеснокова]. — Москва: МИФ, 2025.

ISBN 978-5-00214-928-5

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

살아있는 한국 신화 (THE LIVING KOREAN MYTHOLOGY) by 신동흔 (Dong-Hun Shin)

Copyright © Dong-Hun Shin 2014 All rights reserved.

Originally published in Korea by Hankyoreh En Co., Ltd., Seoul in 2014.

Russian translation edition is published by arrangement with Hankyoreh En Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Imprima Korea Agency (the Republic of Korea)

© Иллюстрации. huaepiphany, 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Предисловие

В ПОИСКАХ МИФОВ

Доводилось ли вам слышать эти имена: Чхончжи-ван, Тэбёль-ван, Собёль-ван, Тангым, молодец Канним, Пари, Вонган, Халлаккун, Хван Уян, госпожа Манмак, Пэкчутто, Сочхонгук, Квенегитто, Пэкчо, Какси, Чачхонби, юноша Мун, Камынчжан, Ансингук, Оныль, Мэиль, чиновник Ян, Кунсани, Кванчхон?[1]

Это герои корейских мифов. Многострадальные, участливые боги, веками и тысячелетиями хранившие корейский народ.

Среди читателей этой книги вряд ли найдутся те, кто незнаком с богами и героями мифов Древней Греции: Зевсом, Гераклом, Афиной. Перед нами проходят сонмы богов и героев с выдающимися родословными, от Кроноса и Реи до Энея и Одиссея. Восхищаясь блестящим древнегреческим наследием и попутно бросая взгляд на не менее достойные египетские или китайские мифы, невольно задаешься вопросом: почему в Корее нет столь же богатой мифологии? Как получилось, что на этой земле с ее славной пятитысячелетней историей не найти ни одного мифа о сотворении мира?

Но так ли это на самом деле? Вовсе нет. В Корее есть невероятные, потрясающие мифы о начале времен: о том, как в бесконечном хаосе отделились друг от друга небо и земля; как из небесной энергии и земной росы появился человек; о сыновьях земной женщины, ставших правителями вселенной, — Тэбёль-ване и Собёль-ване… Да только ли истории о творении? Сколько в Корее чудесных мифов — и не счесть. Полные неистощимой фантазии, они повествуют о событиях, поражающих до глубины души. Их называют народными или шаманскими мифами, шаманскими песнопениями понпхури, и это не случайно. Они, словно река, текут в недрах народной памяти из тех далеких времен, когда еще не существовало письменности и истории передавались из уст в уста и запечатлевались в каждом сердце.

О чем же повествуют эти мифы? О принцессе Пари, которая отправилась в Западные земли под западными небесами — на тот свет, чтобы спасти отвергнувший ее мир. О девочке по имени Оныль, носившей в своем маленьком сердце целую вселенную. О Чачхонби, которая ради любви готова была даже сгореть в огне. О верной Манмак, умевшей по запаху одежды опознать своего мужа. О герое Квенегитто, покорившем и суровое море, и бескрайнюю землю. О бесстрашном губернаторе из рода Ян, который даже под угрозой смерти продолжал восставать против несправедливости… Стоит познакомиться с этими живыми народными преданиями, с их героями, чьи истории трогают сердце, — и любые сомнения относительно корейской мифологии сменяются изумлением: оказывается, в Корее есть такое богатство!

Что же такое мифы? Это священные истории, которые бережно хранились и передавались из поколения в поколение. В их героях и сюжетах отражены фундаментальные человеческие ценности. Через мифологических персонажей, воплощавших идеалы и устремления, люди пытались осмыслить бытие и заглянуть за стену, отделяющую земную жизнь от того, что после. Народные мифы, созданные за века тернистого пути, являют собой плоды этих трудов. Они принадлежат гонимым и обездоленным, но тем, кто никогда не опускал рук и шел по жизни с высоко поднятой головой. Я верю, что борьба, отраженная в корейских мифах, является истинным символом народного духа.

По характеру корейские мифы совсем иные, чем западные; отличаются они и от китайских и японских мифов. Их герои чаще всего скромные простолюдины. В корейской мифологии сложно найти роскошное величие, свойственное древнегреческим и древнеримским мифам; ей чужды экзотические вычурные образы — атрибут китайского мифологического наследия. Это не значит, что корейские мифы лишены элементов блеска и могущества, но все же акцент в них делается не на роскоши, а на скромности, не на вычурности, а на простоте, не на устрашении, а на интимности. Это касается не только женских персонажей: Тангым, Пари, Оныль, Чачхонби; простота и скромность отличает и таких борцов, как Сумёнчанчжа, Канним, Кымсан, Ян. Одним словом, во всех этих героях много человеческого.

Человеческий характер мифологических героев — отличительная черта корейских народных преданий. Это не просто умозрительные абстрактные истории — в них отражена реальная жизнь людей. Большинство героев корейских мифов одновременно и боги, и люди. Родившиеся людьми, они прошли через горнило страданий и сделались богами, которым вверены человеческие судьбы. Некоторым удалось преодолеть ограниченность земной природы, но гораздо больше тех, кто вошел в сонм божеств вопреки ей. Почему так произошло? Это связано с представлением о том, что только те, кто сам познал земную юдоль, могут заботиться о людях и направлять их. Разве божественное непременно означает что-то запредельное? Вовсе нет. Оно исходит от согбенной спины старика, оно есть даже в ветхих яслях в конюшне.

Из множества аспектов человеческой жизни: взлетов и падений, радости и горя, веселья и печали — корейские мифы особое внимание уделяют страданиям и невзгодам. Нищета, отверженность, разлука, испытания… Пари, Оныль, Халлаккун, три сына Помувана в земле Кваян, братья Кобуги и Намсэни — все они были брошены и остались одни, словно сироты, всем им пришлось испить горькую чашу. Но кому в этом мире гарантирована безбедная жизнь? Думаю, не будет преувеличением сказать, что корейские мифы — это истории об испытаниях и об их преодолении. Даже в кромешной тьме, где не видно выхода, герои мифов не теряют надежды. Они выстаивают в невзгодах, встречаются с миром лицом к лицу и находят путь. Точнее, распахивают дверь. Так наконец они понимают и воплощают свое предназначение и становятся светом для людей. Вечным светом.

Мы впали в нелепые предрассудки относительно шаманизма, заклеймив его как суеверие. Зная чужое, но не зная своего, мы погрязли в полном невежестве, и наши бесценные мифы оказались в болоте забвения. Но я верю, что боги по-прежнему оберегают нас. Стоит позвать их — они вернутся. Где им еще быть, как не в наших сердцах.

* * *

Найти настоящее лицо корейских народных мифов, истинный облик богов — задача не из легких. От прежних времен не осталось письменных источников, доступны только устные передачи. Живые и динамичные, они в то же время отличаются непостоянством. Отсутствие единого первоисточника привело к огромному разнообразию вариантов одного и того же мифа в разных регионах и у разных исполнителей. Кроме того, в процессе модернизации под воздействием новых культурных трендов старинные истории отошли в тень и потускнели, утратив оригинальный колорит. Печально признавать, но в настоящее время шаманизм значительно искажен и потерял изначальную сущность.

Однако я не теряю надежды, что восстановить подлинный характер народных преданий все еще возможно. Пускай немного поблекшие, но они продолжают жить и по-прежнему исполняются. Несмотря на значительные изменения, неизбежные при устной передаче, каркас историй не разрушен. Их оберегает само понимание того, что это священные истории, с которыми не подобает обращаться излишне произвольно. Через сопоставление и тщательный анализ многочисленных источников можно восстановить исконный облик мифов. Многие исследователи успешно трудятся над этим.

При этом не менее важная задача — определить, что сегодня являем собой мы сами. Необходимо понять, какое значение могут иметь для нас мифологические истории из далекого прошлого. Однако я никогда не испытывал сомнений на этот счет. Убежден, что корейские мифы обладают национальной самобытностью и универсальностью. Поставленные в них проблемы — вопросы, касающиеся человека и жизни, — по сути, одни и те же во все времена. Именно поэтому я очень надеюсь, что мифы помогут современным людям, потерявшим внутреннюю точку опоры, вырваться из водоворота желаний и конфликтов, познать сущность бытия и обрести душевное спокойствие.

Но как бы то ни было, всё это мифы прошлых времен, забытые мифы. Так что тут не обойтись без толкований. Трудно сказать, какой методологии стоит придерживаться при интерпретации мифов, поскольку в этой области четких методов попросту не существует. Я буду исходить из установки, что божественное качественно не отличается от человеческого, и буду искать в человеке его истинный облик — облик восходящего божества. Сопереживая героям и делясь с читателями их поразительными историями, я хотел бы попытаться отыскать божественное начало, заключенное в нас самих. Надеюсь, в этом совместном путешествии нам удастся найти общий язык.

Я отдаю себе отчет, что с этой работой в одиночку мне было бы не справиться. Я благодарен всем замечательным людям, которые помогли воплотиться планам, и в первую очередь моим учителям, открывшим для меня мир литературы, и университетским товарищам. Этой книги не было бы без труда тех, кто собирал и расшифровывал материалы. Я многому учусь у своих студентов, которые всегда трудятся не покладая рук; они придают мне сил. Хочу выразить благодарность сотрудникам издательства «Хангёре синмунса», которым пришлось бороться с моей безграничной ленью. Не могу не упомянуть и тех, кто помог создать дизайн этой книги. Пусть всех их хранит божественная сила.

Сентябрь 2004 года

Часть I. Мифы и боги

Глава 1. Архаические мифы. Дыхание мифов о творении

В давние-давние времена

взял Майтрея[2] в руки два блюда — серебряное и золотое —

и воззвал к небесам.

Тогда упали с неба букашки:

пять на золотое блюдо и пять на серебряное.

Когда они выросли, золотые букашки превратились в мужчин,

а серебряные — в женщин.

Они поженились, и от них и произошли люди.

Ким Сандори (Хамхын) «Чхансега»

Как возник мир, в котором мы живем? Как появились люди и заселили эту землю? Вот основные и самые типичные вопросы, на которые отвечают мифы. Недаром их часто называют историями о происхождении мира. Мифологии разных народов через символы и архетипы дают ответы на эти вопросы. Такие мифы называют космогоническими, или мифами о творении. С них и стоит начать наш разговор.

Какие мифы о творении известны в Корее? Назвав «Миф о Тангуне», мы будем правы лишь наполовину. Хотя в нем и говорится о священном творении, речь идет о возникновении страны — первого корейского государства Древний Чосон. Но его появлению и заселению предшествовало рождение мира и людей. Истории, передающие эти события, представляют собой гораздо более архаичные мифы.

В Корее мифы о творении, повествующие о начале времен, имеют устную традицию. Она гораздо древнее письменной и существует несравнимо дольше истории самой страны. Ее появление можно отнести ко времени возникновения языка. Суть устной традиции представляет собой рассказ. Фундаментальные идеи и опыт, которые нельзя было предавать забвению, люди облекали в слова и передавали из уст в уста. Устная традиция весьма вариативна, но в то же время достаточно надежна. Основные мотивы и структура сюжета не слишком подвержены изменениям. Повествование может заключать в себе вековую, тысячелетнюю и даже стотысячелетнюю историю.

Корейские мифы о творении — это в первую очередь «Чхансега» («Песнь о творении») из провинции Хамгёндо, а также «Чхогамчже» («Первичная церемония призвания»)[3] и «Чхончжи-ван понпхури»[4] («Песенный сказ о небесном владыке») c острова Чечжудо. Шаманская песнь «Сирумаль» из округа Хвасон — еще один устный миф, содержание которого связано с историей сотворения мироздания. Помимо этого, космогонические мотивы присутствуют во вступительной части ритуальных шаманских песнопений, таких как «Тангым» из «Чесок понпхури». Другими примерами могут служить «Сен кут»[5] (г. Хамхын), «Самтхэчжа-пхури» (г. Пхеньян), «Песнь о Тангомаги» (г. Каннын). Из многочисленных мифов о творении «Чхогамчже» и «Чхончжи-ван понпхури» и по сей день исполняются в селениях острова Чечжудо.

По сравнению с мифами о принцессе Пари, Тангым или Чхильсоне («Пари-тэги», «Тангым», «Чхильсон-пхури»), мифы о творении встречаются реже, их содержание лаконичнее. Недостаток источников сказывается на последовательности повествования и степени завершенности сюжетов. Ситуация становится понятной, если вспомнить, что боги в корейских мифах о творении не управляют такими аспектами земного бытия, как жизнь и смерть, благополучие и богатство, счастье и радость. Традиционное народное мышление склонно придавать большее значение реальной действительности, вследствие чего развитие получили сюжеты о божествах, имеющих глубинную связь с повседневной жизнью.

Но хотя источники выглядят несколько фрагментарными и хаотичными, каждая строка в них хранит первичные образы космоса и человека. Если отбросить недоверие к устному преданию и погрузиться в него, можно соприкоснуться с древней тайной, сокрытой в архетипических мотивах этих изумительных историй.

МИР ВОЗНИК ИЗ ХАОСА, ЧЕЛОВЕК СПУСТИЛСЯ С НЕБА

Первая часть корейского мифа о творении передает историю появления неба и земли. Любопытно, что это событие описано не как сотворение бытия из небытия, а как разделение уже существовавшего. Согласно мифу, небо и земля вплотную прилегали друг к другу или даже представляли собой общую субстанцию. Что означает подобное состояние неразделенности? Пожалуй, его правомерно назвать хаосом: небо еще не было в полном смысле небом, земля — землей, и на этом этапе рано говорить об их самостоятельном существовании. Пока не установлен космический порядок, не разделены верх и низ, свет и тьма, легкое и тяжелое, ясное и мутное. С разделением неба и земли наконец возникает космос. Момент их разъединения может считаться началом творения.

Источники передают это событие по-разному. В одних говорится, что, когда пришло время, небо и земля разделились сами собой, вследствие чего возник мир и все сущее; другие приписывают это вмешательству некоего огромного божества. Ученые сходятся во мнении, что мотив участия гигантского бога первичен. «В первый год, первый месяц, первый день, первый час шестядисятилетнего цикла небо и земля разделились». Даже если пытаться увидеть в этом пассаже отражение даосской мысли, он представляется довольно скучным. Мотив раскола имеет смысл, если с ним связан определенный нарратив. Вот как рассказывает о рождении вселенной шаманка Ким Ссандори из Хамхына в песне о творении «Чхансега» (Священные песнопения Чосона / под ред. Сон Чинтхэ. Издательство «Хянтхомунхваса», 1930):

Прежде чем возникли небо и земля,

появился Майтрея.

Небо и земля плотно прилегали друг к другу и не расходились.

Майтрея оттянул небо от земли, придав ему форму крышки от горшка,

возвел по четырем сторонам света медные колонны.

В те времена всходили два солнца и две луны.

Снял Майтрея одну луну — и превратил в созвездия на севере и на юге.

Снял одно солнце — и превратил в большую звезду.

Малые звезды отвечали за судьбы народа,

большие покровительствовали королям и министрам.

Итак, бог-исполин по имени Майтрея разделил небо и землю и установил во вселенной порядок. Содержание истории выглядит простым, однако ее смысл глубже, чем может показаться.

Согласно этому мифу, вначале небо и земля были едины. Именно тогда и появился Майтрея. Бог стал первым существом, возникшим вместе с хаосом. Бог-творец, разделивший руками небо и землю, имеет облик исполина. Если рассудить, то это вполне естественно, ведь он пребывал в мире Великого хаоса. Представление о демиурге как исполине встречается в мифах разных стран, и это не случайно.

Интересны также образы неба и земли. Когда Майтрея пытался приподнять небо, оно приняло форму крышки от горшка. Но вот зачем понадобилось воздвигать с четырех сторон колонны? Возможно, причина в том, что небо и земля стремились обрести изначальное единство. С тех пор и по сей день небо шлет земле солнечный свет, дождь и снег, а земля растит деревья и травы, посылая в небо энергию, и в этом можно видеть их тягу друг к другу. Подобный динамизм верха и низа сделал пространство между небом и землей местом невероятных перемен. Место, где каждые сутки день сменяет ночь, чередуются времена года, существует бесконечный круговорот жизни и смерти, — таков мир, в котором мы живем.

История создания вселенной в «Чхансега» впечатляет, но правда и то, что она выглядит несколько шаблонной. Особенно из-за того, что разделение неба и земли и сотворение светил приписывается богу-исполину. Хочется большего драматизма и динамики. Все это можно найти в мифе о творении с острова Чечжудо; там мы встречаем другого бога-великана — Тосумунчжана.

В начале времен взглянул Нефритовый император Тосумунчжан на мир и увидел, что земля и небо слеплены друг с другом, точно рисовая лепешка, и пребывают в полном смешении. С этого момента и начинается история неба и земли. Одной рукой поддерживая небеса, а другой отталкивая землю, Тосумунчжан приоткрыл небо с севера и северо-запада, а землю — c северо-востока. Хвост востока оказался у головы запада, а хвост запада — у головы востока. Небо и земля раскрылись, и в пространстве между ними возникли горы и воды. Из-под горы вышла вода, из-под воды вышла гора — так они и разошлись.

В мире появились тридцать тысяч тридцать три неба: три в вышине, три над землей, три под землей… Небеса были голубыми и ясными, а землю покрывал белый песок. В то время в мире царила кромешная тьма: не было ни солнца, ни луны, ни звезд. Потом стали всходить звезды. Над восточными горами зажглась Утренняя звезда, на западе — Белая земная; на юге — Звезда старика, а на севере — семь звезд Малой Медведицы. Появились великие звезды Вонсон, Чинсон, Моксон, Кансон, Кисон, Кэсон, Тэсон, а в середине неба — звезды Юксон, Соми, Чиннё, Тхагван, Нокти, Пагок, Хвантхо. После того как звезды Чиннё и Кёну встретились на Птичьем мосту и обручились, с неба стала падать роса, а с земли подниматься водяной пар — так инь и ян сообщались друг с другом.

Кто же тогда родился? Это был Панго (Паньгу), мальчик в голубых одеждах. Он имел два глаза на лбу и два на затылке. Увидев это, Тосумунчжан забрал у Панго передние глаза и прилепил их к небу на востоке — так появились два солнца. Забрал два задних глаза и прилепил к небу на западе — так появились две луны. Солнца и луны всходили парами, и потому днем стояла нестерпимая жара, а по ночам землю сковывал ледяной холод.

В те времена появились поднебесный и подземный миры. Призраки жили в темноте, а люди — при свете. У призраков было по четыре глаза, и потому им были видны оба мира: и земной, и потусторонний. Люди же имели только два — они видели друг друга, но не могли видеть призраков. Король Тэбёль завладел красным флагом и стал править миром мертвых, Собёль-ван завладел синим флагом и стал править миром живых. На земле распространились буддизм и даосизм, появились сонмы святых, короли и обычные люди.

Такова история разделения земли и неба и появления небесных светил, представленная в «Чхогамчже». Ее поведал шаман Ко Чханхак из Андокмёна на острове Чечжудо (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). В «Чхогамчже» время, когда небо и земля были едины, описывается как небесно-земное «смешение». Это выражение как нельзя более точно отражает состояние первозданного хаоса, в котором пребывала вселенная на заре своего существования. Из хаоса мир вывел Тосумунчжан, отделив небо от земли. Судя по описанию — одной рукой поднял небо, а другой оттолкнул землю, — Тосумунчжан тоже был богом-исполином.

Под «Нефритовым императором» здесь подразумевается небо. Такое наименование исполина-демиурга отражает представления о том, что источник творения находится на небе, а не на земле. Взгляд на небо как на центр мироздания — универсальная черта корейской мифологии, она встречается не только в мифах, но и в легендах об основании страны. Однако этот миф не умаляет роли земли. Слова о том, что с неба на землю сходила роса, а с земли в небо поднимался водяной пар, благодаря чему осуществлялось их гармоничное событие, подтверждают, что земля считается полноценным партнером неба.

Любопытна история появления Панго. В зависимости от источника, он называется то по имени, то просто «мальчик в голубых одеждах», но речь идет об одном и том же персонаже. Образ бога-творца Панго (кит. Паньгу) широко представлен в восточноазиатской мифологии. Можно предположить, что вышедшее из земных недр некое «голубое существо жизни» позже под влиянием китайской традиции получает новое имя. Поскольку китайский Паньгу — бог-исполин, то и мальчик в голубых одеждах Панго, несомненно, был великаном. Это хорошо видно из сцены превращения его глаз в солнце и луну. Примечательно, что корейский миф описывает происхождение небесных светил от существа сугубо земной природы. Перед нами парадоксальная космология: получается, что свет произошел из подземельной тьмы. В некотором смысле это противоречит логике мироздания, однако, учитывая, что небо и земля изначально представляли собой единое тело, можно предположить существование света в недрах земли. На самом деле так оно и есть, ведь земля заключает в себе бесконечную энергию жизни и великое тепло.

Когда разделенные небо и земля в паре формируют основу вселенной, возникают два параллельных мира. «Тот свет» представляет собой сферу темного и красного, место обитания призраков; «этот свет» — пространство яркого и синего, мир живых людей. Примечательно, что призраки видят противоположный мир, а люди нет. Яркость и жизнь имеют ограничения, таким образом достигается принципиально важное равновесие. Возможно, сами яркость и жизнь не позволяют видеть ничего за их пределами. Управление каждым из миров поручено братьям Тэбёль-вану и Собёль-вану. Историю об этом мы рассмотрим подробнее ниже.

Мир создан, базовая структура сформирована, и в последующем повествовании раскрываются истории новых вещей. В этом отношении примечательна песнь о творении «Чхансега» из Хамхына. В ней говорится о происхождении одежды, воды и огня, появившихся сразу вслед за небом и землей.

У Майтреи не было ни одежды, ни ткани, чтобы ее сшить. Срезал Майтрея плети пуэрарии, растянувшиеся по склонам гор, очистил их и отпарил. Поставил он под небом ткацкий станок, подвесил ремизки в облаках и смастерил себе одеяние. Сделал Майтрея из плетей пуэрарии робу-чансам длиной в один пиль с рукавами в полпиля, с ластовицей в пять ча[6], с воротом в три ча. Смастерил и колпак-коккаль: сперва отмерил ткани один ча и три чхи[7], да оказалось мало; отмерил два ча и три чхи — тоже не хватило; только когда взял Майтрея три ча и три чхи, колпак пришелся впору.

Ел Майтрея сырую пищу. Огня не разводил, глотал твердое зерно мешками и корзинами — нелегко ему приходилось. Вот и решил Майтрея раздобыть огонь и воду. Поймал он кузнечика, стал бить его по ногам и допытывать:

— Отвечай, кузнечик, где добыть огонь и воду?

— Откуда мне знать? Ночью я питаюсь росой, а днем — солнечным светом. Спроси лучше лягушку — она родилась на год раньше меня.

Поймал Майтрея лягушку, стал бить ее по ногам и допытывать:

— Отвечай, знаешь, где добыть огонь и воду?

— Откуда мне знать? Ночью я питаюсь росой, а днем — солнечным светом. Поймай лучше мышь — она родилась на два года раньше меня. У нее и спроси.

Поймал Майтрея мышь, стал бить ее по лапам и допытываться:

— Отвечай, знаешь, где добыть огонь и воду?

— А что ты мне за это дашь? — спросила мышь.

— Отдам тебе во владения все амбары этого мира, — пообещал Майтрея.

Тогда мышь ему сказала:

— Ступай на гору Кымдонсан, возьми там кусок кремня и железа, стукни ими друг о друга — и будет тебе огонь. А на горе Сохасан найдешь ключ — там и добудешь воду.

Так Майтрея узнал, как добыть огонь и воду.

В мифах о творении мотив поиска одежды, огня и воды имеет особое значение. Рассказ о том, как люди стали одеваться и готовить пищу, — это начало повествования о цивилизованной жизни. Можно сказать, так фиксируется переход от первобытности к цивилизации.

Любопытно, как миф обыгрывает эту ситуацию: бог-исполин мастерит одежду на гигантском ткацком станке, достающем до самых небес. Здесь запечатлен грандиозный акт творения, в ходе которого устанавливается новый миропорядок, цивилизационное переустройство — при непосредственной связи с небом — земного бытия, метафорически представленного плетями пуэрарии.

Но важен не только сам акт творения. Заметим, весть о воде и огне приносит земная тварь. Смешно и подумать: бог-исполин ловил и пытал мелких, почти не заметных глазу существ, вроде кузнечика, лягушки и мыши. Наши предки были не лишены чувства юмора. Однако, если вдуматься, можно увидеть здесь глубокий смысл: миф подчеркивает, что земные твари знают этот мир лучше великих богов. Мышление древних людей было ориентировано на землю. Достаточно вспомнить среду обитания мышей, заселяющих все уголки мира, чтобы согласиться: среди прочих существ именно мыши могли быть известны источники огня и воды. В том, что она получает от бога-творца право владения всеми амбарами на свете, отражено представление древних людей, что великие космические дела тесно переплетены с малыми повседневными.

Корейские мифологические источники не содержат конкретных упоминаний о растениях и животных, об их появлении в этом мире. Из мифов можно понять лишь то, что они издревле существовали на земле, как это видно на примере пуэрарии, кузнечика или мыши из предыдущей истории. Отдельных рассказов о происхождении живых существ не встречается; это свидетельствует о том, что интереса к подобным вопросам не было. Исключение представляют только люди.

Корейская мифология знает несколько разных историй о происхождении человека. В одной говорится, что люди появились спонтанно, когда пришло время; в другой — что человека слепил из красной глины бог; третья повествует о спустившихся с неба букашках, которые выросли и превратились в людей. Последний вариант в научных кругах принято рассматривать как уникальный корейский архетипический сюжет. Он также содержится в «Чхансега».

В давние-давние времена взял Майтрея в руки два блюда — серебряное и золотое — и воззвал к небесам.

Тогда упали с неба букашки: пять на золотое блюдо и пять на серебряное.

Когда они выросли, золотые букашки превратились в мужчин, а серебряные — в женщин.

Они поженились, и от них и произошли люди.

В этом внешне простом эпизоде содержится немало заслуживающих внимания моментов. В первую очередь примечательна избранность человека. В отличие от других живых существ, люди появились в мире по воле бога, как результат его деяния. Тот факт, что прапредки людей спустились с небес и светились серебром и золотом, говорит о том, что человек — существо, наделенное высшей энергией. А значит, люди по своей природе связаны с небесными божествами. Будучи потенциально двойником бога, человек заключает в себе божественное начало. Это представление лежит в основе корейского мифологического сознания.

Уникальность данного сюжета состоит в том, что в нем показано не рождение людей сразу в идеальном человеческом облике, а их происхождение от букашек. В этой версии о постепенном превращении насекомых в людей можно видеть отражение эволюционизма, противопоставленного креационизму, согласно которому человек был сотворен по воле бога. В корейской мифологии креационизм и эволюционизм тесно переплетены.

Важен и семантический контекст, связанный с идеей «роста». Согласно мифу, вначале человек являл собой маленькую примитивную форму жизни и только впоследствии вырос и обрел свой настоящий облик. Это представление качественно отличается от идеи о том, что человек изначально был сотворен в идеальной форме. В процессе взросления его питает энергия земли; таким образом, человек не просто проекция небесного бога, а существо, рожденное из гармонии духа земли с духом неба. Вероятно, это первый случай, когда энергии земли и неба соединяются в одном существе, что делает человека особенным. Именно люди идеально подходят для жизни в динамичном мире между стремящимися друг к другу небом и землей. Стоящий ногами на земле, с лицом, обращенным к небу, человек в полной мере является главным героем этого мира.

Стоит обратить внимание на то, что появляется не одна, а сразу пять пар мужчин и женщин. Конечно, это правомерно рассматривать как способ избежать кровосмешения, но можно поискать и другой смысл. По моему мнению, таким образом миф объясняет разнообразие человеческих личностей. Каждый из нас обладает уникальной внешностью, характером, способностями, и предание о десяти первопредках естественным образом объясняет такую многообразность. Видимо, десять представлялось нашим предкам оптимальным числом, чтобы отразить идею разнообразия.

Будучи двойником бога, человек является особым существом. Как мы увидим далее, в корейских мифах многие люди превращаются в богов. Однако даже если этого не происходит, после смерти человек не исчезает. Тело умирает, но душа как вместилище божественного духа продолжает существовать. Место ее обитания — потусторонний мир. Как упоминалось ранее, «тот свет» и «этот свет» составляют пару инь и ян. Называя «тот свет» жилищем человеческой души, я хочу подчеркнуть, что это мир, тесно связанный с людьми. «Этот свет» и «тот свет» представляют собой передний и задний фасад, внешнее и внутреннее пространство человеческого мира.

После появления в мире людей трудно найти следы глубокого вмешательства богов в их жизнь. Кажется, боги совсем не участвуют в земных делах и человек предоставлен самому себе. Может быть, земная юдоль с ее нескончаемым круговоротом суток, времен года, жизни и смерти кажется им опасной? Или же боги слишком заняты устроением собственного мира? Как бы то ни было, совершенно ясно, что пространство бесконечных перемен не самое подходящее место для богов. Зато оно как нельзя лучше подходит для тех, кто родился и вырос в нем.

ЧХОНЧЖИ-ВАН И СУМЁНЧАНЧЖА, ТЭБЁЛЬ-ВАН И СОБЁЛЬ-ВАН: ВНАЧАЛЕ БЫЛА ССОРА

Был ли тот древний мир для людей раем — или наоборот? Ответ уже известен. В те времена на небо всходили два солнца и две луны. Людям приходилось терпеть невзгоды и бороться за выживание.

Вначале днем и ночью мир покрывала тьма, поэтому невозможно было различить стороны света. В то время на юге во Дворце солнца и луны явился мальчик в голубых одеждах с глазами на лбу и на затылке. С небес, из Нефритового дворца, спустился Тосумунчжан, снял с его лба два глаза, благословил восток — и взошли два солнца; снял два глаза с затылка, благословил запад — и взошли две луны. Солнца и луны осветили мир, но сделали его непригодным для жизни: днем люди изнывали от зноя, а ночью замерзали от холода.

В те времена жил на земле безжалостный Сумёнчанчжа. Держал он девять яростных лошадей, девять волов и девять собак. Животные были настолько свирепы, что людям, страдавшим от притеснений Сумёнчанчжи, никак не удавалось найти на него управу.

Однажды поднял Сумёнчанчжа взгляд на небесного короля Чхончжи-вана и заявил:

— Никому на этом свете меня не одолеть!

Его слова возмутили Чхончжи-вана, и король в сопровождении ста тысяч воинов спустился на землю. Он пришел к дому Сумёнчанчжи, сел у ворот на ветку ивы и принялся творить чудеса. Околдованная корова тут же взобралась на крышу и замычала, а из дома вышел котел и стал расхаживать по двору. Однако Сумёнчанчжа ничуть не испугался. Тогда Чхончжи-ван повязал ему на голову свой платок. Почувствовав сильную боль, Сумёнчанчжа закричал слуге:

— Ой, как больно! Скорее разбей мне голову топором!

«Вон какой дерзкий!» — изумился Чхончжи-ван и, сняв с головы Сумёнчанчжи платок, отступил.

На обратном пути Чхончжи-ван зашел в дом старушки Пэкчжу.

— Я у вас переночую, — сказал он хозяйке.

— Мы живем бедно, как мы можем принять таких гостей? — ответила та.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Чхончжи-ван и ступил на порог.

Хозяйка засуетилась: ей нечего было подать гостю на ужин.

— Ступай к Сумёнчанчже, попроси у него риса, — велел ей король.

Старушка Пэкчжу так и сделала. Вернувшись с рисом, она наварила каши и накормила Чхончжи-вана и сто тысяч воинов. После ужина небесный король лег спать. И вдруг посреди ночи слышит он шорох: кто-то расчесывает волосы нефритовым гребнем.

— Это дочь моя, — сказала хозяйка.

Чхончжи-ван позвал девушку и увидел, что она прекрасна, как фея из Лунного дворца. В ту же ночь они стали мужем и женой. На третий день король собрался возвращаться на небо.

— Как же я тут одна останусь? — спрашивает его супруга. — А если дети родятся?

— Ты будешь зваться Пагиван и станешь владычицей мира. А родятся дети — назови их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Вот залог, что они встретятся со мной: отдай им эти два тыквенных семечка, пусть посадят в день быка первого лунного месяца. Тогда ко дню быка четвертого месяца вырастут плети, и по ним мои сыновья поднимутся на небо.

Прошло десять месяцев, родила дочь старушки Пэкчжу двух сыновей и назвала их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Когда исполнилось братьям семь лет, пришли они к матери и спросили:

— Кто наш отец и где он?

— Ваш отец король Чхончжи-ван из Нефритового дворца.

— Как его найти?

— Возьмите это, — сказала мать и дала сыновьям семена тыквы.

Посадили их братья в день быка первого лунного месяца, и ко дню быка четвертого месяца выросли плети до самого неба. Братья поднялись в Нефритовый дворец, отыскали отца, и тот спросил:

— Как ваши имена и кто ваша мать?

— Нас зовут Тэбёль-ван и Собёль-ван, а наша мать — Пагиван.

В доказательство братья показали отцу гребень, кисть и нить, которые дала им мать.

— Несомненно, вы мои сыновья, — сказал Чхончжи-ван. — Как вам живется на земле?

— В нашем мире два солнца и две луны. Поэтому люди сгорают при солнечном свете и замерзают по ночам, — ответили братья.

Тогда вручил им Чхончжи-ван железный лук в тысячу кын[8] и стрелы и сказал:

— Сбейте с неба одно солнце и одну луну.

Спустились братья на землю и пошли стрелять в небесные светила. Тэбёль-ван оставил одно солнце на небе, а другое сбил стрелой. Раскололось второе солнце и превратилось в мириады звезд на востоке. Вслед за ним Собёль-ван сбил вторую луну, и тогда засияли мириады звезд на западе. Так в мире остались только одно солнце и одна луна. На востоке зажглась Утренняя звезда, на западе — Сумеречная, на юге — Звезда старика, а на севере — семь звезд Большого Ковша. Посередине небосвода — звезды Кёну и Чиннё, новые ночные звезды и двадцать восемь лунных стоянок.

Потом Собёль-ван сказал Тэбёль-вану:

— Пускай один из нас установит порядок в земном мире, а другой — в загробном.

— Хорошо, — согласился тот.

Однако оба брата желали править на земле.

— Давай отгадывать загадки. Кто выиграет, тому достанется мир живых, кто проиграет — отправится в мир мертвых, — предложил Собёль-ван.

— Давай, брат. Тогда ответь, какие деревья сбрасывают листья, а какие нет? — спросил Тэбёль-ван.

— Деревья с полыми стволами сбрасывают листья, а низкорослые — нет.

— Эх ты, горемыка! Не говори того, чего не знаешь. Бамбук и тростник тоже полые внутри, а листьев не роняют. Тогда ответь, отчего на холме трава коротка, а в овраге высока? — снова спросил Тэбёль-ван.

— От весенних дождей земля с холма сползает в овраг, оттого на холме трава коротка, а в овраге высока.

— Эх ты, горемыка! Не говори того, чего не знаешь. Отчего же тогда у человека на голове волосы длинны, а на ногах коротки?

Снова проиграв, Собёль-ван сказал:

— Брат, давай посадим цветы. Чей цветок расцветет пышным цветом, тому править миром живых, а чей зачахнет — миром мертвых.

— Хорошо придумал, — согласился Тэбёль-ван.

Отправились братья к королю преисподней Чибу-вану, набрали цветочных семян и посадили в серебряную, медную и деревянную чаши. У старшего брата цветок расцвел пышным цветом, а у младшего зачах.

— Давай-ка, брат, вздремнем, — предложил Собёль-ван.

— И то верно, — согласился Тэбёль-ван.

Старший брат сразу заснул, а младший закрыл внешний глаз, открыл внутренний, потом поменял местами чаши с цветами и говорит:

— Брат, давай-ка пообедаем.

Проснулся Тэбёль-ван и увидел, что младший брат забрал себе его пышный цветок, а ему подложил чахлый.

— Эх ты, горемыка! Раз так, тебе править миром живых. Наверняка при твоих законах заполонят его воры, предатели и убийцы. Будут мужья бросать своих жен, а жены — мужей и уходить к чужим супругам. А я сотворю законы для загробного мира. И будут они простыми и ясными. Берегись, если загубишь дело!

Старший брат отправился в подземное царство, а младший позвал Сумёнчанчжу и сказал:

— Много зла ты натворил, нет тебе прощения!

Собёль-ван приказал принести на передний двор дубины, а на задний соломорезку — и казнил Сумёнчанчжу. Потом он перемолол его кости и плоть и развеял по ветру. Превратились плоть и кровь злодея в мух и комаров, в клопов-кровососов, которые разлетелись и расползлись по всей земле.

Расправившись с Сумёнчанчжой, Собёль-ван исправил человеческие пороки, разграничил добро и зло и стал царствовать в мире, заботясь о счастье и процветании.

Это отрывок из «Чхончжи-ван понпхури», или «Песни о небесном владыке», c острова Чечжудо[9]. Этот миф исполняется и по сей день и был неоднократно задокументирован. Стержень повествования во всех источниках один и тот же, но детали могут отличаться. Так, Сумёнчанчжа встречается под именами Свимен или Свемен; в одном варианте король Чхончжи-ван надевает на Сумёнчанчжу свой платок, в другом — покрывает его голову железной сеткой. Земную супругу Чхончжи-ван, Пагиван, нередко называют Чхонмён-аги или Чхонмён-пуин. В описании противостояния короля Чхончжи-вана и Сумёнчанчжи, Тэбёль-вана и Собёль-вана также существуют некоторые различия. Приведенный здесь пересказ основан на версии Пак Пончхуна 1930 года (Т. Акиба, Ч. Акаматцу. Исследования корейского шаманизма. Издательство «Окхо-сочжом», 1937). Однако в этом источнике опущен эпизод о состязаниях братьев за право господства на земле. Его я позаимствовал из рассказа Чон Чубёна (Хён Ёнчжун. Энциклопедия шаманизма острова Чечжудо. Издательство «Сингумунхваса», 1980).

В этом мифе описаны несколько этапов противоборства. Сначала говорится о конфликте человека с человеком: могучий Сумёнчанчжа пытается получить господство над людьми. Пользуясь незаурядной силой, он подавляет окружающих и присваивает чужое имущество. Его правомерно считать первым на земле злодеем или прототипом всех злодеев.

Интересна природа силы этого героя. В мифе говорится, что Сумёнчанчжа держал свирепых лошадей, быков и собак, из-за чего люди не осмеливались дать ему отпор. Названные здесь животные с давних времен живут рядом с человеком и служат ему, однако так было не всегда. Вероятно, в начале времен они были дикими и непокорными, как медведи или волки. Возможно, Сумёнчанчжа — первый, кому удалось приручить их. Сделав то, что не сумел никто другой, он мог претендовать на роль властелина мира. Хотя подавление окружающих силой — несомненное зло, описанная здесь ситуация, если разобраться, не может быть оценена однозначно. В мире, представленном в этом мифе, еще нет дифференциации добра и зла; это мир, в котором ценилась сила. Необходимо помнить, что начало размежеванию добра и зла положил Собёль-ван, но случилось это позже.

Бесстрашный Сумёнчанчжа бросает вызов самому благородному существу на небе и земле — богу Чхончжи-вану, которого отождествляют с Нефритовым императором[10]. Получив вызов, Чхончжи-ван решает наказать дерзкого Сумёнчанчжу. Так разворачивается первое противостояние человека и бога, в ходе которого задействуется магия божественной силы. Символически выраженная в образах взобравшейся на крышу коровы и ходячего горшка, она выходит далеко за пределы реальности и существующего порядка вещей. Эта сила неподвластна человеку. Человеческому взгляду не дано проникнуть во все тайны мироздания.

Итак, Сумёнчанчжа оказывается беспомощен перед божественной силой. Однако этот герой не так прост. Он не проявляет страха и не покоряется. Вместо того чтобы молить о пощаде, Сумёнчанчжа зовет слугу и приказывает взять топор и разбить ему голову. Этот парадоксальный ход обнаруживает его гордость и силу воли. Было бы неинтересно, если бы он, будучи представителем человеческого рода, пал ниц перед спустившимся с небес богом.

Столкнувшись с такой неожиданной реакцией со стороны противника, Чхончжи-ван прекращает пытку и отступает. Это выглядит как побег, и смысл его поступка не совсем ясен. Почему Чхончжи-ван просто уходит? Неужели он подавлен мощью духа Сумёнчанчжи? Или решил, что наказание состоялось? А может, благородный бог просто не мог вынести вида человеческой крови? Сложно найти ответ, но на что хотелось бы обратить внимание, так это на воплощенное в этой сцене мифологическое представление об отношениях человека и бога. Мифы утверждают, что существует предел вмешательству богов в дела людей. В корейской мифологии не принято, чтобы боги вторгались в земной мир и убивали человека только из-за того, что чем-то недовольны. На земле все дела вершат сами люди. Пожалуй, это главная идея корейского мифологического миропонимания. Именно на земле должен родиться герой, который покорит Сумёнчанчжу и восстановит покой.

Такой герой рождается в результате союза небесного бога Чхончжи с земной женщиной Пагиван, или Чхонмён-пуин. Тот, вероятно первый, брак бога с человеком, или союз неба и земли, случился естественно, как будто они изначально были одним целым. Между тем описание очень романтично: бог влюбляется, услышав, как женщина расчесывает волосы нефритовым гребнем. Они проводят вместе всего три дня. Все же небо и земля далеки друг от друга. Тем не менее их союз приносит плод — рождаются светозарные близнецы Тэбёль-ван и Собёль-ван. Они не только кровные братья, но и соперники. Плечом к плечу они делают мир пригодным для жизни, сбивая из железного лука одну из двух пар небесных светил, а затем состязаются за право господства на земле.

В большинстве мифологических источников история о небесных светилах является ключевой, при этом ее содержание может различаться. Как мы видели ранее, в «Чхансега» из Хамхына лишние солнце и луну устраняет Майтрея. Так подчеркивается ведущая роль бога-демиурга. С другой стороны, в «Самтхэчжа-пхури» из Пхеньяна говорится, что Майтрея, передавая мир Шакьямуни, спрятал солнце и луну в рукав, а тот пытался их найти. В «Сирумаль» из Хвасона есть история о том, как братья-близнецы Сомун и Хумун, сыновья Танчхильсона из небесной страны и госпожи Мэхвы из подземелья, сев на облако, поднялись по мосту-радуге на небо, где встретились с отцом; после этого они сбили железными стрелами лишние солнце и луну и отправили их во дворцы Чесоккун и Мёнмогун. Сюжет почти полностью идентичен сюжету мифа о Тэбёль-ване и Собёль-ване.

История о солнце и луне действительно впечатляет. Особенно изумляет метод, с помощью которого в мире устанавливается желаемый порядок. Солнце и луна — божественные сущности; казалось бы, им надлежит поклоняться. Вместо этого их сбивают железными стрелами. Стрелы точно поражают цель, и небесные светила разбиваются на куски. В этом эпизоде ощущаются яростный вызов и новаторское мышление. Здесь присутствует принципиально иная установка, чем тоска по утраченному раю. Путем активной борьбы люди вырываются из близкой к антиутопии среды и прокладывают дорогу в новую жизнь. Такова историческая идея, заключенная в корейском мифе о творении.

Разобравшись с небесными светилами, Тэбёль-ван и Собёль-ван вступают в противоборство, чтобы решить, кому из них править земным миром, а кому — загробным. От того, кто встанет во главе каждого из миров, зависит порядок вселенной. Возможно, среди множества состязаний в начале времен это наиболее важное. Именно оно определило судьбу человечества.

Состязание братьев разворачивается в два этапа: разгадывание загадок и выращивание цветов. Учитывая, что на кону стоит судьба мира, такие формы соперничества кажутся не самыми подходящими, однако, если постараться увидеть в них символы, они обретают глубокий смысл. Разгадывание загадок представляет собой состязание в мудрости. Немало ее нужно, чтобы установить в мире надлежащий порядок. Что же касается цветочного состязания, то оно проверяет способность соперников взращивать и приумножать живое. Тот, под чье руководство и опеку попадет земля, должен прежде всего уметь пестовать жизнь.

В обоих состязаниях превосходство остается за Тэбёль-ваном. По сравнению с мудрым и великодушным старшим братом младший предстает ограниченным и небрежным. Однако именно Собёль-вану достается победа. Он одерживает верх уловками и подлостью. Заполучив земной мир, Собёль-ван наказывает злодея Сумёнчанчжу и разграничивает на земле добро и зло. Однако установленный им порядок далек от совершенства. Как и предсказывал Тэбёль-ван, в мире распространяются коварная алчность и сумятица — их порождает сам человек, воплощенный в образе Собёль-вана. Отчасти это происходит из-за выбранного им пути уловок и подлости, отчасти — из-за насилия, к которому он прибегнул. Стерев кости Сумёнчанчжи в порошок, Собёль-ван рассчитывал избавиться от царившего в мире хаоса, однако последовали «побочные эффекты». Превращение праха злодея в кровососущих насекомых прямо свидетельствует об ущербности и несостоятельности правления Собёль-вана.

В истории расправы над Сумёнчанчжой и упорядочивания вселенной показан исторический переход от первобытной жизни к цивилизации. Когда-то миром правил человек, обладавший могучей звериной силой, но его царствование не могло длиться вечно. Мир переходит к тому, у кого есть мудрость и власть. Таким образом, Собёль-вана, положившего начало новой эпохе, можно назвать богом цивилизации и вторым творцом. Но, как уже было сказано, проблема заключалась в том, что его творение было несовершенным. Человеческая цивилизация, покорив природу, ступает на долгий путь распрей и противоречий. Такова историческая правда, выходящая за рамки мифа.

Чрезвычайно важной представляется фигура Тэбёль-вана (или Майтреи). Истинный мудрец, способный проникать в суть вещей и спасать жизни, он не смог взять на себя ответственность за мир живых. Можно об этом сожалеть, однако это не значит, что его роль сведена на нет. Он становится светом для людей в другом, незримом мире, который мы называем загробным. Завершив свой путь в печальной земной юдоли, человек попадает в иной мир, где царит закон, установленный Тэбёль-ваном. Там все просто и ясно. На том свете любая кривизна исправляется и все раны исцеляются.

Передав земной мир брату и удалившись в загробное царство, Тэбёль-ван становится для людей спасителем и источником надежды. Произнесенные им напоследок слова «Берегись, если загубишь дело» можно истолковать как обещание вмешаться, если безумие переполнит землю. Он — будущий спаситель, его второе имя — Майтрея. Из этого мы можем понять, почему в «Чхасега» богу-демиургу дано это имя. Оно связывает творца мира с будущим спасителем.

Любопытно было бы узнать о последующих деяниях Тэбёль-ванаи Собёль-вана как правителей двух миров. Но мифы об этом умалчивают, даже их имена встретить непросто. В некоторых источниках попадаются краткие упоминания вроде «владыка неба Чхончжи-ван», «владычица земли Пагиван», «владыка мира мертвых Тэбёль-ван», «владыка мира живых Собёль-ван», но не более. Возможно, эти боги важнее как символы, чем как акторы. Это значит, что в мифе следует смотреть не на то, кто и как правит вселенной, а на то, в каком состоянии она пребывает. Отец-небо и мать-земля. Свет и тьма в пространстве между ними. Это и есть наш мир — мир удивительной и бесконечной гармонии. Так что боги всегда рядом.

В ПОИСКАХ СЛЕДОВ БОГИНИ ТВОРЕНИЯ

Наполненные необычными символами понпхури о создании мира можно считать прототипами мифов о творении. Однако, знакомясь с источниками, невольно задаешься вопросом: почему все без исключения божества, которым отводятся главные роли в сотворении вселенной, мужского пола? За исключением супруги Чхончжи-вана Пагиван (Чхонмён-пуин), родившей ему сыновей-близнецов, все остальные герои: Майтрея, Тосумунчжан, Сумёнчанчжа, Собёль-ван, Тэбёль-ван, — мужчины. Как это следует трактовать?

Если источники предлагают подобную картину мира, пожалуй, правильнее будет принять ее и постараться понять. Важнее изучать символы и значения, заложенные в тексте, а проблему пола можно оставить за скобками. Однако именно из-за источников я и выношу этот вопрос на обсуждение. Дело в том, что существует сказание о богине творения.

Во время визита на Чечжудо и встреч с местными жителями я столкнулся с одним любопытным фактом. Местный миф-понпхури из шаманского обряда ясно называет Тосумунчжана богом-творцом, разделившим небо и землю; мальчика в голубых одеждах Панго — явившимся из земли первосуществом; Тэбёль-вана и Собёль-вана — установителями порядка во вселенной. Однако среди жителей Чечжудо немногим известны эти имена. Если спросить людей, кто является божеством острова, большинство назовут легендарную Сольмун-тэхальман — великую старуху Сольмун, создательницу горы Халласан и холмов, островов и скал. Существует множество историй о ней (другие варианты ее имени — Сонмун-тэхальман, Сольмён-тухальман). Вот несколько отрывков из книги Хён Ёнчжуна «Легенды острова Чечжудо» (издательство «Сомундан», 1976).

В давние времена жила на свете старуха по имени Сольмун-тэхальман. Усевшись на горе Халласан, поставив одну ногу на остров Квантхаль, а другую — на остров Чигвисом (или Марадо), что напротив уезда Согвиып, она стирала в кратере вулкана Сонсанбон и складывала белье на остров Сосом (Удо).

В старину Сосом не был отдельным островом. Как-то раз старуха Сольмён-тэхальман мочилась, уперевшись одной ногой в пик Сиксанбон, что близ деревни Очжори в волости Сонсанмён, а другой — в пик Ильчхульбон у деревни Сонсанни. Струя ее была так сильна, что рассекла землю. Так с одной стороны суши появились река Тонган и остров Сосом. Моча старухи превратилась в море между тем островом и горой Сонсан. Мощная струя пробила огромную впадину, и теперь там глубокие воды, где живут киты и тюлени. С того самого случая появились сильные течения, из-за которых терпят крушение корабли. Если в тех местах разбивается корабль, волны уносят обломки прочь, так что найти их невозможно.

На острове Чечжудо много холмов. Говорят, это старуха носила в подоле землю и та понемногу сыпалась сквозь дыру.

Старуха была такой огромной, что не могла найти себе подходящей одежды. Она пообещала построить мост до материка, если ей смастерят исподнее. Но для этого требовалось сто корзин шелка (в каждой корзине по пятьдесят мотков). Люди на острове сделали все возможное, чтобы найти нужное количество шелка, но набралось только девяносто девять корзин. Так что одежду для старухи так и не сшили, и мост остался недостроенным. Говорят, что скалистый гребень в море напротив деревень Чочхонни и Синчхонни уезда Чочхонмён — остатки того моста.

Старуха Сонмун решила проверить, есть ли на острове Чечжудо водоем, в который она уйдет с головой. Она прослышала об озере у водопада в районе Йондамдон города Чечжу, но вода в нем едва покрыла ее ступни. Потом ей рассказали об озере Хоннимуль в деревне Сохынни уезда Согвиып, но вода в нем достала ей только до колен. Так Сонмун дошла до озера Мульчжанори на горе Халласан, вошла в него — и утонула. Старуха не знала, что в озере провалилось дно.

Во всех этих историях подчеркивается, что Сольмун-тэхальман — настоящая великанша. Восседающая на горе Халласан, уперевшись обеими ногами в морские острова, она представляется не меньше самого Чечжудо. Примечательно, что Сольмун-тэхальман причастна к акту творения: старуха носит в подоле землю, и та, просыпаясь сквозь дыру, превращается в бесчисленные холмы на острове; старуха мочится — и ее обильная струя отделяет часть суши — остров Сосом. Все это истории о творении и изменении природы. Каждое движение этой гигантской женщины сотрясает и трансформирует окружающий мир.

Следует уточнить, что легенда повествует не столько о первичном создании мира, сколько о видоизменении уже существующего. Деяния Сольмун-тэхальман отличаются от деяний Тосумунчжана, который путем отделения неба от земли положил начало космосу. В фокусе истории о старухе не вселенная целиком, а только единственный остров, сотворение и модификация его природы, что отличает эту легенду от космогонических мифов. Она имеет характер топонимической легенды. Трагический финал — смерть переоценившей свои способности Сольмун-тэхальман в озере — также характерен для легенды, но не для мифа. Эта история дошла до нас иными путями, чем мифы о творении, входившие в состав шаманских ритуалов.

Таковы были мои прежние соображения по поводу старухи Сольмун-тэхальман. Аналогичное мнение распространено и в академических кругах. Но однажды я наткнулся на источник, который заставил меня усомниться. Это была легенда «Сольмун-тэхальман», рассказанная в 1980 году Сон Гичжо из Орадона в городе Чечжу (Библиотека корейского фольклора, 9–2. Академия корееведения, 1981). На просьбу рассказать историю о создании Сольмун горы Халласан Сон Гичжо поведал следующее: «В давние времена небо было прилеплено к земле, но явился большой человек и разделил их. В море он жить не мог, поэтому зачерпнул с одного края землю и сделал остров Чечжудо». Велика вероятность, что под «большим человеком» имеется в виду старуха-великанша.

Выходит, небо и землю разделил не Тосумунчжан, а Сольмун-тэхальман?

Скоро я перестал сомневаться и согласился с этим. У меня зародилась гипотеза относительно истории о создании мира. Не исключено, что изначально существом, разделившим небо и землю, была именно богиня-женщина. Великая мать, воплощение идеи первичного творения, рождает мироздание. Это очень естественное архетипическое представление. В греческой мифологии богиня земли Гея породила великих богов и сделала возможным создание вселенной. Не исключено, что и в корейской мифологии у истоков творения стояла женщина. Но по мере развития истории и культуры все прочнее утверждалась доминирующая мужская роль. Мифологическая система также претерпела изменения, и на место богини-женщины пришел бог-мужчина. И все же, как сказал мифолог Ко Хегён, «вначале была старуха» (Ко Хегён. Вначале была старуха. Издательство «Хангёре», 2010).

В дошедших до наших дней шаманских песнях о творении мира мы не встретим образа богини. Он сохранился в легендах. Но это весьма негативный образ. Не найдя себе места в этом мире, Сольмун стала для людей обузой. Об этом ясно говорит тот факт, что старуха вынудила жителей острова искать пять тысяч мотков шелка, чтобы сшить ей одежду. Не находя себе применения, она бродяжничала, пока однажды не утонула в бездонном озере Мульчжанори. Так богиня творения великая старуха Сольмун исчезла с лица земли.

Подобные сказания не ограничиваются островом Чечжудо. В материковых районах Кореи также можно обнаружить немало следов легенд о гигантской богине творения. Истории о великанше по имени старуха Маго, или Ного, или Кеян, или Кенгу и так далее известны в разных уголках страны. Почти все они рисуют образ гигантской богини, причастной к делу творения мира и матери-природы: она воздвигает горы, прокладывает долины, создает моря и перемещает острова. Добравшись до самых истоков, мы наверняка встретим там и историю сотворения неба и земли.

Следы богини, обычно именуемой Маго, постепенно теряются. Если ее образ и встречается в шаманских мифах, то ему отведена далеко не главная роль. Как мы увидим позже, в мифе «Пари-тэги» Маго-хальми предстает как старуха-прачка, которая испытывает героиню и помогает ей. Этот образ ближе к второстепенному образу волшебного помощника. Однако ее присутствие в мифе — случай исключительный. Образ богини творения незаметно стирается из памяти людей. Взять хотя бы известную в Порёне Кенгу-хальми. Я пытался найти связанные с ее именем места, но даже обрывки сказаний отыскать было непросто. В легендах Маго утратила изначальную божественную сущность и была низведена до уродливого призрака-изгоя. Возможно, превращение Маго в старуху-ведьму Магви является ключевым моментом в истории нашей культуры[11].

Конечно, все это лишь предположения и гипотезы. Существование богинь творения, их статус в мифологии — вопросы, которые надлежит исследовать путем широкого привлечения источников. Над этой задачей уже работают. Однако чрезмерное внимание к полу богов представляется излишним. Бог — изначально космически открытое существо, поэтому не будет ошибкой видеть в Тосумунчжане или Майтрее не мужское, а женское начало. Можно утверждать, что, только выходя за пределы подобных ограничивающих категорий, миф и становится мифом. В те времена, когда небо и земля были одним целым, мужское и женское тоже существовали в единстве.

Глава 2. Мифы как истории о жизни и судьбе

Бросились мать и дочь друг к другу в объятия, обливаясь слезами.

В это время из каменной пещеры раздался детский плач.

Заглянула мать в пещеру — и увидела трех младенцев

и трех белых журавлей.

Каждый одно крыло на землю подстилал,

другим дитя укрывал.

Каждый журавль младенца обнимал.

Ким Юсон (Йониль) «Тангым»

Как простыми словами объяснить, что такое миф?

Читая лекции по мифологии, я часто спрашиваю об этом моих слушателей и обычно слышу в ответ, что мифы — это истории о богах. Такое мнение вполне правомерно: мифы действительно повествуют о многочисленных божествах. Но если взглянуть глубже, картина меняется. Не все истории о богах являются мифами. Боги также выступают героями народных сказок или романов. Кроме того, не все мифы повествуют о богах — во многих ведущую роль играют люди, а божеств как таковых и нет.

В научных кругах миф обычно определяется как «священная история». Когда-то мифологический сюжет наделялся особой ценностью и сакральностью. Небрежное отношение к мифам расценивалось как акт неуважения. К примеру, если житель Когурё не принимал легенды об основателе государства Чумоне, то он переставал считаться представителем своего народа. Точно так же человек, не признававший существование и божественность Афины или Зевса, не мог стать гражданином Греции. Иногда мифы ценились выше самой жизни. Если люди отрицают божественное, история перестает быть мифом.

Так что же такое божественное? По этому вопросу существует несколько различных точек зрения. Есть мнение, что сфера божественного находится где-то за гранью бытия. При таком подходе оно рассматривается как великая сила, к которой человек не смеет приблизиться. Иначе говоря, божественное и человеческое наделяются качественными различиями. Согласно другому взгляду, божественное существует не где-нибудь в неведомой дали, а совсем близко, даже внутри нас самих. Оно проявляется в необыкновенных способностях человека, в добродетели и т. д. Получается, что божественное и человеческое сообщаются друг с другом.

Мне сложно решить, какой из этих двух подходов справедливее. Божественное — это нечто находящееся и за пределами, и в то же время внутри нас. Если уподобить божественное животворному свету, то это свет, пронизывающий все вокруг. Любую силу или ценность, которая пробуждает и возвышает человеческий дух и помогает ему реализоваться, можно считать божественной.

Однако было бы неверно приписывать это свойство всем положительным явлениями нашего мира. Божественной может считаться только та светлая и глубокая сила, которая непосредственно касается основ существования человека и мироздания и взывает к фундаментальной истине бытия. Истории, несущие в себе подобную силу, истории, к которым относятся с трепетом и которые воспринимают как священные, и являются мифами. Они преодолевают границы пространства и времени и становятся светом для всех людей.

Именно такими видятся мне корейские мифы. Они заставляют нас столкнуться лицом к лицу с самими собой и озаряют возвышенным божественным светом.

ОНЫЛЬ ИЗ ВОНЧХОНГАНА ОТКРЫВАЕТ ДВЕРИ БЫТИЯ

Среди богатого наследия острова Чечжудо есть шаманская песня «Вончхонган понпхури». Этот полузабытый миф больше не исполняется, остались только записи семидесятилетней давности. Однако лежащая в его основе история, похожая на сказку, слишком прекрасна, чтобы предавать ее забвению[12]. Это также на удивление архетипический миф.

Изначально Вончхонган было именем китайского пророка. Оно часто встречается в шаманских песнях, например в выражении «гадание Вончхонгана». Однако в этом понпхури так называется далекая таинственная страна, куда отправилась главная героиня. Это пространство, связанное с истоками бытия. Само его название ассоциируется со словом «вончхон» — «исток». Хотя это не более чем предположение, вероятность, что название было выбрано по созвучию, очень велика. Вончхонган в этой истории предстает действительно уникальным местом.

Итак, Вончхонган — это загадочная страна, исток бытия. Туда отправляется юная героиня — девочка по имени Оныль родом из Каннимдыля, выросшая одна в пустынном поле.

Давным-давно в пустынном поле появилась девочка, прекрасная, как нефрит. Нашедшие ее люди спрашивали:

— Кто ты такая? Откуда ты взялась?

— Я из Каннимдыля.

— Как тебя зовут, как твоя фамилия?

— Я не знаю своего имени, не знаю своей фамилии.

— Как ты тут жила до сих пор одна-одинешенька?

— С тех пор как я появилась на свет, ко мне прилетал небесный журавль: одно крыло на землю подстилал, другим от ветра укрывал и волшебные жемчужины дарил. Потому я жила и бед не ведала.

— Сколько же тебе лет?

— Этого я тоже не знаю.

Тогда люди сказали:

— Раз ты не знаешь, сколько тебе лет, будем считать, что ты только сегодня и родилась. Так и станем тебя звать — Оныль, «сегодня».

Прошло время, и девочка отправилась к госпоже Пэк, матери Пагиван.

— Ты ведь Оныль? — спросила женщина.

— Да, верно.

— А ты знаешь, где твои родители?

— Не знаю.

— Они в стране Вончхонган.

— А как туда попасть?

— В краю Белого песка есть высокая башня, в ней сидит юноша и читает книги. Спроси у него — он скажет, — ответила женщина.

Оныль пошла вдоль реки Сочхонган и нашла башню в краю Белого песка. Целый день она простояла у дверей, а когда настал вечер, вошла и промолвила:

— Доброго здоровья! Пустите странницу.

Ей навстречу вышел юноша в голубых одеждах и спросил, кто она такая.

— Я Оныль, — ответила девочка. — А вы кто будете?

— Меня зовут Чансан. Мне велено сидеть здесь и читать книги. Что же привело тебя сюда?

— Мои родители живут в стране Вончхонган. Я ищу туда дорогу.

Услышав это, юноша в голубых одеждах любезно сказал:

— Уже поздно. Переночуй здесь, а на рассвете отправишься в путь. Впереди есть лотосовый пруд, у пруда растет лотосовое дерево. Оно тебе поможет.

Потом Чансан добавил:

— Когда придешь в страну Вончхонган, узнай, отчего я должен день и ночь читать здесь книги. Почему никуда не могу выйти из этой башни.

Когда рассвело, Оныль отправилась в путь. Скоро в самом деле показался лотосовый пруд, а возле него — лотосовое дерево.

— Дерево-дерево, как дойти до страны Вончхонган? — спросила Оныль.

— А зачем тебе туда?

— Меня зовут Оныль, я иду в страну Вончхонган, потому что там мои родители.

— Вот и славно! Тогда исполни мою просьбу. Зимой в моих корнях появляется сок, в первый месяц наливается соками ствол, во второй — ветви, в третий — распускаются цветы. Только расцветают они на самой верхней ветке, а другие остаются голыми. Когда дойдешь до страны Вончхонган, узнай, отчего у меня такая доля.

— Непременно узнаю, — пообещала Оныль.

— На берегу синего моря Чхонсу увидишь большого змея. Спроси у него дорогу.

Простившись с лотосовым деревом, Оныль продолжила путь. Долго ли, коротко ли, она дошла до синего моря Чхонсу. На берегу его лежал большой змей. Девочка поведала ему обо всем, что с ней приключилось, и попросила:

— Укажите мне путь в страну Вончхонган!

— Указать путь — дело нехитрое. Но тогда и ты окажи мне услугу, — ответил змей.

— Какую услугу?

— Другие змеи, имея лишь один камень-самоцвет, становятся драконами и возносятся на небо. У меня же их три, а в дракона я до сих пор не превратился. Узнай в стране Вончхонган, что мне делать.

Оныль пообещала ему помочь, и тогда змей посадил ее на спину, вошел в воду и переплыл море.

— По пути ты встретишь девушку по имени Мэиль. Спроси у нее дорогу.

Оныль простилась с большим змеем и пошла дальше. Она шла и шла, пока не встретила девушку по имени Мэиль. Та сидела в башне и читала книги, точно как юноша Чансан. Оныль поприветствовала ее и задала свой вопрос. Пообещав ей помочь, Мэиль попросила:

— Когда дойдешь до страны Вончхонган, узнай, отчего у меня такая судьба — почему я должна вечно сидеть здесь и читать?

Оныль переночевала в башне, а когда наутро собралась уходить, Мэиль сказала:

— По пути ты встретишь у колодца королевских служанок. Они исполнят твое желание.

Оныль шла все дальше и дальше и наконец увидела у колодца девушек. Они горько плакали.

— Мы родом из небесной страны Окхван. За провинность, за то, что пролили воду, нас сослали на землю. Пока все не вычерпаем, не можем вернуться домой. Да вот ведро прохудилось, а потому, как мы ни стараемся, все напрасно. Помоги нам!

— Если сами небожители не могут справиться, разве это под силу немощному человеку? — удивилась Оныль.

Однако она тут же кое-что придумала. Девочка велела служанкам нарвать травы. Связала ее, заткнула дыру в корзине и замазала сосновой смолой, а потом вознесла горячую мольбу небесам. Совсем скоро вся вода из колодца была вычерпана. Служанки бросились кланяться Оныль, радуясь так, будто она спасла их от смерти.

— Мы проводим тебя!

Небожительницы повели Оныль в страну Вончхонган. Когда вдалеке показался дворец, они благословили Оныль и пошли своей дорогой. Оныль же направилась ко дворцу. Он оказался окружен высокой крепостной стеной. У входа стоял страж.

— Ты кто такая? — спросил он.

— Меня зовут Оныль. Я из мира людей.

— Что привело тебя сюда?

— Здесь мои родители — я пришла увидеться с ними.

— Я не могу тебя впустить, — холодно ответил страж.

У бедняжки земля ушла из-под ног. Убитая горем, она упала перед воротами и разрыдалась:

Из далекого мира людей, что лежит за миллионы ли,

через горы и реки, одна-одинешенька,

в кровь ноги стоптав, пришла Оныль

в край, где живут ее родители.

Как ты жесток, суровый страж!

Там, за воротами, мои отец и мать,

а я стою здесь и не могу войти.

Обещала Мэиль, что мое желание сбудется,

да божества Вончхонгана не ведают жалости.

Девочка, плакавшая в пустынном поле,

бедняжка, преодолевшая десять тысяч гор,

безнадежно стоит у ворот.

Видели ли меня отец и мать?

Все ли я сделала, что надлежало?

Зачем возвращаться в родные земли?

Лучше здесь умереть.

Как же мне выполнить все просьбы?

Как отплатить за полученное добро?

Жестокосердный страж! Жестокие боги!

Любезный отец, любезная мать,

как я стосковалась по вам!

Так стенала бедная Оныль, и ее горькие слезы растопили каменное сердце стража. Он доложил родителям Оныль о случившемся, и те тот же час велели ее впустить. Оныль поверить не могла своему счастью. Когда она предстала перед родителями, отец спросил:

— Кто ты такая и зачем ты здесь?

Оныль поведала обо всем, что с ней случилось: как она жила в поле под опекой журавля, как скиталась в поисках отца и матери.

— Чудесная малышка! Ты и вправду наше дитя! — воскликнули родители. — В тот день, когда ты появилась на свет, Нефритовый император призвал нас охранять страну Вончхонган. Разве могли мы ослушаться повеления свыше? Пришлось повиноваться. Но мы всегда были рядом и оберегали тебя.

Вдоволь наговорившись с дочерью, отец и мать сказали:

— Раз уж ты пришла сюда, не желаешь ли получше познакомиться со страной Вончхонган?

Оныль отперла одну за другой двери в крепостной стене и увидела за ними четыре времени года: весну, лето, осень и зиму.

— А теперь мне пора возвращаться, — сказала девочка.

Перед тем как уйти, она поведала родителям о просьбах ее новых знакомых, и отец с матерью рассказали, как им помочь.

— Если Чансан и Мэиль встретятся, они станут супругами и будут жить долгие годы в довольстве и радости. Лотосовое дерево пусть подарит цветущую ветку первому встречному, тогда на других его ветвях тоже распустятся цветы. У змея должен остаться только один камень-самоцвет — с тремя ему не превратиться в дракона. Пускай отдаст два камня первому встречному. А ты, если будешь иметь цветок лотоса и камни-самоцветы, станешь небесной феей.

На обратном пути Оныль снова проходила мимо башни, где жила Мэиль. Она передала девушке слова родителей.

— Но я не знаю, где искать Чансана, — сказала та.

— Я отведу тебя к нему, — пообещала Оныль.

Они пошли вместе и на берегу моря встретили змея. Услышав предсказание, змей тотчас отдал два камня-самоцвета девочке. В следующее мгновение он обратился в дракона и с шумом взвился в небо.

Оныль открыла лотосовому дереву, как ему исполнить заветное желание. Как только дерево подарило ей свою единственную цветущую ветку, вся его крона покрылась прекрасными благоуханными цветами.

Наконец девочка привела свою спутницу к Чансану. Молодые люди поженились и с тех пор зажили в довольстве и радости.

Один из камней-самоцветов Оныль в знак благодарности отдала госпоже Пэк. Девочка стала божественной феей в небесной стране, ей было доверено запечатлевать Вончхонган во всех концах земли.

Таково содержание «Вончхонган понпхури». В приведенном здесь тексте почти нет сокращений и добавлений. Имена героев — Оныль, Мэиль, Чансан — также взяты из исходного источника. Под большим змеем имеется в виду змееподобный безрогий дракон имуги, который не умеет летать, а под камнем-самоцветом — волшебная жемчужина, но и тут я не стал менять оригинал. Заключительная фраза не совсем понятна. Что значит «запечатлевать Вончхонган»? Возможно, имеется в виду передача миру принципов и сакрального опыта той неведомой страны. В мифологическом контексте это может означать, что Оныль стала богиней Вончхонгана.

Даже тем из корейцев, кто не знает названия «Вончхонган понпхури», эта история не покажется совсем незнакомой. Остается впечатление, будто где-то ее уже слышал. Дело в том, что подобный сюжет встречается в народных сказках. По содержанию миф «Вончхонган понпхури» очень похож на известную сказку «Путешествие за счастьем», герой которой странствует в незнакомом мире в поисках благополучия и, помогая различным существам в их бедах, обретает искомое. По структуре эти два произведения практически идентичны. Особенно это касается сцены со змеем — здесь содержание почти полностью совпадает.

Сложно предположить, какое из них появилось раньше. Оба они архетипичны, поэтому, вполне возможно, были созданы независимо друг от друга. Однако, учитывая древнюю историю и широкую известность в Корее сказки «Путешествие за счастьем», можно допустить, что структура ее сюжета легла в основу «Вончхонган понпхури». В конце концов, важно вовсе не временное первенство, а качественные характеристики. Через архетипические мотивы, полные мифологических символов, «Вончхонган понпхури» поднимает вопросы бытия и судьбы. Это произведение в полной мере обладает характером мифа. Удивительно, как история, возникшая из адаптации народной сказки, переродилась в миф.

Давайте погрузимся в саму историю. Действие в «Вончхонган понпхури» начинается в пустынном поле. Там живет девочка, которая не знает ни своего имени, ни фамилии, ни возраста. Единственный ее друг в этом суровом мире — небесный журавль. При одной мысли о такой участи беззащитного ребенка сердце сжимается от жалости. Юная героиня олицетворяет исконное человеческое одиночество. Такова доля человека — с неутешным плачем быть заброшенным в этот мир и нести на своих плечах все его тяготы.

Злой рок тяготеет не только над Оныль. Сродни ей и Часан с Мэиль, вынужденные в полной изоляции глотать книгу за книгой; и лотосовое дерево с единственной цветущей веткой; и змей, который беспомощно лежит на побережье, взирая на равнодушное небо. Не исключение и придворные служанки из небесной страны, льющие слезы оттого, что не могут вернуться домой. Если подумать, страдания неизбежны для всех существ на этой земле.

Персонажи, которых встретила Оныль, заслуживают отдельного внимания. Чансан и Мэиль — люди, мужчина и женщина, лотосовое дерево — растение, змей — животное, служанки из небесного дворца — небожители. Все они представители различных уровней огромной вселенной. Благодаря встречам со столь непохожими друг на друга существами одинокая Оныль обнаруживает, что каждый в этом мире страдает от одиночества, каждый — пленник своей судьбы. Встречи и общение становятся для героини путеводной нитью, ведущей к избавлению от собственного экзистенциального одиночества.

Однако это открытие не может полностью решить проблему. Необходимо преодолеть разделяющую преграду и войти в самый источник бытия, символом которого является страна Вончхонган. Попасть туда непросто — ее окружает высокая крепостная стена. В минуту отчаяния героине все кажется напрасным: и проделанный путь, и помощь небожителей. Дверь к источнику бытия закрыта. Долгие мучения и поиски вот-вот обратятся в морскую пену. Однако дверь заперта не навечно. Отважное сердце способно преодолеть любые преграды. Плач и стенания Оныль, растрогавшие непреклонного стража, были не чем иным, как выражением ее великих стремлений и отчаянных усилий.

Попав в страну Вончхонган, героиня наконец находит своих родителей. Судя по контексту, отец и мать Оныль, прибывшие туда по велению Небесного императора сразу после рождения дочери, являются жильцами «того света». Мифическая страна Вончхонган не принадлежит земному миру — она находится далеко за его пределами. Вот почему было так сложно добраться туда и еще сложнее переступить ее порог. Там, за границей жизни, за океаном бытия, Оныль встречается с родителями — с теми, кто подарил ей жизнь.

Если вспомнить, с каким трудом Оныль добиралась до своей цели, то сцена в Вончхонгане может несколько обескуражить. Родители и дочь обменялись всего несколькими фразами. Бегло осмотрев страну, Оныль сразу вернулась на землю. Удивительно, как легко она расстается с родителями, которых так долго искала. Для чего же понадобились такие усердные поиски?

Возможно, ответ на этот вопрос найдется в самом мифе. «Разве могли мы ослушаться повеления свыше? Пришлось повиноваться. Но мы всегда были рядом и оберегали тебя», — говорят Оныль родители.

В этих словах и заключен ответ. Оныль осталась одна, без отца и матери. Она верила, что так оно и есть. Родителей не было рядом, для нее это значило, что они покинули ее, а может быть, и хуже того — что их вовсе не существует. Однако все оказалось не совсем так. Отец и мать находились далеко, но не оставили дочь. Они всегда присматривали за ней и оберегали ее. В мифе говорится, что Оныль жила в пустынном поле под опекой журавля. Этот журавль — не обычное существо. Птица, укрывавшая девочку крыльями и дарившая волшебные жемчужины, является символом родительской любви и заботы. Отец и мать всегда были рядом, хотя Оныль не догадывалась об этом. Такой предстает истина.

Пройдя десятки тысяч ли, Оныль встречается с родителями и пускается в столь же долгий обратный путь. В этом путешествии героиня убеждается, что она не одна. Оныль считала себя одинокой, но увидела, что это не так. Чего еще желать после такого открытия? Как ни трудно было отыскать родителей, остаться с ними девочка не могла: быть рядом в этом случае не значило быть вместе. Зная, что их дочь больше не одинока, родители без сожаления отпускают ее.

Проблемы, с которыми обращаются к Оныль другие герои, имеют ту же природу. Изначально каждый из них в полном одиночестве оплакивал свою горькую долю, все они были несчастными разобщенными существами. Но стоило открыться миру, впустить его в себя и стать с ним единым целым — и одиночество отступило. Когда небесные служанки испытали причастность к судьбе Оныль, они смогли вернуться домой. «Собратья» по судьбе Чансан и Мэиль решают идти по жизни вместе и так преодолевают одиночество и тоску. То же самое можно сказать о лотосовом дереве и змее: открыв сердце, отдав то, что им дорого, они сливаются с миром и превращаются в светоносных божественных существ.

Миф утверждает, что эта истина существования находится не за девятью горами. Чансан, Мэиль, лотосовое дерево и змей — все они знают местонахождение страны Вончхонган, но не могут пойти туда сами, так как добровольно замкнулись в себе, отгородившись от мира высокой стеной. Именно Оныль разрушает стену и открывает дверь. Найдя в конце долгого пути источник бытия, она обретает свободу. И в этом новом качестве героиня высвобождает из оков множество других живых существ. Иначе говоря, она открывает им вселенную под названием Вончхонган. Так девочка, скитавшаяся одна в пустынном поле и не имевшая понятия о том, кто она такая, становится космическим существом. Потому ее превращение в божество страны Вончхонган, истока бытия, представляется совершенно закономерным.

Миф описывает Вончхонган как место, где соседствуют четыре сезона. Что это может значить? Весна, лето, осень и зима составляют временной цикл; можно сказать, что Вончхонган, будучи истоком времени, управляет им. Родителям Оныль известны тайны всех существ на земле, и это также связано с природой времени, которому принадлежат и далекое прошлое, и будущее и от которого ничего не скрыто.

Имя героини выбрано не случайно. «Оныль» значит «сегодня». В сегодняшнем дне сходятся вчера и завтра. Что это, как не символ времени? Вся вселенная, с ее прошлым и будущим, заключена в настоящем, поэтому имя Оныль можно также интерпретировать как «вечность». Сейчас она живет одна, но в вечности пребывает в единении со всем миром. Такова Оныль и таковы все мы.

Скажем также пару слов об именах Чансана и Мэиль. Эти персонажи становятся супругами. Имя Мэиль[13] означает «каждый день», Чансан — «постоянно, все время». Иначе говоря, речь идет о моменте и вечности. Кажущиеся противоположностями, они образуют пару и вместе порождают время и формируют существование. Момент обретает значение при встрече с вечностью; вечность наполняется смыслом, воплощаясь в моменте. Возможной же их встречу делает настоящее — сегодня. Это превосходный союз. Он служит для нас огромным утешением. Встреча этих двоих подтверждает, что вечность не где-то далеко, за пределами бытия, — она прямо здесь и сейчас. Наше существование может казаться пеной, исчезающей в потоке времени, но это не так. Существование вечно.

СУДЬБА ТАНГЫМ: КАК ЮНАЯ ДЕВУШКА СТАЛА МАТЕРЬЮ И БОГИНЕЙ

Давайте познакомимся с еще одним персонажем, на чью долю выпали немалые испытания и которому пришлось преодолевать одиночество. Это Тангым — главная героиня шаманских мифов «Тангым-эги» и «Чесок понпхури». Наряду с «Принцессой Пари» (или «Пари-тэги»), это одно из главных корейских народных сказаний. Оно передавалось из уст в уста на территории всей страны, от северных провинций до южного острова Чечжудо. На сегодня известно около ста версий этого мифа. Основные сюжетные линии в них совпадают, но конкретные эпизоды и детали во многом различаются. Это касается даже имени главной героини. Тангым (или Тангым-аги, Тангом-эги, Тангым-какси) встречается также под именами Сочжан-эги (или Сэчжан-эги), Сичжун-эги (или Сечжон-эги), дочь Чесока — Чесокним (или Чесокнимнэ-матталь-эги), Саннам, Чачжимён-эги и т. д. То же самое можно сказать о герое, с которым она связала свою судьбу: его называют Чесокним, Сичжунним, Шакьямуни, Хвачжусын с Золотых гор (или Хвангым-тэса), Чхонэчжун с гор Чхонгымсан, Сонбультхон, монах Чачжан…

При большом количестве источников найти главный очень непросто. Один из способов — выбрать наиболее ранний или архаичный по содержанию, другой — обратить внимание на характер и смысловые элементы самой истории. Я предпочитаю последний. Приведенная ниже история основана на мифе «Тангым», исполненном шаманкой Ким Юсон из Йонгиля провинции Кёнсан-букдо в 1974 году (Чхве Чонъё, Со Тэсок. Шаманские песни восточного побережья. Издательство «Хёнсоль чхульпханса», 1974). В этом мифе, который является частью шаманского кута, полно представлена вся история Тангым — ее путь от невинной девушки до богини чадородия Самсин (Самсин-хальмони)[14].

Давным-давно, в начале времен, в Западные земли под западными небесами спустились пятьдесят три будды. Последний из них решил построить храм на горе Кымгансан в стране Чосон. Он срубил у подножия горы деревья и поставил храм, а под ним — колокольню. Когда однажды у насельников монастыря закончился белый рис для подношений, старший мастер Сичжунним отправился за подаянием в Западные земли под западными небесами в дом Тангым. Он надел конопляную робу и колпак, повесил на шею четки в сто восемь бусин, перекинул через плечи красно-синюю касу, взял в руки посох с шестью кольцами и отправился туда, где и звери не бывали, куда и птицы не летали.

Пришел Сичжунним в дом Тангым о двенадцати стенах и двенадцати воротах и ударил в гонг.

— Наму Амитабха! Пожертвуйте монаху риса!

В это время Тангым сидела за вышиванием. Услышав, что кто-то просит милостыню, девушка кликнула слуг:

— Эй, сторож Октанчхун у главных ворот! Эй, сторож Мэсангым у задних ворот! Посмотрите-ка, кто это пришел!

Выглянул Октанчхун за ворота, увидел монаха и доложил об этом хозяйке. Ни разу в жизни не видевшая монахов, девушка решила выйти и взглянуть на него сама. Ради этого принарядилась: набелила чистое лицо, умастила маслом камелии волосы и завязала их шелковой лентой; надела чогори из золотого шелка, красную юбку в складку, стеганые штаны, носки и кожаные туфли в цветочек. Подбежала она к воротам и украдкой выглянула наружу.

— Красавица, коли желаешь посмотреть на монаха, выйди за ворота. А будешь подглядывать в щель — умрешь и попадешь в ад, — сказал Сичжунним, встретившись с девушкой взглядом.

Тангым открыла ворота и вышла. Она была прекрасна, точно восходящая луна, точно солнце на закате дня.

— Я пришел издалека. В нашем храме закончился белый рис для подношений. Окажи милость! — обратился к ней Сичжунним.

— Я бы и рада помочь, да отец ушел на работу в поднебесный мир, мать — в подземный, девять старших братьев — отправились в деревню, а двери в амбар заперты. Как же я вам милостыню подам?

— Об этом не беспокойся. Я прочту мантру открытия дверей — они сами отворятся.

Сичжунним произнес заклинательную мантру, и тут же все девять дверей в амбар распахнулись сами.

— Эй, Октанчхун! Эй, Мэсангым! Принесите-ка сюда отцовского риса! — велела Тангым. В те времена рис детей и родителей хранился в отдельных горшках.

Услышав это, Сичжунним поспешил наложить заклятие: в родительском горшке поселились синий и желтый драконы, в горшке братьев сели высиживать яйца синий и белый журавли, а в горшке Тангым сплели паутину пауки. Октанчхун не смог взять риса из родительского горшка.

— Оставь, — сказал Сичжунним. — Вон в горшке девицы паук сплел паутину. Ты ее сними, одну мерную чашу зерна зачерпни — мне и довольно.

Тангым пошла в амбар вместе со слугой. А Сичжунним тем временем продырявил свой мешок. Не успели наполнить его зерном, как оно тут же просыпалось на землю.

— Эй, Октанчхун, неси-ка метлу — соберем просыпанный рис. И веялку неси — надо его провеять, — велела Тангым.

— Красавица, в нашем храме мы не принимаем рис, сметенный с земли метлой и провеянный веялкой, — сказал монах.

— Что же делать?

— Ступай на гору, наломай веток, сделай палочки для еды — ими и собери зерно.

Тангым побежала на гору, наломала веток, сделала палочки и стала собирать рисовые зерна. И сама трудилась, и слуги помогали, и Сичжунним в стороне не стоял. Пока они были заняты работой, солнце перекатилось с востока на запад.

— Ой, сыним[15], уже смеркается. Вам пора! — воскликнула Тангым.

— Эх, красавица! Куда же я пойду на ночь глядя? Пусти меня переночевать.

— Эй, Онтанчхун! Эй, Мэсангым! Приготовьте-ка гостю постель в отцовской комнате! — приказала молодая хозяйка.

— Ох, красавица! В отцовской комнате небось дурно пахнет. Разве там уснешь?

— Тогда приготовьте гостю постель в комнате матери! — приказала Тангым.

Но монах и в этот раз остался недоволен:

— В комнате, где мать родила девять сыновей, небось дурно пахнет. Разве там уснешь?

— Ах вы несчастный! Ну тогда идите спать в пондан[16]. Или ложитесь на террасе. Хотите — ступайте на кухню, хотите — во двор.

Монах даже не стал делать вид, что слушает.

— Красавица, не нужно лишних слов. Переночуем в твоей комнате. Поставим ширму: ты ляжешь по одну сторону, я — по другую.

Пришлось Тангым согласиться. Поставила она ширму, сама легла по одну сторону, а гость — по другую. Скоро девушка забылась глубоким сном, разметавшись на постели, а Сичжунним едва дремал. Монах выждал, пока Тангым увидит первый сон, второй, третий, а потом отодвинул ширму и перебрался на другую половину.

Сквозь сон Тангым почувствовала, что ей тяжело дышать. Девушка открыла глаза и увидела, что ее оплели ноги Сичжуннима, а ее голова покоится на его плече.

— Негодяй! — закричала Тангым. — Монаху пристало в горах жить и Будде поклоняться. Где это видано, чтобы монах приходил в чужой дом и творил такое?!

— Ах, красавица! Монах — он и в храме монах, и в миру монах. В доме вашего батюшки, родившего девять сыновей и дочь, должна быть гадательная книга. Найди-ка ее — посмотрим, какая тебя ждет судьба.

Достала Тангым из шкафа книгу гаданий. Смотрит — так и есть, по воле Будды суждено ей стать женой монаха. Убедившись, что такова ее доля, Тангым тут же, не дожидаясь благословения родителей, назвалась супругой Сичжуннима и разделила с ним ложе. Легли они вместе за ширмой на кедровой подушке. Под вечер уснули, ночь проспали, на заре проснулись.

— Ах, мне приснилось, будто из-за одного моего плеча всходит солнце, а из-за другого — луна; будто в рот мне влетели три звезды, а в юбку упали три красные бусины. Растолкуйте этот сон, — сказала Тангым наутро.

— Я расскажу тебе, что это значит. Солнце, восходящее из-за одного плеча, — это моя судьба; луна, восходящая из-за другого плеча, — твоя судьба. Ты увидела три небесные звезды — значит, на тебя взирает с небес богиня чадородия. А три красные бусины сулят трех сыновей-близнецов.

На рассвете Сичжунним надел робу и колпак и ушел. Оставшись одна, Тангым горько заплакала, но тут монах вернулся и сказал:

— Ах, красавица, я совсем запамятовал. Когда сыновья спросят, где их отец, передай им это, чтобы они смогли меня найти.

С этими словами монах дал девушке три тыквенных семечка и бесследно исчез.

После его ухода с Тангым стало происходить что-то небывалое. Ей казалось, будто еда пахнет тухлятиной, вода — илом, а соус — неперебродившими бобами, и все время хотелось кислого.

— Принесите мне диких горных персиков да кислых абрикосов! — приказывала девушка служанкам.

На третьем месяце ее мутило, к пятому младенец был уже на полпути в этот мир, на седьмом получил от бога семи звезд благословение на долгую жизнь, на девятом решилась его судьба и удача. К десятому месяцу живот у Тангым вырос размером с гору.

В это время Октанчхун и Мэсангым отправились встречать отца, мать и девятерых братьев, возвращавшихся с работы, и Тангым осталась дома одна. Вернулась мать, увидела дочь, но не смогла понять, отчего у нее живот размером с гору. Пошла она к шаманке небес Оннё. Та и говорит:

— Ах, не беспокойтесь. То не болезнь, а благословение богини чадородия.

Рассерчала мать, пошла к шаманке преисподней Пхиллё. Та и говорит:

— Ах, не беспокойтесь. То не болезнь. Ваша дочь скоро родит троих сыновей.

Вернулась мать и говорит дочери:

— Дитя мое, неужто ты умираешь? Ни шаманка небес, ни шаманка преисподней не знают, что это за напасть. Твердят только, будто у тебя родится ребенок. Ах, что же делать?

Тогда Тангым рассказала матери, что, когда была дома одна, приходил монах и оставался на ночь. Узнав, что дочь ждет ребенка, мать совсем растерялась. Она хотела спросить совета мужа, но сыновья прознали обо всем раньше. Вытаращив от ярости глаза, они закричали:

— Где это видано, чтобы такой позор пал на благородную семью! Убьем мерзавку, перережем ей горло!

Как коршун хватает цыпленка, схватили братья Тангым и приставили ей к горлу нож. Тогда над головой Тангым воссияло солнце, а на головы братьев пролился дождь из грязи. Тут вмешалась мать:

— Выслушайте меня, мои сыновья! Если прольется кровь Тангым, на вас падет проклятие. Не убивайте ее, а отведите подальше в горы и оставьте в пещере. Там она сама умрет от холода или голода.

Братья решили так и сделать. Горько было дочери прощаться с матерью, горько было матери прощаться с дочерью, потому обе заливались горючими слезами. Но жестокосердные братья тянули и толкали сестру, пока наконец не увели далеко в горы. Нашли они каменную пещеру, посадили туда сестру, завалили вход и пошли обратно. Но по пути домой вдруг разразилась гроза, полил дождь из грязи и камней, так что путь оказался отрезан.

Расставшись с дочерью, мать днями и ночами лила горькие слезы. Однажды утром после дождя из грязи и камней показалась радуга и с неба спустились три танцующих белых журавля.

«Верно, дочь моя умерла, потому слезы и текут рекой. Верно, эта радуга появилась, чтобы Тангым поднялась по ней на небеса. Верно, уже подбираются дикие звери, чтобы растерзать ее мертвую плоть. Пойду хотя бы последний раз взгляну на мою доченьку».

Поднялась мать в гору, дошла до пещеры, но вход оказался завален.

— Тангым, если ты мертва, дай хотя бы взглянуть на твое тело. Если жива — покажи свое лицо!

И Тангым вышла из пещеры навстречу матери. Слезы, точно жемчужины, падали с ее щек на землю.

— Дитя мое! Я считала тебя мертвой, а ты жива! Как же ты выжила в холоде и голоде?

Бросились мать и дочь друг к другу в объятия, обливаясь слезами. В это время из каменной пещеры раздался детский плач. Заглянула мать в пещеру — и увидела трех младенцев и трех белых журавлей. Каждый одно крыло на землю подстилал, другим дитя укрывал. Каждый журавль младенца обнимал.

Дождь из земли и камней пролился, когда Тангым рожала сыновей; по радуге Нефритовый император спустился на землю, чтобы помочь роженице; три белых журавля были посланы с небес, чтобы заботиться о младенцах.

Взяла мать внуков на руки и сказала:

— Пойдем, дочка, в дом, где ты выросла. Я спрячу тебя и буду тайно кормить и твоих сыновей растить.

Так мать с дочерью и младенцами вернулись домой. Отец Тангым с великой радостью встретил внуков.

Сыновья Тангым быстро росли. Когда им исполнилось семь лет, они отправились в содан[17] учиться читать и писать. Скоро братья превзошли всех учеников, даже тех, кто начал заниматься раньше. Однажды учитель наказал отстающих розгами, и ученики затаили обиду на братьев и решили их убить: утопить или столкнуть с горы.

— Почему вы хотите нас убить? — удивились братья.

— Вы же жалкие отродья-безотцовщины. Что вам толку учиться? Все равно не сможете жить как нормальные люди.

В глубокой печали простились братья с учителем, вернулись домой и стали упрашивать мать:

— Матушка-матушка, найди нашего отца. И у старых башмаков есть пара, и у деревьев с камнями. Неужто ты родила нас одна? Умоляем, найди нашего отца!

Тангым, не осмеливаясь рассказать сыновьям об отце, дала им три тыквенных семечка и сказала:

— Посадите их на закате, к утру они прорастут. Куда потянется плеть, туда и идите.

Посадили братья на закате три семечка, а когда на рассвете вышли посмотреть, то увидели, что плети протянулись на тысячи ли. Тогда, усадив мать в цветочный паланкин, они все вместе отправились искать отца. Шли братья, куда плети вели, мимо множества храмов в горах и долинах, на земле и на небесах, и наконец дошли до провинции Канвондо. Там в горах Кымгансан об одиннадцати тысячах пиков у храма Куимчжа показались концы плетей.

Услышав, что пришли трое его сыновей, Сичжунним приоделся: надел робу, на голову — колпак, на шею — четки в сто восемь бусин, в руку взял посох с шестью кольцами — и вышел им навстречу. Увидев Тангым, он воскликнул:

— Ах, красавица! Какой же долгий путь ты проделала!

Они поприветствовали друг друга, и сыновья Сичжуннима бросились к нему со словами:

— Отец! Отец! Мы пришли, чтобы узнать нашу фамилию. Мы пришли, чтобы получить имена.

— Какой я вам отец? — Сичжунним принял строгий вид. — Я еще не скоро стану для вас отцом. Чтобы называться моими сыновьями, вы должны поймать рыбу в пруду глубиной в пятьдесят килей[18], съесть ее живьем, а потом выплюнуть, и чтоб она при этом живая осталась.

Братья сразу отправились к пруду глубиной в пятьдесят килей, поймали три рыбины, съели, а потом выплюнули живыми. Но Сичжунним остался недоволен:

— Еще рано считать вас сыновьями. Ступайте к реке, найдите бычьи кости, что там три года лежат, оживите их и возвращайтесь верхом на быках.

Братья пошли на берег реки, нашли трехлетние бычьи кости, сделали из них трех живых быков и приехали верхом к отцу.

— Еще рано считать вас сыновьями, — сказал Сичжунним. — Сделайте соломенный барабан и подвесьте к скату крыши. Сделайте соломенного петуха и посадите на крышу. Когда раздастся стук барабана и закричит петух, станете моими сыновьями.

Братья сделали соломенный барабан и повесили к скату крыши, сделали соломенного петуха и посадили на крышу. И когда ударили они в соломенный барабан, загремел гром, затряслась земля, разразилась гроза — и соломенный петух захлопал крыльями и закричал.

— Вы все еще не считаете нас своими сыновьями?

— Еще нет. Порежьте-ка пальцы и вылейте кровь в это блюдо, — сказал Сичжунним.

Братья порезали пальцы и уронили по капле в блюдо, их отец сделал то же самое. И вдруг кровь четверых окутал туман, и все капли слились в одну.

— Теперь я вижу, что вы мои сыновья! — воскликнул Сичжунним.

— Ах, отец! Мы ведь все это время жили без вас. У нас и имен до сих пор нет. Дайте нам имена!

— Ты, старший сын, будешь зваться Тхэсан — «великая гора», ибо горы несокрушимы. Ты, средний сын, будешь зваться Пхёнтхэк — «широкая земля», ибо земля вечна. А ты, младший сын, будешь зваться Ханган — «большая река», ибо воды большой реки неистощимы.

— Благодарим тебя, отец, за имена. А теперь скажи, что нам делать, на что жить.

— Ты, старший сын, станешь буддой горы Кымгансан. Ты, средний сын, станешь бодхисатвой горы Тхэбэксан. А ты, младший сын, будешь покровителем деревни. Вам не придется беспокоиться о пропитании.

— Ах, отец! Не оставьте без помощи и нашу матушку! — попросили братья.

Тогда Сичжунним обратился к Тангым:

— Быть тебе Самсин-хальмони. В каждом селении, в каждом доме ты будешь помогать рождаться на свет золотым сыновьям и серебряным дочерям и будешь приносить людям богатство.

Так Тангым стала богиней Самсин. Она благословляет каждое селение и каждый дом детьми и покровительствует всем людям.

В этом пересказе я старался как можно ближе держаться к оригиналу. Исходный источник (устный рассказ Ким Юсона) довольно лаконичный, не изобилует деталями и в целом довольно прост. По сравнению с ним материалы из провинции Кёнгидо (из городов Янпхён, Хвасон, Ансон и других) и из Северной Кореи (из Хамхына, Пхеньяна, Канге) намного объемнее, описания в них более детализированы, а мифологическое божественное начало выражено ярче. Версию Ким Юсона также отличает заметная светскость — взять хотя бы ночную сцену в комнате Тангым. В других источниках данный эпизод представлен иначе: его сопровождают мотивы, подходящие для описания священного брака. К примеру, монах с помощью волшебной силы навевает на Тангым сон зачатия или дает ей три зернышка риса, проглотив которые девушка зачинает сыновей.

Поначалу версия о священном союзе и мистической беременности, исключающая физический акт зачатия, представлялась мне более подходящей для подобного мифа. Мне казалось, что божественное начало проявится ярче, если Тангым останется прекрасной чистой девой. Но однажды мое мнение изменилось. Я уверился, что ценность и красота героини ничуть не пострадали оттого, что она спала с монахом под одним одеялом. Тангым — женщина. А раз так, то встреча с мужчиной, союз с ним, рождение детей — для нее естественная часть жизни. Проблема скорее в предубеждении, что в этом есть нечто запретное и порочное.

Видя в поступке Тангым грех, предвзятый взгляд этого мира требует исправить и завуалировать его. Он стремится уничтожить и мать, и детей в ее чреве раньше, чем они увидят свет. Когда это не получается, детей заточают в темную пещеру, где они должны задохнуться. Наконец, когда все-таки выжившие братья подрастают, их клеймят «отродьями» и снова пытаются убить. Однако эти отвергаемые миром дети ничем не заслужили смерти. Они посланники неба и пребывают под его покровительством. В них проявляется божественный свет, и в итоге им суждено стать спасителями мира.

Я не считаю, что превращение братьев в богов — прямое следствие того, что они унаследовали божественную природу своего отца. Думаю, гораздо большую роль сыграло то, что они начали свой путь в темной пещере, на грани жизни и смерти, и сполна познали страдания и гонения. Такая жизнь неизбежно столкнула их лицом к лицу с вопросом о собственной сущности и заставила реализовать себя. Важно также, что братья не сидели сложа руки. Их переход в статус богов стал возможным благодаря перенесенным испытаниям и борьбе, в ходе которой они не потеряли достоинства. Образ трех сыновей, отправляющихся в дальний путь на поиски отца, является эпическим воплощением этой борьбы.

Способности, которые братья демонстрируют своему отцу, не просто удивительны — они носят мистический характер. Юноши извергают живой съеденную рыбу, воскрешают мертвые бычьи кости, заставляют петь соломенного петуха. Если рассудить, во всех трех ситуациях речь идет о способности вдыхать жизнь в безжизненные тела. Шаг за шагом задачи усложняются: сначала требуется оживить только что умершее существо, затем — уже давно мертвое и, наконец, изначально неодушевленный предмет. Случай с соломенным петухом окончательно доказывает способность братьев оживить все что угодно. Возникает вопрос: откуда у них такая удивительная сила? Ответ на него, как мне кажется, содержится в самой истории. Гонимые миром как «нечистые» существа, братья претерпевают серию злоключений, в ходе которых обнаруживают ценность жизни. Именно это дает им возможность проявить свою божественную природу.

Теперь переключим внимание на главную героиню истории — Тангым. Это красивая невинная девушка, изначально ничего не знающая о том, что называют мирской пылью. Двенадцать стен с двенадцатью воротами, за которыми живет героиня, символизируют полную изоляцию от внешнего мира. Тангым, ни разу не видевшая монахов, подглядывает за гостем в щель, из чего можно заключить, что ей незнакомы посторонние мужчины. Когда живот у дочери вырастает размером с гору, мать даже не догадывается об истинной причине. Это также доказывает, что Тангым считается чистейшим существом, далеким от мирских вожделений и греховной кармы.

Однако более верным мне видится другое толкование природы этого образа. Тангым не столько в самом деле была наивным и невинным созданием, сколько должна была соответствовать такому представлению о себе. Вспомним: девушка наряжается перед встречей с Сичжуннимом, что говорит о ее интересе к противоположному полу. Однако для родителей и братьев ее поступок — нечто невообразимое, недозволительное. В их глазах Тангым обязана оставаться чистой дочерью и сестрой. Иначе говоря, она оранжерейный цветок: ей надлежит неизменно хранить тот облик, который хотят видеть окружающие. Это подневольная, угнетенная жизнь. Тайное подглядывание за мужчиной в дверную щель выдает любопытство героини, но проявляется оно в скрытой, подавленной форме. Потому Сичжунним и обращается к ней с такими словами: «Красавица, коли желаешь посмотреть на монаха, выйди за ворота. А будешь подглядывать в щель — умрешь и попадешь в ад».

Не исключено, что он просто пытается запугать и соблазнить невинную девушку, однако его слова можно истолковать и несколько иначе. В них звучит призыв быть увереннее, не сдерживать и не скрывать любопытства и желаний. Подавление и утаивание неизбежно приводят к неудовлетворенности и чувству вины, человек сам себя заточает в тюрьму. В этом контексте слова монаха об аде не кажутся таким уж нелепым преувеличением.

Трудно с этим не согласиться. Разве можно считать греховным интерес взрослой девушки к мужчине? Любимой дочери и младшей сестре однажды суждено стать женщиной. Такова логика жизни и судьбы. В ответ на отказ Тангым вступать в отношения Сичжунним указывает ей на пророчество в книге гаданий. Союз Тангым с мужчиной предопределен. Дело не в том, что судьба сулила ей в мужья именно монаха. Стать женщиной, однажды соединившись с мужчиной, — вот доля, которую героиня должна испытать в той или иной форме. И этому никто не в силах воспрепятствовать: ни родители, ни братья. Так предписано свыше.

Превратиться из девушки в женщину, а затем зачать детей и стать матерью было чрезвычайно сложной и болезненной задачей. Кроме того, этот путь Тангым пришлось проделать в одиночку. Все тяготы она преодолевала только своими силами. Хотя мать и приняла сторону дочери, она не могла прожить жизнь за нее. Кто станет есть вместо тебя, когда нет аппетита из-за тошноты? Кто станет передвигать твое отяжелевшее тело с большим животом? Кто родит вместо тебя ребенка? В преддверии рождения детей Тангым разлучается с матерью и одна входит в темную пещеру. Этот мотив символически выражает судьбу женщины-матери. Рождение дитя — задача, с которой необходимо справиться в одиночку, втайне, вдали от всех.

Нельзя сказать, что судьба Тангым — какой-то необычный, редкий путь особенной женщины. Такова жизнь многих женщин в этом мире, и даже более того — судьба героини представляет собой прототип человеческой жизни в целом. Миф говорит о том, что на этой земле под небесами человек в одиночку, своими силами переносит трудности жизненного пути[19]. В конце концов Тангым обретает уверенность зрелого существа, способного породить на свет и вырастить другое существо. Рождение трех близнецов в каменной пещере является символическим выражением космического цикла, в котором жизнь порождает жизнь и существование расширяется.

Судьба Тангым, как и судьба ее сыновей, сложилась не сама по себе без ее участия. События обретают смысл и становятся частью жизни, только когда человек принимает и осознанно переживает их. Тангым может показаться несколько пассивной, плывущей по течению, однако при ближайшем рассмотрении находишь подтверждения обратного. Героиня выходит за дверь и встречает Сичжуннима, укладывает его в своей комнате и вступает с ним в брачный союз, считая их встречу судьбоносной. В ее чреве растет непосильная ноша, но Тангым принимает и ее. Даже заточенная в темной каменной пещере, она не сломалась, а дала жизнь трем новым существам. Невзирая на преследования и насмешки, она вырастила сыновей, которые стали спасителями мира.

Миф говорит о божественной помощи, которая была ниспослана заточенной в пещере Тангым. Сам Нефритовый император спустился на землю, чтобы помочь роженице. Три небесных журавля опекали младенцев. Из этого отрывка можно решить, что обо всем позаботились небеса, а Тангым просто принимала их дары. Однако логика здесь иная. Разве дети появились бы на свет без ее участия? Как бы то ни было, с этим Тангым справлялась сама. Мотив небесного покровительства представляется мне символическим. На самом деле небо является воплощением божественной силы, заключенной в самой героине. В тяжелой ситуации, когда никого не было рядом, Тангым воззвала к небесам внутри себя, и эта внутренняя сила спасла ее. Так она переродилась в мать.

Таким образом Тангым из статуса дочери переходит в статус взрослой женщины, а затем становится матерью. Зависимое существо превращается в самостоятельную личность, способную дать опеку другим. Иначе говоря, приняв и выдержав все удары судьбы, Тангым стала тем, кто она есть. В конце пути она уже не одинокая женщина. Она богиня, чья жизнь является символом бесчисленных женских судеб на этой земле и человеческой участи в целом. Эта благородная богиня жизни говорит нам, что наше существование и судьба — не бремя, они — ослепительный свет.

Глава 3. Существа, которых считают богами

«Разве подобает великому мужу обращаться с просьбой к женщине? — подумал Тэбёльсан. —

Но жена лежит при смерти. Эх, была не была!»

В белом мангоне[20] и белом топхо[21]

сел он на лошадь и отправился к богине чадородия.

С большим почтением приветствовал он Самсын-хальман,

но та даже глаз на него не подняла.

Пришлось Тэбёльсану упасть на колени у ее порога

и поклониться в землю.

Ан Саин (Чечжудо) «Манура понпхури»

Корейскую мифологию населяет великое множество богов. Одни из них существуют с начала времен, другие появились позже. Некоторые изначально были людьми. Разумеется, такие боги обладают совершенно человеческим характером. Впрочем, это касается не только богов земного происхождения — не исключение и божества из небесного, подземного и подводного миров. Если подумать, то это вполне естественно. Раз людей породила божественная энергия, значит, боги являются их прототипами. Ничего удивительного, что те проявляют вполне человеческие черты и поступают как люди.

Боги как прообразы людей… Боги обладают полной свободой действий и открыто заявляют, когда что-то им не по нраву или наоборот. Им не свойственно притворство. Они всегда действуют прямо: если в духе — источают щедроты, если гневаются — мечут стрелы. Людям нелегко выдержать такую прямолинейность, поэтому общение с богами для них затруднительно и вызывает страх.

Эти прямые существа, которым чужды двусмысленные уступки и компромиссы, откровенные существа, обитающие по ту сторону притворства, нередко вступают в конфликты. Если их что-то не устраивает, они немедленно дают о себе знать и пускают в ход свою власть. В борьбе они идут до конца. Их противниками обычно становятся люди, но иногда и другие боги. К столкновениям, как правило, приводят противоположные позиции или конфликт интересов. Поскольку боги не привыкли к уступкам, борьба бывает крайне ожесточенной.

Давайте познакомимся с мифами, повествующими о ссорах богов и конфликтах между богом и человеком. Мы подробно рассмотрим, что представляют собой эти высшие существа, как они чувствуют и действуют. Так мы одновременно совершим обзор важных архетипов. Героями мифов будут Самсын-хальман, Чосын-хальман, Тэбёльсан, духи болезней и другие божества.

СОПЕРНИЧЕСТВО ЗА СТАТУС БОГИНИ ЧАДОРОДИЯ

Выше мы познакомились с историей о Тангым, которая, родив в каменной пещере троих сыновей, стала богиней Самсин. Этот сюжет бытует в основном в материковой части страны. На острове Чечжудо существует другой миф с участием той же богини — «Самсын-хальман понпхури»[22]. За звание покровительницы чадородия Самсын-хальман, которую также называют Исын-хальман или Сэнбульван, соперничают две девушки. Одна из них пришла из божественного мира — это Тонхэёнгук, дочь дракона, владыки Восточного моря; другая родилась на земле — это Мёнчжингук. Кому из них суждено стать Самсын-хальман?

Кто из богинь-хальман появился на свет раньше: та, что родом из подводного царства, или земная? Первой родилась дочь короля-дракона. Ее отцом был владыка Восточного моря, а матерью — дочь владыки Западного моря. С самого младенчества морская принцесса отличалась дурным нравом: рвала отцовскую бороду, терзала материнскую грудь. Она выросла, но так и не исправилась. Наконец отец не выдержал и решил расквитаться с негодяйкой раз и навсегда. Узнав об этом, королева-мать вступилась за дочь:

— Как можно погубить дитя, вышедшее из моего чрева? Пускай сын кузнеца скует чугунный сундук. Посадим в него дочь и отправим на землю.

— Ну что ж, пусть будет так, — согласился отец.

— Как же я проживу на земле? — испугалась принцесса.

— На земле нет богини чадородия. Возьмись за это дело — и не пропадешь, — сказала мать.

— Но что и как я должна делать?

Королева-мать стала рассказывать дочери:

— Три месяца и десять дней дитя пребывает в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней — в теле матери черной кровью. Выжди девять-десять месяцев и выпусти ребенка на свет.

— Но как это сделать? — спросила принцесса, однако в эту минуту отец громовым голосом велел ей лезть в сундук, и она не успела выслушать ответа матери. Заперев дочь, король-дракон написал на сундуке: «Пускай откроет Имбакса» — и отправил его в море.

Три года плавал сундук в морских глубинах, три года носился по волнам, и, когда его наконец прибило к берегу, он попался на глаза Имбаксе. Прочитав надпись, тот отпер сорок восемь замков, заглянул под крышку и увидел девушку с солнцем во лбу, луной на затылке и звездами на плечах.

— Ты призрак или человек? — спросил Имбакса.

— Разве призраки выходят из воды? Мой отец — владыка Восточного моря. Я узнала, что в человеческом мире нет богини чадородия, вот и пришла.

— Тогда помоги мне и моей супруге! — обрадовался Имбакса. — Нам уже шестой десяток, а детей у нас все нет.

— Так и быть, помогу, — пообещала принцесса.

Дочь короля-дракона действительно помогла супруге Имбаксы зачать ребенка. Три месяца и десять дней пребывало дитя в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней — в теле матери черной кровью. Прошло девять, десять месяцев, но принцесса не знала, что делать дальше. Прошло двенадцать месяцев — и бедная женщина была на грани смерти. Перепуганная, дочь короля-дракона взяла серебряные ножницы и разрезала ей правый бок, чтобы ребенок мог выйти на свет. Но ее затея не удалась. Объятая страхом, принцесса убежала к реке, села под плакучей ивой и залилась безутешными слезами.

Так в дом Имбаксы пришли горе и беда. Пошел Имбакса в горы: поднялся на восточную, на западную, на северную, на южную гору, на гору Кымбэксан, поставил алтарь, стал звонить в колокольчик, бить в гонг и изливать свою скорбь владыке небес. Услышал Нефритовый император звон и взглянул на землю.

— Что это? Ночь тиха и день спокоен — откуда этот шум?

— Это звонит золотой гонг — Имбакса возвещает о своем горе. В человеческом мире нет богини чадородия и некому ему помочь, — ответил Чибусончхонван.

— Вон оно как! Так вот почему на земле и днем и ночью стоит такая тишина.

Призвал Нефритовый император из загробного мира короля Ёмна-тэвана и спросил его:

— Найдется ли на том или на этом свете кто-нибудь достойный, чтобы стать богиней чадородия?

— Пожалуй, есть одна девушка из мира людей, — ответил тот. — Это Мёнчжингук, принцесса страны Мёнчжингук. Её отец Татхагата и мать Шакьямуни[23]. Родилась она в третий день первого лунного месяца. У этой девушки много заслуг: она почтительна к родителям и ладит со всеми родственниками. Вдобавок ко всем ее заслугам она построила мост через глубокую реку. В одной ее руке — цветок процветания, в другой — цветок возрождения. Не достойна ли такая стать богиней чадородия?

— Верно, пусть так и будет, — согласился Нефритовый император и тот же час послал гонца за Мёнчжингук.

Увидев небесного посланца, родители девушки перепугались не на шутку.

— Она же еще невинное дитя! — воскликнул отец. — Заберите лучше нас с супругой!

— Любезные отец и мать! Того, на ком нет греха, нельзя убить. Я пойду! — сказала принцесса Мёнчжингук.

Когда девушка поднялась по плетеной веревке на небо и предстала перед Нефритовым императором, тот, желая ее испытать, гневно закричал:

— Как посмела какая-то девчонка с косой войти в королевский зал?!

Но принцесса Мёнчжингук не растерялась.

— Вот что я вам на это отвечу. Если до сих пор для мужчин и женщин действуют разные правила, зачем же вы позвали сюда девчонку с косой?

— А ты умная и смелая! — удивился император. — Пожалуй, ты достойна стать богиней чадородия в человеческом мире.

— О, господин! Как может юная неразумная девушка даровать жизнь и рождение?

Но Нефритовый император успокоил ее и стал учить:

— Три месяца и десять дней пребывает дитя в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней — в теле матери черной кровью, три месяца созревает плоть, три месяца крепнут кости. Выждав девять месяцев и двадцать дней, ослабь твердые материнские кости и через двенадцать дверей утробы выпусти ребенка на свет.

Так по велению Нефритового императора Мёнчжингук стала богиней чадородия и начала собираться в путь. Она надела синий шелковый жакет-чогори, шелковые штаны, широкую красную юбку, исподнее небесного цвета, на голову — цветную корону-чоктури, приготовила серебряные ножницы, три мотка ниток и цветочные семена; взяла с собой служанок, чтобы принимали и омывали дитя, — и в восьмой день четвертого лунного месяца спустилась по плетеной веревке на землю и на крыльях ветра прилетела в дом Имбаксы. Сняла шелковую юбку, села на соломенную циновку, отверзла двенадцать дверей материнской утробы, серебряными ножницами пощекотала кончик носа младенца — и плодный пузырь лопнул. Богиня чадородия старалась как могла, и наконец к жене Имбаксы вернулись силы, и она родила крепкого и румяного малыша. После этого богиня достала детское место и разделила мать и ребенка, перевязав пуповину нитью и перерезав серебряными ножницами.

В это время вернулась дочь короля-дракона. Увидев, что супруга Имбаксы разрешилась от бремени, она возмутилась:

— Кто посмел выпустить на свет младенца, зачатого с моей помощью?!

Морская принцесса набросилась на принцессу Мёнчжингук с кулаками и вцепилась ей в волосы.

— Давай не будем ссориться, а спросим лучше Нефритового императора, как нам быть, — предложила принцесса Мёнчжингук.

Дочь короля-дракона согласилась, и обе девушки поднялись по плетеной веревке на небо. Взглянув на них, Нефритовый император сказал:

— Не могу я сделать выбор между вами, не могу решить, кому из вас быть богиней чадородия. Я дам вам два семечка, а вы посадите их на песчаной поляне под западными небесами. Чье дерево расцветет пышным цветом, та и займет эту должность.

Посадили девушки семена на песчаной поляне. У дочери короля-дракона дерево выросло чахлое, с одним корнем, одной веткой и одним-единственным цветком, который тут же завял. А дерево принцессы Мёнчжингук выросло ветвистое и развесистое, и расцвело на нем сорок пять тысяч шестьсот цветков. Увидев это, Нефритовый император рассудил так:

— Цветок морской принцессы завял, так что пускай она отправляется в загробное царство. А у принцессы Мёнчжингук дерево все в цвету — пошлем ее на землю.

Разозлилась дочь короля-дракона, подошла к дереву соперницы, сорвала цветок с верхней ветки и сказала:

— Через три месяца и десять дней после рождения ребенка я стану насылать на него судороги, слепоту и двенадцать недугов.

Услышав это, принцесса Мёнчжингук принялась ее увещевать:

— Давай решим все по-доброму. Когда с моей помощью люди родят дитя, они будут делать подношения Колле-самсын, Опке-самсын[24] с того света. Они будут приносить тебе в дар волосы роженицы, ее пропитанные потом рубашку и юбку.

— Так и быть, — согласилась дочь короля-дракона.

На прощание, прежде чем разойтись по разным мирам, богини-хальман подали друг другу по чаше вина. Богиня загробного мира Чосын-хальман приняла чашу из рук богини чадородия Самсын-хальман, и наоборот. После этого Самсын-хальман отправилась на землю. На восточной горе, на западной горе, на северной горе, на южной горе, на горе Кымбэксан она построила дворец в восемь этажей, окружила его двумя крепостными стенами, поставила шестьдесят помощниц-нянек в крепости и столько же за воротами и стала царствовать с цветком процветания в одной руке и цветком возрождения в другой.

Такова история о Самсын-хальман — богине, которая пришла в мир, чтобы благословлять людей потомством и заботиться о нем. Существует около десяти записей «Самсын-хальман понпхури». Я опирался на источник с острова Чечжудо — миф, рассказанный Ан Саином из Йондамдона (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Полное собрание корейской классической литературы, 29. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Однако в этой версии отсутствует эпизод о том, как Мёнчжингук помогла супруге Имбаксы в родах. Между тем данный эпизод очень важен для понимания истории, поэтому я включил сюда часть рассказа Ли Чончжа из Чочхона (Чан Чугын. Шаманизм и шаманские песни Чечжудо. Издательство «Ённак», 2001).

От этого мифа, как и от многих других понпхури острова Чечжудо, веет архаикой. В облике и поведении героев мы не найдем никаких отпечатков цивилизации, ничего наигранного. Богатый генезисными мотивами, «Самсын-хальман понпхури» обычно исполняется в начале большого кута, вслед за «Чхончжи-ван понпхури». Действие происходит в еще не устроенном, не упорядоченном мире. Это подтверждают слова Нефритового императора о том, что на земле и днем и ночью стоит тишина, потому что нет богини чадородия. Первозданной божественностью пропитаны и образ явившейся на землю дочери короля-дракона, и образ принцессы Мёнчжингук, поднявшейся в небеса.

В основе сюжета лежит история о двух девушках, соперничающих за то, кому из них называться Самсын-хальман. Первой задачу богини чадородия берется выполнять принцесса из морских глубин. Дитя владыки Восточного моря и дочери владыки Западного моря, она определенно принадлежит к божественному роду, что дает ей право взять на себя обязанности богини чадородия в мире людей. Однако в итоге богиней становится девушка Мёнчжингук. Ее состязание с дочерью короля-дракона знаменует соперничество человека с богом. Этот мотив уже сам по себе прорыв для мифологического сознания. Другим новаторством становится подчеркнутое превосходство способностей человека над способностями божества. В этом проявляется особенность корейского мифологического мышления, признающего человека главным героем этого мира. Акцент делается на умениях и добродетели, а не на происхождении персонажа.

В этой истории также присутствует характерная для корейской мифологии философская идея принятия. Дочь короля-дракона, лишившись возможности стать богиней чадородия, ведет себя как деспот и едва не обращается в злого духа. Однако небеса не отвергают и не устраняют ее — ей доверено божественное положение Чосын-хальман, богини из загробного мира, роль которой заключается в том, чтобы насылать на новорожденных болезни и напасти и забирать их на тот свет. Такая роль идеально подходит для морской принцессы с ее злобным и строптивым нравом. Многие дети уходят в другой мир, даже не успев пожить. Миф объясняет их печальные смерти кознями Чосын-хальман.

Возникает вопрос: не лучше ли было вовсе обойтись без этой богини-мегеры? Однако ее существование вполне обоснованно. В этом мире все имеет свет и тень, поэтому логично, что богине рождения противостоит богиня смерти. В жизни человека добро и зло тесно переплетены, и дети не исключение. В любой момент счастье может обернуться горем. Чтобы этого не допустить, даже радуясь всем сердцем, необходимо помнить о беде и быть готовым к ней. Можно сказать, что признание божеством наряду с щедрой Самсын-хальман и злобной Чосын-хальман отражает законы миропорядка. Рассказ о чашах примирения, которыми обменялись богини, об их договоре делить признание и дары — не просто слова. Это мифологическое выражение философской идеи взаимодействия полярных инь и ян.

Интересно, почему и Чосын-хальман, и Сымсын-хальман обе девственницы? Почему в этом мифе в качестве богини чадородия выступает незамужняя дева? Означает ли это, что она дарует людям детей и заботится о них, потому что сама не может создать семью и оттого питает особую страсть к детям? Или, может быть, для выполнения задач Самсын-хальман необходимо целомудрие: она не должна быть ни женой, ни матерью? Как бы то ни было, детей, которым Сэнбульван помогла появиться на свет, что песка морского. Именно поэтому люди доверяют ей и полагаются на нее — на эту чистую великую деву, богиню-мать.

Напоследок проясним еще один вопрос: почему цветущую, полную сил богиню-деву называют «хальман» — «старушка»? Неужели долгая забота о детях состарила ее? Дело в том, что «хальман» — типичное уважительное наименование женщин-богинь. Мы увидели, что к Мёнчжингук это прозвище пришло вместе с божественным статусом. Не следует думать, будто богини-хальман — дряхлые старухи. На самом деле они преисполнены жизни — именно такими они и представлены в мифах.

ТЭБЁЛЬСАН ОЧЖОНТТО ПРЕКЛОНЯЕТ КОЛЕНИ ПЕРЕД БОГИНЕЙ-ДЕВОЙ САМСЫН-ХАЛЬМАН

Среди понпхури острова Чечжудо есть миф, тесно связанный с предыдущей историей о Самсын-хальман и являющийся ее продолжением. Это «Манура понпхури», где Самсын-хальман также выступает одним из главных героев. Манура (Самсингук-манура или Хонсингук-манура) и ее супруг Тэбёльсан повелевают страшной болезнью — оспой. В этой истории Тэбёльсан сталкивается с Самсын-хальман один на один, и их столкновение превращается в полномасштабное противостояние двух божеств. Такая ситуация нечасто встречается в корейской мифологии.

Самсын-хальман пришла на землю и поколение за поколением умножала человеческий род. Каждый день она помогала зачать тысячи детей, каждый день помогала появиться на свет десяткам тысяч. Однажды возле моста у реки Сочхонган она увидела шумную процессию. В паланкине, среди развевающихся флагов, ехал Тэбёльсан Очжонтто в сопровождении тридцати тысяч подданных. В руках Тэбёльсан держал книгу человеческих судеб. Он прибыл в этот мир, чтобы наслать на детей оспу. Самсын-хальман опустилась на колени и, сцепив пальцы, взмолилась:

— О, Тэбёльсан! Не будь слишком жесток к детям, которым я помогла появиться на свет. Умоляю, пощади их лица!

— Это еще что такое?! — вскричал Тэбёльсан Очжонтто, меча стрелы из горящих глаз. — Даже во сне увидеть женщину не к добру. Как ты, ведьма, посмела встать у меня на пути?! Невиданная наглость!

Осыпав Самсын-хальман проклятиями, Тэбёльсан поехал дальше и сделал свое черное дело.

— Ты поступил подло! — разгневалась богиня чадородия. — Ну ничего, скоро сам будешь стоять передо мной на коленях!

Самсын-хальман взяла в руки цветок рождения и вселила дитя в утробу Сосингук-мануры, жены Тэбёльсана. Прошел месяц, другой, а потом и десять, двенадцать месяцев, а Манура все никак не могла разрешиться от бремени. Стоя уже одной ногой в могиле, она позвала мужа и сказала:

— Я вот-вот умру. Пойди попроси помощи у Самсын-хальман.

«Разве подобает великому мужу обращаться с просьбой к женщине? — подумал Тэбёльсан. — Но жена лежит при смерти. Эх, была не была!»

В белом мангоне и белом топхо сел он на лошадь и в сопровождении кучера отправился к богине чадородия. С большим почтением приветствовал он Самсын-хальман, но та даже глаз на него не подняла. Пришлось Тэбёльсану упасть на колени у ее порога и поклониться в землю. Тогда Самсын-хальман сказала:

— Если хочешь, чтобы я пришла в твой дом, обрей голову монашеским ножом, надень робу-чансам и шляпу-соннак[25] и приходи на поклон босиком.

Пришлось Тэбёльсану облачиться в монашескую одежду, вернуться босиком и пасть у порога лицом в землю.

— Теперь ты понял, что значит «земля снизу, а небо сверху»? Бегуна летун обгонит, — изрекла Самсын-хальман.

— Я был неправ, — признал Тэбёльсан.

— Коли желаешь пригласить меня в свой дом, поставь над рекой Сочхонган шелковый мост — тогда я пойду.

Тэбёльсан построил шелковый мост через реку, и Самсын-хальман пришла к Мануре. Та была уже при смерти. Самсын-хальман погладила ее живот своими драгоценными руками, отверзла двери утробы — и ребенок вышел на свет. А шелковый мост через реку Сочхонган так с тех пор там и стоит.

Известно около десяти записей «Манура понпхури». Я опирался на рассказ Ан Саина, следующий в сборнике за «Самсын-хальман понпхури» (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). В этом источнике дух оспы Мамасин назван Тэбёльсаном, но в более ранней версии Ко Тэчжуна он носит величественное королевское имя Очжонтто (Чан Чугын. Шаманизм и шаманские песни Чечжудо. Издательство «Ённак», 2001).

Этот миф показывает, как строятся отношения между богами разного происхождения, выполняющими различные функции. Было бы ошибкой считать, что их отношения основаны на иерархии. Мы можем видеть верховного бога, Нефритового императора, отдающего приказы королям загробного мира Чибусачхонвану, Ёмна-тэвану или владыке морей королю-дракону; также мы можем видеть, как боги руководят своими подданными и воинами, однако это всего лишь одна сторона отношений между богами. Отвечающие за разные области человеческой жизни, боги действуют самостоятельно и независимо друг от друга. Каждый из них сам принимает решения и распоряжается своей властью. Задача богини чадородия — помогать детям появиться на свет; роль духа оспы — в том, чтобы насылать на детей недуг; все, что связано с кухней, находится в ведении Човансин; хранитель деревни Сохосин отвечает за большие и малые дела в своем селении и не вмешивается в дела других деревень. Тот же принцип отражен и в отношениях Самсын-хальман с Тэбёльсаном. Свободные в рамках подвластной им сферы, боги не могут вторгаться на чужую территорию. Другого бога или сильного духа можно только попросить об одолжении.

Интересна функциональная взаимосвязь между богами, выполняющими разные задачи. Кажется, что в противостоянии грозного Тэбёльсана, явившегося в сопровождении многочисленной свиты, и хрупкой Самсын-хальман родом из земного мира вопрос, за кем победа, решен, однако результат оказывается противоположным. Самоуверенный, торжествующий мужчина вынужден беспомощно стоять на коленях перед девой. Это тесно связано с их функциями. Насылать на детей болезнь или нет, можно решить только после их рождения. Дух оспы недооценил богиню чадородия, за что был наказан. Его поступок продиктован пренебрежением к самим основам существования, и единственный способ искупить вину — это вынести унижения.

Мне симпатична отважная и мудрая принцесса Мёнчжингук, грациозно преклоняющая колена перед высокомерным Тэбёльсаном Очжонтто. Мне симпатичен и Тэбёльсан Очжонтто, который без колебаний в самом нелепом виде встал на колени перед девой, чтобы спасти умирающую жену. Они — наши боги.

ДВА ЛИЦА БОГОВ СТРАШНОЙ БОЛЕЗНИ

Хотя мы и видели Тэбёльсана беспомощно стоящим на коленях перед Самсын-хальман, его нельзя заподозрить в покорности. Бог оспы славится своей свирепостью и жестокостью. Когда он берется за дело, тысячи детей изнемогают от страшных мучений. Хорошо, если болезнь пройдет легко; в противном случае можно остаться с рябым лицом или заячьей губой, а то и вовсе потерять жизнь. Грозного Тэбёльсана следует воспринимать всерьез.

Бог или дух оспы Тэбёльсан (Пёльсан, Пёльсон) широко известен и в материковых районах Кореи. Люди часто иносказательно называли болезнь «сонним», что означает «гость»[26]. Если кто-то заболевал, то говорили, что к нему пришли гости. Давайте познакомимся с одним из таких мифов. Это история из шаманского обряда сонним-кут, который распространен на восточном побережье Кореи.

В старину считалось, что у человека три родителя: первый — тот, кто дал ему жизнь, второй — благословившая рождение Самсин-хальман, третий — дух оспы сонним. Какой бы красотой ни одарила дитя Самсин-хальман, если сонним чем-то недоволен, добра не жди: пошлет или оспины, или заячью губу.

Своенравные, страшные духи мёнсин-соннимы жили в великом королевстве Каннамгук. Страна их была широка, что лист лотоса, но из еды там были лишь куриное просо, вонючие овощи и личинки цикад. А в узком, как бамбуковый лист, королевстве Чосон рисовое зерно было размером с огуречное семя, фасоль что вишня, а уж на закуску — чего только душа пожелает: хоть папоротник, хоть очиток, хоть листья баклажана или тыквы. И вино там возливали самое отменное: рисовое, хризантемное, виноградное.

Прослышав, что в стране Чосон вкусная еда и радушные люди, духи оспы мёнсим-соннимы решили посетить тот край. Но они не могли все вместе покинуть свое королевство и оставить его пустовать, поэтому из пятидесяти трех соннимов в путь отправились только трое: искусный сочинитель Мунсин, мастер меча Хобан и красавица Какси. Мунсин нарядился в голубые одежды, подвязался черным поясом, на голову надел шляпу, на ноги — цветочные кожаные туфли и сел на лошадь. Он взял в руки большой барабан, а под мышку — черную книгу человеческих судеб, чтобы отмечать в ней черным тех, кто останется жить, красным — тех кому суждено пострадать, и отдельно — обреченных на погибель. Хобан облачился в парадный ситцевый халат-кёпчансам, ситцевые носки, плетеные соломенные сандалии-митхури и взял в руки меч. Он выпустил из лука стрелы во всех направлениях, чтобы отогнать противную силу: на востоке синюю, на западе белую, на юге красную, на севере черную, в центре желтую. Красавица Какси набелила свое прекрасное лицо, заплела умащенные маслом камелии волосы, вплела в косу цветную шелковую ленту, украсила голову драгоценной шпилькой. Надела жакет из чистого шелка, шелковое исподнее, воротник-полумесяц, завязала шелковую тесьму. Нарядилась в красную юбку со складками и узором из листьев, украшенную радужными бабочками. Надела носки и цветочные кожаные туфли и села на цветочные подушки в деревянный паланкин, завешенный шкурами леопарда.

Собрались духи оспы в путь и отправились в страну Чосон. Долго ли, коротко ли — добрались они до реки Амноккан. Смотрят: на огромной реке ни одной лодки. Слепили соннимы глиняную лодку, да она размокла в воде, смастерили деревянную — у той прогнило дно, сковали железную — она тут же утонула. Пришлось выдолбить каменную лодку. Хорошо шла каменная лодка, подгоняемая ветром и волнами, да налетел шторм — и она разбилась. Тогда соннимы стали звать паромщика. Кликнули раз — нет ответа, кликнули другой — нет ответа, на третий зов он наконец вышел к ним.

— Эй, паромщик! Мы духи оспы из королевства Каннамгук. Мы слышали много хорошего о земле Чосон и решили посетить ее, да вот судно развалилось. Не одолжишь ли нам лодку?

— Эх, раньше здесь было много лодок, да все пропали во время войны. Только одна на всех и осталась — не могу я вам ее дать.

— Послушай, паромщик! Мы дадим тебе десять мотков шелка за переправу. Ты согласен?

В это время паромщик увидел в паланкине красавицу Какси, и глаза у него загорелись.

— Не нужны мне ваши шелка. А вот если красавица проведет со мной ночь, так и быть — дам вам лодку.

Какси побелела от возмущения, побагровела от ярости. Она развернулась и поехала прочь, да, не в силах побороть гнева, возвратилась и серебряным ножом перерезала паромщику горло, а потом сбросила его тело в реку. После этого Какси пришла в дом паромщика и наслала оспу на его семерых сыновей. Скоро они один за другим стали умирать. Когда шестеро умерли, мать, плача и причитая, поставила чашу с чистой водой и взмолилась:

— О, соннимы, соннимы! О чистейшие мёнсин-соннимы! За зло моего мужа подобает покарать и всех его сыновей, и меня саму. Но даже в белом песке есть семя, даже у резиновой туфли есть пара. Как же человеку прожить без потомков? Взгляните на меня, старуху! Пощадите моего последнего сына!

— Даже если я убью вас всех, это не остудит моего гнева, — сказала Какси. — Но так и быть, пощажу последнего. Он не умрет, но будет у него двенадцать увечий.

— О, не делай этого! Оставь ему здоровье! — взмолилась мать.

— Ну уж нет! Иначе мне придется сегодня же с ним расправиться!

— Пусть будет по-твоему, только сохрани ему жизнь!

И Какси сохранила жизнь сыну паромщика, но сделала его горбатым, слепым, криволицым и неходячим. После этого соннимы взяли серебряный топор, пошли в горы, нарубили бамбука, связали плот и поплыли в страну Чосон. Плот их в конце пути разбился. Когда путешественники выбрались на берег, солнце уже садилось за западные горы и подбиралась ночь. Мучимые голодом, духи оспы стали искать ночлег.

Скитались они, скитались и вдруг увидели свет, льющийся из окон какого-то дома. Там жил богач Ким из Ханьяна, владелец двенадцати домов за двенадцатью стенами с двенадцатью воротами. Подошли соннимы к воротам, постучали и говорят:

— Мы заблудившиеся странники, пустите нас переночевать!

Слуга доложил о них хозяину. Тогда жадный и самодовольный богач Ким закричал:

— Откуда мне знать, кто они такие? Может, разбойники, попрошайки или воры. Нечего кого попало среди ночи в дом пускать! Во всех комнатах блохи с клопами — некуда гостей селить. Гони их прочь!

Соннимы, и стоя, и сидя видевшие вдаль на тысячи ли, всё уже про хозяина знали. Пошли они дальше в кромешной тьме и скоро заметили хижину. Жила там старушка Ного — кормилица Чхольхёна, единственного сына богача Кима. Каждый божий день она трудилась на хозяйской мельнице, чтобы заработать себе на пропитание.

— Есть кто дома? — спросили соннимы.

Старушка решила, что это, должно быть, торговец пришел за деньгами: она все не могла расплатиться с ним за соломенные сандалии.

— Погодите денек-другой. Вот пойду на мельницу к господину Киму, заработаю денег и заплачу.

— Мы прибыли из королевства Каннамгук, да заблудились. Пустите переночевать!

Услышав это, старушка отложила шитье и необутая бросилась к воротам.

— Ах, гости дорогие! А я-то, глупая, и не ведаю. Скорее проходите в дом!

Старушка Ного принялась мести метлой, поднимая столбы пыли и выгоняя из углов клопов и блох. Такое гостеприимство пришлось соннимам по душе.

— Не найдется ли чего перекусить? Мы так проголодались!

— Обождите минутку, гости дорогие.

Хозяйка поспешила на кухню, заглянула в горшок с рисом, но там не нашлось ни зернышка. Тогда она побежала в дом богача Кима.

— Господин, одолжите чашку риса, а я за это целый год буду вам муку молоть. Всего одну чашку!

— Вот окаянная старуха! — разозлился богач Ким. — Куда тебе зерно посреди ночи? А ну ступай отсюда!

Но жена Кима тайком отвела Ного в кладовую и дала ей чашу риса, в которой зерно было перемешано наполовину с мышиным пометом. Однако старушка и за то была благодарна. Вернувшись домой, она просеяла зерно, высыпала в горшок, сварила кашу и наполнила щербатые миски. Взглянули гости на угощение и обомлели: что за варево такое — каша не каша, суннюн не суннюн[27]?

— Ах, гости дорогие! Вы ведь проголодались! Скорее к столу!

Взяли соннимы по миске, выпили жидкое варево и так заморили червячка.

— Хозяйка, как отплатить за твою доброту? Есть ли у тебя внуки?

— Была у меня единственная дочь, да вышла замуж, родила дитя и умерла. А я все время занята на мельнице, потому пришлось отдать внучку на воспитание чужим людям. Теперь уж и не знаю, жива ли она.

— Если ты приведешь свою внучку, мы обойдемся с ней по-доброму.

— Ах, гости дорогие! Окажите тогда милость и моему воспитаннику Чхольхёну, сыну богача Кима. Он единственный сын в третьем колене. Ему уже шестнадцатый год, а оспой он еще не болел.

— Ну что ж, похвально твое желание. Ступай к богачу Киму и спроси его согласия.

Старушка бросилась в дом богача.

— Господин! Ко мне явились духи оспы из королевства Каннамгук. Позвольте вашему сыну Чхольхёну встретиться с ними — они обойдутся с ним по-доброму.

— Что ты несешь, старая ведьма? — взбеленился богач. — Что еще за духи? Небось, какие проходимцы-шатуны.

Соннимы уже знали, что старушка Ного получила нагоняй. Они велели ей привести внучку и наслали на ту легкий недуг. Какси оставила на лице девочки только одну-единственную маленькую отметину. Так духи оспы сохранили ей жизнь, и она осталась красавицей, как заходящая луна и восходящее солнце.

Старушке Ного нечем было отблагодарить соннимов, ведь у нее не было ни монеты. Тогда духи дали ей золотых и серебряных монет, и старушка сходила на рынок, купила продукты и приготовила угощения. Она налепила рисовых лепешек сирутток и пэксольги, позвала шаманов и провела благодарственный обряд.

В это время мимо ее дома проходил богач Ким. Увидев, что происходит, он закричал:

— Эй, старуха? Что это еще такое? Разве ты не должна расплачиваться со мной за рис? Откуда у тебя деньги? Что ты носишься с этими проходимцами?

От такой дерзости соннимы замерли как вкопанные.

— Да как только у этого грубияна язык не отсох?! Бабушка Ного, нечего с ним разговаривать!

Стоило соннимам промолвить эти слова, как старушка Ного пустила изо рта пену и закатила глаза. Увидев это, богач Ким не на шутку испугался и со всех ног пустился наутек, обронив соломенные сандалии и трубку.

Дома он сказал жене:

— Надо скорее спрятать Чхольхёна в горном храме. Надо в каждом переулке и в каждом углу разжечь жгучие костры из перечных веток — тогда духи оспы не посмеют приблизиться к нашему сыну.

Жена богача Кима разожгла в каждом переулке перечные костры. После этого женщина отвела сына в храм Ючжопса и строго-настрого наказала ему не возвращаться домой, пока она сама не придет за ним. В это время духи оспы приблизились к дому богача Кима, но из-за жгучего перечного огня не смогли войти. Соннимы всегда были благосклонны к тем, кто обращался к ним с мольбой, но шли до конца, если кто-то осмеливался чинить им преграды. Посоветовавшись друг с другом, они кое-что придумали. Какси обернулась матерью Чхольхёна, пришла к храму Ючжопса и сказала:

— Сын, идем домой! Духи оспы ушли — можно возвращаться.

Юноша вышел из храма и последовал за ней, но, стоило ему войти в ворота дома, случилось что-то невиданное. Какси стала бить его по ногам — раз, другой, третий, а потом воткнула в его тело пять пучков серебряных игл. Чхольхён упал посреди двора, стал кататься по земле и кричать:

— Отец, я умираю! Матушка, умираю!

Богач Ким и его жена распахнули двери и выбежали во двор.

— Ах, ах, дитятко! Что ты здесь делаешь посреди ночи? Скорее идем в дом!

Духи оспы не переставали мучить и терзать Чхольхёна, и он плакал от боли. Они опутали юношу болезненными путами, и через пару дней все его тело покрылось красными нарывами.

— Посмотри, дорогой! Наш сын, видно, в храме что-то не то съел — по всему телу сыпь.

— Не беспокойся, дорогая. Одень его в черную одежду, помаши над ним горящей соломой — хворь и пройдет.

Жена богача Кима сделала, как он ей сказал: переодела сына в черную одежду и стала махать над ним горящей соломой. Но от этого случилась еще большая беда: по всему телу юноши выросли немалые шишки.

— Посмотри, дорогой! У нашего сына по всему телу шишки.

— Не беспокойся, дорогая. Зови знахаря. Здесь разрежет, там разрежет, пустит кровь — шишки и пройдут.

Жена снова послушала глупый совет мужа и позвала знахаря. Тот разрезал шишки, но ни крови, ни гноя не вытекло — показалась только белая плоть. Бедный юноша издавал предсмертные хрипы. Духи оспы воткнули по пять пучков серебряных и бронзовых игл в каждый его сустав, и он метался туда-сюда в страшных мучениях.

— Послушай, дорогой! Нет сомнений, нашего сына посетили духи оспы. Надо молить их о пощаде. Что, если они убьют твоего единственного наследника? Спаси нашего Чхольхёна!

Богач Ким взглянул на сына — тот был совсем плох. Весь покрытый шишками, он трясся в лихорадке и хрипел. Только тогда богач Ким опомнился. Он омылся, переоделся в чистую одежду и встал перед чашей с водой.

— О, могучие духи оспы! О соннимы из великого королевства Каннамгук! Если вы пощадите моего сына, я открою мешки с зерном и приготовлю вам рисовых лепешек и вина, я зарежу черного теленка и угощу вас мясом. А ну-ка живей спасите моего сына!

Молился он неумело, но уже само намерение его было похвально, поэтому соннимы отступили. Тогда шишки на теле Чхольхёна спали, уменьшились до размера бусин, превратились в струпья, и к юноше вернулся голос.

— Дайте мне поесть! Дайте мне воды! — попросил он, встав и оправившись.

Мать не помнила себя от радости:

— Ах, дитя мое! Мой сыночек! Скорее идем за стол!

Она обняла сына и заплакала.

Когда с тела Чхольхёна спали струпья, жена сказала мужу:

— Дорогой, духи оспы пощадили нашего сына, он остался жив. Давай же их отблагодарим! Откроем мешки с рисом, приготовим лепешек, сделаем вина, зарежем черного теленка!

— Что еще за глупости? Говоришь открыть мешки — а неужто ты знаешь, каким будет следующий год? Говоришь зарезать черного теленка — какая ерунда! Завтра утром поедим, а что останется — положим на солому: пускай доедают или с собой уносят.

Духи оспы, и стоя, и сидя видевшие вдаль на тысячи ли, не могли этого не знать.

— Возмутительно! Разве мы тянули его за язык? Не сам ли он обещал открыть мешки с зерном и зарезать теленка? Тому, кто так печется только о своем состоянии, дети не нужны. Лишим его потомков, пускай оборвется его род!

И соннимы снова набросились на Чхольхёна, свалили его с ног и воткнули в каждый сустав по пять пучков серебряных и бронзовых игл. Юноша метался и хрипел в предсмертных муках.

— Матушка, умираю! Отец, умираю! Спасите меня! Если я умру, кто будет вашим наследником?

Духи оспы велели Чхольхёну попрощаться с родителями и сказать им последнее слово. Юноша с плачем заговорил:

— Бедная моя матушка! Она встретила не того человека, ей трудно жилось, и теперь ей суждено потерять единственного сына. Как мне жаль оставлять ее! Ах, отец, отец! Ты любишь только свое богатство. Ты будешь горько жалеть, что потерял наследника. Прощай, матушка! Прощай, отец! Мне достались не те родители, потому я ухожу с духами оспы.

После этого соннимы задушили юношу, и тот испустил дух. Мать металась от горя, била себя в грудь и умоляла сына забрать ее с собой. Но Чхольхёна уже не было на этом свете.

Духи оспы забрали Чхольхёна и отправились дальше. По пути они спросили юношу:

— В какой семье ты хотел бы родиться снова?

— Будь я моложе, можно было бы родиться снова и жить в другой семье. Но мне уже пятнадцать. Я стану вашим младшим спутником и буду всюду следовать за вами, — ответил он.

— Ты хороший, почтительный сын. Ты умер только потому, что встретил не тех родителей. Если хочешь остаться с нами, так тому и быть, — согласились соннимы.

Так Чхольхён стал младшим последователем духов оспы. Он ходил вместе с ними от деревни к деревне, питаясь тем, что оставляли ему духи после трапезы. Однажды соннимы пришли в Ханьян в дом министра Ли, у которого было трое сыновей. Министр увидел странный сон и уже знал, что его посетят духи оспы, поэтому стал усердно проводить жертвенные обряды. За это соннимы сделали так, чтобы его сыновья легко перенесли недуг.

Духи оспы обошли всю страну Чосон и на обратном пути заглянули в селение, где жили богач Ким и старушка Ного. Смотрят — все имущество Кима перешло к старушке, а сам он поселился в ее хижине. Не зря говорят: богатство что облако в западных небесах — то появляется, то исчезает. Старушка Ного повесила колокольчики по четырем углам крыши, привела в дом зятя и внучку и жила, не замечая, как время течет. И вот как-то подумала она и поняла, что все это случилось благодаря гостям из королевства Каннамгук.

— Динь-динь-динь, внученька моя. Динь-динь-дон, внученька моя. Кто даровал нам эту радость? Это все милость духов! Замри, время, не уходи! Бабушка Ного совсем стара. Динь-динь-динь, внученька моя, — приговаривала старушка, играя с внучкой.

Чхольхён обратился к соннимам:

— Могучие духи оспы, позвольте мне в последний раз увидеть отца и мать.

— Если таково твое желание, так тому и быть, — согласились те.

Родители Чхольхёна жили теперь в ветхой хижине и спали на циновке. Отца хватил удар, он больше не мог ходить — только сидел и целыми днями плел сандалии. А мать, с разбитой тыквой в руках, ходила по округе и просила милостыню. Увидит ровесников Чхольхёна и причитает:

— Ох, ребятки, ребятки. Вы-то здесь, а где наш Чхольхён? Сынок, забери меня с собой!

Чхольхён мог видеть мать, а она его нет.

— Бедная матушка! Что случилось? Куда делось все ваше состояние? Что с тобою стало?

Так горько рыдал Чхольхён, что соннимам стало его жаль. Посоветовались они друг с другом и решили вернуть его родителям богатство и в придачу подарить им на восьмом десятке лет сына. Тогда Чхольхён со спокойной душой пошел дальше за духами оспы, переходя от дома к дому и принимая угощения.

Такова история о духах оспы соннимах, прибывших из-за рек и гор, из Китая. Как уже было сказано, этот миф исполняется во время шаманского обряда сонним-кут. Он существует в нескольких версиях с небольшими различиями в содержании. Вместо великого королевства Каннамгук родиной мёнсин-соннимов может выступать гора Сэчхонсан; вместо Хобана с двумя другими богами в путь отправляется бог Чесок в монашеском одеянии. Заболевшего оспой юношу зовут Чхольхён, Чхольвон или Чхольын. В одной из версий мифа он не умирает: его отец раскаивается в содеянном, и духи оспы щадят сына и даруют семье процветание. В пересказе этой истории я опирался на версию Ким Донона (Пак Кёнсин. Сборник шаманских песен Ульсана. Ульсанский университет, Институт гуманитарных наук, 1993).

Мёнсин-соннимы — страшные и грозные божества. Однажды они являются из ниоткуда и переворачивают жизнь людей. Никогда не знаешь, в какой час и в каком обличье они придут. Если уж они добираются до человека, вырваться из их рук непросто. Даже если обороняться, но делать это без должного усердия, трудно избежать беды, так что иметь дело с этими духами — задача не из легких. Стоит подумать о погубленной в одночасье семье паромщика или жестокой смерти Чхольхёна, по спине пробегает холодок.

Хотя все трое внушают страх, особенно беспощадной предстает красавица Какси. В корейской мифологии трудно найти другой пример столь же лютой кары, как та, что постигла паромщика с реки Амноккан, соблазнившегося красотой Какси. Плата за его греховное желание оказалась крайне суровой. Поражает то, что грозная богиня не только лишила жизни самого паромщика, но и сжила со света его детей. Даже согласившись пощадить последнего, она оставляет его увечным. От такой жестокости теряется дар речи. Ледяная красота, наводящая ужас. Какси напоминает греческую богиню Артемиду, которая превратила Актеона в зверя и обрекла на кровавую смерть только за то, что он случайно увидел ее обнаженное тело. Возможно, при жизни Какси пережила надругание над собой и потому после смерти превратилась в мстительного духа.

Вся эта ситуация становится понятнее, если обратиться к истории цивилизации. Демон болезни нападает на людей, не зная жалости. Болезнь настигает внезапно, причиняет немыслимые страдания, сокрушает семьи. В образах свирепых и своенравных соннимов отражены явления реального мира. Уже само наименование духов оспы «гостями» очень красноречиво. Недуг приходит так же внезапно, как незваный гость. С такими гостями нужно держать ухо востро. Паромщик пренебрег осторожностью и даже дерзнул украдкой залюбоваться духом болезни, за что и поплатился. Иначе говоря, он пытался заигрывать с демоном. Заразные болезни наносят масштабный ущерб, поэтому нет ничего удивительного в нападении духов оспы на сыновей паромщика.

То же самое касается и богача Кима, который с самого начала и до конца гонит гостей прочь. На демона болезни он смотрит свысока. Не зная, насколько опасна зараза, герой относится к ней легкомысленно, за что расплачивается жизнью сына и своим благосостоянием. Вместо того чтобы вовремя образумиться, богач Ким до конца храбрился, игнорируя болезнь. Это привело к самым плачевным последствиям. Он предлагает прижечь язвы сына огнем и разрезать нарывы, чтобы удалить гной, но этим только усугубляет страдания Чхольхёна. Самодеятельность, обращение к неразумным методам врачевания обречены на крах. Когда сыну становится немного легче, отец вздыхает с облегчением, решив, что все страшное позади, и снова ошибается. Можно сказать, что на примере богача Кима наглядно показано, чем может быть чревато пренебрежительное и презрительное отношение к болезни.

В обращении с соннимами богач Ким постоянно прибегает к уловкам. Он то и дело пытается обвести их вокруг пальца: прячет сына в горном храме, дает ложные обещания относительно благодарственной трапезы. Не подозревая обмана, духи оспы принимают его слова на веру и спасают Чхольхёна. Но как только ложь раскрывается, наступает конец: соннимы набрасываются на юношу и убивают его. Возможно, это жестоко, но так действуют духи. Для них, видящих и стоя, и сидя вдаль на тысячи ли, ложь недопустима. Приемлема лишь правда. Таковы духи. Таковы мёнсин-соннимы — светлые божественные пришельцы.

Однако страшные гости приносят людям не одни лишь страдания. Их визит, напротив, может стать поворотной точкой от беды к счастью. Требуется только правильное отношение: с готовностью встретить гостей, щедро принять их и тепло проводить. Тогда в дом придут мир и достаток. Такой пример показывает старушка Ного: ее радушие положило начало большим переменам. Если подумать, именно такого отношения и требует болезнь. Вместо того чтобы сетовать на нее или пренебрегать ею, следует уделить ей должное внимание — тогда здоровье поправится, в душе воцарится мир, и беда обернется счастьем. Кризис всегда скрывает в себе новые возможности. Таковы два лица духов оспы и вообще всех грозных божеств. Они всегда готовы прийти нам на помощь.

В требовании радушного обращения с духами болезни заключена глубокая жизненная философия наших предков — философия гостеприимства. Гость — это тот, кто приходит к тебе. Если избегать гостей и закрывать свое сердце, жизнь мертва. Богач Ким, владевший огромным состоянием, теряет все до последней монеты. Если же не скупиться и дарить гостям тепло, жизнь расцветает: прозябавшая в нищете старушка Ного на самом деле владела всем миром. Перемены в судьбах героев этой истории выносят на поверхность их действительную ценность. Ключевым моментом здесь является вовсе не визит роковых божеств. Главное — это усердие и умение сделать гостей движущей силой жизни. Небеса помогают тем, кто умеет сам позаботиться о себе. Такова философия жизнестойкости наших предков: почитая даже демонов болезней как дорогих гостей, они находили возможности выйти из самых тяжелых испытаний.

Один любопытный момент в этом мифе связан с тем, что Чхольхён, погибший от рук духов оспы, в итоге становится их младшим спутником и пополняет их ряды. Он добровольно соглашается следовать за своими мучителями, они же, в свою очередь, сожалея о безжалостно отнятой жизни, с готовностью принимают его в качестве компаньона. Это еще один удивительный пример воплощения философии терпимости и принятия. Теперь, когда умерший стал одним из соннимов, люди больше не могут держать на них обиду. Даже если духи забирают чью-то жизнь, то не всегда делают это из злого умысла. Возможно, такая мысль послужит утешением тем, кто скорбит о близких, безвременно покинувших этот мир.

Сам образ Чхольхёна необыкновенно привлекателен. Это добросердечный, чистый юноша, погибший по вине родителей. Он проливает слезы не от обиды, что те его погубили, а от бесконечной жалости к ним как к людям, потерявшим своего ребенка и впавшим в отчаяние. Тронутые добротой Чхольхёна, хладнокровные духи помогают его отцу и матери снова встать на ноги. Присутствие среди духов оспы участливого юноши — благословение для всех людей этого мира, которым судьба посылает подобных гостей. Зная, что среди них есть кто-то, напоминающий их собственного ребенка, проще их принять. Да и духи оспы с тех пор наверняка стали великодушнее, ведь теперь, когда с ними Чхольхён, за людей есть кому заступиться.

Образы мифологических духов поистине удивительны: они грозные, вспыльчивые, суровые и все такие разные.

Часть II. Жизнь и смерть. Жизнь после жизни

Глава 4. Как надлежит встречать вестников смерти

Жена Самана упала на колени и взмолилась:

— О, великие вестники смерти, пощадите моего мужа!

Я пойду вместо него!

Если он уйдет, дом опустеет.

Следом и Саман упал на колени:

— О, великие вестники смерти!

Я буду покорен своей судьбе.

Если вы заберете мою жену, кто позаботится о детях?

Хан Тхэчжу (Чечжудо) «Мэнгам-пон»

Знакомясь с мифическими богами, любопытно прояснить один вопрос. Допустим, нам известно, что боги оспы явились из королевства Каннамгук, — но где же обитают остальные? Каким образом они приходят в земной мир и обнаруживают себя?

В мифах и народных преданиях обители богов чрезвычайно разнообразны. Прежде всего это места, которые издревле почитались священными: небо и земля, горы и море. Многие боги, в том числе Нефритовый император, населяют небеса, но немало их и в подземелье. В горах живут горные духи, в подводном мире — короли-драконы. Считается, что они владычествуют не только над морями, но и над большими реками и озерами. Некоторые божества и духи соседствуют с человеком, например хранитель деревни Сохасин, покровитель жилища Касин, божественный предок Чосансин. Хранителя деревни иначе называют Сонан или Тансан (хранитель земли и гор), Кольмэгисин или Понхян. Его обитель — святилище сонандан; это может быть как построенная людьми молельня, так и просто большое дерево. Касин и Чосансин живут еще ближе — в самом жилище. В старину в каждом доме были священные предметы: кувшины или чаши. Самсин, Чхильсонсин, Чесоксин — все они также обитали по соседству с человеком, и люди молились им в своих домах, прося благополучия и процветания для семей.

Помимо этого, есть боги, которые, подобно мёнсин-соннимам, живут где-то далеко и проделывают длинный путь, чтобы добраться до земли. Это обитатели подземного царства. Они являются в мир людей, чтобы забрать тех, чей жизненный путь подошел к концу, или тех, на кого прогневались боги. Попав в их руки, человек в одночасье теряет все, что имел. Таковы грозные вестники смерти чосын-сачжа.

Мы уже видели, насколько безжалостны порой бывают духи оспы, однако они не идут ни в какое сравнение с ангелами смерти. Болезнь может причинить страдания, но потом отступить, смерть же необратима. Дано лишь одно: либо жизнь, либо смерть. Граница между ними составляет основу космического порядка. Забрать у человека жизнь — задача нешуточная, поэтому ответственные за нее, как никто другой, должны быть хладнокровны и безупречны. Впрочем, им необязательно устрашать людей ледяным беспристрастием. При виде их у человека и так подкашиваются ноги.

Однако вестники смерти не совершенны. По натуре они похожи на людей, поэтому всегда можно найти способ тронуть их сердце. Как же можно задобрить гонцов с того света и вырваться из холодной хватки смерти?

ПОЧТИТЕЛЬНЫЙ САМАН, ВЕКОВОЙ ЧЕРЕП И ТРИ ВЕСТНИКА СМЕРТИ

Предки Со Самана из королевства Чунёнгук были людьми богатыми и важными, однако его отец обнищал. Саман был единственным наследником. Когда ему исполнился год, умерла его мать, в два года умер отец, в три — бабка, в четыре — дед, в пять — вторая бабка, в шесть — второй дед. Остался только дядя, но и тот через год умер.

Саману было некуда идти. Взял он плошку и отправился просить милостыню. По пути в южную деревню Саман встретил дочь министра Чо. Она тоже шла за подаянием.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Я дочь министра Чо. Мне семь лет. Мои родители и родственники умерли. Я иду в соседнюю деревню, чтобы раздобыть еды, — ответила девочка.

— Я тоже остался один, — сказал Саман. — Давай подружимся и будем вместе искать пропитание.

— Давай, — согласилась девочка.

Взялись они за руки и стали вместе просить милостыню, а ночью, так же рука в руке, спали на мельнице. Так и жили, пока обоим не исполнилось пятнадцать. Однажды Саман говорит:

— Мы с тобой встретились в семь лет, а теперь нам уже шестнадцатый пошел. Я знаю, что у тебя на сердце, ты знаешь, что у меня. Давай станем мужем и женой.

— Давай, — согласилась девушка.

Они покинули мельницу, нарубили в горном лесу деревьев, набрали соломы и поставили хижину. Жили, еле-еле сводя концы с концами. Скоро у них родился ребенок. Теперь приходилось просить милостыню на троих. Однажды ребенок расплакался:

— Отец, дай мне еды! Дай одежду! Матушка, дай мне грудь!

Саман не выдержал и тоже разрыдался.

— Дорогой, давай будем торговать! — предложила жена Самана.

— Дорогая, я бы и рад, да у нас совсем нет денег.

Жена Самана пошла в дом богача и попросила взаймы сто нянов. С этими деньгами Саман отправился за товаром. Но по дороге он встретил двух плачущих детей и подумал: «Ах, эти дети так похожи на меня!» Он взял их за руки, отвел на постоялый двор, накормил, одел-обул и пошел дальше. Идет и видит: ковыляют два седых старика, опираясь на палки, и плачут от голода и холода. «Ах, эти старики так похожи на меня!» — подумал Саман. Он взял их за руки, отвел на постоялый двор, накормил, напоил, одел-обул, смотрит — ста нянов как не бывало. Вернулся Саман домой без денег и поведал обо всем жене. Тогда жена взяла нож, одним махом отсекла свои длинные шелковые волосы и говорит мужу:

— Продай их на рынке и купи риса и соевого соуса.

Взял Саман длинные, точно водоросли, волосы жены и пошел продавать. Но ни утром, ни днем покупателей не нашлось. Наконец к вечеру подошел какой-то человек, заплатил восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри и забрал товар. Саман собирался купить рис и соевый соус, но потом рассудил, что так беде не поможешь, через несколько дней еда все равно кончится. В раздумьях о том, как можно подзаработать, он трижды обошел торговую площадь и вдруг увидел ружье. Ружье было железное — долговечное, ремень кожаный — крепкий. Положил Саман на него глаз, да продавец просил триста нянов.

— Эх, такая нужная вещь, а денег не хватает, — вздохнул Саман.

— А сколько у тебя есть? — спросил продавец.

— Восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри.

— Ну давай что есть. А остальное отдашь, когда заработаешь.

Довольный покупкой, Саман вернулся домой с одним ружьем.

— Дорогой, дорогой, а где же рис? Где соевый соус? — спрашивает у него жена.

— Дорогая, теперь мы не пропадем. За твои длинные, что морские водоросли, волосы я выручил восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри и купил на те деньги ружье. Я пойду в горы, подстрелю весенних кротов, больших и малых оленей, больших и малых свиней, мы принесем добычу богачам и получим за нее и рис, и соус, и землю, и одежду — и самим хватит, и детям останется.

Жена Самана сходила к соседям и вернулась с двумя чашками риса. Ночью она сварила кашу, утром накрыла на стол, Саман поел, повесил за спину ружье и отправился на охоту. Пришел он в горы, смотрит на землю — пусто, смотрит по сторонам — пусто, смотрит в небо — там тоже ничего. Солнце село, и Саман решил переночевать в горах. И тут под ноги ему прикатился старый череп и говорит:

— Эй, Саман из Чунёнгука! Эй, Саман из Чунёнгука! Эй, Саман из Чунёнгука! Завтра ты умрешь — я тебя убью!

— За что? — удивился Саман. — Я не сделал ничего плохого. Пощадите!

— Ты знаешь, кто я? Я сын министра Пэка из Сеула. Правда, теперь от меня только череп и остался. Однажды, когда я охотился в этих лесах, на меня напал разбойник, выстрелил в грудь, а сам скрылся. Давно было дело. Вижу, у тебя мое ружье — значит, ты и есть тот самый злодей!

— Ну какой же я злодей? Я не украл это ружье, а купил. Коли хотите, забирайте!

— На что оно мне теперь? — говорит череп. — Ты лучше возьми меня с собой и почитай как своего предка. А я за это сделаю так, чтобы твое потомство процветало и чтобы у тебя зерно не переводилось. Пошлю тебе богатство и почет.

— Что же я должен для вас сделать? — спросил Саман.

— Я умер в яме на горе и давно уже превратился в вековой череп. В моем рту пророс тростник, нос забили трава и колючие плети, из глазниц поднимаются молодые сосны. Завтра поутру первым делом почисти меня, омой в вине, заверни в шелковый платок и отнеси в свой дом. Там положи меня на полку. Если в первый, пятнадцатый и тридцатый день месяца будешь проводить поминальный обряд, я сделаю так, чтобы твое потомство процветало и чтобы у тебя зерно не переводилось, пошлю тебе богатство и почет.

— Что ж, пусть будет по-вашему, — согласился Саман.

Он переждал ночь и, как только забрезжил рассвет, пошел к яме, разворошил заросли и нашел вековой череп. Омыв его вином и завернув в шелковый платок, Саман понес находку домой. Он повесил череп на ограду, чтобы жена ненароком не приняла его за добычу, а сам зашел в дом только с ружьем на плече.

— Дорогой, где же большие и малые олени? Где большие и малые свиньи?

— Дорогая, вчера мне не повезло — ни одного зверя не встретил. Завтра снова пойду в горы и добуду больших и малых оленей, больших и малых свиней.

Всю ночь жене Самана не спалось, она то ложилась, то вставала. И вдруг посреди ночи женщина увидела, что по двору катается череп.

— Эй, Саман из Чунёнгука! А ну отнеси меня обратно! Не затем я с тобой отправился, чтобы ты оставлял меня мокнуть в холодной росе! — кричал он.

Жена разбудила Самана, и тот поведал ей о случившемся в горах.

— Что же плохого в том, чтобы приютить призрака? — удивилась жена.

Она оделась, вышла на улицу и низко поклонилась вековому черепу.

— Коли есть на то судьба, чтобы вам жить в нашем доме, идите ко мне в подол. Коли нет — уходите подальше.

Как только череп оказался в ее подоле, женщина взяла его в руки и принесла в дом. Она вознесла молитву хранителю жилища Мунчжонсину и хранительнице кухни Човансин и бережно положила череп на полку в спальне. Достойного подношения в доме не нашлось, поэтому хозяйка просто налила в миску чистой воды и воскурила благовония.

На другой день Саман пошел на охоту и нашел в горах бесчисленное множество зверей: больших и малых оленей, больших и малых свиней, весенних и осенних кротов. Выстрелил раз — убил тридцать голов, выстрелил два — убил пять тысяч. Отнес он добычу в дом богача и получил за нее и рис, и соус, и деньги, и одежду, и землю. Саман и глазом не успел моргнуть, как разбогател. Поселился он в роскошном доме, семья его процветала, зерна у него было вдоволь, и окружали его богатство и почет.

Так зажил Саман в довольстве и радости. И вот однажды заворочался и заворчал вековой череп:

— Саман, тебе не прожить без меня, а мне — без тебя. Отчего сегодня запоздал обед? Отнеси-ка меня туда, где нашел.

В это время жена Самана разжигала в печи огонь. Взяла она кочергу, постучала по порогу спальни и говорит:

— О, наш любезный предок, не делай ничего плохого!

— Хватит языком молоть! — откликнулся череп. — Твой муж послезавтра умрет. За ним уже пришли три вестника смерти.

Рассерчала женщина, заткнула черепу рот и выбросила его на ячменное поле. В тот день Саман возвращался с охоты с пустыми руками. Идет он и видит — посреди ячменного поля лежит череп и слезами заливается.

— Что случилось? Скорее идемте домой!

Саман поднял вековой череп и, едва переступив порог, набросился на жену с упреками.

— Дорогой, он задумал что-то недоброе, — сказала женщина.

— Не говори глупостей! — рассердился череп. — Ничего я не задумал. А вот твой муж не сегодня завтра умрет. За ним уже вестники смерти пришли.

Тогда жена Самана упала на колени и взмолилась:

— Ах, пощадите моего мужа! Умоляю, спасите его один-единственный раз! Прикажите лучше мне умереть — я на все готова. Велите войти в огонь с вязанкой хвороста — тут же исполню. Велите войти в воду с камнем на шее — так тому и быть.

Тогда вековой череп обратился к Саману:

— У тебя же есть тысяча мешков проса и тысяча мешков риса. Небось найдется и жертвенная пища, и мёндари[28]. Скорее собирайся и ступай на чудотворную гору — соверши подношение трем вестникам смерти. Накрой богатый стол, поставь горячий рис, сладкую кашу, а сам отойди на сто шагов и спрячься. Позовут тебя раз, другой — не отвечай, позовут третий — тогда откликнись.

Сделал Саман все, как ему велел вековой череп: пошел на чудотворную гору, накрыл стол, воскурил благовония, а сам отошел на сто шагов и лег на землю. Скоро появились три вестника смерти: впереди шел Мёнчхачжи-чхаса, за ним Покчхачжи-чхаса, последним Нокмёнчхачжи-чхаса.

— Ох, ноги болят! Я готов подарить долголетие за лошадь! — вздохнул покровитель долголетия Мёнчхачжи.

— Эй, осторожнее! Вдруг кто услышит! Не зря же говорят: сказанное в ночи слышат мыши, а сказанное днем — птицы. Впрочем, я и сам готов подарить благополучие за пару башмаков, — сказал покровитель благополучия Покчхачжи.

— Что вы такое говорите! — возмутился покровитель счастливой судьбы Нокмёнчхачжи. — Хотя я тоже не прочь одарить счастливой судьбой того, кто меня накормит. От голода еле ноги волочу.

Так, перекидываясь словами, вестники смерти перешли один перевал, другой — и тут почуяли вкусный запах.

— О, благовония!

— Неужели?

— Смотрите-ка — там стол ломится от яств!

— Неужто мы, голодные, да мимо пройдем!

Подошли вестники смерти к столу и набросились на еду.

— Как же так — мы даже не знаем, кто приготовил эту трапезу.

— И то верно.

— Слышал я, будто Саман приютил в своем доме вековой череп — то сын министра Пэка из Сеула. Давайте-ка позовем Самана.

— Эй, Саман из Чунёнгука!

— Эй, Саман из Чунёнгука!

Дважды позвали вестники смерти Самана, но никто не ответил.

— Кликнем еще разок, — предложил Нокмёнчхачжи. — Если не ответит, мы так и не узнаем, кто накрыл стол.

— Эй, Саман из Чунёнгука!

На третий раз Саман отозвался и вышел из укрытия.

— Саман, Саман! Скажи-ка, кто это приготовил горячий рис и сладкую кашу? Кто пожарил морскую рыбу? Кто поставил три чаши дорогого вина? Кто положил три платья, три пояса и три пары башмаков? Кто привел сюда трех белых коней? Чьи это шелка? Кто повесил мёндари? Кто принес три тысячи бумажных купюр и три тысячи серебряных и золотых монет?

— О, любезные господа, разве вы не утомились в дороге? Разве не сводит у вас животы от голода? Это я накрыл стол. Угощайтесь! Кушайте на здоровье!

Когда гонцы с того света поделили между собой дары Самана, тот упал ничком и взмолился:

— О, великие вестники смерти! Дома меня ждут жена и малые дети. Позвольте мне проститься с ними!

Попросил раз, другой, третий — Нокмёнчхачжи не выдержал и говорит:

— Неужто после такого приема мы не уступим? Пожалуй, будет правильно разрешить ему проститься с родными.

— Сядем на коней, поедем вместе с ним!

Трое сели верхом, и Саман, взяв первого коня под уздцы, повел своих спутников к дому. В это время вековой череп обратился к жене Самана:

— Вестники смерти уже близко. Накрой десять столов в доме и восемнадцать снаружи. Повесь большие и малые флаги. Позови искусных музыкантов.

Жена Самана сделала все, как ей сказал череп, и позвала шаманов, чтобы провести обряд. В это время явились вестники смерти. Едва они ступили во двор — их тут же окружили шаманы с дарами и вином. Хозяйка налила сочжу и подала мясо на закуску. Когда все трое опьянели, жена Самана упала на колени и взмолилась:

— О, великие вестники смерти! Пощадите моего мужа! Я пойду вместо него. Если он уйдет, дом опустеет.

С ее лица жемчугом падали слезы. Следом за женой и Саман упал на землю.

— О, великие вестники смерти! Я буду покорен своей судьбе. Если вы заберете мою жену, кто позаботится о детях?

По его щекам градом катились слезы. Захмелевшие вестники смерти посмотрели на Самана и сжалились над ним.

— Со Саману из Чунёнгука суждено прожить тридцать три года. Но столько же отведено и О Саману из Оманголя. Заберем его, а хозяина этого дома оставим. Он ведь так радушно встретил нас.

На хмельную голову это предложение показалось им разумным.

— Так и сделаем. Пусть хозяйка нас благодарит.

Жена Самана поднесла гостям дорогого сладкого вина, десять тысяч серебряных и золотых монет, три тысячи бумажных купюр и еще денег на дорогу.

Так вестники смерти оставили Со Самана жить, а с собой забрали О Самана из Оманголя. В королевстве владыки преисподней Ёмна-тэвана их встретил судья с документом в руках.

— Вам же было велено схватить Со Самана из Чунёнгука, а вы привели О Самана из Оманголя! — закричал судья. — Со Саману суждено прожить тридцать три года, а О Саману — сорок пять тысяч шестьсот лет! Вы не того привели и за это понесете наказание!

Всем троим тут же надели на шею колодки и посадили в темницу, а на послезавтра была назначена казнь.

Вечером пришли в темницу двое посыльных от судьи, они принесли узникам по горстке риса. Посмотрели на несчастных с колодками на шее, и стало им жаль их до слез.

— Спасите нас! Мы отдадим вам половину даров, которые получили от Со Самана, — взмолились вестники смерти.

— Как же мы вас спасем?

— Вечером, когда судья отпустит вас спать, скажите, что хотите поведать ему какую-нибудь старинную историю. Сядьте с обеих сторон и рассказывайте по очереди. Глядишь — судья к ночи и уснет. Тогда возьмите у него Книгу человеческих судеб и напротив имени Со Самана из Чунёнгука напишите «сорок пять тысяч шестьсот лет», а напротив имени О Самана из Оманголя напишите «тридцать три года».

Вечером, по научению вестников смерти, посыльные убаюкали судью рассказами, взяли у него Книгу человеческих судеб и исправили записи. Через день, в четвертом-пятом часу, когда узников ждала казнь, посыльные обратились к судье:

— Загляните еще раз в Книгу человеческих судеб. Нехорошо, если погибнут невиновные.

Трижды пришлось им повторить свою просьбу. Наконец судья согласился:

— Так и быть. Говорят ж — слушай даже детскую пеленку. Посмотрим, что там в этой книге значится.

Открыл судья книгу и увидел, что Со Саману суждено жить сорок пять тысяч шестьсот лет, а О Саману — только тридцать три года.

— Ох, не послушай я посыльных, так и казнил бы невиновных.

И судья приказал отпустить узников. Так Со Саман из Чунёнгука, оказавший почтительный прием вестникам смерти, прожил сорок пять тысяч шестьсот лет. Что же до О Самана из Оманголя, то он не делал подношений, потому и не прожил изначально отведенное ему число лет, а умер раньше срока. С тех пор так и повелось: щедрыми подношениями люди могут продлить свою жизнь.

Это краткое изложение понпхури «Мэнгам-пон» с острова Чечжудо в пересказе Хана Тхэчжу из волости Намвон (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). Исходный текст намного длиннее и детальнее. «Мэнгам-пон», представляющий собой миф-мольбу о счастливой судьбе и благополучии, также называют по имени главного героя — «Саман понпхури».

Подобные мифы широко распространены не только на Чечжудо, но и в материковой части Кореи. Один из типичных мифов, «Чанчжа-пхури», известный в провинциях Чхунчхондо и Чолладо, как и «Мэнгам-пон», рассказывает о человеке, избежавшем кончины благодаря почтительному отношению к ангелу смерти. Однако из-за большого числа различий в деталях его сложно считать тождественным «Мэнгам-пону». В то же время обращает на себя внимание очень схожий по содержанию миф «Хванчхон-хонси» (или «Хонси-кут») из провинции Хамгёндо. Три брата, отправившись в лес по дрова, нашли череп и с почестями погребли его; после этого они разбогатели, а впоследствии, по научению черепа, сделали подношение вестниками смерти и обрели долголетие. Содержание этой истории в целом совпадает с содержанием «Мэнгам-пона», поэтому их правомерно рассматривать как версии одного сюжета. Я взял за основу именно «Мэнгам-пон», потому что в нем более ярко представлены эпизоды подношения даров вестникам смерти и подмены записей в Книге человеческих судеб.

Главный герой этой истории Саман чем-то напоминает сказочного добряка Хынбу. Он производит впечатление человека, у которого нет плана действий. Даже женившись и заведя детей, Саман не может найти способ зарабатывать на жизнь, а только сокрушается о своей доле. Такое поведение героя не может не разочаровывать. В конце концов семью от голодной смерти спасает его жена: именно она отправляется в дом богача занять деньги, именно она жертвует своим сокровищем — роскошными волосами. Саман же без лишних раздумий тратит драгоценные деньги на первых встречных и на ружье. Однако его жена не падает духом, она по-прежнему верит в мужа и поддерживает его. В этом ее схожесть с женой Хынбу[29].

Встреча с вековым черепом полностью меняет жизнь Самана. Этот череп, останки погибшего в горах незнакомца, вступает в контакт с человеком и проявляет себя как своего рода призрак. Итак, Саман встречает посреди ночи в горах призрака-скитальца, дух умершего на чужбине. Герой мог бы в страхе убежать или вовсе не обратить на него внимания, однако он не пропускает мимо ушей обращенные к нему слова, подбирает жуткую находку и приносит домой. Жена Самана также радушно приветствует череп и оказывает ему почтение, точно своему предку. Даже не имея с ним настоящих родственных связей, она готова протянуть ему руку помощи. Она руководствуется принципом, что, если судьба связала тебя с кем-то, необходимо проявить заботу, вне зависимости от обстоятельств. Хотя муж с женой живут в крайней нужде, у них щедрые сердца, способные согреть даже призрака-скитальца. В истории говорится, что богатство им принес вековой череп, но в некотором смысле они сами заработали свое благополучие.

Доброе отношение Самана к тем, с кем его столкнула судьба, распространяется не только на череп-призрак. Он с готовностью отдает с трудом добытые деньги несчастным детям и старикам, которых встречает на дороге. Он тепло и заботливо относится к любому существу, будь то человек или призрак. Саман сделал случайно встреченную нищенку своей спутницей, а потом и женой, с которой прожил всю жизнь, и в этом также отражается его бережное отношение к судьбе. Можно предположить, что череп явился Саману, зная, что он за человек.

Супруги проявляют радушие даже по отношению к вестникам смерти. В щедрых подношениях мрачным гостям с того света можно заподозрить ловкую взятку, за которую герои получают желаемое. Однако из общего контекста ясно, что теплота и радушие отличают мужа и жену на протяжении всей жизни, потому их действия не выглядят притворными. Искренность супругов подтверждает готовность каждого из них отправиться на тот свет вместо другого. Разумнее утверждать, что вестники смерти сохранили Саману жизнь не в качестве вынужденной благодарности за подношение, а потому, что не смогли проигнорировать его искренность. Их в буквальном смысле подкупила его человечность.

Обратимся к образам вестников смерти. Они находятся в подчинении у великого короля загробного мира Ёмна-тэвана и по его приказу доставляют человеческие души на тот свет. Как правило, они являются втроем, отчего их принято называть «сам чхаса» — «три вестника». В этой истории их зовут Мёнчхачжи-чхаса, Покчхачжи-чхаса и Нокмёнчхачжи-чхаса. В других источниках встречаются имена Чхонхван-чхаса, Чихван-чхаса и Ихван-чхаса; Чосын-чхаса, Исын-чхаса и Пуван-чхаса; Ильчжик-сачжа, Вольчжик-сачжа и Ивон-сачжа (или Канним-сачжа). Их также могут звать Хэвонмэк, Идокчхун и Канним. Непонятно, почему вестников смерти всегда трое, но можно предположить, что такой состав необходим, чтобы поручение гарантированно было выполнено. Жатва человеческих душ — дело непростое. Об этом красноречиво свидетельствуют сами образы вестников смерти — уставших, голодных, с больными, опухшими ногами. Им приходится проделывать такой длинный путь и забирать с собой столько душ!

Хотя вестники смерти, как никто другой, внушают страх и ужас, весьма занимательно украдкой наблюдать за ними, сетующими на голод и холод. Видя, как грозные посланники с того света, не в силах совладать с собой, набрасываются на еду и делят подарки, испытываешь тайное удовольствие. Это уменьшает страх перед духами и рождает дружелюбное отношение к ним. Слабость, проявляемая ими вдали от посторонних глаз, служит несомненным утешением для человека, которому предстоит отпустить ближнего в дальний путь.

Воспользовавшись слабостью духов, Саман делает им подношения, чем трогает их сердца. Однако вырваться из их рук непросто. Единственное, что удается выпросить, — это разрешение вернуться домой и проститься с семьей. Решение забрать вместо него другого было принято уже после того, как вестники смерти наелись и напились на устроенном в их честь шаманском обряде. В мифе подчеркнуто, что духи напились до беспамятства: в трезвом уме они вряд ли осмелились бы на такую подмену. Как видно из дальнейшего повествования, вестники смерти рисковали собственной судьбой. Даже больше того — на кону оказались законы мира. Если их получается нарушить с помощью простого подношения, то речь идет уже об угрозе космическому порядку.

Однако это происходит. Вестники смерти не остаются равнодушными к поднесенным им дарам и забирают другого. На том свете после небольшого инцидента дело закрывают. Исправление записей в Книге человеческих судеб сводит случившееся на нет. На первый взгляд кажется, что управляющие из загробного мира превысили свои полномочия и нарушили закон, однако, если разобраться, мы убедимся, что это не совсем так. Тот факт, что вместо Самана на тот свет забрали другого человека, обыгрывается так, будто это был изначальный план. Иначе говоря, ситуация приведена в соответствие с законом. По всей видимости, логика здесь такова: кто ценит судьбоносные встречи и проявляет радушие, получает в награду благополучие и долголетие, кто этим пренебрегает — расплачивается за свое равнодушие. Принципы земного мира распространяются и на тот свет, формируя новый закон и порядок. Это и есть изменение судьбы.

Что же случилось с избежавшим смерти Саманом? Он не прячется, точно преступник, а живет уверенно и открыто как главный герой этого мира. Его жизнь продолжается сорок пять тысяч шестьсот лет! Способный изменить свою участь освобождается от ее уз — такое представление раскрывает нам этот миф. Новая судьба творится человечностью, искренностью и связями с другими. На этом и зиждется порядок мироздания, царящий и в земном, и в загробном мирах. Можно сказать, миф провозглашает, что доброта и щедрость — залог долголетия.

В корейских народных верованиях подношениям уделяется большое внимание. Важно не только открытое сердце — доброе намерение должно проявляться в действии. Принеся в дар богам вещи или деньги, неважно сколько, надо молитвенно сложить руки и просить о желаемом. Тогда молитвы будут услышаны. Мы видим, что Саман и его жена постоянно выражают свое отношение через активные действия. Саман подбирает в горах вековой череп и приносит его домой, накрывает для вестников смерти стол и готовит всевозможные дары; его жена устраивает кут и потчует гостей различными яствами и напитками, вручает им деньги и подарки. Когда Саман встречает несчастных детей и стариков, он покупает им еду, одежду, обувь. Это философия, почерпнутая из народной жизни: молитвы будут услышаны, если не сидеть сложа руки. Только так наступят перемены.

В Корее с древних времен существует обычай на похоронах ставить стол для вестников смерти — так называемый сачжа-сан или сачжа-пап. Обычно на нем три миски риса, три стакана вина, три минтая, бумажный свиток, три пары соломенных сандалий и три медные монеты; стол ставится во дворе или у ворот. Так люди выражают мольбу о том, чтобы вестники смерти передумали и сохранили человеку жизнь или, если это невозможно, чтобы путь умершего на тот свет был легким. Не стоит умалять ценность таких обычаев, считая их суевериями. С помощью подобных действий люди выражают любовь к ушедшему и находят облегчение в скорби. Кроме того, еда с жертвенного стола не выбрасывается. Она предназначена для живых. Таков способ совместного существования богов и людей, живых и мертвых, живых и живых.

КАК СКУПОЙ БОГАЧ САМА ИЗБЕЖАЛ СМЕРТИ

В старину жили на свете три соседа: Сама, Ума и Чесок. Кому-то из них жилось хорошо, кому-то не очень. Ума, например, был несказанно беден, перебивался с куска на кусок, а чтобы сделать подношения богам неба и земли и своим предкам, ему приходилось просить милостыню. Ума дружил с соседями, ладил с родственниками и делал людям много добра, за это все его любили. Сама же отличался скверным нравом: он не почитал родителей, не уживался с окружающими, чем заслужил всеобщую неприязнь.

Сама был жаден и не посещал могилы предков. Голодные и изнемогающие от жажды, духи его предков решили пожаловаться десяти великим судьям из загробного мира:

— Мы пришли пожаловаться на нашего потомка Саму. Он разбогател, а о наших могилах не заботится, не приносит нам еды и питья.

Тогда десять судей решили отправить в дом Самы монаха и сказали тому:

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Ступай, посмотри, как там живет Сама.

Монах надел робу-чансам, колпак-коккаль, повесил на шею четки и, ударяя в деревянную колотушку моктхак, пошел к дому богача Самы просить подаяние.

— Что еще за проходимец? — забурчал Сама, увидев у своих ворот какого-то монаха. — Я сроду никому и трех пхунов не подал. Явился, попрошайка, в третий день первого лунного месяца!

— Я монах, собираю пожертвования на храм.

Сама позвал слугу.

— Ступай-ка отхлещи его по щекам да насыпь в котомку лопату навоза. Хотя и этого жалко — сгодится землю удобрить.

Получив в подарок лопату навоза, монах развернулся и пошел прочь. Но тут из дома выскользнула невестка Самы со свернутым полотном шелка и рисовым зерном.

— Постойте! Мой свекор обычно не такой. Возьмите это. Три маля риса поднесите Будде, три тве[30] — на свечу и бумагу: напишите на ней благословение для нашего дома. А из шелка сшейте себе чансам.

— Хо-хо! Я-то уж было решил, что в этом доме одни нелюди. А вон гляди-ка, есть и люди! — обрадовался монах.

Вернулся он на тот свет и доложил девяти судьям Сиван:

— Сама в точности такой, как о нем говорят.

— Тогда пускай в полнолуние первого лунного месяца увидит он во сне свою судьбу, — решили судьи Сиван.

И вот в четырнадцатый день первого лунного месяца Сама увидел сон, будто гинкго на горе за домом раскололось на три части, развалилось и обломки положили к нему под дверь. Сама на миг очнулся ото сна и тут же снова заснул. В этот раз ему приснилось, будто ворона из небесного дворца с криком полетела в подземелье, а ворона из подземного дворца — в небо.

Сама поведал об этих снах семье.

— Отец, это значит, вы станете государственным чиновником, — сказал сын.

— Отец, это значит, вы успешно сдадите экзамен на государственную службу, — сказала младшая дочь.

— Эти сны сулят большой подарок, — сказала жена.

В это время прибежала невестка.

— Я растолкую ваши сны. Неужто вы думаете сделать то, чего не сделали в молодости, и получить награду? Неужели надеетесь на большой подарок, когда сами никому не оказали щедрости? Расколовшееся на три части дерево вот что значит: из одного его куска сделают жертвенный стол, из второго — гроб, из третьего — похоронные дроги. Вы ни разу не подали еды нищим, всё копили и копили свое богатство — кому его передадите? Даже если отдать половину призракам и половину потомкам, у вас еще довольно останется. Так используйте эти деньги, чтобы очиститься от грехов!

Услышав такое, Сама побагровел от гнева.

— Что за мерзавка! Она нам не родня и сны толкует безобразно. Гоните ее прочь!

И невестку прогнали к родителям. Вышла она из дома, но подумала — и вернулась: решила тайком три дня понаблюдать за тем, что происходит. И вот не прошло и трех дней, как Сама расхворался. У него ныли все суставы, болел живот, отнимались ноги, раскалывалась голова.

— Ох, что это со мной? Неужто я умираю? Приведите сюда невестку.

Тогда невестка вышла из угловой комнаты и говорит:

— Ступайте к гадалке, пускай она вам погадает.

Сама взял с собой тве рисового зерна и отправился к гадалке, чего никогда раньше не случалось. Трижды бросив гадальные палочки, та изрекла:

— Беда, господин, беда. Духи-хранители вашего дома и земли прокляли вас, ваши почившие предки в гневе. Я вижу, что ваша ложка сломана, шляпа упала, одежда сгорела в огне. Скорее отворите свой передний амбар и накормите голодных, отворите задний амбар, приготовьте побольше риса и вина, зарежьте теленка и свинью, днем и ночью проводите обряды. А коли кто спросит, чья это еда, отвечайте, что общая, деревенская. Когда всё съедят, вознесите мольбы — тогда останетесь живы.

Прибежал Сама домой, отворил амбар, чтобы раздать зерно. Но никто из соседей к нему не пришел.

— Возьмешь у тебя зерно — так потомки до третьего поколения будут побираться. Не возьмем ничего, — отвечали ему люди.

Тогда невестка залезла на крышу амбара и заговорила во всеуслышание:

— Послушайте, соседи! Разве я когда-нибудь сделала вам что-то плохое? Это я даю вам зерно и делаю это от души. Вот и вы примите мой дар со всей душой.

Тогда деревенские разобрали зерно. После этого Сама отворил задний амбар, приготовил вина и рисовых лепешек, зарезал теленка и свинью, взял денег триста нянов, нашел благодатное место в горах рядом с чистым ручьем и там под звуки флейты-чоттэ, дудочки-пхири, гонга-чин и барабана-чангу устроил шаманский обряд на три дня и три ночи.

В то время, вооруженные железными дубинами и цепями, явились гонцы с того света: Хэвонмэк, Идокчхун и Канним. Идут они и говорят друг другу:

— Ох, как же есть охота, сил больше нет!

— Подал бы нам Сама хоть миску риса да плошку воды, избежал бы расплаты за грехи.

— Болван, ты разве не знаешь, что сказанное в ночи слышат мыши, а днем — птицы. Скорее, надо торопиться!

Вестники смерти поспешили вперед и тут услышали звуки кута и почуяли вкусные запахи. Изнемогающие от голода и жажды, они подошли ближе и спросили, чья это еда.

— Еда общая, деревенская, — ответил Сама, как его научили.

Тогда вестники смерти с аппетитом сели за трапезу. Когда они наелись, Сама снова подошел к ним и сказал:

— Это я приготовил угощения. Умоляю, пощадите меня!

— Что же получается? Мы-то думали, что это угощения от всей деревни. Знай мы правду, не прикоснулись бы к еде. Но дело сделано. Как же теперь быть? Может, в деревне есть кто-то, кто родился с Самой в один день и час?

— Да, есть. Это Ума.

Тогда вестники смерти решили забрать Уму. Подошли они к его дому и стали звать хозяина. Позвали раз — к ним вышла хранительница земли Чисин и не пустила их. Позвали другой — вышел хранитель дома Сончжусин и не пустил их. Позвали третий — незваных гостей обругал хранитель входа Тэчжан и облаял свирепый пес. Пришлось вестникам смерти вернуться в дом Самы.

— Вы ходили к Уме? — спросила невестка.

— Ох, беда. У самого порога нас обругал Тэчжан и облаяла злая собака. Хранители Сончжусин и Чисин велели нам убираться подобру-поздорову, поэтому в дом мы так и не попали.

— У этого Умы святое сердце — ему покровительствуют и предки, и божества. Немудрено, что вы не смогли войти в его дом. Почему бы вам не забрать кого-нибудь из нашего дома вместо моего свекра?

— Так тоже можно.

— Возьмите его белую лошадь. А когда придете в загробное царство, скажите, Сама так нагрешил, что при жизни в скотину превратился. Вам пришлось с ней повозиться, потому вы и опоздали. Пощадите моего свекра, заберите вместо него лошадь!

— Ты дело говоришь, — согласились вестники смерти.

Невестка пошла в конюшню и обратилась к лошади:

— Послушай меня, хоть ты и бессловесное животное. Мой свекор должен жить. Беда, если он умрет. Ты — его лошадь, ты вместо него и иди.

Невестка принесла из кладовой шляпу, мангон, плащ-турумаги и штаны свекра, надела на лошадь, и вестники смерти повели ее на тот свет. Когда десять великих судей спросили, почему они так задержались, вестники ответили:

— Из-за множества грехов Сама при жизни обратился в скотину. Нам пришлось с ней повозиться.

Услышав это, судьи приказали:

— Наденьте ей на шею колодку, на ноги кандалы и цепи, на голову железный шлем. Мучайте ее и истязайте!

И отдали лошадь истязателям. Та, хоть и тварь бессловесная, а возмутилась: «Какой ты негодяй, Сама! За что меня мучают? Я носила тебя на своей спине и за пять ли, и за десять ли. Нет на мне иной вины, кроме той, что не дала тебе испачкать ног. Я взяла на себя все твои грехи и теперь мучаюсь, закованная в колодку и кандалы. Скорее прекрати мои мучения!»

День и ночь лошадь горько плакала, и Сама не мог спокойно спать. Пошел он к гадалке и говорит:

— Мне снятся дурные сны. Растолкуйте, что не так?

Бросила гадалка гадальные палочки, посмотрела, что выпало.

— Вместо вас на тот свет отправилась невинная лошадь, и теперь она страдает в преисподней. Хоть она и тварь бессловесная, ей тоже горько и обидно! В мире бывает так, что благодетель становится врагом, а враг — благодетелем. Проводите пять дней подряд очистительный обряд сикки-кут — и лошадь перевоплотится в человека. Поспешите!

Не помня себя, Сама вернулся домой и тут же взялся за дело. Он отворил амбары, налепил рисовых лепешек, достал вино, фрукты и вяленую говядину, приготовил жареную рыбу и мясо в сладком соусе, белый и красный тток и печенье, расставил все это на столе и под звуки флейты-чоттэ, дудочки-пхири, тэныма, хэгыма и барабанов устроил кут. В первый день обряда с головы лошади упал железный шлем, во второй день — колодка, в третий — сковывавшая тело железная сеть, в четвертый — путы с передних ног, в пятый — кандалы и цепи с задних ног. Так лошадь обратилась в человека, а ее враг — в благодетеля.

Это миф «Чанчжа-пхури», записанный в 1970 году с рассказа Пак Сонё в волости Чульпхомён уезда Пуангун провинции Чолла-Пукто (Лим Сокчэ. Шаманские песни Чульпхо. Департамент культурного наследия, 1970). Выше мы уже говорили, что содержание «Чанчжа-пхури» и «Мэнгам-пона» частично совпадает. Ключевая идея обоих мифов заключается в том, что приговоренному к смерти удается продлить свою жизнь благодаря радушному отношению к гонцам с того света. Однако по смысловой структуре и общему колориту эти два мифа значительно отличаются друг от друга. Прежде всего разнятся характеры главных героев. Если Саман из «Мэнгам-пона» простодушный добряк, то Сама в «Чанчжа-пхури» предстает отъявленным негодяем. Принципиальное различие заключается в том, что за Саманом вестники смерти приходят в конце отпущенного ему земного срока; что же касается Самы, то смерть посылается ему в наказание за неправедную жизнь. Отличаются и образы второстепенных персонажей. В «Мэнгам-поне» часть истории разворачивается вокруг черепа, которого Саман с женой привечают у себя дома; в «Чанчжа-пхури» важную роль играет невестка. Одна из линий повествования связана с образом добродетельного бедняка Умы. Новый сюжетный поворот представляет собой рассказ о белой лошади, которая отправляется на тот свет вместо хозяина.

В «Чанчжа-пхури» спорной кажется сама логика мифа, ведь это история о том, как злодею удается избежать смерти. Если за Самана, которому даровано долголетие, мы испытываем радость, то развязка истории о Саме вызывает недоумение, особенно если вспомнить, что он уходит от смерти благодаря щедрому подношению. Иначе говоря, у него получается откупиться. Еще больше вопросов вызывает сцена, где вестники смерти отправляются в дом праведного Умы, чтобы забрать его на тот свет вместо злодея Самы. Неужели принесенные им дары подкупили их? В этой версии мифа за Уму хотя бы вступаются домашние боги-хранители; как ни удивительно, в ряде источников он все-таки отправляется на тот свет[31]. Судя по всему, вестники смерти столкнулись с непростой дилеммой.

«Чанчжа-пхури» существует во множестве вариантов, различия касаются в том числе основной сюжетной линии. Помимо истории о том, как герою удалось продлить свои годы и жить долго и счастливо, есть и другие. В одной из них Сама превращается в белую лошадь, в другой — умирает и попадает в загробный мир, однако там не находится нужных документов, и герой становится духом-скитальцем. Возможно, подобные версии породило понимание, что благоденствие отъявленного негодяя противоречит справедливому миропорядку.

Однако общая тенденция сводится к изображению Самы благополучным долгожителем. И залогом этого является подношение вестникам смерти. По-видимому, главной идеей творцов и исполнителей этого мифа было донести до людей мысль о том, что с помощью шаманского кута и жертвенных даров даже нечестивцы могут изменить свою судьбу.

Таким образом, этот миф можно рассматривать как инструмент, призванный побудить людей совершать обряды и подношения. Однако мне здесь больше видится своеобразная жизненная философия. Ее суть заключается в том, что любой проступок может быть заглажен, любая неудача исправлена. Сама был скупым самовлюбленным тираном, из-за чего дорога жизни оказалась для него закрыта. Если бы он продолжил идти тем же путем, то неминуемо пришел бы к саморазрушению. Но в критический момент он прозревает и начинает искать способ исправить свои ошибки. Тогда дорога жизни снова открывается для него, и казавшееся невыполнимым становится реальным: ему удается вырваться из железной хватки смерти.

Можно считать несправедливым, что последнему негодяю удается избежать возмездия, но, если подумать, такой поворот событий вселяет надежду. Получается, каждый в этом мире имеет шанс уйти от судьбы. Воля богов не незыблема, она может меняться. Люди не подчинены провидению в одностороннем порядке, а способны управлять им. Такая возможность дана не только герою этого мифа, но и всем нам. По сравнению со злобным Самой, у каждого из нас гораздо больше на это прав.

Один из важных моментов в этом мифе связан с тем, что найти свет в глубине отчаяния герою помогают его близкие. Сама уходит от губительного рока благодаря необыкновенной невестке. В отличие от него, она открыта миру и способна прочесть скрытую в нем истину. Она проявляет настоящее благородство, когда, несмотря на непонимание и притеснения свекра, продолжает искать решения его проблемы. Ей удается вразумить Саму, и тот наконец признает свои пороки и исправляется.

Итак, этот миф повествует о помощи ближнего в преодолении ограничивающих рамок сознания и тем самым подчеркивает важность человеческих отношений. Рядом с праведником открывается дорога удачи. Это настоящее благословение и шанс для каждого. И наоборот, как бы правильно люди ни поступали, рядом с негодяем всегда есть риск попасть в беду. Вспомним Уму, который из-за Самы едва не оказался на том свете, или многострадальную белую лошадь. Это несправедливо, но такова суровая реальность. Остается признать, что несовершенство и непредсказуемость придают человеческой жизни особую красоту. При этом жертвы жестоко страдают. Можно находить утешение в мысли, что рано или поздно справедливость восторжествует, как в случае с Умой и белой лошадью.

Хотя я и утверждаю, что в этом мифе есть своя логика, по-прежнему не дает покоя мысль, что человек, творивший зло, подкупом решает свою проблему, искажая волю богов. Щедрость Самы имеет привкус хитрой уловки ради спасения собственной шкуры. Его слова «вся еда общая, деревенская» звучат как мелкое вранье… Впрочем, пускай в них и был какой-то расчет, я считаю, само действие важнее целеполагания. Как бы то ни было, Сама накормил голодных. Он собрал соседей и устроил пышный кут. Сделать это или нет — огромная разница. С тех пор герой начинает открываться миру. Нет закона, гласящего, что Сама должен всегда оставаться злым и скупым. После ряда небольших добрых дел его жизнь уже не будет такой, как прежде.

В каком-то смысле еда, приготовленная Самой, на самом деле является «общей, деревенской», поскольку все в округе приглашены на пир. Разделяя трапезу и делясь душевным теплом, люди распутывают возникшие между ними противоречия и дарят друг другу свет. Это и есть то, что называют духом жизни. Эта великая яркая сила привлекла посланцев загробного мира и уничтожила темную мрачную энергию смерти.

Мы носим в себе этот дух жизни. Этот великий яркий свет, с помощью которого мы общаемся с тем, кого называем богом. Когда он возрастает в нас, жизнь преображается и беды исчезают. Смерть обращается в жизнь. Мы все, люди и боги, становимся единым целым и образуем вселенную. Такова философия наших мифов.

Вселенная в «Чанчжа-пхури» включает в себя не только людей и богов, но и животных. Речь идет о белой лошади, пленнице вестников смерти. Дух жизни, торжествующий в шаманском обряде, переходит и в нее, и тогда несправедливая жертва освобождается от оков зла и перевоплощается в человека. В мифологии превращение животных в людей знаменует качественный скачок вперед, по значимости превосходящий даже перевоплощение людей в богов. Для лошади это стало полным переворотом существования. Другой важный момент связан с превращением врага в спасителя. Сама преображается в щедрого благодетеля и, можно сказать, не уступает добродетельному соседу Уме. Секрет прост. Не надо замыкаться в себе, а нужно открыться миру, чтобы дух жизни внутри тебя слился с энергией вселенной. Было бы глупо со стороны Самы не сделать того, что он сделал.

Глава 5. «Тот свет»: далекий мир по другую сторону жизни

Страж привел сына на цветочную поляну

и показал ему разные цветы:

— Смотри, это живокост, это животел, это смехоцвет.

Это цветок увядания, а это цветок возрождения.

Это цветок огня, это цветок погибели,

а это цветок ненависти.

Халлаккун сорвал цветы, на которые указал отец.

Напоследок тот сломал ветку стиракса и дал сыну со словами:

— Возьми это и возвращайся к матери.

Ко Санон (Чечжудо) «Игон понпхури»

Мир, в котором мы живем… Голубое небо над головой, твердая земля под ногами, а рядом — волнующееся море. Нас окружают непокоренные пространства. Разум стремится к бесконечным высотам и глубинам, но физически они недостижимы. Мы обитаем в крошечном уголке вселенной, не имея представления о том, что находится за его пределами. Все прочее — миры богов.

Существует еще более далекий и неприступный мир — царство мертвых, или «тот свет». Это мрачное неизведанное пространство, внушающее страх. Никто из живых его не видел и не может наведаться туда с временным визитом. Каждому суждено однажды оказаться там, но обратной дороги нет. Путь на тот свет означает вечную разлуку со всем, к чему мы привязаны. Страшно представить, что в какой-то момент все просто исчезнет. Не зря говорят, что лучше валяться в грязи, но живым, чем оказаться на том свете.

Сколько бы мы ни пытались, мы не можем увидеть тот мир даже краем глаза. Что это за место? Что там находится и что происходит, когда попадаешь туда? Вопросы жизни и смерти лежат в основе многих мифов, и они отвечают на них по-разному. Корейская мифология предлагает свой ответ, в нем отражены народное мировоззрение и космология.

Образ загробного мира представлен во многих корейских мифах. Мы будет снова и снова сталкиваться с ним не только в этой главе, но и в последующих. Повествование о земном и потустороннем мире уже встречалось нам в «Чхончжи-ван понпхури», о том свете упоминалось и в «Мэнгам-поне», и в «Чанчжа-пхури». Страна Вончхонган, где побывала Оныль, также с большой долей вероятности находится за пределами земного бытия.

Среди множества мифов, связанных с темой смерти, мы рассмотрим две истории, изображающие конкретные аспекты загробной жизни. Одна из них рисует вполне реалистичное пространство, другая — воображаемое, фантастическое. Давайте попробуем разобраться, каков он — образ загробного мира.

ПУТЬ УСОПШЕГО НА ТОТ СВЕТ. МЕЖДУ АДОМ БЕСКОНЕЧНЫХ МУЧЕНИЙ И РАЕМ ДЕСЯТИ ВЕЛИКИХ СУДЕЙ

Просматривая сборник шаманских песен, я наткнулся на одно необычное произведение, озаглавленное «Слово смерти». Эта песнь была исполнена Ха Ёнуном из Сихына провинции Кёнгидо (Т. Акиба, Ч. Акаматцу. Исследования корейского шаманизма. Издательство «Окхо-сочжом», 1937). Это так называемая синга, или песнь о духе, — повествование о том, что происходит с человеческой душой после кончины. В примечании сказано, что она исполняется на церемонии воззвания к душе покойного и иначе называется «сэнам». Насыщенный буддийскими молитвами, прошениями и пространными разъяснениями, этот текст не считается мифом. Однако он содержит детальное описание пути, который проходит душа усопшего, поэтому вполне правомерно рассматривать его с мифологической точки зрения. Привлекают внимание и выведенные в нем образы многочисленных божеств загробного мира: вестников смерти, десяти великих судей, будд и бодхисатв.

Известно, что на представления о загробной жизни в народных верованиях Кореи оказал влияние буддизм, и оно было чрезвычайно обширным. На первых порах существования в Корее буддизм вступал в противоречия с традиционным шаманизмом, но в процессе длительной конфронтации произошло их взаимное принятие и слияние. Будды, бодхисатвы, монахи-подвижники пополнили сонм шаманских божеств, буддийская космология проникла во многие шаманские источники. В свою очередь, буддизм в Корее также трансформировался, впитав в себя элементы народных верований. Это хорошо показывает хотя бы тот факт, что в буддийских монастырях стоят молельни в честь горного духа и духа семи звезд.

В «Слове смерти» также сильно ощущается буддийский колорит. Конечно, можно настаивать на необходимости очистить мифологию от наносных элементов, чтобы выявить ее истинный облик, однако справедливо и то, что именно подобный синтез является отличительной чертой корейских народных мифов. Взаимодействие буддизма и традиционного шаманизма настолько породнило их, что разделить их сейчас не представляется возможным. Далее я приведу содержание источника, ничего в нем не меняя, однако исключив вставки из длинных буддийских молитв и сутр.

Когда человек умирает, меняется его имя, и зовут его теперь Ёнга, то есть душа.

С одним человеком случилась беда. Король преисподней Чибу-ван послал за ним самых неумолимых гонцов, велев им поторопиться. Кто же эти посланцы? Их было трое: Ильчжик-сачжа, Вольчжик-сачжа и Канним. Получив приказ, вестники смерти взяли сеть и железную цепь и помчались стрелой по изогнутой, как лук, дороге. Они поставили шатры впереди и позади дома, воткнули посреди двора кол с именной табличкой. После этого Вольчжик-сачжа указал на дверь.

— Эй, мертвец! А ну выходи! — прогремел он так, что, казалось, стены рухнут и земля с небом поменяются местами.

Еще живой, хозяин дома замер на месте и затрясся всем телом, всеми членами. Перепуганные сын, дочь и невестка накрыли пышные столы, позвали искусную шаманку, вознесли молитвы. Пожалел Вольчжик-сачжа хозяина и не стал его забирать.

Тогда вперед выступил Ильчжик-сачжа.

— Эй, мертвец, выходи! Пора! — ледяным голосом приказал он.

На этот раз за хозяина вступились духи его предков, хранитель дома Сончжусин и хранительница земли Чисин. Сжалился Ильчжик-сачжа и отступил.

Тогда, сотрясая воздух громовыми криками, на хозяина набросился Канним. Человек затрясся всем телом, всеми членами и застыл как вкопанный. Схватил его Канним, тряхнул раз — у него отнялись руки, тряхнул второй — отнялись ноги, тряхнул третий — все тело обмякло, и сделался хозяин нем. Без толку было цепляться за жизнь, чтобы еще раз увидеть родных. Путь его подошел к концу.

Собрались вокруг покойника дети и родственники, стали плакать и стенать, заламывая руки. Да разве поменяешься с покойным местами? Думаешь на пороге смерти спастись богатством — да разве богача Ши Чонга спасло его состояние? Думаешь спастись мудростью — да разве великих Чжан Ляна и Чжугэ Ляна спасла их мудрость? Думаешь спастись силой — да разве таких полководцев, как Гуань Юй и Чжан Фу, Чжао Юнь и Сянь Юй, спасла их сила? Никуда не денешься, от судьбы не уйдешь.

Под стенания родственников вестники смерти ворвались с дом, сковали покойнику голову небесными оковами, лоб — оковами-молнией, надели на глаза каменные очки, заткнули рот палкой, уши — железными гвоздями. И оборвалась жизнь человека, как якорная цепь корабля посреди безбрежного моря. Вздохнул он в последний раз — и душа его оставила тело. Еще горше зарыдали родственники, обращая взгляд в небо и ударяя землю. Да сколько ни взывай к небесам — разве они ответят?

Вынесли покойника из дома, приготовили серебро и золото, одели усопшего в дорогую робу-вонсам и шелковую рубашку-чоксам, обернули полотном лицо и руки; положили в гроб доску с семью отверстиями, повторяющими звезды Большого Ковша; поставили таблички с именем покойного, свечи и светильники; подготовили для вестников смерти цветные деньги. Те похвалили родственников за старания и, приняв подношения, забрали душу усопшего и отправились на тот свет. Прощаясь с семейной усыпальницей, с родным домой и деревней, с горами и ручьями, покойник горько вздыхал:

— О, горные тропы справа и слева, впереди и сзади! О бесчисленные дороги, по которым ходили мои ноги! Доведется ли мне снова ступать по этой земле? Увижу ли я еще своих односельчан? О, мой незабвенный друг, мы поклялись быть вместе до самой смерти. Неужели это мой конец? Увидимся в ином мире. Ох, ох, до чего же горько мне!

Когда он переступил порог царства мертвых и оглянулся, то увидел позади себя лишь вестников смерти — все остальное застилал туман. Тело усопшего положили в землю, а душа отправилась на тот свет.

— Ну что ж, для начала как следует допросим его, да построже! — сказал король Чибу-ван.

Помутилось в голове у покойника, покатились слезы по белым, как нефрит, щекам, залила кровь каменные ноги.

— Есть ли у тебя сын, дочь, невестка и жена? — продолжал Чибу-ван.

— Нет никого.

— Кто же тебя хоронил?

— Двенадцать носильщиков проводили меня в последний путь.

— Ах ты лжец! Долой малые дубины — несите большие!

Не пощадили покойника. Надо было правду говорить.

— Есть у меня и сын, и дочь, и невестка, и жена, — наконец признался он.

— Они сделали подношение?

— Сделали.

— В каком же храме?

— Если в загробном царстве славится храм Тхэунчжоль, то на земле — Пэгунчжоль. Но они, неразумные, сделали подношение в маленьком храме-хижине. Положили на алтари жертвенный рис: на главный — три маля три тве, на средний — два маля два тве, на нижний — один маль один тве.

— Кому же они посвятили дары и кто проводил церемонию?

— Дары приняли король правого облака Уунчхонван, король левого облака Чваунчхонван, небесный король Авалокитешвара и многие другие, а церемонию провели чета Ким, Ли и Хо — всего шесть человек.

— Тогда даю тебе три дня. Пускай родственники устроят пышный сэнам-кут — обряд проводов души, и сурюкчжэ — церемонию жертвоприношения одиноким скитающимся духам воды и земли. Примешь угощение, а когда вернешься, отправлю тебя к десяти великим судьям.

Вышел покойник из царства мертвых и отправился на кут. Он непрестанно твердил мантру, потому что боялся преследования злых демонов. По пути он встретил горного духа, снял с головы платок и загадал желание, потом встретил духа дороги, достал бумагу и тоже написал на ней желание.

Раз умерев, человек уже не оживет даже через десятки тысяч лет. Три года его поминают на земле по всем правилам и со всем почтением: на сотый день и в годовщину смерти, в праздники Соллаль, Хансик, Тано и Чхусок проводят поминальные обряды, устраивают пышные сэнам-кут и сурюкчжэ. Если родственники как следует проведут сэнам-кут, темные глаза усопшего просветлеют, больные ноги станут легки, он избежит восьмидесяти четырех тысяч адов и отправится в небесный рай к десяти великим судьям. Но кто же такие эти судьи?

Первый — Чингван-тэван, родившийся в первый день второго лунного месяца, ему подчинен Ад острых кинжалов; заступник — будда Чингван. Второй — Чхогван-тэван, родившийся в первый день третьего лунного месяца, ему подчинен Ад кипящего железа; заступник — будда Якса. Третий — Сончже-тэван, родившийся в двадцать восьмой день второго лунного месяца, ему подчинен Ледяной ад; заступник — будда Сонхён. Четвертый — Огван-тэван, родившийся в восьмой день первого лунного месяца, ему подчинен Ад черных сечений; заступник — будда Амитабха. Пятый — Ёмна-тэван, родившийся в восьмой день третьего лунного месяца, ему подчинен Ад горячих испражнений; заступник — бодхисатва Кшитигарбха. Шестой — Понсон-тэван, родившийся в двадцать седьмой день второго лунного месяца, ему подчинен Ад ядовитых змей; заступник — бодхисатва силы мудрости Махастхамапрапта. Седьмой — Тхэсан-тэван, родившийся в седьмой день третьего лунного месяца, ему подчинен Ад раздора; заступник — бодхисатва Авалокитешвара. Восьмой — Пхёндын-тэван, родившийся в первый день четвертого лунного месяца, ему подчинен Ад вожделений; заступник — Самбхогакая, тело блаженства будды. Девятый — Тоси-тэван, родившийся в седьмой день четвертого лунного месяца, ему подчинен Ад пыток острыми гвоздями; заступник — будда-спаситель. Десятый — Чоннюн-тэван, родившийся в двадцатый день четвертого лунного месяца, ему подчинен Ад кромешной тьмы; заступник — будда Шакьямуни.

Говорят, на том свете дорога приведет в рай, если повторять в пути имена десяти великих судей, молитву о десяти красотах и «Сутру тысячи рук и глаз». Именно поэтому покойник непрестанно молился и твердил сорок восемь обетов спасения, которым научил Будда. Сколько гор, полей и рек пришлось ему преодолеть! Когда большие и малые горы остались позади, когда он с плачем одолел зеленые холмы, леса и поля, когда перешел каменный мост в три тысячи триста пятьдесят восемь канов[32] и такой же деревянный — показалась развилка трех невиданных дорог. Покойник не знал, какая из них ведет к десяти великим судьям. Он бродил вокруг и лил слезы. В это время показался монах по имени Сынабарами с четками в сто восемь бусин на шее и золоченым посохом в руке.

— Еще в древности говорили: коли не знаешь дороги, спроси прохожих. А ты даже не спрашивал, а плачешь.

— За мою праведную жизнь меня послали к десяти великим судьям. Я не знаю, по какой из дорог идти, оттого и плачу, — сказал покойник.

— Что же ты такого праведного сделал? — спросил монах.

— Ничего великого я не сделал. Просто кормил голодных и одевал нагих, читал «Родительскую сутру» за мать и «Лотосовую сутру» за отца. Побывал на пышном сэнам-куте и сурюкчжэ — и после этого пришел сюда.

— О, да у тебя много заслуг и большая вера! Ну так слушай. Правая дорога ведет в ад, а левая — на небеса. Ступай по левой, — сказал монах.

— А отчего дорога в ад такая широкая, а на небо — узкая? — спросил покойник.

— В старину было мало злодеев, зато много святых. Каждый день тысячи душ поднимались в небеса, тогда и дорога была широка. А теперь, увы, люди злы, толпами идут в ад. На небо едва один из тысячи попадает, вот дорога и сузилась. Иди по узкой тропе. Пойдешь по широкой — придется переходить мост из железной сетки. Упадешь с него — набросятся злые духи и затащат в подземелье, будут кормить медью и поить расплавленным железом. Не ходи по широкой дороге, иди по узкой.

Покойник пошел по узкой дороге. По пути он встретил будду Шакьямуни, произнес перед ним молитву из «Песни о природе дхармы» и получил благословение на перерождение. Перед входом в рай он увидел огромное дерево, на каждой его ветви сидели будды и восемьдесят тысяч их учеников и поучали живых существ.

— Как называется это огромное величественное дерево? — спросил покойник.

— А ты молодец! — похвалил его Шакьямуни. — Еще никто из усопших не спрашивал меня об этом. Ну что ж, я расскажу тебе. Его называют Древом тысячи святых мудрецов. У него двенадцать корней — оттого в году двенадцать месяцев. У него тридцать ветвей — оттого в месяце тридцать дней. На нем триста шестьдесят листьев — оттого столько же дней в году.

— А кто эти будды, сидящие на ветвях по всем четырем сторонам света?

— На востоке — будда Золотой свет, на юге — бодхисатва Манджушри, на западе — будда Белое облако, на севере — будда Зажигающий светильник, в середине — бодхисатва Авалокитешвара и бодхисатва Кшитигарбха.

Многочисленные будды возносили молитвы. Покойник не смог пройти мимо. Он остался возле Древа святых мудрецов и сделал подношения: золотистые и разноцветные палочки для гонга, рисовое зерно — три маля и три тве да еще два маля и три тве. Будда благосклонно оценил его радение и, провожая покойника на небеса, достал райскую бумагу и что-то на ней написал.

— Найди это место. Это страна Сочхосоюккук — Западные земли под западными небесами. Здесь находятся первые райские врата. Имя неба — Сангечжован, имя земли — будда Носана.

Кроме того, Шакьямуни написал на бумаге имена тысячи небесных чиновников, десяти тысяч бодхисатв и пятидесяти тысяч будд.

— Помни, врата откроют четыре небесных владыки. Ступай же.

Покойник положил райскую бумагу за пазуху, потом посмотрел под дерево и увидел там красные и белые пионы. Цветы будто улыбались ему. Первый назывался нодынхва — это был цветок усопшего старика, второй — сольбухва, цветок погибшего юноши, третий — содонхва, цветок умершего ребенка.

Полюбовавшись цветами, покойник пошел дальше. Скоро показалась река Юсаган. На берегу лодочник Пэк мастерил из коричного дерева лодку. Он установил на ней парус, поставил навес из синего холста и цветочную ширму и позвал покойника:

— Эй! Садись — отвезу тебя в рай!

Неподалеку от райских врат неожиданно показались еще три лодки.

— Что это за лодки? — спросил покойник.

— В них везут «Лотосовую сутру», которую ты посвятил своему отцу, «Родительскую сутру», которую ты читал ради матери; сутру любви, которую ты дарил жене и детям; сутру заботы, которой ты согревал младших братьев и сестер.

Они пристали к другому берегу и привязали лодку. Покойник поднялся в нефритовый павильон. Повсюду звучали молитвы и славословия. Впереди показались райские врата, имя которым было Врата доброты. Охранявшие их стражи выстроились в ряд и сказали:

— Мы пустим тебя к десяти великим судьям, а ты пожертвуй денег и зерна.

За первыми вратами стоял судья в белых одеждах и с белой книгой, в которой он писал черными чернилами приговоры за грехи. Это был будда Амитабха, его окружали три тысячи других будд. У вторых ворот стоял чиновник в белой шляпе и золотой короне, подвязанный белым поясом; он держал в руках желтую книгу, в которой писал красными чернилами приговоры за грехи. Когда покойник наконец прошел все ворота, то увидел миллионы будд и бодхисатв — они сидели рядом, как братья. Это и был рай десяти великих судей.

Покойник посмотрел вперед — там раскинулся золотистый пруд с красными лотосами. В центре его высилась гора Шакьямуни с перилами из коричного дерева. Было отрадно наблюдать, как бодхисатвы веселятся в лодке, плывущей среди цветов. Было отрадно видеть будду Амитабху, который возлежал у фонтана восьми чудесных вод. Разноцветные улыбчивые лотосы, величественный павильон с семью тысячами балюстрад и без единой колонны, мелкий золотой песок на широкой райской дороге — все радовало глаз.

Покойник вышел из крепости и открыл внешние ворота. Он омылся в золотом пруду и трижды произнес: «Желаю возродиться! Желаю возродиться! Желаю возродиться!» Потом сел в серповидную лодку ясного месяца и поплыл в лунную страну. Там, где расступилось море Якса, стоял дворец десяти великих судей с золотой черепицей, дверями из белого нефрита, янтарными колоннами, коралловыми балками, расписными стенами и занавесками из хрусталя. Посмотрел покойник на восток — там всходило огненное солнце, похожее на сказочное древо. Посмотрел на юг — там летал огромный феникс и переливались голубые волны. Посмотрел на запад — там у потусторонней реки в три тысячи ли, разделявшей мир живых и мир мертвых, над берегом, поросшим красными дикими розами, летала пара синих птиц. Посмотрел на север — там, точно золотой лотос, возвышался невиданной красоты пик величественной горы. Увидел покойник и разные чудесные цветы: цветок жизни, цветок долголетия, цветок дыхания. Он сорвал их и отдал своим потомкам на земле.

Мимо пролетали парами птицы: белые и серые журавли, попугаи и павлины. Восемь фей с поклоном поднесли покойнику кубки, а на закуску подали целебные травы, травы бессмертия и белые цветы персика, продлевающие жизнь. Пить драгоценное вино, закусывая невиданными яствами и наслаждаясь изумительной игрой музыкантов, — это и был рай десяти великих судей. Сидя в Башне белого облака с цветочным венцом на челе и посохом синего дракона в руке, играть в падук и чанги с бодхисатвой — это и был рай десяти великих судей.

Родственники покойника принесли богатые дары и провели множество шаманских ритуалов для проводов души: первый и второй чинуги-куты[33], роскошный сэнам-кут и щедрый обряд сурюкчжэ; ритуалы чибанноми, чоннеми, а также вигвасасальчжигэ — обряд изгнания злых духов. Благодаря этому четыре небесных владыки и десять великих судей, бодхисатва Кшитигарбха и бодхисатва Манчжушри, миллионы будд и множество королей пришли к Нефритовому императору и попросили даровать покойнику новое рождение и вернуть его на землю. Нефритовый император рассудил, что это будет справедливо.

— Твои потомки очень постарались, поэтому дарую тебе новую жизнь. Родишься мужчиной — будешь королем, родишься женщиной — будешь принцессой. И будет твой род жить на земле сотни и тысячи лет. Помни это и ступай.

Произнеся эти слова, Нефритовый император даровал покойнику новое рождение.

Вот почему, когда умирают родители, следует, ничего не жалея, проводить пышный сэнам-кут и роскошный обряд сурюкчжэ. Тогда их путь на тот свет будет легким.

Такова история путешествия на тот свет одного покойника. В отличие от большинства понпхури, центральная фигура в этой истории не существо божественной природы, а безымянный мертвец. Это самый обычный человек, на его месте можно представить любого. С этим и связано отсутствие у него конкретного имени и характера.

Вкратце содержание этой синги, песни о духе, сводится к следующему: некий человек, чей жизненный путь подошел к концу, схвачен вестниками смерти и отправляется в загробный мир; он претерпевает мучения, однако, благодаря его преданности небесным владыкам и буддам, ему дается возможность ненадолго вернуться на землю и поучаствовать в шаманском обряде; это спасает его от ада и открывает путь на небеса, где он какое-то время наслаждается райской жизнью, после чего ему даруется счастливое перерождение. В этой истории прослеживается базовая фабула, но, в отличие от других мифов, насыщенных конфликтами и перипетиями, изложение здесь довольно монотонно. Основное внимание уделяется разъяснению и истолкованию пути, по которому идет умерший. Это придает тексту скорее поучительный, чем повествовательный характер.

Однако сам рассказ весьма интересен. Примечательно описание никем не виданного загробного мира. Особое внимание обращают на себя многочисленные божества. Прежде всего это пришедшие за покойником три вестника смерти: Ильчжик-сачжа, Вольчжик-сачжа и Канним; последний особенно активен. По сравнению с несколько нелепым образом в «Чанчжа-пхури», здесь Канним предстает крайне хладнокровным и решительным. Думается, таков и есть его настоящий характер. Эта история представляется более реалистичной, чем «Чанчжа-пхури», еще и потому, что подношениями вестникам смерти здесь удается не выкупить покойника, а лишь добиться лучшего обращения с ним. Один интересный момент связан с попытками духов предков и домашних божеств остановить гонцов из загробного мира. В этой сцене подчеркнута важная роль духов-хранителей жилища. Мы уже наблюдали подобное в «Чанчжа-пхури», когда посланцы с того света явились в дом к Уме. Однако в «Слове смерти» домашним божествам в итоге не удается защитить человека, и в этом можно видеть проявление закона мироздания. Вопросы жизни и смерти носят фундаментальный характер, они выходят за рамки полномочий домашних божеств.

На том свете покойника ждут встречи с обитателями божественных миров. Прежде всего это король Чибу-ван, отдающий приказ вестникам смерти схватить и привести к нему человека и выступающий в роли судьи. Любопытно было бы узнать, какие отношения существуют между ним и десятью великими судьями и как распределяются их роли. В некотором смысле Чибу-ван выполняет функцию полицейского, который имеет дело с преступником до судебного разбирательства. Однако образ короля Чибу-вана (или Чибусачхонвана) в разных мифах обрисован по-разному, что делает необходимым рассматривать эту проблему в более широком контексте. Далее обращают на себя внимание десять великих судей. В буддизме и народных верованиях широко распространено представление о них как о божествах, карающих умершего за грехи в одном из десяти адов. В этой истории, с заметным влиянием буддизма, раскрываются даты их рождения, а также имена спасающих от кары будд-заступников. Переплетение образов грозных судей с образами будд и бодхисатв выставляет первых в более доброжелательном свете. И сам загробный мир, населенный множеством благих покровителей, предстает как пространство буддийской справедливости и милосердия. Царство мертвых, которого боятся и избегают, открывается здесь своей светлой стороной.

Помимо образов божественных существ, заслуживает внимания само пространство загробного мира. Его описание очень развернуто и подробно. Особенно детально изображено путешествие в рай после участия покойника в обрядах сэнам-кут и сурюкчжэ. Если вкратце описать этот путь, получится следующее: преодолев множество гор, рек и полей, перейдя длинный мост, покойник оказывается на развилке дорог, одна из которых ведет в рай, а другая в ад. Попасть на небеса можно, лишь выбрав правильную тропу. Дорога в рай оказывается празднично устроенной. Вспомним дерево с бесчисленными буддами и роскошно украшенную лодку. Что уж говорить о самом рае с его великолепными пейзажами, изысканными блюдами и всевозможными развлечениями.

В этой истории загробный мир открывается не только как темное и холодное пространство. Во многом это происходит благодаря тому, что повествование строится вокруг образа рая. Мир, где растут высокие деревья до самого неба, пестреют цветы и резвятся птицы, где люди разделяют радость наравне с бодхисатвами, несомненно, являет собой пространство жизни. Поразительная ирония заключается в том, что жизнь расцветает с такой полнотой только по ту сторону смерти. Впрочем, можно сказать, что это уже было предопределено, когда короли Сэбёль и Тэбёль поделили между собой ответственность за миры. Ведь именно повелитель загробного царства Тэбёль вырастил прекрасный цветок — символ жизни.

Два лица одного мира: мрак и страдания, называемые адом, и свет и радость, именуемые раем. Куда приведет наш собственный путь? Эта история дает ясный ответ. Если вести добродетельную жизнь, от души делать подношения богам и искренне молиться, в итоге можно заслужить счастливую участь. Теперь мы убедились, что это не просто глупое желание или шаблонная заповедь. Мы видели, что доброта и искренность рассеивают тьму и озаряют жизнь. Говорят, ад и рай где-то далеко, но на самом деле они совсем близко — прямо в наших сердцах.

ПУТЕШЕСТВИЕ ХАЛЛАККУНА НА ПОЛЯНУ ВОЛШЕБНЫХ ЦВЕТОВ В ЗАПАДНЫЕ ЗЕМЛИ ПОД ЗАПАДНЫМИ НЕБЕСАМИ

В «Слове смерти» обращают на себя внимание сцены с цветами. Правящий загробным миром король Тэбёль умеет выращивать цветы, потому в этой истории их так много. Они украшают и сам рай, и дорогу к нему. Обратимся к двум эпизодам. В первом говорится о пионах, которые герой увидел под Древом тысячи святых мудрецов. Один из них был цветком усопшего старика, другой — цветком погибшего юноши, третий — цветком умершего ребенка. Представление, что после смерти, оказавшись в загробном мире, человек превращается в цветок, весьма необычно. Во втором эпизоде говорится о цветах, которые герой нашел в раю. Это в буквальном смысле цветы жизни: цветок долголетия продлевает годы, цветок дыхания возвращает способность дышать. Здесь цветы предстают как символ жизни, и одновременно раскрывается присущая им волшебная сила. Представление о жизни, расцветающей благодаря магии цветка, удивительно и романтично.

О мире волшебных цветов, который упоминался в предыдущей истории, мы можем подробно узнать из следующего мифа. Это место, полное как животворных, так и смертоносных растений, называют цветочной поляной в стране под западными небесами. Ее хранитель — Халлаккун. Как он стал божеством цветочной поляны? Давайте познакомимся с этой удивительной и загадочной историей. Это миф «Игон понпхури» острова Чечжудо.

Жили в одном селении два приятеля: Чимчжонгук из страны Чимчжон и Имчжонгук из страны Имчжон. У Имчжонгука денег не переводилось, а Чимчжонгук едва сводил концы с концами. Но несмотря ни на что они были очень дружны. Однажды, играя с приятелем в падук, Имчжонгук сказал:

— Нам обоим уже по тридцать, а наследников у нас нет. Пойдем на чудотворную гору, сделаем подношение и помолимся, чтобы у нас родились дети.

— Не могу я сделать подношение — денег нет, — вздохнул Чимчжонгук.

— Я обо всем позабочусь, а ты только приготовь еды в дорогу.

Друзья отправились на гору совершать стодневную молитву и приносить подношения. Спустя три месяца и десять дней, когда они возвращались домой, Имчжонгук сказал:

— Мы совершали подношение вместе в одно и то же время. Если у нас родятся сын и дочь, давай поженим их.

— Так тому и быть, — согласился Имчжонгук.

Вернулись друзья домой, лелея одну и ту же мечту, и через девять месяцев у них родились дети. У Чимчжонгука, делавшего подношение не из своего кармана, родился сын, а у Имчжонгука, который взял на себя даже расходы друга, родилась дочь. Чимчжонгук назвал сына Сара-торён[34], а Имчжонгук дал дочери имя Вонган-ами.

Когда детям исполнилось пятнадцать, Чимчжонгук захотел поговорить с соседом о женитьбе, но все не мог решиться, потому что был беден. Раз пошел он к Имчжонгуку, да вернулся, так ничего и не сказав; другой раз пошел — и опять вернулся ни с чем.

Увидев это, Вонган-ами обратилась отцу:

— Отец, господин Чимчжонгук, верно, хочет что-то вам сказать, да не решается.

— Ох, дитя мое! Тебе не нужно этого знать.

— Отец, я ведь у вас единственная дочь. О чем бы ни шла речь — о жизни или смерти, — разве есть что-то, что мне не дозволено знать?

Тогда Имчжонгук рассказал дочери обо всем:

— Дитя мое! Когда ни у меня, ни у соседа не было детей, мы вместе пошли на чудотворную гору и сделали подношение Будде. Тогда мы пообещали друг другу, что, если у нас родятся сын и дочь, мы поженим их. Теперь, когда вы оба выросли, сосед, верно, хочет поговорить об этом, да не решается.

— Наверное, он этим очень огорчен. Позвольте мне выйти замуж за его сына, — сказала Вонган-ами.

— О дитя мое! Вот ты меня обрадовала! — воскликнул отец.

Когда Чимчжонгук пришел снова, Имчжонгук заговорил с ним о старом договоре.

— Вот так радость! Я так признателен! — воскликнул Чимчжонгук, услышав счастливую весть.

В назначенный день сыграли свадьбу, и Сара-торён с Вонган-ами стали мужем и женой. Скоро Вонган-ами зачала дитя. Однако Сара-торёну было велено отправиться в Западные земли под западными небесами охранять цветочную поляну. Три раза пришел приказ, а Сара-торён сидел дома и не двигался с места. Пошла как-то Вонган-ами за водой к перекрестку трех дорог, а там подошли к ней три вестника смерти с цветочной поляны под западными небесами и спрашивают:

— Где живет Сара-торён?

— Ах, далеко отсюда, — солгала женщина. — Идите во-он туда, вниз по дороге.

Отослав вестников смерти, Вонган-ами поспешила домой, так и не набрав воды.

— Ах, Сара-торён! За тобой пришли три вестника смерти с цветочной поляны под западными небесами. Они хотят забрать тебя! Я отослала их далеко, вниз по дороге.

— Почему же ты не привела их сюда? — удивился Сара-торён. — Что бы мы ни делали, от судьбы не убежать.

— Так ведь если их в дом звать, надо чем-то кормить. Я нарочно запутала их, чтобы было время раздобыть рис на обед, — ответила Вонган-ами. — Ступай к матери, попроси у нее зерна.

Сара-торён пошел к матери, но у нее тоже не оказалось риса. Вернулся он домой и говорит:

— Дорогая, я хочу остаться с тобой, но, раз за мной пришли вестники смерти, я не смею их ослушаться. Я пойду.

— Ах, что ты говоришь! — испугалась Вонган-ами. — Тогда я пойду с тобой. Без тебя я не проживу!

— Ты не можешь идти со мной, ведь у тебя будет дитя. Оставайся и будь счастлива.

— Нет, я пойду с тобой даже на верную смерть! — не уступала женщина.

Сара-торён не смог ее отговорить. Собрались супруги в путь и вместе отправились к перекрестку трех дорог. Там подошли к ним вестники смерти и спрашивают:

— Где живет Сара-торён?

— Я и есть Сара-торён. Я слышал, что за мной пришли, поэтому вышел заранее.

— Ах ты гнусный негодяй! Разве не подобает сперва нас накормить?! Видите ли, заранее он вышел! — вознегодовали вестники смерти и ударили Сара-торёна по плечам железной дубинкой. Помутилось у несчастного в голове, и упал он как подкошенный.

— Пощадите моего мужа! — взмолилась Вонган-ами. — Мы очень бедны, нам совсем нечего вам предложить.

— Тогда собирайтесь, идем!

Вонган-ами открыла мужу рот, чтобы он пришел в себя, а потом супруги вслед за провожатыми отправились в Западные земли под западными небесами. Неумолимые гонцы шли впереди и скоро скрылись из вида. Остались Сара-торён с супругой совсем одни. Впереди их ждал долгий и тяжелый путь. Шли они, шли, а когда солнце закатилось, устроились на ночлег в зарослях веерника. Утром Вонган-ами посмотрела на траву, в которой спала, — она напоминала ее круглый живот.

— Это же точь-в-точь я, — грустно произнесла женщина.

Перед рассветом послышались крик петуха и лай собаки.

— Чей это петух? Чья это собака? — спросила Вонган-ами.

— Это петух и собака богача Чхоннёна, — сказал Сара-торён.

— Тогда продай меня ему в служанки.

— Что ты такое говоришь! Зачем тебе идти к нему в прислуги?

— Я не вынесу дороги. Ноги опухли, сил больше нет. Как рассветет, пойдем в дом к богачу. Скажи, что меня зовут Вонган-тэги[35], и продай меня ему в служанки.

Когда занялся рассвет, супруги подошли к воротам богача Чхоннёна. Залаяла собака. Сара-торён вошел во двор и сказал, как его научила жена:

— Купите красавицу служанку с солнцем во лбу, луной на затылке, звездами на плечах.

Богач Чхоннён велел трем своим дочерям посмотреть, нравится ли им служанка. Вышла старшая дочь, посмотрела и заявила, что из-за такой служанки весь дом будет вверх дном. Вышла средняя дочь — повторила то же самое. Вышла младшая дочь — вернулась и сказала:

— Отец, возьми эту служанку. С ней наш дом будет в порядке.

Тогда богач велел позвать супругов.

— Какую же вы хотите цену? — спросил он.

— Дайте триста нянов за будущего ребенка и сто нянов за мать, — ответил Сара-торён.

Чхоннён заплатил ему четыреста нянов. Пришла пора супругам прощаться. Хозяин посадил Сара-торёна за пышный стол, поставил перед ним девять закусок, а Вонган-ами дал миску грубого риса и велел есть его ракушкой. По щекам Вонган-ами хлынули слезы.

— Не знаю, как у вас, а у нас принято так: если продают кого-нибудь в слуги и люди разлучаются, то напоследок едят за одним столом, — сказал Сара-торён.

— Делайте как у вас заведено, — согласился богач Чхоннён.

Муж с женой сели друг напротив друга, но Сара-торёну от горя кусок в горло не лез. Слезы падали под ноги, как дождь на траву. Вскочил он и поспешил прочь, так и не поев и не взяв денег. Догнала его жена у ворот и сказала:

— Если родится ребенок, как мне его назвать?

— Родится мальчик — назови его Халлаккун, а девочку — Халлак-тэги.

— Что ты оставишь ребенку на память?

Сара-торён достал из кармана гребень и моток ниток, разделил их пополам и отдал одни половинки жене. Вонган-ами пошла в дом, а сам он, делая шаг вперед и два назад, побрел в Западные земли под западными небесами.

С тех пор Вонган-ами стала служанкой и поселилась в маленькой хижине за оградой. Однажды богач Чхоннён вышел за ворота и увидел, как женщина шьет при свете лампы. Так она ему приглянулась, что он не утерпел и, стукнув тростью, вскочил на порог. Вонган-ами схватила палку и давай его колотить:

— Ах ты паршивый пес! Вчера приходил побираться и сегодня пришел?!

— Да какой же я пес? Я хозяин! Стою у двери, смотрю на тебя — писаная красавица. Посидим вдвоем под лампой, познакомимся поближе.

— Ах, хозяин! Не знаю, как у вас, а у нас принято так: сперва женщине надлежит родить дитя и заботиться о нем, пока ползать не начнет, а уж потом можно с мужчиной встречаться.

— Ну что ж, давай сделаем как у вас заведено, — неохотно согласился Чхоннён.

На десятом месяце родила Вонган-ами сына и назвала его Халлаккун. Прошло время — стал ребенок ползать и играть. Тогда снова пришел богач Чхоннён, стукнул тростью и вскочил на порог.

— Ах, хозяин, хозяин. Не знаю, как у вас, а у нас принято так: сперва женщине надлежит вырастить и выучить дитя, а уж потом с мужчиной встречаться, — сказала Вонган-ами.

Очень приглянулась богачу его новая служанка. Опасаясь, что она сбежит, он не стал ее принуждать.

— Ну что ж, давай сделаем как у вас заведено.

Когда Халлаккуну исполнилось семь лет и он пошел учиться, богач Чхоннён снова появился на пороге.

— Ах, хозяин! У нас принято так: сперва ребенок должен научиться землю пахать, а уж потом матери можно с мужчиной встречаться, — сказала Вонган-ами на этот раз.

Разозлился Чхоннён и закричал:

— Ах ты мерзавка! Ты только и делаешь, что водишь меня за нос! Ты за это ответишь! Ставьте дыбы, несите дубины! Зовите палача!

Вонган-ами уже прощалась с жизнью, но тут за нее вступилась младшая дочь богача:

— Отец, как ты смеешь! Разве можно поднимать на человека руку, даже на служанку? Не убивай ее — просто накажи. Пусть Халлаккун каждый день рубит пятьдесят деревьев и каждую ночь плетет по пятьдесят мотков соломенных веревок. А его матери вели ткать шелковое полотно — пять мотков днем и два ночью.

— Ты дело говоришь, — согласился богач Чхоннён. — Так тому и быть.

С того дня Вонган-ами стала ткать шелк — пять мотков днем и два ночью. Соткёт три мотка — остальные сами ткутся. А Халлаккун днем рубил деревья, а ночью плел веревки: срубит одно дерево — остальные сорок девять сами на землю валятся; сплетет одну веревку — остальные сами плетутся.

Однажды дождливым днем Вонган-ами чинила старую одежду, а Халлаккун плел сандалии.

— Матушка, пожарь мне фасоли! — вдруг попросил он.

— Эх, да где же ее взять? — вздохнула мать.

— Разве у хозяина-богача среди пустых стручков не найдется зерен? Да там целый мешок наберется!

Вонган-ами разворошила кучу стручков и набрала целый мешок зерен. Женщина взяла немного, принесла домой и стала жарить. А Халлаккун между тем спрятал ложку и говорит:

— Матушка, фасоль подгорает. Надо помешать.

— Да ложки нет — как же я помешаю?

— А ты руками, а то все сгорит.

Только Вонган-ами собралась мешать фасоль, как сын подбежал к ней, схватил за руки и спрашивает:

— Матушка, а кто мой отец?

— Чем хозяин-богач тебе не отец?

— Если это так, что ж он поручает мне такую тяжелую работу? Прошу, найди моего отца!

— Вон тот столб у входа — твой отец.

— Если это так, что ж он не утешит меня хоть словом, когда я ухожу и возвращаюсь в слезах? Прошу, найди моего отца!

Тогда Вонган-ами открыла сыну правду.

— Отец твоего отца — Чимчжонгук из страны Чимчжон, отец твоей матери — Имчжонгук из страны Имчжон. Твой отец — Сара-торён, страж цветочной поляны в загробном мире.

— Не оставил ли он для меня какого-нибудь подарка?

Вонган-ами отдала сыну половинки гребня и мотка ниток. Тогда Халлаккун сказал:

— Матушка, я пойду искать отца. Собери мне еды в дорогу. Свари каши из гречневой муки с солью и пожарь фасоли.

Вонган-ами сварила кашу и пожарила фасоль. На прощание сын ей сказал:

— Матушка, я уйду, а ты умрешь. Но даже под страхом смерти не говори никому, куда я ушел.

Вскоре после ухода Халлаккуна хозяин стал его звать:

— Эй, Халлаккун! Отведи-ка на пастбище лошадь и быка!

— Он уже пошел их пасти, — ответила Вонган-ами.

Служанка постоянно водила его за нос, и хозяин потерял терпение. Он решил схватить, связать и убить ее.

— А ну говори правду!

— Вы ничего не добьетесь. Я уже все сказала, — ответила женщина.

Тогда богач велел пытать служанку, но Вонган-ами не проронила ни слова. В конце концов ей отрубили голову и останки выбросили в бамбуковые заросли. Расправившись с бедной женщиной, богач позвал своего пса по кличке Тысяча-ли и приказал:

— Выследи Халлаккуна и загрызи. Насмерть!

Пес настиг Халлаккуна у ручья, где вода была по щиколотку.

— Ай, Тысяча-ли прибежал! На-ка, поешь, — сказал Халлаккун и дал ему кашу.

Пес съел кашу и отбежал попить воды. В это время Халлаккун перешел ручей и пошел дальше. Увидев, что Тысяча-ли вернулся ни с чем, богач послал другого пса по кличке Десять-тысяч-ли. Халлаккун накормил и его и, когда пес побежал попить воды, перешел ручей, где вода была по колено, и пошел дальше.

В третьем ручье вода доходила ему до пояса. Когда Халлаккун перешел его, то увидел каркающего ворона. Он пошел дальше и скоро добрался до ручья, где вода была ему по грудь. На другом берегу сидела женщина в белой одежде и стирала в ручье.

— Эй, тетушка! — обратился к ней Халлаккун, но ответа не услышал.

Юноша позвал ее второй и третий раз, однако женщина молчала, поэтому он пошел дальше. В следующем ручье вода доходила ему до горла. Когда Халлаккун переходил его, то увидел посередине грушевое дерево. Юноша забрался на него, порезал себе нитью палец, написал что-то кровью на листке и бросил его в воду.

На берегу стоял хранитель цветочной поляны и играли малолетние дети. Дети постарше носили воду и поливали цветы, однако те все равно увядали.

— Почему цветы вянут, хотя вы их и поливаете? — спросил страж детей.

— Кто-то, призрак или живой человек, сидит на грушевом дереве и колдует, — ответили дети.

— Ступайте спросите, кто это такой. Если живой человек, приведите его сюда.

Дети подбежали к Халлаккуну и спросили, призрак он или человек.

— Разве призрак может попасть в такое место? Конечно, я живой.

Тогда дети привели его к стражу, и тот спросил:

— Ты кто такой? Кто твои предки?

— Отец моего отца — Чимчжонгук из страны Чимчжон, отец моей матери — Имчжонгук из страны Имчжон. Мой отец — Сара-торён, страж цветочной поляны, а мать — Вонган-ами, сейчас она служанка в доме богача. Мое имя — Халлаккун, я ищу своего отца.

— А чем ты докажешь, что ты его сын?

Халлаккун достал обломок гребня и полмотка ниток. Страж сложил их со своим гребнем и нитками — половинки точь-в-точь совпали.

— Ты и правда мой сын! — обрадовался Сара-торён.

Он позвал служанку и сказал:

— Мой сын пришел. Накорми его, как меня самого.

— Ах, отец, отец! Разве могу я есть, если даже ни разу не сидел у вас на коленях!

— Тогда садись.

Халлаккун забрался к отцу на колени, помочился, облегчился, потешился, а потом принялся за еду. Тогда отец спросил его:

— Был ли по пути сюда ручей, где вода по щиколотку?

— Был.

— Это слезы, которые пролила твоя мать, когда давала первую клятву. А был ли ручей, где белая вода доходила до колен?

— Был.

— Это слезы которые пролила твоя мать, когда давала вторую клятву. А был ли ручей, где желтая вода доходила до пояса?

— Был.

— Это слезы которые пролила твоя мать, когда давала третью клятву. А был ли ручей, где красная вода доходила до груди?

— Был.

— Это кровь твоей матери, которая пролилась, когда ей перерезали горло. А встретил ли ты каркающего ворона?

— Встретил.

— Это вестник смерти приходил за твоей матерью. А видел ли ты у ручья женщину в белой одежде?

— Видел.

— Это дух твоей матери.

— Но почему она не ответила мне?

— Когда человек умирает и становится призраком, то не может говорить, — сказал страж и снова спросил: — Помнишь, когда ты рубил деревья, стоило срубить одно, остальные сорок девять падали сами? Помнишь, когда ты плел веревки, стоило сплести одну, остальные сорок девять сплетались сами?

— Так и было.

— Это я посылал на землю слуг рубить деревья, сам плел за тебя веревки. И твоей матери я тоже помогал — потому ей оставалось соткать только три мотка шелка вместо пяти.

Потом Сара-торён сказал:

— Твоя мать умерла, остались лишь голые кости. Ступай отыщи их.

Страж привел сына на цветочную поляну и показал ему разные цветы:

— Смотри, это живокост, это животел, это смехоцвет. Это цветок увядания, а это цветок возрождения. Это цветок огня, это цветок погибели, а это цветок ненависти.

Халлаккун сорвал цветы, на которые указал отец. Напоследок тот сломал ветку стиракса и дал сыну со словами:

— Возьми это и возвращайся к матери. Найди ее тело и оживи.

Халлаккун взял волшебные цветы и отправился в обратный путь. Но прежде чем идти в дом богача, он зашел к старухе-колдунье Магви.

— Ты что здесь делаешь? Богач хочет тебя убить. Скорее беги отсюда!

— Я знаю. Но сначала позовите сюда его младшую дочь.

Пришла дочь богача, увидела Халлаккуна и всплеснула руками:

— Зачем ты пришел? Отец хочет тебя убить. Он уже убил твою мать.

— Я заработал много денег и хочу отплатить ему за доброту, — сказал Халлаккун.

Он пошел вслед за девушкой в дом. Увидев его, богач разразился криками:

— Где ты был, негодяй! А ну несите сюда веревки и плети! Зовите палача!

— Хозяин! Я заработал денег и хочу отплатить за вашу доброту. Позовите родных — я вручу вам награду.

Когда собрались родственники богача, Халлаккун достал смехоцвет и заставил их хохотать до тех пор, пока у них не порвались кишки. Потом он достал цветок погибели — и все они один за другим умерли. Когда к нему приблизились старшая и средняя дочери богача, Халлаккун достал цветок огня — и обе тут же сгорели. Тогда младшая дочь богача взмолилась:

— Пощади меня, Халлаккун!

— Покажи, где умерла моя мать.

Халлаккун пошел за девушкой и увидел в зарослях бамбука голые кости. Над головой матери выросло большое дерево. Халлаккун срубил его серебряным топором, собрал кости матери и приложил к ним живокост, животел, живодух и цветок речи. Кости и плоть ожили, и к матери вернулось дыхание. Халлаккун трижды ударил ее веткой стиракса, и тогда Вонган-ами поднялась на ноги и воскликнула:

— Ах, дитя мое! Сколько же я спала!

Вместе с матерью и младшей дочерью богача Халлаккун вернулся на цветочную поляну. Когда жившие там дети плакали, Вонган-ами кормила, поила и утешала их. Так она стала Чосын-омон, матушкой загробного царства, а ее супруг Сара-торён стал Чосын-абаном — отцом загробного царства. Младшая дочь богача сделалась посланницей-служанкой, а сам Халлаккун занял место своего отца и стал стражем цветочной поляны. С тех пор в этом мире так и повелось: место деда занимает отец, а место отца — сын.

История эта такая длинная, что нет возможности перевести дух. В ее основе лежит рассказ Ко Санона из волости Намвон острова Чечжудо. Оригинал еще более объемный и подробный, чем приведенный пересказ (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). В этом источнике имя главного героя представлено в двух вариантах: Халлаккун и Ханнаккун; я выбрал первый, поскольку он чаще встречается в других источниках. В именах остальных персонажей также прослеживаются различия: вместо Чимчжонгука (Кимчжонгука) и Имчжонгука можно встретить Кимчжингука и Имчжингука; вместо Сара-торёна — Сара-тэвана или Вонган-торёна. Вонган-ами называют еще Вольган или госпожа Вонван; богача Чхоннёна — Чахён или Чеин.

Этот миф берет начало в буддийских писаниях, а точнее, восходит к истории принца Аллаккука из жизнеописания Будды «Луна отраженная» («Ворин сокпо»). Ее содержание таково:

Жил в Индии царь Сарасу, истовый буддист. Кванъюсонин из страны Поммарагук решил его испытать. Для этого он призвал Сарасу в свою страну и приказал черпать воду. Вместе с царем отправилась в дорогу его беременная супруга госпожа Вонван, однако женщина не осилила пути и осталась служанкой в доме богача Чахёна. Там Вонван родила сына Аллаккука. Пережив множество невзгод, юный Аллаккук отправился в Поммарагук, чтобы встретиться с отцом. Когда же, повинуясь отцовскому наказу, он снова вернулся на землю, его мать была уже мертва. Сын собрал ее кости и стал читать над ними буддийские молитвы. Тогда его окружили бодхисатвы, они сообщили, что его мать уже на небесах, и забрали Аллаккука в рай.

История Аллаккука из буддийских писаний легла в основу классического романа «Принц Аллаккук». В «Игон понпхури» эта история превратилась в миф, но остается неясным, был ли сюжет заимствован прямо из буддийских источников или же из романа. Среди шаманских песен материковой части Кореи есть «Песнь о принце Акянгуке», представляющая собой нечто среднее между «Игон понпхури» и буддийской легендой[36]. В связи с этим можно предположить, что существовавшая во внутренних регионах страны шаманская песнь, основанная на буддийских писаниях, была перенесена на остров Чечжудо, где трансформировалась в новый миф. Произошла в буквальном смысле полная трансформация. «Игон понпхури» имеет собственный колорит, отличающий его от истории об Аллаккуке. Персонажи, изложение событий, сам стиль повествования — все это полностью вписывается в уникальную мифологическую систему острова Чечжудо.

Присутствующий в этом мифе мотив возрождения связан с образом цветочной поляны в стране под западными небесами — поля волшебных цветов, способных убить или исцелить, заставить смеяться или плакать. Это чудесное место находится где-то очень далеко, в недосягаемом мире. Судя по всему, речь идет о царстве мертвых. Подтверждением тому служит и наименование стража цветочной поляны стражем с того света, и то, что явившиеся за Сара-торёном гонцы названы вестниками смерти. Таким образом, цветочная поляна — часть загробного мира. И по всей вероятности, она имеет прямое отношение к тем самым Западным землям под западными небесами, о которых в «Слове смерти» поведал герою Будда. Это таинственное, неведомое пространство за пределами нашего мира, где растут удивительные цветы.

Трудно сказать, как и когда появилась цветочная поляна в стране под западными небесами. Ее создание приписывают Будде или богине чадородия Самсын-хальман. Растущий там цветок возрождения свидетельствует о том, что цветочная поляна тесно связана с жизнью. Помимо него там есть множество других животворных цветов, таких как живокост, животел, живодух. Начиная с цветочного состязания Тэбёль-вана и Собёль-вана цветок считается символом жизни.

Однако в этом мифе присутствуют не только животворные цветы. Наряду с ними мы видели цветок смеха, цветок огня, цветок зла и цветок погибели. В некоторых источниках упоминаются также цветы гнева и раздора. Глядя на такое разнообразие, можно решить, будто в образах волшебных цветов воплотились все явления земного мира, однако, думается, не стоит слишком обобщать. Возможно, дело в том, что цветы зла, наравне с цветами жизни, имеют глубинную связь с человеческими чувствами. Цветок смеха, цветок гнева, цветок раздора — все они выражают наши эмоции: печаль и радость, удовольствие и злость. Немного воображения — и перед глазами возникает пестрая поляна цветов, воплощающих абсолютно все человеческие чувства и порывы, включая любовь, ненависть и вожделение.

Жизнь и смерть, радость и печаль, воплощенные в образах цветов, имеют прямое отношение к характерам и судьбам персонажей этого мифа. Сара-торён, Вонган-ами и Халлаккун, оказавшись на границе жизни и смерти, испытывают неизбывную печаль. Родившихся в один день и час Сара-торёна и Вонган-ами с самого начала ждала разная участь. Один был несказанно беден, другая — сказочно богата. Неравенство повлекло за собой конфликты и трения между их семьями. Это хорошо показано на примере Чимжонгука, который мучается, не осмеливаясь завести разговор о свадьбе. К счастью, дети женятся, и печаль оборачивается радостью. Однако счастье длится недолго. Судьба разлучает супругов на границе жизни и смерти. Они изо всех сил сопротивляются злому року, но в итоге остаются лишь сожаления и отчаяние. Глубина их боли показана в сцене за столом в доме богача, когда Сара-торён и Вонган-ами сидят рядом и заливаются слезами.

Их сын Халлаккун — воплощение пронзительной горечи. Дитя презренной служанки, он даже не знает, кто его отец. С самого детства на него обрушивались непосильные испытания. Но такова была цена за жизнь матери, так что в каком-то смысле он должен быть благодарен. Трудно даже представить, сколько слез пришлось пролить несчастному ребенку. Это драматичный образ человека, который с самого рождения вынужден мириться с болью и покорно носить свое бренное тело.

Халлаккун старается принять выпавшую ему печальную участь и терпеть жестокость мира. Однако его старания ничего не меняют. Насилие и притеснения лишь умножаются, а вместе с ними растут горечь и гнев героя. «Если столб у входа — мой отец, что ж он не утешит меня хоть словом, когда я ухожу и возвращаюсь в слезах?» — говорит Халлаккун матери. В его возмущении слышится обида существа, которому не на кого опереться. Невыносимая, душераздирающая картина. Сцена, в которой сын хватает за руки мать, жарящую для него фасоль, говорит сама за себя. Как, должно быть, он был измучен и подавлен! До какого отчаяния он дошел!

Почему же на вопрос сына Вонган-ами отвечает, что его отец — богач Чхоннён? Если подумать, в этих словах заключена горькая ирония. Неужели мать считала, что лучше, если бы это было правдой? Или же она пыталась хотя бы так защитить несчастную жизнь? Но чью — свою или сына? Возможно, ей было нестерпимо даже представить, что придется расстаться с ним, так же как с его отцом. Да, все это верно. Когда она отпустит Халлаккуна, ее жизнь превратится в пепел. Неужели годы страданий должны закончиться именно так? Хотя мы и знаем, что это воля богов, судьба, которая в итоге обернется светлой стороной, тем не менее такая участь кажется слишком суровой. Однако все уже предрешено. Сын должен уйти. Так было задумано с самого начала. Возможно, неуверенный ответ матери на вопрос сына — своего рода символический жест, с помощью которого она убеждается в неизбежности грядущего. Вслед за тем она разом все отпускает. Отсюда ее равнодушие перед лицом смерти.

Когда Халлаккун встречает отца, то ведет себя словно малое дитя: забирается к нему на колени и мочится. Все это выглядит странно, однако такое поведение подтверждает глубокую горечь, поселившуюся в душе героя. Возможно, сын представлял себе сцену воссоединения с отцом сотни и тысячи раз. Эта мечта зародилась в нем с самого раннего детства, а потому и ведет он себя как малолетний ребенок.

Далее следует месть. Месть Халлаккуна богачу Чхоннёну поистине безжалостна. Он пускает в ход цветок смеха. Герой словно говорит: ну давайте, смейтесь, покажите, как вам весело, насколько вы счастливы. Однако у смеющихся рвутся кишки. Их ждет неминуемая гибель. Таково должное возмездие богачу Чхоннёну и страшный ответ его родственникам, которые вместе с ним пользовались грязной властью. Объятые пламенем дочери богача являют собой действительно жуткое зрелище.

Необходимо подчеркнуть, что Халлаккун не держит в руках меч и не наносит им удары. Он не бросает во врагов горящий факел. Он лишь показывает им цветы. А враги при виде них лопаются от смеха и сгорают в огне. Иначе говоря, испепеляющее смертоносное пламя находится не снаружи, а внутри их самих. Они сами на протяжении жизни взращивали в себе цветы погибели. Халлаккун лишь показал им это. Раскрытие истинной сущности героев-злодеев приводит к их немедленному концу.

В этом контексте становится понятно, как Халлаккун, это воплощение горечи и гнева, стал стражем цветочной поляны. С момента рождения его жизнь граничит со смертью, он переживает печали и радости сильнее и острее, чем кто-либо другой. Халлаккун становится зеркалом этого мира. Зеркалом, отражающим существование и самые глубины человеческих сердец. Какими предстанем мы в этом зеркале? Какие цветы растут на полянах наших душ? Можно обмануть себя, но нельзя избежать ясных глаз Халлаккуна.

В заключение добавлю еще одно пояснение. В мифе говорится, что цветы на волшебной поляне поливают дети. Считается, что те, кто ушел из жизни до совершеннолетия, на том свете заботятся о цветах. Один шаман с острова Чечжудо сказал мне, что детей как безгрешных существ минует суд десяти великих судей. Они ухаживают за цветами на поляне, а когда приходит время, отправляются в рай. Эти слова согрели мое сердце. Для скорбящих родителей огромное утешение думать, что дети, которые не успели пожить в этом мире, не страдают на том свете, а резвятся на цветочной поляне. К тому же у них есть заботливые опекуны — Чосын-омон Вонган-ами и Чосын-абан Сара-торён. А рядом с ними ребенок, на чью долю выпало столько невзгод, — Халлаккун.

Глава 6. «Этот свет» и «тот свет». Человек между двумя мирами

Оказавшись у врат в царство мертвых, она закричала:

— Я девица Чхончжон! Скорее дайте мне увидеться с мужем!

Как раз в это время письмо Будды из храма Кымсанчжоль

достигло подземного мира.

Прочитав его, король Ёмна-тэван изрек:

— Не поручайте девице Чхончжон никакой работы,

пускай она отдыхает в райских кущах.

Такой преданности не сыщешь во всей вселенной.

Книжник Торан в царстве мертвых учил детей рисованию.

Открыла Чхончжон дверь в класс и бросилась к супругу.

Ким Кынсон (Хонвон) «Песнь о книжнике Торане и девице Чхончжон»

Как известно, загробный мир — это место, откуда никто не возвращается. Разве что боги. Пока живой, человек пребывает на этом свете, после смерти отправляется на тот. На земле есть только земная жизнь. Таков фундаментальный закон вселенной. Из этого следует, что человек не может раньше времени попасть в мир по ту сторону смерти. Однако мифы постоянно рассказывают нам о загробном царстве, представляя взору далекий неведомый мир. Ранее мы говорили о том, что мифы — это истории об истоках всего сущего, об истоках судьбы, но для мифологии столь же естественно уделять внимание проблеме жизни и смерти. В конце концов, не только жизнь обусловливает существование смерти, но и наоборот. Жизнь и смерть, земной и загробный миры сосуществуют, как свет и тень, они две стороны одной монеты.

Образы загробного мира в мифах разнообразны и порой противоречат друг другу. Ряд мифов показывает особое состояние мироздания начала времен, при котором люди свободно перемещались между двумя мирами. Мы можем встретить героев, живших одновременно и на этом и на том свете. В других же мифах подчеркивается, что земной и загробный миры разделены непреодолимой стеной. Но при всех различиях в таких историях есть одна общая черта — они заставляют нас проникнуть в самую суть вопроса, что такое жизнь и что такое смерть.

В некоторых мифах основной темой становятся причинно-следственные отношения между существованием «здесь» и «там»: они повествуют о том, как продолжается или видоизменяется жизнь после смерти. Убеждая нас, что жизнь не имеет конца, эти мифы часто подчеркивают идею принципиально иного бытия по ту сторону смерти. Представление о динамизме жизни и смерти можно назвать осью мифологической мысли, оно характерно как для восточной, так или для западной мифологии.

Давайте познакомимся с корейским — и одновременно универсальным — мифологическим представлением о жизни и смерти на примере трех мифов.

ХОУН, СТРАНСТВОВАВШАЯ МЕЖДУ МИРОМ ЖИВЫХ И МИРОМ МЕРТВЫХ

На южном острове Чечжудо существует огромное число мифов. Устные понпхури делятся на три большие категории. Первая представлена мифами о богах, почитаемых повсеместно на острове. Во вторую входят истории о местных божествах — хранителях отдельных селений. Наконец, третья категория — мифы о духах предков отдельного рода. Некоторые понпхури не вписываются в эти категории, их ритуальный контекст и мифологический характер не совсем ясны. Чин Сонги, специалист по фольклору острова Чечжудо, называет такие мифы «особенными понпхури». Таковы «Сэминхванчже понпхури», «Ёнгам понпхури», «Самдугуми понпхури», «Хоун-эги понпхури» и другие.

Из-за потери связи с ритуалом эти мифы редко исполняются. Иногда их считают некоторого рода «бонусом», не имеющим особого значения. Однако они совершенно не так просты, как может показаться. Однажды я был поражен, обнаружив, насколько глубоко эти мифы пропитаны первобытным духом. Вполне вероятно, что, как и любые другие мифы, они основаны на архетипических сюжетах с продолжительной историей.

Я представлю вашему вниманию миф «Хоун-эги понпхури», повествующий о земном и потустороннем мирах. Главную героиню называют также Хогун или Хоун, однако имя Хоун встречается чаще всего. Эта история существует в форме шаманской песни и народной сказки, в их содержании нет существенных различий, оба варианта носят мифологический характер. Изложенный ниже сюжет основан на сказке «Хоун», рассказанной Юн Чхуёлем из уезда Андок в 1981 году (Библиотека корейского фольклора, 9–3. Академия корееведения, 1983).

История эта случилась давным-давно, когда на острове Чечжудо появились три святых предка — Ко, Ян и Бу. В те времена в небе было два солнца и две луны, поэтому днем земля сгорала от жара, а ночью ее сковывал лютый холод.

Жила тогда на свете Хоун. На шестнадцатом году она вышла замуж. У нее было много детей мал мала меньше. Но однажды владыка загробного мира приказал привести к нему Хоун, и та умерла. Думая об оставленных детях, Хоун заливалась слезами.

Хоун была искусной ткачихой. Она и умерла за работой. На том свете она тоже ткала холсты. Ткала и плакала, думая о своих малолетних детях.

— Отчего ты плачешь? — спросили ее десять великих судей Сиван.

— Мои дети-крошки остались совсем одни, потому я и плачу.

— Тогда ночью возвращайся на землю, а днем приходи сюда, — разрешили ей судьи.

Так Хоун смогла по ночам видеться с детьми.

Люди знали, что мать и отец детей умерли, однако дети были аккуратно подстрижены и причесаны. Людям стало любопытно, кто же ухаживает за ними. Как-то раз деревенская старуха спросила одного из малышей:

— Кто за вами присматривает?

— Матушка.

— Какая еще матушка? Мертвая?

— Наша матушка приходит к нам.

— Когда она еще придет, скажи мне.

— Хорошо.

Ночью, опасаясь, что ее заметят, Хоун заперла дверь. Малыш вспомнил наказ старухи и хотел выйти из дома, но мать его не пустила.

— Горшок и в доме есть.

Когда наутро малыш встретил старуху, та спросила:

— Приходила ли матушка?

— Приходила.

— Я же велела тебе сказать мне об этом. Почему не сказал?

— Матушка заперла дверь и не пустила меня.

Тогда старуха дала малышу золотую нить и сказала:

— Я привяжу ее к своей ноге и к твоей. Ночью, когда матушка придет, дерни за нить.

Малыш лег спать, а ночью, когда пришла матушка, дернул за нить. Тогда старуха нарубила веток дикой малины и свалила в кучу возле дома, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Оттого Хоун не смогла в нужный час вернуться в загробный мир. Когда десять великих судей увидели, что ее нет, они послали за ней вестника смерти.

— Хоун всегда возвращается вовремя, но сегодня ее нет. Это нехорошо. Ступай, посмотри, что случилось, — приказали они.

Когда гонец прибыл к дому Хоун, он увидел, что дверь заперта и вход преграждает куча колючих веток. Он забрался на крышу, вырвал из головы Хоун несколько волос и принес их в подземное царство. Тогда Хоун умерла уже насовсем.

До этого в мире никто не знал, кто живой, а кто мертвый: на зов призраков откликались люди, на зов людей отвечали призраки. Но с той поры мир живых и мир мертвых окончательно разделились. Небесный бог сбил стрелой одно солнце и одну луну, а призраки сделались немы.

Когда человек умирает, его тело омывают и оборачивают, а волосы и ногти срезают и заворачивают в бумагу. В рот кладут семь рисовых зерен, вымоченных в воде. Это делается для того, чтобы покойник держал рот на замке и не распространял в мире мертвых слухи о том, что происходит в мире живых. Тот свет ничего не ведает об этом, а этот — о том. Связь между двумя мирами полностью оборвалась.

Хотя разные источники этого мифа несколько отличаются по содержанию, в главном они совпадают. Суть истории сводится к тому, что мир живых и мир мертвых оказались навсегда отрезаны друг от друга. Это представлено как последствие случая с Хоун, которая после смерти получила возможность навещать по ночам своих детей на земле, но однажды нарушила условие и не вернулась вовремя в загробный мир.

В «Хоун-эги понпхури» можно увидеть элементы мифа о творении. Возможность перемещаться между земным и загробным царством свидетельствует о состоянии мироздания, в котором еще не достигнуто полное размежевание жизни и смерти. Случай Хоун послужил толчком к их окончательному разделению и установлению космического порядка. Это был переход от хаоса к космосу, равнозначный тому, который произошел вследствие отделения неба от земли. Мотив о сбитых лишних светилах органично вписывается в эту историю: деяние небесного бога является частью процесса упорядочивания вселенной.

Этот архетипический по характеру миф не нуждается в дальнейших разъяснениях. Образы двух солнц и двух лун, мотив путешествия между двумя мирами напоминают о том, что речь идет о новосотворенной вселенной. Сосуществование живых людей с призраками, при невозможности отличить одних от других, также свидетельствует о состоянии первобытного хаоса до разделения противоположностей инь и ян. В некоторых источниках говорится, что помимо призраков даром речи обладали также деревья и камни, пока однажды на это не был наложен запрет.

Принципиально важно то, как мифологический взгляд оценивает произошедшие изменения. Установление системы миропорядка путем размежевания инь и ян видится как шаг вперед на пути исторического и культурного развития. Однако миф дает этому событию негативную оценку. В те времена, когда на свете жила Хоун, смерть человека не означала полного конца существования. Превращение ее в точку разрыва сделало жизнь на земле преходящей и конечной. Причиной тому послужила человеческая алчность. Желание избежать смерти и оставаться на земле вечно привело к полному разрыву двух миров. Случай Хоун дан лишь в качестве примера, в действительности же речь идет об универсальной человеческой жажде вечной жизни и разочаровании.

Любопытно значение похоронного обряда в конце истории. Утверждение, что на том свете не говорят об этом, и наоборот, может означать попытку принять ситуацию полного размежевания жизни и смерти и адаптироваться к ней. Иначе говоря, отправляясь на тот свет, человек должен оставить все земные привязанности. Однако здесь видится и некоторая надежда на то, что сообщение между двумя мирами все еще возможно — при условии сохранения тайны; своего рода ожидание, что мертвые смогут вернуться на землю, если соблюдут табу, которое нарушила Хоун. Но все же семантика заключительной части мифа не совсем ясна, поэтому трудно однозначно трактовать такую концовку. Это сложная проблема, требующая глубокого исследования.

ПОЧЕМУ У МЭИЛЬ И ЧАНСАНА НА ТОМ СВЕТЕ СУНДУКИ ПОЛНЫ ДОБРА

Среди «особенных понпхури» острова Чечжудо есть еще одна история о земном и загробном мирах — «Семинхванчже понпхури», или миф об императоре Семине. По названию можно решить, что это некое героическое сказание, действие которого разворачивается в Китае, однако речь идет совсем о другом. Это архетипический универсальный по содержанию миф, повествующий о земном и загробном существовании и о вопросах добродетели.

Многие читатели обрадуются, увидев имена Мэиль и Чансана. Так звали персонажей из «Вончхонган понпхури» — девушку и молодого человека, которых встретила Оныль на пути в страну Вончхонган и которые впоследствии стали супружеской парой. Будет удивительно, если это действительно те же самые герои.

Существует два источника этого мифа — «Семинхванчже понпхури», записанный в 1930-х годах со слов Пак Пончхуна (Книга воинов династии Чосон. Издательство «Окхо-сочжом», 1937), и «Семинхванчже-пон», записанный в 1960-х годах со слов Чо Сульсэна (Чин Сонги. Энциклопедии шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). Во втором источнике героев зовут Мэиль и Чансан. В отличие от «Вончхонган понпхури», Мэиль здесь — мужское имя, а Чансан — женское. Приведенная ниже история основана на более полной версии Пак Пончхуна, то есть Мэиль — женское имя, а Чансан — мужское.

Император Семин был очень своенравным и жестокосердным правителем. Он мучил всех вокруг, не соблюдал буддийских заповедей и жестоко наказывал верующих. Совершив множество злодеяний, Семин умер и попал на тот свет. Там на него набросились с дубинами те, кого он истязал на земле, желая отомстить обидчику. Вестник смерти привел императора Семина к владыке загробной страны, и тот приказал заточить негодяя в ад.

Загробный король сидел и вздыхал, думая обо всем происходящем, и тут его окружили души умерших и возопили:

— Когда император Семин был жив, он нас грабил. Он истязал и убивал невинных. Он творил одно только зло. Покарайте его за это!

Владыка преисподней позвал императора Семина.

— Ах ты негодяй! Сколько ты зла натворил, сколько невинных людей погубил, скольких ограбил! Ступай теперь и сделай столько же добра, сколько сделал зла. Бедных обогати, мертвых оживи, награбленное верни.

— Добро добром, но где я деньги возьму? — растерялся Семин.

— Куда же ты дел все, что награбил?! — вознегодовал король. — Что теперь будешь делать? Может, желаешь отправиться на десять тысяч лет в логово змей?!

— Я и правда много зла натворил. Одолжите мне немного золота. Если вы мне поможете, я вернусь на землю и исправлюсь. Буду делать добро от чистого сердца, заработаю денег и верну вам долг.

— Ну что ж. Ты ведь знаешь живущих на земле Мэиль и Чансана? В загробном царстве у них много денег. Возьми их, а после вернешь.

Владыка преисподней велел казначею дать императору Семину деньги Мэиль и Чансана, и тот вернул все земные долги. Но когда Семин заглянул в свой сундук в загробном царстве, то увидел там только пучок соломы.

— Почему в моем сундуке только солома, и той с гулькин нос? — удивился он.

— Ты всегда жил за чужой счет, никогда ни с кем не делился. Разве что в детстве дал старухе-соседке пучок соломы. Сундуки в загробном мире полнятся богатством, только если при жизни делать людям добро.

— Какое такое добро?

— Голодных кормить, нагих одевать, бедным помогать. Ты должен всех облагодетельствовать, так что поторопись.

Потом король загробного мира добавил:

— По пути тебе встретится теленок, он захочет быть твоим провожатым. Не слушай его, иди прямо. Потом встретишь собаку, она тоже захочет быть твоим провожатым. Не слушай ее, иди прямо. Наконец увидишь стража по имени Комчхоннан — спроси у него, как попасть в мир живых.

Император Семин, повинуясь словам владыки преисподней, не стал слушать теленка и собаку, а шел все время прямо, пока не встретил стража Комчхоннана. Страж повел его куда-то, а потом открыл какую-то дверь. Велев Семину держаться в тени, он толкнул его в спину, и тот упал в пруд. Когда он очнулся, то увидел, что попал на землю.

Собрав всех чиновников, император Семин выяснил, кто такие Мэиль и Чансан. Они были супругами. Муж мастерил и продавал обувь, а жена торговала вином. Узнав это, император Семин облачился в ветхую одежду и направился к их дому. Супруги радушно встретили гостя и, когда он попросил вина, накрыли для него стол. Когда император пожелал расплатиться и спросил цену, ему ответили:

— Шесть пхунов. По два пхуна за чарку.

Император очень удивился такой скромной цене.

— У нас так заведено, — объяснили супруги. — За что другие берут два пхуна, мы просим один; за что другие берут три-четыре пхуна, мы просим только два.

Через несколько дней император Семин снова направился в дом Мэиль и Чансана. Он попросил продать ему пару башмаков и получил в придачу еще одну.

— У нас так заведено, — объяснили супруги. — Когда кто-то покупает пару башмаков, мы даем две. А если покупают две пары, даем четыре.

Еще несколько дней спустя император опять пошел к Мэиль и Чансану. Он попросил в долг десять нянов и тут же получил просимое.

— Вы так просто даете деньги незнакомцу! — удивился Семин. — Что, если они к вам не вернутся?

— Если вы нуждаетесь, берите. Отдадите, когда сможете. А коли с деньгами будет туго, не переживайте — можете не возвращать.

«Вот это и есть великая добродетель! — понял император Семин. — Вот так Мэиль и Чансан спасли тысячи несчастных, раздали нуждающимся десятки тысяч нянов. Потому их сундуки на том свете полны богатства».

После этого озарения он устроил собрание, чтобы обсудить путь добродетели. Министр заявил, что необходимы священные сутры, и император Семин отправил старшего монаха Хоина за сутрами в рай. По пути тот высвободил из расщелины в скале застрявшего там Быстрого Кэби и, получив от него силу, раздобыл корабль короля-дракона. Он переплыл синее, желтое, белое, черное и красное моря, добрался до райских кущ и добыл священные сутры.

Обрадовался император и наградил монаха Хоина высоким титулом, а потом позвал Мэиль и Чансана. Когда они пришли, император поведал им обо всем, что с ним случилось на том свете, и рассказал, зачем приходил к ним в дом.

— Ваша добродетель открыла мне глаза, так что и сам я теперь ступил на путь добра. Когда вы отправитесь в загробный мир, владыка царства мертвых похвалит вас. Ваши сундуки на том свете теперь еще полнее. К тому времени, когда ваш земной путь подойдет к концу, богатство в них удвоится.

Однако Мэиль и Чансан лишь горько вздохнули:

— Не по душе нам, когда нас хвалят. Только краснеть приходится.

— Отчего же? Разве добродетель не похвальна? Благодаря вам даже такой, как я, встал на правильный путь и теперь заслужу похвалы владыки загробного царства.

Мэиль и Чансан покачали головой.

— Мы не сделали и тысячной доли того, что должны. До сих пор в мире полно голодных, зябнущих и несчастных. Мы не сумели всех спасти — как же можно говорить, что мы сделали много добра? Если сегодня отправимся на тот свет, то не сможем смотреть в лицо владыки царства мертвых.

Императора Семина глубоко тронули эти слова. Он устыдился своего хвастовства и понял, что должен спасти всех несчастных на земле. Помня наказ короля загробного мира, император с избытком вернул Мэиль и Чансану деньги, взятые в долг из их сундуков на том свете.

— Мы еще никогда не брали денег с тех, кому давали в долг, — стали отказываться супруги.

— Таков приказ владыки загробного мира, вы должны их взять, — настоял император.

После этого император Семин создал руководство добрых дел, обсудив его с Мэиль и Чансаном.

В целом я изложил историю близко к оригиналу, однако некоторые места пришлось сократить. Например, пространный рассказ о том, как монах Хоин по поручению императора добывал священные сутры. Эта часть заимствована из романа «Тхэчон, император Дана» и перекликается с классическим китайским романом У Чэнъэня «Путешествие на Запад»: монах Хоин — Суаньцзан, Быстрый Кэби — царь обезьян Сунь Укун. Сюжет довольно занимательный, но не имеющий непосредственного отношения к смысловому контексту мифа, поэтому в пересказе этот эпизод опущен.

По сравнению с «Хоун-эги понпхури» этот миф видится менее архаичным. Этому способствуют и введение исторической фигуры императора Семина, и иная модель мироздания: при внимательном взгляде можно убедиться, что земной и загробный миры уже разделены. Доказательством тому служит длинный сложный путь, который пришлось проделать императору Семину, чтобы снова оказаться на земле. Однако попавшему на тот свет герою все же удается вернуться, а значит, оба мира продолжают каким-то образом взаимодействовать друг с другом. Возможно, в отраженном здесь состоянии вселенной конечная точка в размежевании жизни и смерти еще не поставлена.

В этом мифе внимание сосредоточено больше на логике в отношениях двух миров, чем на расстоянии и сообщении между ними. В центре — проблема причинно-следственных отношений, лежащих в основе их взаимосвязи. Главная мысль заключается в том, что в загробном мире люди получают воздаяние за содеянное на земле. Добро и зло неизменно возвращаются к их творцу; в мифе это наглядно показано на примере загробных сундуков, которые наполняются богатством в зависимости от того, сколько добра человек сделал другим. Так миф утверждает, что щедрость и добродетели необходимы. Хотя такая мораль может показаться слишком очевидной и даже банальной, сама по себе идея, что богатые и бедные на том свете меняются местами, представляется довольно провокационной. Эта мысль должна послужить утешением нуждающимся. Утверждение изначальной ценности жизни путем взгляда за пределы конечного мира в мир вечности — характерная черта мифологического мышления.

Возникает один вопрос: почему главный герой — именно император Семин? Возможно, выбор пал на него как на символ земной власти и могущества. Думается, что это эффективный способ подчеркнуть контраст в порядках земного и загробного миров. Сделав героем китайского императора, а не короля маленькой Кореи, миф показывает, что даже самый великий правитель после смерти может оказаться совершенно нищим. Сопоставление образа могущественного императора Семина с образами простолюдинов Мэиль и Чансана помогает подчеркнуть, что ценность жизни заключается не во внешней власти, а в душевных качествах и добродетели.

Каковы отношения между Мэиль и Чансаном из этой истории и одноименными героями из «Вончхонган понпхури»? Ни один из источников не дает ясного ответа. Иногда о них говорится как о супружеской паре, иногда под именем Мэиль-Чансан подразумевается один персонаж. Записавшие этот миф ученые в комментариях отмечают, что речь идет о супругах. Думается, это вполне могут быть те же персонажи, которых мы встречали в «Вончхонган понпхури». Можно предположить, что в «Семинхванчже понпхури» показана их жизнь после свадьбы. Учитывая, что оба мифа записаны со слов одного исполнителя, это не кажется большой натяжкой.

Какова же нарративная связь между героями двух мифов? Думаю, в первую очередь ее можно обнаружить в их отношениях. В «Вончхонган понпхури» герои были одиноки и проводили дни напролет за чтением; потом, благодаря Оныль, они встретились и стали парой, и в их жизни открылись новые горизонты. Это был качественный скачок от изолированности и закрытости к связи с другим. Мэиль и Чансан более, чем кто-либо, осознали важность отношений. Из этого вполне естественно проистекает их открытость миру и щедрость по отношению к людям. С другой стороны, примечательно, что их отношения завязались по ту сторону обоих миров. В «Вончхонган понпхури» Чансан и Мэиль живут на разных берегах синего моря Чхонсу. Герои преодолевают разделяющее их пространство и в путешествии между мирами обретают силу. Это удивительная пара, изо дня в день источающая щедроты.

Напоследок выскажу еще одно соображение. Как мне думается, «тот свет» в этой истории необязательно означает загробное царство. Возможно, его стоит рассматривать как затаившийся где-то далеко и глубоко мир тьмы, противоположный миру света, в котором мы существуем. Возможно, эти миры соотносятся друг с другом так же, как внешнее и внутреннее, сознательное и бессознательное в человеке. Хранилища, полнящиеся по мере того, как мы делимся с другими, находятся в наших душах. В тот момент, когда ты делаешь добро, сердце озаряет свет — разве это не означает, что ты разбогател? Такова моя субъективная интерпретация.

КНИЖНИК ТОРАН ИЗ МИРА МЕРТВЫХ И ДЕВИЦА ЧХОНЧЖОН ИЗ МИРА ЖИВЫХ

Рассмотрим другой миф, который еще полнее раскрывает проблему жизни и смерти, земного и загробного миров. Это «Песнь книжнике Торане и девице Чхончжон». Она была записана в 1926 году в уезде Хонвонгун провинции Хамгён-Намдо со слов Ким Кынсона одним из первых собирателей корейских мифов Соном Чинтхэ (Священные песнопения Чосона / под ред. Сон Чинтхэ. Издательство «Хянтхомунхваса», 1930)[37]. Эта песнь исполнялась во время манмук-кута — ритуала проводов души; в ней поднимается вопрос о том, что такое смерть.

Главная героиня истории — женщина, чей муж отправился в загробное царство. Она делает все возможное для того, чтобы воссоединиться с супругом. Суждено ли ее желанию сбыться?

Отца девицы Чхончжон звали Хван Чхомса, мать — госпожа Кутхо. Однажды девушка собралась замуж за сына аристократа. Ее женихом был книжник Торан.

Взяв богатые подарки, в сопровождении множества слуг, Торан торжественно отправился к дому невесты. Но когда он уже собирался войти в ворота, его что-то ударило в затылок. Юноша едва дотерпел до конца церемонии, а сев за стол, повалился на месте, даже не думая о еде и не отвечая, когда с ним говорили. В доме невесты решили, что жених невежа.

— Хоть он и сын аристократа, но разве можно быть таким грубияном?!

Ночью Торан наконец заговорил. Он попросил привести к нему супругу. Мать помогла дочери нарядиться и отвела в комнату для новобрачных. Но муж даже не повернул голову к вошедшим. Супруга обиженно отвернулась, а разгневанная теща вышла за дверь.

— Хоть ты и сын аристократа, разве можно так себя вести!

Через некоторое время Торан обратился к жене:

— Протяните мне, пожалуйста, руку.

Чхончжон протянула ему руку.

— Что-то странное случилось, когда я входил в ворота. У меня помутилось в голове. Теперь я будто сам не свой, лишь в редкие минуты прихожу в себя, — проговорил Торан.

Чхончжон побежала на кухню и передала матери слова мужа. Встревоженные не на шутку, родители позвали шаманку.

— Все потому, что среди подарков жениха есть нечистый шелк, — сказала та. — Лучше сжечь все подарки.

Когда подарки сожгли, Торану стало немного легче. Но он по-прежнему никак не мог полностью прийти в себя. Посреди ночи Торан попросил лошадь и вместе со слугами отправился в свой дом. Увидев Чхончжон в слезах, он сказал:

— Если завтра днем на перевале появится коротковолосый посыльный, знай, что я умер.

Сказав это, муж дал жене оберег — черепаховую палочку, украшение от своей головной повязки. Жена, обливаясь слезами, дала ему свое нефритовое кольцо.

Когда Торан уехал, Чхончжон сняла свадебный наряд, оставила брачные покои, встала у чаши с чистой водой и принялась истово молиться, чтобы с супругом все было в порядке. Она провела в молитве и весь следующий день. В середине дня на перевале никто не появился, однако ночью прибежал коротковолосый человек и, едва переводя дух, сообщил, что Торан умер. Скорбный крик сотряс дом молодой супруги и эхом разнесся по горам и долинам.

Потерявшая мужа Чхончжон распустила черные волосы и пошла в дом супруга, где три дня пила только воду и лила горькие слезы. На третьи сутки тело Торана погребли, но жена продолжала день и ночь оплакивать его. Рыдания несчастной женщины услышал сам Нефритовый император на небесах.

— Никогда еще не доводилось мне слышать такого горького плача, — сказал он и велел духу золотой горы Хвангымсан разузнать, кто это так скорбит.

Горный дух облачился в ветхую одежду и отправился осматривать каждый уголок. И вот в одном селении, где вверху стоял дом с двойными воротами, а внизу — с одиночными, он увидел женщину с длинными распущенными волосами. Она неутешно плакала. Обратившись в монаха, горный дух подошел к двери и стал просить милостыню. Тогда Чхончжон босая выбежала ему навстречу, упала на землю и взмолилась:

— Я дам вам все, что попросите! Хотите — мешок зерна, хотите — два! Только позвольте мне увидеться с супругом!

Чхончжон снова и снова била поклоны, и наконец монах дал ей чашу и сказал:

— Налей сюда чистой воды, ступай к могиле мужа, расстели там брачную постель, облачись в брачные одежды и молись в одиночестве три дня.

Чхончжон сделала все, как сказал монах, и три дня молилась у могилы мужа. На третьи сутки она увидела его. Но когда жена в радости хотела взять мужа за руку, тот невозмутимо ее остановил:

— Зачем ты это делаешь? Я же не человек.

С этими словами он исчез. Чхончжон принялась звать монаха. Когда он появился, она снова упала перед ним на землю и принялась умолять еще раз позволить ей увидеться с мужем.

— Ты должна волосок за волоском вырвать волосы и сплести из них веревку в три тысячи палей, с тремя тысячами узлов. Потом ступай в храм Кымсанчжоль на горе Аннесан, один конец веревки привяжи в храме, другой — повесь в воздухе. Проткни ладони и продень сквозь них веревку. Три тысячи небожителей будут с силой тянуть тебя вверх и вниз, но ты терпи, не кричи. Выдержишь — встретишься с мужем, — сказал монах.

Чхончжон сделала все, как ей было велено. Кровь текла ручьями, но женщина не проронила ни звука.

И вот наконец явился ее муж. Чхончжон бросилась его обнимать, но он тут же исчез. Отчаянно вскрикнув, женщина принялась звать монаха. Тот явился и сказал:

— Если желаешь снова увидеть мужа, возьми по пять малей семян кунжута, периллы и клещевины и сделай масло. Окунай в него руки и суши, окунай и суши, пока масло не кончится. А потом подожги десять пальцев и открой свое желание Будде — тогда оно исполнится.

Женщина снова сделала все, как ей велел монах. Загорелись пальцы, но Чхончжон, не помня о боли, вознесла мольбы Будде. Король загробного мира Ёмна-тэван решил, что в храме Кымсанчжоль случился пожар, и послал Торана тушить его. Так супруги снова встретились. Но когда жена хотела обнять мужа, он опять исчез.

Чхончжон позвала монаха, и тот ей сказал:

— Если очистишь голыми руками дорогу до храма Кымчанчжоль на горе Аннесан, встретишь мужа.

Чхончжон принялась оставшимися пальцами выдергивать траву, убирать камни и разравнивать землю. Добравшись до перевала, она упала без сил. Когда же очнулась, то увидела, что поблизости нет ни одной живой души — она была совсем одна посреди гор. Чхончжон поборола страх и снова взялась за работу: разравнивала землю, убирала камни, вырывала траву. И вдруг, случайно бросив взгляд вниз, она увидела, что с другой стороны тоже кто-то расчищает тропу, поднимаясь ей навстречу. Когда человек приблизился, Чхончжон поняла, что это ее муж. Тогда она подумала: «В этот раз сделаю вид, что не знаю его. А когда он подойдет ближе, крепко обниму и уже не дам ему исчезнуть».

Выждав нужный момент, Чхончжон бросилась к мужу и крепко обняла его.

— Кто ты такая?! — воскликнул в изумлении Торан.

Присмотревшись, он понял, что перед ним его молодая супруга. Тогда он сказал:

— Твоя преданность тронула небеса. Ёмна-тэван послал меня расчищать дорогу на перевал. Он сказал, что, когда работа будет сделана, я, по милости Будды, смогу вернуться на землю. Теперь тропа расчищена, и мы можем быть вместе.

Супруги взялись за руки, спустились с горы и направились домой. На пути была река, а над ней ветхий мост. Торан сказал жене:

— Мост двоих не выдержит. Ступай ты первая, а я за тобой.

Они стали спорить, кому идти первым, и Чхончжон наконец согласилась. Но когда она перешла на другой берег и обернулась, то увидела, что с севера налетели черные тучи и поток ветра сбросил Торана с моста в реку. У Чхончжон земля ушла из-под ног. Она закричала истошным криком, а муж, из воды протягивая к ней руки, промолвил:

— Чтобы нам быть вместе, ступай домой, возьми шелковую нить в три ча и три чхи, привяжи один конец к можжевельнику, что посадили наши предки, а другой обвяжи вокруг шеи. Когда ты умрешь, мы встретимся на том свете и там будем вместе. Все это случилось со мной за грехи деда — он зарился на чужое богатство и убивал людей.

Обрадовалась Чхончжон, вернулась домой и сделала все, как ей велел супруг. Оказавшись у врат в царство мертвых, она закричала:

— Я Чхончжон! Скорее дайте мне увидеться с мужем!

В это время письмо Будды из храма Кымсанчжоль достигло подземного мира. Прочитав его, Ёмна-тэван изрек:

— Не поручайте Чхончжон никакой работы, пускай она отдыхает в райских кущах. Такой преданности не сыщешь во всей вселенной.

Торан в царстве мертвых учил детей рисованию. Открыла Чхончжон дверь в класс и бросилась к супругу. Тот не помнил себя от радости. Смотрели супруги друг на друга и никак не могли наглядеться.

Позже они снова возродились на земле, где их почитали как богов. Когда кто-нибудь умирает и устраивают манмук-кут, то среди столов с дарами ставят два для божественной четы. Когда совершают обряд поминовения в храме, то первое подношение делают Будде, а второе — супругам Торану и Чхончжон.

Эта история рассказывает о размежевании земного и загробного миров, жизни и смерти. Она оставляет довольно жуткое впечатление из-за описанных в ней экстремальных сцен. Героиня пронзает ладони и продевает сквозь них веревку, опускает пальцы в масло и поджигает их. Страшно даже представить, как она обгоревшими руками расчищает горную тропу. Миф трактует ее поступки как проявление преданности, но трудно отрицать, что такие сцены тяжелы для восприятия.

Чхончжон идет на самоистязание ради того, чтобы увидеть и обнять мужа. Не совсем понятно, почему это дается ей с таким трудом. Обычно в мифах после трехкратного испытания герой получает желаемое. Кажется, любой суровости есть предел, однако здесь мы видим, что, даже пройдя четвертое испытание, героиня снова теряет любимого. Финал, показывающий воссоединение супругов после самоубийства Чхончжон, повергает в недоумение.

Почему, несмотря на горячую любовь и преданность, героине никак не удается коснуться руки мужа? Ответ очевиден: супруги находятся в разных мирах. Между жизнью и смертью лежит пропасть, люди не могут взяться за руки, какие бы отчаянные попытки они ни совершали. В ситуации полной разделенности земного и загробного миров можно принадлежать только к одному из них. Возвращение Торана к жене противоречит законам мироздания, а потому обречено на неудачу. Каждый раз, когда Чхончжон пытается обнять мужа, он исчезает. Это говорит о том, что его образ не реальность, а иллюзия. Несмотря на все старания, героиня способна увидеть лишь тень супруга.

Каково же послание этого мифа? Утверждение, что встреча с ушедшими в иной мир требует таких крайностей? Вряд ли это так, ведь готовой на любые испытания Чхончжон не удается удержать мужа. Тогда, может быть, наоборот, миф сообщает нам, что никакими отчаянными действиями ушедшего не вернуть, а потому его надо просто отпустить? Такая мысль кажется более правдоподобной, но и она не совсем верна. Как мы помним, Чхончжон не сдается и в итоге все же добивается своего. Неужели миф призывает следовать ее примеру и добровольно отправляться на тот свет, обещая долгожданную встречу с любимыми? Счастливое воссоединение супругов в финале, кажется, делает подобное толкование возможным.

Если воспринимать эту историю буквально, немудрено прийти и к такому эксцентричному умозаключению. Получается, что речь здесь идет о целомудренной вдове позднего Чосона, которой после смерти мужа не остается ничего лучшего, как последовать за ним. Но мне думается, такое толкование не может дать ключ к этой истории. Среди множества самых разнообразных мифов мне еще не приходилось встречать такие, в которых бы утверждалась и поощрялась смерть. Идея о том, что необходимо выстоять, невзирая на любые невзгоды и одиночество, лежит в самой основе мифологического мировоззрения.

Мне кажется, основная мысль этого мифа может быть выявлена из ритуального контекста. Как уже упоминалось ранее, перед нами песнь из поминального обряда манмук-кута. Его цель — вымолить у богов покой для души умершего и утешение для тех, кто с ним расстается. Во время этой печальной церемонии, сопереживая Чхончжон и Торану, живые прощаются с мертвыми.

Если подумать — какое дело тому, кто ушел в вечность? В беде тот, кого покинули. Кто внезапно провожает родителей, которым бы еще жить и жить. Кто прощается со своей второй половиной. Кто потерял брата, или друга, или здорового ребенка. Как оценить их горе? Сколько ни стенай, мертвый не ответит.

«Только бы еще раз его увидеть! Только бы еще раз его обнять!»

Чувства Чхончжон — их чувства. Это они исходят слезами и тянут к умершему руки.

На церемонии близкие усопшего сливаются с образом героини мифа и в слезах взывают к покойнику, изо всех сил пытаясь удержать хотя бы его тень. Когда Чхончжон встречает мужа, они вместе с ней обнимают любимого; когда муж исчезает, они тоже рыдают, упав на землю. Вслед за героиней мифа они расчищают сожженными дочерна пальцами дорогу и идут к усопшему. И, не в силах вернуть его, они умирают вместе с Чхончжон. Тогда происходит долгожданная встреча. Так горюющие разрешаются от своей скорби.

Таково мое видение смысла этого мифа. Смерть Чхончжон представляет собой ритуальную смерть тех, кто хоронит близких. Тоскуя, стеная и умирая вместе с героиней мифа, люди также вслед за ней встречают любимых. Облегчив таким образом горечь утраты, они наконец могут проводить усопшего в далекий мир, храня о нем память в своих сердцах и веря в будущую встречу. Это, если можно так сказать, жанр «вонпхури» — «разрешение скорби». Ритуал и миф помогают смягчить полные горя и отчаяния сердца скорбящих. Происходит очищение или, в универсальном смысле, катарсис.

Почему же невосполнимая утрата и отчаяние выпали именно на долю молодой женщины? Ответ найти несложно. Достаточно взглянуть на социокультурный фон прошлого нашей страны. Чхончжон становится воплощением самого глубокого и несправедливого горя. Женщина, вышедшая замуж, но расставшаяся с мужем еще до первой брачной ночи. Впереди ее ждут только слезы. Одинокая молодая вдова, чья участь — всю жизнь оставаться безмужней и бездетной девой и стать призраком в доме супруга. Что может быть горше и безнадежнее такой доли? Попытки Чхончжон удержать мужа продиктованы не только ее тоской и любовью. Для нее это вопрос жизни.

Люди из моего окружения, кому довелось пережить потерю близких, бесконечно скорбят о них, но редко кто доходит до состояния Чхончжон. Наверное, если слиться с тем, кому еще горше, и плакать вместе с ним, собственные боль и отчаяние отступают. Какое облегчение для нас иметь рядом богиню печали, которая сама переживает скорбь и, возрождаясь снова и снова, утешает нас. Если кто-то из близких покинет меня, если меня постигнет невыносимая боль, я буду рыдать вместе с Чхончжон.

Глава 7. «Принцесса Пари» — это настоящий миф

Пари поклонилась королю, и тот, роняя слезы, произнес:

— Ах, дитя мое, не будем плакать!

Ведь не от ненависти я тебя отверг —

гнев застлал мне глаза.

Как ты жила все эти вёсны и зимы?

Не голодала ли?

— Случались и голод, и холод, и жара —

нелегко приходилось, — призналась Пари.

Мун Токсун (Сеул) «Принцесса Пари»

Существует целый сонм народных преданий. Каждое из них — настоящее сокровище. Но если бы мне пришлось выбирать одно, я бы не колеблясь остановился на мифе о принцессе Пари, или Пари-тэги. Даже если бы речь шла не только о корейской мифологии, но о мифах всего мира, мой выбор остался бы неизменным.

История о Пари известна во всей Корее. На сегодня зафиксировано около ста записей этого мифа. Его сюжет воспроизводится в различных формах: на его основе созданы детские книги, романы, танцевальные представления и мюзиклы. Однако я выбираю эту историю среди всех других не из-за ее популярности. Миф о принцессе Пари наполнен божественным светом. И этот свет озаряет нашу жизнь.

Пари — богиня шаманов, богиня усопших. Ее главная задача — сопровождать души умерших на тот свет. Это может показаться обычной ролью провожатого, но на самом деле ее значение шире. Из всех божеств загробного мира Пари самая почитаемая. Люди верили, что в царстве мертвых их ждут десять великих судей, которые судят за грехи и назначают воздаяние. Однако, когда кто-нибудь умирал и отправлялся на тот свет, первым божеством, к которому прибегали, была Пари. Считалось, она ведет умершего за руку и смывает все его грехи и обиды, и тогда душа освобождается от своей кармы и может обрести мир и покой.

Хотя Пари известна как покровительница усопших, ее забота простирается и на живых. Она утешает тех, кто провожает близких в страну, откуда не возвращаются. Пари — хранительница бесчисленных душ, которым суждено рано или поздно покинуть землю, свое временное пристанище. Особенно велика ее забота об обиженных и отверженных. Любой, кому приходилось страдать от одиночества и тоски, будучи отринутым этим миром, без труда обнаружит свое сходство с Пари. Ее история каким-то поразительным образом согревает сердце.

Пари была принцессой. Принцессой-изгнанницей, никогда не знавшей роскоши. Ее отверг собственный отец — человек, давший ей жизнь. Есть ли на этом свете более поразительная история? Этот миф вызывает горький стон, пронзает сердце и потрясает до немоты, но вслед за тем утешает печаль и мягко врачует омраченную душу. Осмелюсь сказать, что Пари — это настоящий миф!

ПРИНЦЕССА ПАРИ — БОГИНЯ ОТВЕРЖЕННЫХ

Существует множество версий мифа «Пари-тэги», или «Принцесса Пари», весьма разнящихся между собой. Стержень сюжета всегда один и тот же: это история о юной принцессе-изгнаннице, которая с помощью живой воды возвращает к жизни отца (или родителей); однако события описаны очень по-разному. Даже имя главной героини встречается в разных вариантах: принцесса Пари, Пари-тэги, Пэри-тэги, Пири-тэги, Пири-тоги и т. д. Традиция исполнения этого мифа преобладала в Сеуле и провинции Кёнгидо, где героиню обычно называли принцессой Пари, а также на восточном побережье — там она встречалась под именем Пари-тэги (или Пэри-тэги). Сложно решить, какому из этих двух источников отдать предпочтение, поэтому, думаю, лучше по очереди рассмотреть оба. Они вполне заслуживают того, чтобы перечитывать их снова и снова.

Сначала обратимся к сеульскому мифу «Принцесса Пари». Из всех многочисленных источников я выбрал версию Мун Токсуна (Собрание корейских шаманских песен, 3 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1971).

Во времена правления великого короля Оби его земли были сирыми: королевский дворец пустовал — не было в нем королевы-матери. Подданные правителя обратились к нему с просьбой жениться, и он повелел найти ему супругу. После тщательных смотрин выбор пал на госпожу Кильдэ.

Перед тем как жениться, король позвал старшую служанку:

— Я хочу знать, какие удачи и беды ждут мое королевство. Где бы найти искусных предсказателей?

— Гадатель Тачжи из небесного дворца Чхонхагун, гадатель Кари из подземного дворца Чихагун, Сосирак из дворца Чесоккун и гадатель Чуёк из дворца Мёндугун — лучшие из лучших, — ответила служанка.

— Тогда ступай к ним и спроси, в какой день мне лучше жениться, — велел король.

Взяв с собой дары для предсказателей, служанка отправилась в путь. Гадатели Тачжи, Кари, Сосирак и Чуёк бросили горсть риса на белый нефритовый поднос на коралловом столе и сказали:

— Как видите, в нынешнем году королю исполнится семнадцать, а невесте шестнадцать. Будущий год сулит большую удачу. Если король женится в этом году, у него родится семь дочерей, а если в следующем — будет принц-наследник.

Услышав об этом, король ответил так:

— Откуда им знать? Они же не всеведущие! Тут каждый день что десять дней. Надо торопиться!

Выбрали день свадьбы. В пятое число пятого месяца было решено послать в дом невесты дары, а в седьмое число седьмого месяца провести обряд. В назначенный день король Оби и госпожа Кильдэ в присутствии сонма придворных стали супругами, точно Кёну и Чиннё.

Время текло, как река, и вот с госпожой Кильдэ стало происходить что-то небывалое. Малые кости словно таяли, а большие скручивались, и казалось ей, будто рисовая каша пахнет сыростью, мясной суп — неперебродившим соевым соусом, а вода — тиной, так что бедной женщине кусок в горло не лез.

— Что тебе снилось? — спросил король.

— Мне снилось, будто в небо взошла луна, а я держу в руке цветущую ветку голубого персика.

Король велел служанке узнать у предсказателей, что сулит этот сон. Гадатели ответили так:

— Королева ждет дитя. Это будет девочка.

— Откуда им знать? Они же не всеведущие, — ответил на это король.

Прошло три месяца, потом пять — дитя росло в чреве матери. Спустя семь месяцев королева стала готовиться к рождению ребенка и назначила нянек.

На десятом месяце у короля и королевы родилась дочь[38].

— Ну и пускай дочь — это же не значит, что у меня не будет сына, — рассудил король. — Укутайте ее черным покрывалом с синими узорами и заботьтесь о ней!

Через три месяца девочке дали имя Таридан и прозвали Синей принцессой — принцессой Чхондэ. Все ее холили и лелеяли.

А время все текло, как река, и вот с королевой снова стали происходить перемены. Большие кости словно скручивались, малые словно таяли; еда пахла сырым зерном, вода — тиной, мясной суп — неперебродившим соевым соусом. Королеве не хотелось вставать с постели.

— Какой сон ты видела в этот раз? — спросил король.

— Мне приснилось, будто с неба упали семь звезд, а я держу в правой руке цветущую ветвь камелии.

Король отправил служанку к предсказателям, и те снова ответили, что родится дочь.

— Ну и пускай дочь — это же не значит, что у меня не будет сына, — и в этот раз сказал король. — Укутайте ее тканым покрывалом и заботьтесь о ней!

Девочке дали имя Пёридан и прозвали Красной принцессой — принцессой Хондэ. Все ее холили и лелеяли.

Время текло, как река, и королева родила еще четырех детей. Все они были девочками. И вот, растя уже шесть дочерей и не имея ни одного сына, госпожа Кильдэ снова зачала.

— Что тебе приснилось в этот раз? — с надеждой спросил король.

— Ох, это был тяжелый сон. Мне приснилось, будто под крышей дворца извиваются два дракона — синий и желтый; будто держу я в правой руке сокола, а в левой — белую лошадь; будто сидит на моем левом колене черная черепаха, а за плечами всходят солнце и луна.

— Значит, в этот раз ты родишь принца! — воскликнул король и послал старшую служанку к предсказателям. Те бросили горсть риса на белый нефритовый поднос на коралловом столе и сказали:

— Как видите, королева ждет дитя. Но и в этот раз родится дочь — седьмая принцесса.

— Не могут они каждый раз угадывать. Они же не всеведущие, — рассудил король. — Сон королевы, несомненно, предвещает рождение сына.

В радостном предвкушении, король повесил на воротах по четырем сторонам света объявления и отпустил из темниц пленников. Прошло три месяца, потом пять — дитя росло в чреве матери. Спустя семь месяцев королева стала готовиться к рождению принца: назначила нянек, поставила сосуды с благовониями.

Время текло, как река, и скоро госпожа Кильдэ родила дитя — седьмую дочь. Увидев девочку, мать разрыдалась.

— Кто это так громко плачет во дворце? — удивился король.

— Это королева — она родила седьмую принцессу.

Услышав это, король вознегодовал:

— Страха она не знает! Как она теперь в глаза мне будет смотреть?

Горючие слезы залили королевские одежды. Оттолкнув сосуд с благовониями, король тяжело простонал:

— Кому же я передам свои владения? На кого опереться чиновникам? На кого надеяться слугам? Верно, остались на мне грехи с прошлой жизни, оттого Нефритовый император послал мне семь дочерей. Отправлю младшую в дар королю-дракону — владыке Западного моря.

Король позвал мастера и велел сделать нефритовый сундук и выгравировать на нем надпись — «Седьмая принцесса». Узнав об этом, королева воскликнула:

— Как ты можешь быть настолько жесток! Неужели ты хочешь отвергнуть собственную плоть и кровь? Лучше отдай ее бездетной чете. Хотя бы дай ей имя!

— Все равно быть ей отвергнутой, быть ей брошенной. Пусть так и зовется — принцессой-брошенкой — Пари.

Король написал на тесьме детской рубашки день и время рождения матери и дитя, положил принцессу в сундук, рядом с ней — нефритовый сосуд с грудным молоком, запер золотой и черный замки-черепахи и приказал слугам бросить сундук в море.

Слуги взяли нефритовый сундук, перешли через Тэсечжи-когэ — перевал бодхисатвы мудрости, и оказались между двумя реками: впереди лежала река Ханчхонган, позади — Юсаган. Они бросили сундук в кровавое море — но волна вынесла его на берег, бросили другой раз — сундук снова вернулся. На третий раз его забрала золотая черепаха, потому что девочка в сундуке была наследницей небес.

В то время на землю явился Будда с тремя тысячами учеников. Он пришел посмотреть на мир и спасти людей. Когда Будда взглянул сверху на Деревню западного солнца, то увидел, что ночью ее освещают счастливые звезды, а днем укрывают облака и туман. Держа в руке Сутру мира духов, Будда поспешил туда на каменной лодке и скоро нашел сундук с надписью «Седьмая принцесса».

«Был бы это мальчик, я бы взял его в ученики. От девчонки мало толку», — подумал Будда.

Когда он собирался столкнуть сундук обратно в море, навстречу вышли старик и старуха. Это была добродетельная чета Пирикондок. Они шли с котомками за спиной и читали сутры.

— Вы кто такие будете, что так беззаботно ходите? Знаете ли, что такое заслуги? — спросил Будда.

— Построить мост — мирская заслуга, поставить храм — духовная заслуга. Но куда лучше отдать нуждающемуся последнюю одежду и накормить сирого младенца грудным молоком, — сказали старики.

— Это дитя — наследница неба. Позаботьтесь о ней. Тогда будут у вас и дом, и еда, и одежда, — сказал Будда и исчез.

Только тогда добродетельные старики поняли, что это был сам Будда. Они пошли на запад и увидели нефритовый сундук с надписью «Седьмая принцесса». Супруги вознесли горячую молитву — и сундук открылся. Взглянув на девочку, они увидели, что ее обвивает змея, рот полон пауков, а в уши заползли муравьи. Старики омыли дитя, а когда вернулись к своему жилищу, то увидели на месте ветхой хижины просторный дом с соломенной крышей.

Старики поселились в этом доме и стали заботиться о девочке. Годы шли, принцесса росла, училась всему сама и умела читать по звездам. Однажды она спросила:

— Бабушка и дедушка, а где мои родители?

— Твой отец — небо, а мать — земля, — ответили старики.

— Ах, зачем вы такое говорите? Как могут небо и земля родить человека? — сказала девочка и заплакала.

— Твой отец — бамбук из провинции Чолладо, а мать — павловния с соседней горы, — сказала старуха.

— Ах, бабушка, зачем вы такое говорите? Как могут деревья родить человека? Я знаю, что с бамбуковой тростью провожают в последний путь отца, а с тростью из павловнии — мать.

Время текло, как река. В год, когда принцессе исполнилось пятнадцать, короля и королеву сразил тяжелый недуг.

— Ступай-ка к предсказателям, — велел король служанке. — В былые годы они правду говорили.

Служанка отправилась к предсказателям. Они сказали:

— Король с королевой скоро покинут этот мир. Пускай идут туда, где оставили принцессу Пари.

Когда королю передали эти слова, он стал плакать и вздыхать. Во сне ему привиделся голубоглазый юноша.

— Ваше величество, вы с королевой в один день и час отправитесь в иной мир, — сказал он. — Сегодня за вами придет могучий дух.

— Неужели я оскорбил моих подданных? Неужели чем-то обидел слуг?

— Никого вы не обидели и не оскорбили. Но вы отвергли седьмую принцессу — небесную наследницу, которую благословил сам Нефритовый император. За этот грех вас и постигла беда. Добудете целебной воды у Мучжансына в загробном царстве — она вернет вам жизнь и молодость. Ступайте туда, где оставили принцессу Пари.

Очнувшись от сна, король позвал слуг и спросил:

— Кто из вас готов отправиться за целебной водой, чтобы спасти мне жизнь?

— Источник с целебной водой Мучжансына находится на том свете. Живому туда не попасть, только духам дорога открыта. Никто из нас не может выполнить вашу просьбу.

Залился король горькими слезами и, ударив по столу, воскликнул:

— Кто найдет принцессу Пари, получит большую награду!

Тогда один слуга сказал:

— Ваше величество, я уже долгое время служу во дворце и многим вам обязан. Вчера я наблюдал за небом и увидел, что Деревню западного солнца ночью освещают счастливые звезды, а днем укрывают облака и туман. Должно быть, принцесса там. Я пойду туда и проверю.

Слуга выпил три чарки вина, поклонился и вышел за дворцовые ворота. Он не знал, куда идти, но на помощь ему пришли вороны и сороки. Деревья ветвями указывали дорогу, и так шаг за шагом он добрался до Деревни западного солнца. Слуга нашел дом, где жила принцесса Пари, и постучал в железные ворота. Навстречу ему вышли старик и старуха.

— Ты призрак или человек? Как ты пришел в эти края, куда и птицы не долетают, и звери не добегают?

— Я королевский слуга, пришел за принцессой Пари.

Слуга показал талисман с днем и часом рождения принцессы — те же цифры были на ее детской сорочке. Он также принес каплю крови из пальца короля, которая слилась с кровью принцессы.

Увидев это, Пари сказала:

— Нет сомнений, что мы связаны кровным родством. Я должна идти.

— Подать ли золотую карету? Построить ли мост из драгоценных камней? Велеть ли приставить к вам свиту? — спросил слуга.

— На что брошенке драгоценный мост? Поеду сама верхом на лошади.

Вслед за слугой принцесса доехала до ворот королевского дворца, где ее тут же пропустили. Пари поклонилась королю, и тот, роняя слезы, произнес:

— Ах, дитя мое, не будем плакать! Ведь не от ненависти я тебя отверг — гнев застлал мне глаза. Как ты жила все эти вёсны и зимы? Не голодала ли?

— Случались и голод, и холод, и жара — нелегко приходилось, — призналась Пари.

— Ах, дитя мое! Выполни дочерний долг — позаботься о своих родителях!

— А что же шесть моих сестер, которые жили в довольстве и сытости, укутанные ткаными покрывалами? Неужто они о вас не заботятся? — удивилась Пари.

— Мы не можем, — захныкали стоявшие рядом сестры. Их голоса походили на лягушачье кваканье.

Тогда Пари сказала:

— Десять месяцев я провела в чреве матери и появилась на свет. Это великое благо. Я выполню свой дочерний долг. Дайте мне только шелковый плащ, шелковые штаны, бамбуковую шляпу, железную веревку, железный посох и железные башмаки.

Король велел дать принцессе все, что она просит. Пари облеклась в мужскую одежду, надвинула на лоб шляпу, надела железные башмаки, подпоясалась железной веревкой, взяла в руки железный посох и отправилась в путь.

Принцесса вышла за ворота. Она не знала, куда идти. Но на помощь ей пришли сороки и вороны, и деревья с камнями указывали дорогу. Коснулся железный посох земли раз — одолела принцесса тысячу ли, коснулся другой — две тысячи ли, коснулся третий — три тысячи ли. Стояла весна, благоухали цветы, вода в ручьях была тиха, а в зеленых кронах ив пели золотые соловьи, очаровывая подруг.

Потрогала принцесса волосы — они превратились в жесткую солому, потрогала котомку — она была точно камень. Смотрит — на золотой скале среди сосен играют в падук[39] будда Шакьямуни, будда Амитабха и бодхисатва Кшитигарбха. Пари подошла к ним и дважды поклонилась.

— Ты человек или призрак? Как ты вторгся в небесную обитель, куда и птицы не долетают, и звери не добегают? — спросил бодхисатва Кшитигарбха, приняв Пари за мужчину.

— Я седьмой сын короля. Иду выполнить сыновний долг, да потерял дорогу. Прошу, укажите мне путь! — попросила принцесса.

— Насколько мне известно, у короля семь дочерей, — сказал Шакьямуни. — Первый раз слышу, что у него есть сын. Даже если тебе удастся обмануть небеса, меня не проведешь. Я ведь спас тебя, принцесса, когда твой сундук прибило к Деревне западного солнца. Разве ты сможешь меня обмануть? За ложь будде человеку грозят восемьдесят четыре тысячи адов. Кроме того, хоть ты и прошла по земле три тысячи ли, впереди еще три тысячи ли суровой дороги. Как ты собираешься ее одолеть?

— Буду идти вперед, пускай даже умру.

— Верность способна растрогать небеса. Твои слова похвальны. Что ж, я укажу тебе путь. Возьми этот посох — он превратит крутую тропу в ровную дорогу, а море в сушу.

С этими словами Шакьямуни вручил принцессе золотой посох и три цветка.

Пари попрощалась и продолжила путь. Она одолела Ад острых скал, Ад огненных гор, Ад ядовитых змей, Ледяной ад, Бездонный ад, Ад кромешной тьмы — все восемьдесят четыре тысячи адов, — и увидела железную крепость, вздымающуюся до самого неба. Из крепости доносились вопли грешников, похожие на крики лягушек в летнюю ночь. Тогда Пари взмахнула посохом — и крепость пала, сровнявшись с землей. Навстречу принцессе вышли грешники — безглазые, безруки, безногие, — умоляя спасти их души:

— Проводи нас в Обитель блаженства! Проводи нас в Рай всемилостивого Будды! Проводи к десяти великим судьям, в землю обетованную! Помоги нам возродиться!

Пари пошла дальше. Скоро она добралась до длинной реки Самчхонни со слабой водой. В водах той реки тонуло даже легкое перо птицы. Лодки не было. Принцесса долго бродила вдоль берега, а потом вспомнила слова Будды. Она бросила золотой посох — и над рекой появился мост-радуга. Пари перешла на другой берег и увидела великана ростом до самого неба, с глазам-фонарями, лицом размером со столешницу и ногами в три ча и три чхи. Это бы Мучжансын.

— Ты человек или призрак? Как ты преодолел адские миры? Как преодолел крепость, что вздымается до самых небес? Как перебрался через реку Самчхонни? — стал допытываться Мучжансын, приняв Пари за мужчину.

— Я седьмой сын короля, пришел за целебной водой для моих родителей, — ответила принцесса.

— Принес ли ты плату?

— Второпях я совсем забыл об этом, — призналась Пари.

— Тогда вместо платы за проход и за воду будешь три года дрова рубить, три года печь топить и три года воду носить.

— Пусть будет по-вашему, — согласилась Пари.

Три года принцесса дрова рубила, три года печь топила, три года воду носила. Как-то раз Мучжансын сказал:

— Хоть на тебе и лохмотья, манеры у тебя королевские. А присмотреться — никакой ты не мужчина, а женщина. Нам с тобой суждено стать супругами и родить семерых сыновей.

Так Пари и Мучжансын связали себя одной судьбой. Брачными покоями им стали земля и небо, светильниками — солнце и луна, ширмой — горы и реки, постелью — золотистая трава, а подушками — древесные пни.

Родив Мучжансыну семерых сыновей, Пари сказала:

— Знаю, как важна любовь к супругу, но я еще не выполнила своего дочернего долга. Теперь надо поторопиться.

— Пойдем-ка полюбуемся на море и на горные цветы, — сказал Мучжансын.

— Некогда теперь любоваться на море и цветы. Прошлой ночью я видела во сне сломанную золотую ложку, а потом еще одну, тоже сломанную. Наверное, родители умерли. Надо поторопиться.

Тогда Мучжансын сказал принцессе:

— Вода, что ты носила, целебная. Трава, что ты косила, дарует прозрение. В саду на горе растут цветы: живодух, живокост и животел. Сорви их и приложи к глазам твоих родителей, на тело положи траву, в рот влей воду.

Когда Пари пошла за водой, железный кувшин превратился в золотой. Она набрала воды, повесила кувшин за спину и собралась в путь.

— Ты больше не одна, как раньше. Мы с сыновьями пойдем за тобой, принцесса, — сказал Мучжансын.

— Что ж, будь по-вашему. Родители, должно быть, обрадуются, — согласилась Пари.

На тот свет Пари пришла одна, а возвращалась с супругом и семью сыновьями. Они перешли горы Кальчхисан, перевалы Пульчхи-когэ и Тэсечжи-когэ и оказались между двух рек: впереди раскинулась река Хванчхонган, а позади — река Юсаган. В кровавом море рядами плыли лодки.

— Что это за лодка, украшенная лотосами, которую подпирает черепаха и тянут синий и желтый драконы? — спросила Пари.

— В той лодке плывет усопший, накопивший при жизни много заслуг: он построил мост, возвел храм, одевал холодных и кормил голодных. И теперь он плывет в райскую обитель, к цветочному павильону, где исполнятся его мечты, — сказал Мучжансын.

— А за ней что за лодка, полная музыки ликования, смеха и веселья?

— В той лодке плывет усопший, который при жизни был верным подданным своего короля и почтительным сыном своих родителей. Он был ласков с братьями и сестрами, ладил со всеми родственниками и сделал людям много добра. После его кончины на сорок девятый и сотый дни для него провели обряд проводов души. И теперь он плывет в райскую обитель.

— А за ней что за лодка, на которой стоят люди с копьями и стрелами, а неодетые и простоволосые плачут, скованные оковами? Что это за лодка, полная горя?

— В той лодке плывут усопшие, которые предали свою страну, не заботились о родителях, не проявляли любви к братьям и сестрам, ругались с соседями, причиняли людям вред, обманывали покупателей, сеяли вражду и раздор, убивали людей и животных. Поэтому теперь их везут в Ад кипящего железа и в Ад острых скал.

— А вон там что за лодка застряла среди скал на камнях? Лодка, в которой нет ни фонарей, ни кормчего?

— На той лодке бездетная женщина, умершая в родах. Некому для нее устроить обряд поминовения, некому провести кут, поэтому ее лодка сбилась с пути и застряла в камнях.

Стало принцессе жаль тех несчастных, и она взмолилась:

— О, будда Амитабха! О, бодхисатва Кшитигарбха! Услышьте мою мольбу! Проводите несчастных в райскую обитель, в царство десяти великих судей, к лотосовому трону Будды! Даруйте им перерождение!

Проводив души усопших, принцесса отправилась дальше. Когда она добралась до тутовой рощи в окрестностях дворца, впереди показались две кареты — большая и поменьше. Пари спросила мальчиков-слуг, рубивших дрова, что это за кареты.

— Это хоронят короля и королеву. Они преставились в один день и час.

Принцесса посмотрела на процессию, на флаги и поняла, что это правда: королевскую чету провожали в последний путь. Тогда Пари распустила волосы и горько запричитала, а потом, протиснувшись сквозь толпу, подошла к родителям.

— Пускай старшие чиновники стерегут снаружи, а служанки зайдут в шатер, — велела принцесса.

Пари открыла гроб, развязала семь узлов спереди и сзади и освободила покойным руки. Потом положила им на глаза животворные цветы, грудь посыпала травой, а в уста влила целебную воду, и король с королевой тот же час очнулись.

— Что это — сон или видение? Отчего вокруг так много людей? Неужели они пришли полюбоваться на море или на горные цветы?

— Ваше величество, отверженная принцесса добыла целебной воды и возвратила вас к жизни, — сказали придворные.

Королевская чета в сопровождении подданных вернулась во дворец. Провожали их люди с траурным плачем, а встречали с ликованием, переодевшись в цветные одежды.

— Как тебя отблагодарить? — спросил король младшую дочь. — Хочешь, отдам тебе полкоролевства? Хочешь, половину доходов нашей столицы?

— Ничего мне не нужно, — сказала Пари. — На мне ведь большая вина.

— Какая такая вина? — удивился король.

— Я отправилась за целебной водой, а сама вышла замуж и родила детей.

— Если и есть на ком вина, то не на тебе, а на нас, — сказали король с королевой. — Скорее приведи сюда своего мужа.

Когда Мучжансын хотел войти во дворец, его шляпа не пролезла в ворота. Пришлось нефритовым топором расширять вход.

— Вон ты какой великан, да у тебя еще и семеро сыновей! — воскликнул король, увидев зятя. — Вы не пропадете, будет вам поддержка.

— Позаботьтесь и о добродетельных стариках Пирикондок, воспитавших принцессу, — попросил Мучжансын.

Король распорядился, чтобы для Мучжансына проводили обряды сансинчже и пхёнтхончже, для старика Пирикондок — ночже и кильчже[40], для старухи Пирикондок — сэнам-кут и чтобы подносили им деньги, когда душа умершего проходит на тот свет через железные двери и врата с шипами. Сыновья принцессы Пари стали королями-судьями загробного мира, а сама Пари — бодхисатвой, провожатым людей. Ей делают подношения в буддийских храмах на обряде сурюкчжэ[41]. Одетая в цветную шелковую юбку и расшитый чогори, с кинжалом-полумесяцем, трезубцем, колокольчиком и веером в руке, Пари стала богиней шаманов.

Такую версию мифа «Принцесса Пари» поведал Мун Токсун. В письменных материалах оказалось много опечаток, смысл был не всегда ясен, поэтому пришлось обращаться к версиям Пэ Кёнчжэ и другим. В версиях Мун Токсуна и Пэ Кёнчжэ имена родителей главной героини — король Оби (Оби-тэван) и госпожа Кильдэ (Кильдэ-пуин) — совпадали. В других источниках короля зовут Огу, Сонвигун-тэван или Иссичжусангым-мама; в провинциях Чхунчхондо и Чолладо используют имена Сэван и Огу. Его супругу иначе зовут госпожа Чхольдэ или Чхильдэ. Мужа принцессы Мучжансына часто называют Мусан-синсон или просто синсон — «небожитель». При разнице имен роли этих персонажей в сюжете идентичны. В финале говорится, что принцесса Пари стала бодхисатвой Индогукван или Индогукхван, то есть провожатой людей, а также богиней шаманов. Некоторые источники поясняют возложенную на нее задачу — сопровождать умерших на пути в загробный мир.

Я назвал «Принцессу Пари» «настоящим мифом», но не уверен, согласится ли читатель с моими словами, ознакомившись с содержанием этой истории. Кому-то она может показаться несколько однозначной и сухой. То и дело появляются будды и бодхисатвы, всячески подчеркивается идея сыновьего (дочернего) долга, преданности и верности. Яркий буддийский колорит и этический идеализм не дают сполна прочувствовать прототипичность этого мифа. Элементы патриархального мироустройства: иерархичность, предпочтение наследника-сына — могут вызвать отторжение. Это естественная реакция при первом знакомстве с этим мифом. Однако я убежден, что перечисленные элементы лишь внешние атрибуты, они не выражают сути. Перечитывая эту историю снова и снова, вникая в повествование, начинаешь понемногу осознавать скрытый глубокий смысл.

С первых же строк этого мифа ощущается сильное фаталистическое начало. Рождение семи принцесс представлено как судьба, посланная небом, как то, что невозможно изменить. Жизненный путь отвергнутой и спасенной принцессы, которая добывает целебную воду, также выглядит предначертанным с самого начала. Глядя на историю под таким углом, можно заключить, что и превращение Пари в богиню было изначально предопределено. Иначе говоря, перед нами история о том, как избранница неба проявляет свою избранность.

Однако я склоняюсь к несколько иной интерпретации: на мой взгляд, речь идет не о заранее предопределенной особенной судьбе, а о судьбе, обретаемой на жизненном пути. Это касается не только главной героини, но и каждого из нас. Если подумать, наше рождение, полученная в дар жизнь — сами по себе чудо. А значит, не только Пари и ее сестры, но и вообще все существа пришли в этот мир с особенной судьбой. Принцесса Пари осталась одна с первого момента своего появления на свет, но такова же участь всех людей на земле. Как только младенец покидает чрево матери, ему приходится столкнуться со своей судьбой — отныне он отдельное существо. Все люди, подобно принцессе Пари, вынуждены в одиночестве и сомнениях совершать странствие сквозь этот огромный суровый мир, в полном неведении о том, откуда и зачем они пришли. Отказ смотреть этой судьбе в лицо, ее неприятие приводят к саморазрушению и потере света.

Ранее в мифе об Оныль мы уже видели нечто подобное. В случае с Пари обращает на себя внимание подчеркнутая отверженность героини. Основная проблема, которую ставит этот миф, — безжалостный отказ в праве на существование одного со стороны другого. Причем «другим» является тот, кто это существо и породил. Выросшим под родительским крылом эта проблема может показаться слишком далекой и чужой, однако мне видится здесь отражение универсального опыта человечества. Пожалуй, на этом свете найдется немного людей, которые ни разу не переживали чувство отверженности и не испытывали боли одиночества. Если у нас был подобный опыт, мы вполне можем отождествить себя с Пари, которая с горечью вопрошала небо, зачем она родилась.

Воссоединение Пари с родителями и ее путешествие за целебной водой на тот свет не может расцениваться как некое подчиненное или абстрактное действие. Родители воплощают исток нашего существования, их болезнь и смерть означают исчезновение этого истока. Можно сказать, что, возвращая родителям жизнь, Пари обретает и утверждает собственное существование. Отправляясь в путь, принцесса называет свое появление на свет великим благом, и ее слова не просто формальное выражение дочерней почтительности. В них заключено осознание героиней своих корней. Жизнь представляет собой безусловную ценность, потому она и названа благом. Принцесса добровольно отправляется в неведомый путь, чтобы вернуться к своим истокам и утвердить ценность существования.

История намекает, что ее путь был крайне тяжелым и изнурительным. Железные башмаки, железная веревка и железный посох символизируют бремя пути, а превратившиеся в солому волосы и каменная котомка принцессы — пережитые тяготы. Дорога оказалась непроторенной и неведанной. Это видно из того, как Пари колеблется, не умея отличить восток от запада, как скитается туда-сюда, спрашивая направление.

Однако этот трудный, туманный путь одновременно предстает простым и ясным. Одним касанием железного посоха принцесса, словно на крыльях, преодолевает тысячу ли, вторым — две тысячи. С первых шагов ей служат вороны и сороки, деревья и травы указывают дорогу. Все это говорит о том, что она идет путем света. Пари больше не одна, животные и растения становятся ее друзьями, ее сопровождают добрые духи. «Стояла весна, благоухали цветы, вода в ручьях была тиха, а в зеленых кронах ив пели золотые соловьи, очаровывая подруг». Этот пейзаж можно считать отражением внутреннего состояния героини. Пари становится воплощением надежды и веры, воплощением жизни.

В таком ракурсе то, что Пари удается преодолеть долгий и тяжелый путь и с помощью даров Будды попасть на тот свет, выглядит как предопределенный результат. Этот путь был уже проложен в сердце Пари. Естественным видится и помощь страждущим душам из преисподней, которым принцесса дарит новую жизнь. Ведь она сама, преодолев боль, переродилась из отвергнутого, несчастного существа в сильную, жизнестойкую личность. Это говорит о том, что дары Будды — золотой посох и цветы — обретаются не где-нибудь, а в глубине собственного сердца.

На том свете Пари встречает Мучжансына, она рубит для него дрова, топит печь, носит воду, потом выходит за него замуж и рожает сыновей. Здесь возникает вопрос: если дело первой важности — добыть целебную воду и спасти родителей, зачем понадобилась столь длительная отсрочка? Мучжансын, воспользовавшийся положением Пари, может вызвать негодование. Однако все поступки героев обретают важный смысл, если вглядеться в подтекст. Как уже было замечено многими исследователями, работа для Пари становится процессом познания ценности ежедневного труда, а замужество и рождение детей, то есть превращение в мать — существо, дарующее жизнь, — знаменует торжество жизни. История приписывает чудесные свойства траве и воде, которых касались руки Пари. Однако, думается, речь не о том, что они изначально обладали чудотворной силой, — скорее всего, их сделала такими героиня мифа. Она сама, своей жизнью, сотворила живую воду. И каждый из нас может и обязан сделать то же самое.

Серию событий, случившихся с Пари, можно охарактеризовать как процесс перехода от смерти к жизни. Сила, с помощью которой она исцеляет родителей и дарит возрождение умершим, была обретена ею в самом жизненном странствии. Пари становится богиней жизни, провожатой умерших в рай не по чьему-то велению, а в результате естественного хода вещей. Сакральность присутствует в самом нарративе. Это и есть миф.

Как отрадно, что принцесса Пари в итоге становится богиней — провожатой человеческих душ, что она встречает их в царстве тьмы! Трудно представить себе более надежную заступницу, чем Пари, которая сама вернулась от смерти к жизни и оживила жестоко отвергших ее родителей. Есть ли в этом мире скорбь, которую она не покроет, или грех, который она не смоет? Пари не отвернется даже от того, кого отверг весь мир, потому уже само ее существование несет людям спасение.

Один из примечательных моментов в этом мифе — превращение сыновей Пари в богов. В истории сказано, что они стали великими королями-судьями загробного мира. Если семеро из десяти судей — сыновья принцессы, очевидно, суд не может вершиться наперекор ее воле. В некоторых источниках даже говорится, что Пари родила десять сыновей и все они стали королями того света. Это означает, что весь загробный суд находится в руках Пари. Десять судей внушают неведомый страх, но Пари, взяв умершего за руку, избавляет от наказания за грехи и сопровождает в рай или дарует перерождение на земле. Какое счастье, что это так.

В жизни сложно избежать скорби и греха. Было бы жестоко, если бы после тяжелого и горького земного пути нас ожидало бы еще и холодное осуждение. В образе милосердной Пари выражено пожелание нашего народа, чтобы покинувшие эту землю обрели отдохновение и бесконечный покой. Именно этого желают те, кто провожает родных и близких в последний путь. Разве можно считать суеверием очистительные обряды огу-кут, чиноги-кут, сэнам-кут, во время которых призывают принцессу Пари и вверяют ей душу усопшего?

Миф называет Пари провожатой умерших и богиней шаманов. В финале нарядно одетая принцесса с колокольчиком и веером в руке предстает перед нами не кем иным, как шаманкой. Считается, что исполнители этого мифа в образе главной героини видят самих себя. Кто такие шаманы? Это те, кто полностью посвятил себя своей миссии; те, кто, невзирая на святость и суровые испытания, неизбежно сталкиваются с унижениями и неприятием со стороны мира. Они, так сказать, низшие жрецы. Это может показаться грустным, но что поделать? Шаманы избраны небом. Возможно, отождествление себя с Пари, признание ее своей богиней помогает им справиться с горечью. Должно быть, так оно и есть.

Стоит добавить, что шаманы вовсе не обязательно какие-то особые существа. Отвергнутые миром, встречающиеся со смертью, возрождающиеся и несущие свет, они — представители всего человечества. Шаман — тот же бодхисатва. Легкое, светоносное существо, воплощение бесконечной любви и милосердия.

ДОЛГОЕ СТРАНСТВИЕ ПАРИ, ОБРАТИВШЕЙ СМЕРТЬ В ЖИЗНЬ

Если миф «Принцесса Пари» со всеми его пространными разъяснениями не показался читателю достаточно проникновенным, надеюсь, он сполна насладится следующей историей. Это «Пари-тэги» — версия того же мифа, распространенная в регионах восточного побережья. В ней героиня предстает более сердечной и эмоциональной. Не сомневаюсь, что эта история тронет ваше сердце.

В давние времена было на земле королевство Пулла, и правил им король Огу. Женился король на милосердной и ласковой госпоже Кильдэ и большего счастья желать не мог. В окружении чиновников и придворных король восседал на троне, увенчанный золотой короной, с нефритовой печатью в руке, и правил своими землями.

Но что-то пошло не так. Время текло, как река, пролетели десять лет, а детей у королевской четы все не было. Короля с королевой снедала тревога. Один за другим проходили тоскливые дни.

И вот внезапно на пятом десятке лет госпожа Кильдэ зачала. Два месяца собиралась кровь, на третьем ее мутило, к пятому месяцу младенец был уже на полпути в этот мир, на седьмом получил от духа семи звезд благословение на долгую жизнь, на девятом определились его судьба и удача. На десятом месяце на свет появилась девочка, прекрасная, как фея. «Вот и славно! Первая дочь сулит богатство», — решили супруги. Назвали принцессу Чхонсангым — «небесное золото» — и берегли ее как зеницу ока.

Скоро королева снова зачала и на десятом месяце родила дочь, прекрасную, как фея. Дали принцессе имя Чисангым — «земное золото» — и растили ее в любви и заботе. Потом королева родила третью дочь, и назвали ее Хэгым — «золото моря». Король с нетерпением ждал наследника-сына, однако рождались только дочери — и в четвертый, и в пятый, и в шестой раз. Трех младших принцесс назвали Тальгым, Пёльгым и Соккым.

Однажды сидел король в глубокой печали и вздыхал:

— Ох, обрывается мой род. Некому будет позаботиться о моей могиле. Не на кого оставить королевство.

Королева, объятая тревогой, с сердцем, полным печали, вышла в сад прогуляться. Чтобы развеять тоску, она решила полить цветы. И вдруг из-за ворот послышалась молитва.

«Как здесь очутился монах? Сюда даже воронам и сорокам не добраться, — изумилась королева. — Конечно, я подам ему милостыню — столько, сколько попросит. Если ему удалось проникнуть во дворец, значит, он не простой монах».

Когда королева насыпала в котомку монаха чашу белого риса, тот сказал:

— Вижу, что вас так тревожит. Ступайте в храм, проведите сто дней в молитве — и обретете драгоценное дитя.

Сразу после этих слов монах бесследно исчез. Королева решила, что это был святой. Она пошла во внутренние покои и, наказав никого не пускать, стала готовить дары для подношения. Закончив, королева взяла дары и жертвенную пищу и отправилась в горный храм, где вознесла молитву Будде. Вернувшись во дворец, она почтила хранителя дома Сончжусина, хранительницу кухни Чувансин, духа семи звезд Чильсонсина, духа предков Чосансина и богиню чадородия Самсин. После этого королеве приснился сон, будто все пространство от неба до земли заволокло густым туманом, а сквозь него сияет волшебный свет; будто ей на левое плечо спустилась луна, а на правое — солнце, а в руки посыпались звезды.

Королева передала супругу письмо, в котором поведала свой сон. Прочитав его, король Огу пришел в семейные покои и сказал:

— Прошлой ночью я видел то же самое. Несомненно, это вещий сон, и сулит он рождение сына!

Когда супруги возлегли на шелковые одеяла и подушки с вышитыми утками-мандаринками, бог небесных светил, бог земли, король-дракон — владыка Западного моря — и хранители четырех сторон света пришли охранять королевские покои. С того дня два месяца в теле королевы собиралась кровь, ее мутило, и казалось, что рис пахнет тухлым, от соуса веет затхлой сыростью, а у воды запах ила. Королеве хотелось мешками есть кислые дикие персики с горы за дворцом. Прошел еще месяц, другой; через пять месяцев младенец был уже на полпути в этот мир, а через семь, когда пришло время призывать духа семи звезд, живот у госпожи Кильдэ вырос размером с гору. Соблюдая все предосторожности, королева никогда не садилась в угол или возле двери — всегда только посреди комнаты. Она не ела небрежно приготовленной пищи, не слушала громких речей, не обращала взор на зло и не совершала ничего заслуживающего порицания.

На десятом месяце королева почувствовала боль в животе, в спине и во всех конечностях — настало время ребенку появиться на свет.

— Эй, служанки в саду! Эй, придворные дамы! Скорее сюда! Как же болит живот! Все тело будто разрывается на части, руки-ноги отнимаются, хоть криком кричи. Когда я рожала дочерей, такого не было. Видно, в этот раз будет сын. Разомните мне руки-ноги! Погладьте живот!

Королева металась в бреду, а в это время округу заволок цветной туман и над озером во дворце засияла радуга. И под сенью той радуги родила королева седьмое дитя, вымоленное в горном храме. Взяли служанки младенца и увидели, что это девочка, прекрасная, как фея.

Пораженные, бросились они приводить королеву в чувство.

— Ах, кажется, я в беспамятстве родила дитя. Мальчик это или девочка? — спросила та, очнувшись.

В смятении служанки едва слышно промолвили:

— Это принцесса.

— Ах, какое горе! — воскликнула королева. — Даже вымоленное дитя — дочь. Как такое может быть? Вы мне правду говорите?

Королева приподняла пеленку, укрывавшую младенца. Это была принцесса. Госпожа Кильдэ залилась слезами:

— Ах, горе мне, горе! Будь это мальчик — все были бы счастливы. Что я скажу супругу? На кого мы оставим королевство? Кто поставит чашу риса и воды в нашу память, когда мы умрем? Ах, какое горе!

В это время восседавший на троне король Огу позвал приближенных и слуг и приказал:

— Скорее ступайте в покои королевы и узнайте, кто родился — принц или принцесса.

Вернулись слуги и со слезами доложили королю:

— Ваше величество, королева родила седьмую принцессу.

Вскочил король с трона и закричал:

— Как вы смеете мне лгать! Мы столько сделали, чтобы родился наследник! Должно быть, вы нарочно путаете меня, чтобы сын жил долго?

— Как мы смеем обманывать ваше величество? Все так и есть — родилась седьмая принцесса.

Король Огу упал как подкошенный. Перепуганные слуги позвали лекаря, тот напоил короля целебным зельем, поставил ему иглы, и тот пришел в себя. Вспомнил король Огу, что случилось, и на сердце набежали темные тучи. Тогда король написал королеве письмо с приказом: «Не желаю слышать ни плача, ни голоса седьмой принцессы. Пускай унесут ее подальше и оставят в лесной глуши, где не ступала нога человека».

Королева прочла письмо. Нужно ли было напоминать ей, чей это приказ? Ничего не оставалось, как подчиниться. Той ночью она не сомкнула глаз.

— Эй, няньки-служанки, все сюда! Король велел унести принцессу из дворца. Приготовьте все, что нужно.

Обняла королева дитя и заплакала:

— Ах, принцесса, доченька моя! Хоть и горько мне было оттого, что родилась девочка, но матери что сын, что дочь — все дети дороги. Каждое дитя точно палец на руке — разве оторвешь какой без боли? Родители любят всех своих чад как одного. Эй, няньки-служанки, отоприте каштановый сундук да принесите сюда расшитые шелковые одежды, приготовленные к рождению принца. Выкиньте все это — на что оно теперь? Кого укрывать атласным одеялом, что лежит в шкафу? Соберите всё, сложите в узел и унесите прочь.

К тому времени, как догорела свеча, королева выплакала все глаза. Незаметно стал заниматься рассвет, закричали петухи, над восточными горами взошло солнце и озарило землю. Королева велела служанкам взять на руки принцессу и вслед за ними отправилась искать, где можно оставить дитя. Но подходящего места не находилось. Думали повесить корзину с младенцем на дерево, да птиц испугались; думали положить на землю, да змей побоялись. Опустили было дитя в кристальный ручей, да вода тут же отступила и потекла стороной, на пеленки даже капли не попало.

— Не могу на это смотреть! Поднимите ее, — не вытерпела королева.

Дитя снова взяли на руки, и королева со служанками пошла дальше через горы и долы, одолевая перевал за перевалом. И вот оказались они в глубокой долине у горы Подыронсан. Их обступила густая чаща, где клонились к земле благоуханные травы. Впереди стояли ивы зеленым шатром, позади стояли ивы серебристой стеной. Путницы с младенцем на руках одолели еще один перевал и увидели широкий камень, а за ним — скалу с проемом. Это была пещера. Проколола королева палец, написала кровью на тесьме детской сорочки «Седьмая принцесса Пари» и положила дитя на тот камень. Развернулась она было, чтобы уйти, да ноги не шли.

— Ах, доченька моя! Не суждено мне было родить сына — родила тебя. Да не успела ты появиться на свет, отнесла тебя в горы. Но таков приказ короля — ничего не поделаешь, придется подчиниться. Прощай, доченька моя. Желаю тебе в следующей жизни родиться сыном в доме добрых людей и познать много радости. Спи сладко, доченька моя.

Вытерла королева слезы и пошла прочь, но через пару шагов обернулась. Сделала еще шаг — обернулась, сделала другой — из глаз снова хлынули слезы, сделала третий — горько вздохнула. И вдруг откуда ни возьмись выскочил из расщелины огромный тигр. От его громового рыка сотряслась земля, посыпались камни и песок. Схватил тигр принцессу и скрылся в пещере.

От страха бросились служанки бежать без оглядки, примчались во дворец раньше королевы и доложили королю:

— Ваше величество, мы выполнили ваш приказ — отнесли принцессу туда, где не ступала нога человека. Оставили ее в пещере глубоко в горах.

— Молодцы, — похвалил их король. — Оно, конечно, и дочь — родная кровь. Но уж седьмой принцессы я и видеть не хотел, и слышать не желал. Хорошо, что от нее избавились.

Время шло, и король, обуреваемый тяжелыми думами, совсем забыл о делах королевства. Неведомая тревога подтачивала его силы. Так прошел день, другой, третий, а потом и месяц пролетел — и подкосил короля недуг. Дела его шли все хуже и хуже, и как его исцелить, никто не знал. Выслушал король Огу всех искусных лекарей, перепробовал все чудесные снадобья — ничего не помогало. Королева ни на минуту не отходила от ложа больного. А что до шести принцесс-дочерей, то все они вышли замуж за министров и покинули дворец — большой помощи от них ждать не приходилось. Король день ото дня увядал, и скоро остались от него только кожа да кости.

День и ночь королева проливала слезы, не находя себе места. И вот однажды вышла она в сад полить цветы, чтобы развеять свою печаль, и услышала слова молитвы. Видит королева — какой-то старый монах пришел просить подаяние. Жалко и тоскливо звучала его молитва. Когда королева дала ему мешок белого риса, монах сказал:

— О, ваше величество, госпожа королева! Сердце ваше полно печали, как озеро воды. В человеческом мире нет лекарства, что излечило бы короля. Единственный способ его спасти — добыть целебную воду в Западных землях под западными небесами.

После этих слов монах бесследно исчез. Обрадованная, королева в тот же вечер позвала дочерей — больше обсудить это ей было не с кем.

— Придите ко мне, дочери мои! Идите сюда, принцессы Чхонсангым, Чисангым, Хэгым, Тальгым, Пёльгым и Соккым!

Обратилась королева к старшей дочери:

— Твой отец болен, и в этом мире нет лекарства, что могло бы ему помочь. Согласна ли ты отправиться в Западные земли под западными небесами за целебной водой для твоего отца?

— Матушка, если бы так можно было спасти человека, на земле никто бы не умирал. Не слушайте эти выдумки, а лучше, пока отец еще жив, решите, кому из дочерей передать королевство, — ответила принцесса Чхонсангым.

— Чисангым, согласна ли ты отправиться в Западные земли под западными небесами за целебной водой для твоего отца? — спросила королева вторую дочь.

— Нет, матушка, я не пойду. Вы все делали только для старшей дочери, все приданое ей досталось. Что же теперь, когда пришла беда, вспомнили про меня?

Спросила королева и остальных дочерей и услышала в ответ:

— Я не могу — у супруга много дел, я должна ему помогать.

— Я тоже не пойду. На мне большой дом. Я не могу идти куда заблагорассудится — свёкров боюсь.

— Я тоже не могу. У меня дети малые — как я их оставлю?

— Я тоже не могу. Я только замуж вышла, с супругом еще не привыкли друг к другу — куда же я пойду?

— Довольно! Пошли прочь! — не выдержала королева и прогнала дочерей.

Оставшись одна, совсем закручинилась королева. И тут вспомнила про седьмую дочь. «Пятнадцать лет прошло, как родила я на свет свою плоть и кровь, завернула в одеяло и оставила в горах. Коли жива седьмая принцесса, может, хоть она согласится пойти в Западные земли под западными небесами и спасти отца? Ведь говорят же, что слепое дитя — лучший помощник».

Королева поднесла супругу лекарство, а потом легла и заснула. И вот снится ей странный сон — будто отворились со скрипом двенадцать ворот, вошел седовласый монах и говорит: «Ваше величество, госпожа королева! Что же вы так крепко спите? Скорее разыщите седьмую принцессу, которую вы отвергли пятнадцать лет назад. Она должна принести целебную воду из Западных земель — ничто другое королю не поможет».

Очнулась королева, видит — за окном темно, в небе сияют звезды. Всю ночь она провела в раздумьях, а когда на востоке занялась заря, позвала служанку Окчжанчжун и сказала:

— Что-то неспокойно мне сегодня. Хочу пойти прогуляться. Пойдем вместе — ты и я.

Долгие годы не покидавшая дворец, королева вышла за ворота и пошла вслед за служакой через горы и долины.

— Выбросили мы из дворца седьмую принцессу, оставили ее далеко в горах. Если жива еще Пари, ей уже пятнадцать. Я ведь отвергла родную плоть и кровь. Узнать бы, как она сейчас. Да только где ее искать? Ведь тогда утащил ее тигр — должно быть, и костей не осталось. Ах, как тревожно на душе! Ну хотя бы прогуляюсь в горах.

А что же случилось с принцессой Пари? Когда королева-мать оставила ее в горах, горный дух послал тигра, чтобы тот принес дитя в пещеру. С того дня о принцессе заботился дух гор. Днем она смотрела на звезды, ночью пила росу — так и росла, бед не зная. Когда девочке пошел пятый год, горный дух стал ее учить всяким премудростям, водя по горам и долам. Через десять лет не было того, чего бы Пари не знала и не умела. Изучая священные письмена, принцесса постигла тайны мира, научилась садоводству, шитью и многому другому.

Однажды, когда Пари изучала «Три устоя и пять постоянств», ей попалась глава под названием «Отец и сын». Прочитав ее, девушка спросила горного духа:

— Учитель, здесь говорится, что родители и дети связаны друг с другом крепкой связью. А где мои отец и мать?

— Учись хорошенько — тогда и встретишь отца и мать.

На другой день, когда принцесса поутру готовила завтрак, горный дух обратился к ней:

— Девочка, я должен кое-что тебе сказать. Пятнадцать лет я заботился о тебе, но сегодня в полдень нам с тобой придется проститься.

— Ах, учитель! У меня никого нет, кроме вас. Зачем вы говорите, что мы должны проститься?

— В полдень придет твоя мать. Мне больше нечему тебя учить. Не печалься! Сегодня ты встретишься с матерью.

— Ах, учитель, неужели это правда?

— Дождись полудня — сама увидишь.

Время шло, солнце поднялось в зенит, и тогда горный дух сказал Пари:

— В комнате, где ты занимаешься, в углу лежит узел. Развяжи его — и кое-что узнаешь.

Как только он это произнес, налетел ветер — и дома как не бывало. Только большой камень, а на нем — сверток. Так осталась Пари посреди гор одна. Одолеваемая страхом и печалью, она сидела на камне и сокрушалась, как вдруг послышались какие-то звуки — как будто дикий гусь кричит.

— Доченька моя, Пари! Пятнадцать лет назад завернула я тебя в одеяло и оставила в расщелине скалы. Не скитается ли твой дух здесь, в горах? Кем бы ты ни стала, хоть призраком, явись матери!

Пари замерла, прислушиваясь к рыданиям женщины. Заметив ее, королева нерешительно произнесла:

— Девочка, ты такая рослая, румяная и изящная, как ласточка. Как ты оказалась одна в такой глуши и отчего ты грустишь, сидя рядом с этим узелком?

— Я здесь живу. А что вы тут делаете и отчего плачете?

— Пятнадцать лет назад я оставила в горах дочь. Она, должно быть, давно умерла, но я и сейчас помню, как бросила ее здесь, вот и зову доченьку, Пари.

— Значит, вы моя мать! — воскликнула Пари.

— Что ты говоришь? — изумилась королева. — Ты и есть отвергнутая седьмая принцесса Пари?

— Пятнадцать лет назад меня оставили на этом камне. Обо мне заботился горный дух. Но сегодня он сказал, что я встречусь с матерью, и исчез.

— Ах, так ты моя дочь!

Пари и королева бросились друг к другу в объятия и принялись плакать и причитать. Потом, вспомнив про узел, Пари развязала его. Чего там только не было! И расшитые жакеты-чогори, и украшенные бисером штаны и жилет. Разглядывая убранства, Пари вдруг увидела надпись на тесьме детской сорочки: «Седьмая принцесса Пари».

— Это написала я пятнадцать лет тому назад, — сказала королева.

Обняв мать и заливаясь плачем, Пари воскликнула:

— Ах, матушка моя, матушка! Я ведь даже не прикладывалась к вашей груди, мне ведь даже не пришлось попить грудного молока.

И принцесса приникла к груди матери, обвила руками ее стан, забралась на колени. Мать ласкала ее и миловала, брала на руки и сажала на спину. Так мать утешала дочь, а дочь утешала мать. Потом королева сказала:

— Доченька моя! Так, значит, ты не умерла! Скорее идем домой!

Взяв Пари за руку, королева повела ее во дворец. Вечером принцесса принарядилась и пошла в покои короля.

— Отец, ваша недостойная дочь приветствует вас, — с поклоном сказала она.

— Кто ты такая? — произнес король, не вставая с постели.

— Ваше величество, это наша седьмая принцесса Пари, от которой мы отказались пятнадцать лет назад, — сказала королева. — Она не умерла, она осталась жива.

Пораженный этими словами, король, до сих пор поднимавшийся лишь с чужой помощью, сам вскочил с постели. Заключив принцессу в объятия, он громко зарыдал вместе с ней.

— Доченька моя, доченька! Так, значит, ты не умерла, а жива! А я наказан за то, что отверг тебя. Пятнадцать лет хвораю, теперь уже одной ногой в могиле. Ах, доченька моя! Позаботься о матери, ведь у нее нет сына. Будь ей и сыном, и дочерью. А мне не сегодня завтра умирать.

— Отец, да разве все больные умирают? Разве всем недужным непременно становится хуже? До смерти еще дожить надо. Не тревожьтесь понапрасну, — утешила его Пари.

Уложив отца, принцесса вернулась к королеве. Наконец, когда долгожданная встреча состоялась, Пари могла рассказать матери обо всем, что с ней случилось за пятнадцать лет. Потом королева сказала:

— Ах, дочка-дочка! Твой отец тяжело болен. На этом свете нет подходящего лекарства. Спасти его может лишь целебная вода из Западных земель под западными небесами. Но все твои сестры отказались туда идти, потому король никак не может победить недуг, ему все хуже и хуже.

— Не кручиньтесь, матушка. Разве все больные непременно умирают? Я пойду в Западные земли, добуду целебную воду и спасу отца. Но только девушке в такой путь идти нельзя, поэтому я переоденусь мужчиной. Дайте мне мужскую одежду.

— Ах, дочка! Спасибо тебе за такие слова! Похвально твое желание. Да только как ты, такая молоденькая, найдешь Западные земли? И как я посмею тебя отпустить? Ты и так, бедняжка, пятнадцать лет провела в глухих горах!

— Не говорите так, матушка. Ученик Будды, Маудгальяяна, выкопал пещеру в тысячи ли, предстал перед десятью великими судьями и спас из преисподней мать. Пускай такое мне не по силам, но разве не должна я хотя бы постараться?

Пари будто не слышала возражений матери и настаивала на своем. Пришлось королеве согласиться и дать ей мужскую одежду. Простившись с матерью, принцесса зашла в покои отца, чтобы попрощаться и с ним.

— Отец, я принесу целебную воду. Вы будете спасены.

— Дитя мое, даже не думай. Разве можно такой молоденькой девушке идти неведомо куда?

Король и на одре смерти считал, что за ним последнее слово.

— Не говорите так, отец! Вам совсем не стоит за меня волноваться. Я непременно спасу вас.

Принцесса и короля слушать не стала. Не смогли родители удержать свою дочь. Провожали ее со слезами.

Облачившись в мужскую одежду, Пари поспешила в путь. Ночевала то в куче сухой листвы, то забившись в скальную расщелину. Подкрепляла силы дикими ягодами да отваром из хвои.

Однажды в пути ее застала ночь. Вокруг стоял густой лес, в небе — ни единой звезды. Пари устроилась на ночлег возле скалы, но потом бросила взгляд вдаль и увидела между ветвями сосен мерцающий огонь. Принцесса ползком стала спускаться, путь оказался неблизок. То и дело поскальзываясь, она продиралась сквозь чащу, а потом и вовсе, споткнувшись, упала в колючие заросли. Одежда ее истрепалась и походила на клочья собачьей шерсти, белые ноги и руки сплошь покрывали царапины.

Наконец Пари добралась до источника огня, но путь преграждала высокая каменная ограда. Ворота были наглухо заперты. На табличке в лунном свете виднелась надпись: «Пхальбонса, монастырь восьми горных пиков». Пари задумчиво бродила туда-сюда и вдруг приметила каштан, одна из его ветвей свешивалась по другую сторону ограды. Выросшая в горах, принцесса одним духом забралась на дерево и попала на монастырский двор. Повсюду разливался аромат благовоний — в храме не потушили свечей. На кухне над горшком с рисом клубился пар. Шестьдесят монахов спали крепким сном.

Заметив большой колокол, принцесса схватила колотушку и замахнулась — колокол загудел. Разбуженные монахи высыпали на улицу, но, ничего не обнаружив, вернулись и снова легли спать. Тогда Пари опять принялась бить в колокол: дон-дон. Монахи выбежали во двор и, внимательно оглядев каждый угол, заметили под навесом возле статуи Будды перепуганного юношу. Незваного гостя выволокли в центр двора и принялись ругать.

— Ты кто еще такой? Что ты себе позволяешь?! — грозно вопросил настоятель.

— Я седьмой сын короля Огу из королевства Пулла. Я увидел в ночи огонь, перелез через ограду, приметил колокол и захотел в него ударить. Простите за переполох! — сказала Пари.

Внезапно все шестьдесят монахов упали на колени и поклонились в землю.

— О, принцесса! Седьмая принцесса!

— Что вы такое говорите? — изумилась Пари. — Откуда вам известно, что я принцесса?

— Ведь и колокол в нашем храме — дар короля Огу. Его поставили, когда король готовился к рождению седьмого ребенка. Благодаря вам, принцесса, мы, шестьдесят монахов, ни в чем нужды не знаем. Все это ваша заслуга. Вчера мы закончили стодневную молитву о том, чтобы вы нашли целебную воду в Западных землях и спасли короля. Простите, что не оказали вам должной встречи. Мы и не думали, что вы заглянете к нам.

Принцесса просидела за беседой с монахами до самого рассвета. Ее пригласили на утреннюю трапезу, но принцесса отказалась. Съев лишь пару ложек риса, она простилась с насельниками монастыря и продолжила путь.

Шла она месяц, другой, третий — и дошла до огромного поля, которое пахал какой-то старик.

— Дедушка-дедушка! Как дойти до Западных земель под западными небесами? — спросила принцесса.

— Некогда мне — дел невпроворот. Вон, поле еще не пахано, — проворчал старик.

— Дедушка, давайте я поле вспашу, — предложила Пари и встала за плуг.

Но принцесса была слаба, а бык могуч — совладать с ним было ей не под силу. Кое-как одолев одну борозду, Пари обернулась — и руки у нее опустились. Когда она управится с таким огромным полем? На глаза навернулись слезы. Но вдруг с севера налетел вихрь и принес множество неведомых зверей, они пронеслись по земле и под землей, и поле в мгновение ока было вспахано. Это небеса послали кротов-землепашцев.

— Ну что ж, дело сделано — так и быть, объясню тебе дорогу, — благодушно сказал старик. — Вон за той горой будет еще одно поле, потом еще одна высокая гора, а уж за ней покажется дорога в Западные земли — по ней и иди.

Пари пошла вперед, но скоро дошла до развилки и остановилась. По какой дороге идти, она не знала. И тут приметила у ручья старуху-прачку.

— Бабушка, как дойти до Западных земель под западными небесами?

— Некогда мне — дел невпроворот. Вон сколько стирки! — проворчала старуха.

— Бабушка, вода в ручье ледяная. У вас, верно, руки болят. Давайте я вам помогу! — сказала принцесса.

Старуха велела ей выстирать черное белье добела, а белое дочерна. Но если черное рано или поздно становилось белым, то белое, как ни старайся, чернеть не желало. Пари снова и снова втирала в него землю и грязь, руки у нее совсем замерзли. Долго ли, коротко ли, белое белье наконец стало чернее вороньего крыла. Старуха пригрелась на солнце и задремала. Когда Пари подошла к ней, то увидела в ее волосах крупных вшей и стала вылавливать их. Через некоторое время старуха проснулась, потянулась и, убедившись, что работа сделана, похвалила Пари:

— Вот так молодец! За это я расскажу тебе, как добраться туда, куда ты держишь путь. За той высокой горой есть двенадцать перевалов, за ними — река Юсуган, а на другом ее берегу три тропы. Правая ведет в рай, левая — в ад, а средняя — в Западные земли под западными небесами.

Принцесса поблагодарила старуху и пошла вперед, а когда через пару шагов обернулась, той уже и след простыл. Это была старуха-колдунья Маго — она приходила, чтобы испытать Пари.

Когда гора осталась позади, принцесса пошла через перевалы: Перевал посоха, где умер старик; Перевал забвения, где умерла старуха; Перевал юного духа, где умер юноша; Перевал платка, где умерла девушка; Перевал приказов, где умер свекор; Перевал ворчаний, где умерла свекровь; Перевал гордости, где умер сын; Перевал любви, где умер внук; Перевал преждевременной смерти, где умерла невестка; Перевал вора, где умер зять; заросший травой и деревьями Зеленый перевал; заваленный камнями Каменный перевал; укутанный снегом Белый перевал; залитый дождями Перевал воды; пестреющий цветами Цветочный перевал и утопающий в зелени Перевал ароматных трав.

Одолев все двенадцать перевалов, Пари оказалась у реки Юсуган. Она была огромной: посмотришь на нее сидя — она простирается вдаль на тысячу ли, посмотришь стоя — на десять тысяч. Пока принцесса раздумывала, как попасть на другую сторону, к берегу причалила лодка. Перебравшись через реку, Пари увидела три тропы. Она пошла по средней и наконец дошла до Западных земель под западными небесами.

— Пари, младшая дочь короля Огу! Так ты идешь в Западные земли за целебной водой! — окликнул ее незнакомый голос.

Пари удивленно оглянулась по сторонам и увидела на вершине большой скалы седовласого старика.

— Да, я иду за целебной водой, чтобы спасти отца, — ответила принцесса.

— Найди Тонсучжу — он живет у большой восточной горы Тондэсан, в большом восточном доме под названием Тондэчхон. Найдешь его — добудешь и воду, — промолвил старик и тут же исчез.

Его слова обрадовали Пари, и она поспешила дальше. Она шла день, другой, третий и наконец добралась до горы Тондэсан и нашла дом Тондэчхон.

Небожитель Тонсучжа с горы Тондэсан за провинность был сослан сторожить целебный источник в Западных землях под западными небесами. Ему было обещано прощение и возвращение на небо, если он женится на седьмой принцессе из человеческого мира и та родит ему троих сыновей. И вот однажды с небес раздался голос:

— Тонсучжа, скоро придет твоя суженая. Возьми ее в жены, родите троих сыновей — тогда тебе простятся все грехи и ты вернешься на небо.

Тонсучжа стал дожидаться невесту. Едва солнце скрылось за горой, послышались шаги и на дороге показался незнакомый юноша.

— Скажите, как добраться до горы Тондэсан? Как найти Тонсучжу? — спросила Пари, обрадовавшись, что наконец-то встретила хоть одну живую душу.

— Это и есть гора Тондэсан, а Тондэчхон — мой дом, — ответил Тонсучжа. — А вы зачем пожаловали?

— Я младший сын короля Огу из королевства Пулла. Мой отец уже пятнадцать лет болен. Я пришел в Западные земли за целебной водой, чтобы спасти отца.

Тонсучжа пригласил незнакомца в дом, усадил и сказал:

— Вот что, юноша из королевства Пулла. Вы, должно быть, проголодались в пути. Я вас накормлю.

Тонсучжа пошел на кухню и приготовил ужин. Закуски из трав оказались так вкусны, что Пари не могла остановиться. Вода была так сладка, что принцесса пила одну чашу за другой.

«Странно, во сне мне обещали суженую из человеческого мира, а явился какой-то юноша — такой же, как я, — думал Тонсучжа. — Ничего не совпадает».

Незаметно наступила ночь, Тонсучжа собрался спать и скинул с себя одежду.

— Вы тоже раздевайтесь и ложитесь, — сказал он гостю.

— Я и дома в одежде сплю, все завязки завязываю, а иначе не спится, — ответила Пари.

Она легла, но из-за выпитой воды ночью то и дело вставала и выходила по нужде. Увидев это, Тонсучжа сказал:

— Здесь горы кругом — дикие звери рыщут, даже тигры водятся. Не ровен час нападут. Вы лучше в доме нужду справляйте.

Пари совсем растерялась. Больше всего принцесса боялась выдать себя. Голодная, за ужином она совсем не подумала о последствиях.

Кое-как в ту ночь ей удалось перехитрить хозяина, а потом наступило утро, и после завтрака Пари сказала:

— Уже рассвело, отведите меня скорее к источнику.

— Послушайте, юноша из королевства Пулла. Вы, должно быть, утомились в пути, не мылись давно. Негоже грязным к целебному источнику идти. Там на горе есть ручей, на нем купальня. Идемте сперва помоемся.

При этих словах Пари побледнела и задрожала. Тонсучжа удивился, но не мог понять, в чем дело.

— Там две купальни — верхняя и нижняя. Я в верхнюю пойду, а вы в нижнюю ступайте, — сказал он.

У Пари отлегло от сердца. Она пошла в нижнюю купальню, а когда посмотрела в сторону верхней, то увидела, что Тонсучжа уже сидит в воде. Купальню Пари заволок густой туман, она сняла одежду и вошла в воду.

«Вот помоюсь, пойду чистая к источнику, наберу воды — и отец будет спасен», — думала принцесса.

Но когда она собралась выходить из воды, одежды на месте не оказалось. Туман рассеялся, и Пари увидела Тонсучжу — он сидел неподалеку на камне, с ее вещами.

— Тонсучжа, Тонсучжа! Отдай мою одежду! — крикнула Пари.

— Чего стесняться? Мы же оба мужчины. Выходи — одевайся здесь.

— Я не мужчина — я женщина, — призналась Пари. — Как же я выйду раздетая?

— Вон оно что! А я-то вчера и вижу: руки, ноги, голос, манеры — все точь-в-точь как у женщины. Зачем ты решила меня обмануть?

— Ах, Тонсучжа, скорее отдай одежду! Без нее я с места не сдвинусь.

— Хорошо, отдам. Но при одном условии. Поклянись, что станешь моей супругой — тогда получишь свою одежду.

Пари оказалась в ловушке. Но остаться без одежды было нельзя, и принцесса с мольбой упала на колени:

— Хорошо, я обещаю стать твоей женой. Только позволь мне одеться!

— Вот и славно! Идем домой и скрепим устное обещание брачным обрядом, — сказал Тонсучжа, отдавая принцессе одежду.

Так и не побывав на целебном источнике, они вернулись домой, налили в чашу чистой воды и, взявшись за руки, сделали по два поклона. Так Пари и Тонсучжа стали супругами. В первую брачную ночь Пари зачала. Месяц-другой собиралась кровь, а на десятом месяце у нее родился сын.

Прошло еще три месяца и десять дней, и Тонсучжа сказал:

— Любезная Пари! Мы с тобой теперь супруги. Чего нам страшиться в этом мире? Роди мне еще одного сына. Родишь трех — простятся мои грехи.

Прошел год, другой, третий — Пари родила подряд троих сыновей. После этого она сказала супругу:

— Я выполнила твою просьбу. А теперь отведи меня к целебному источнику.

— Хорошо. Он совсем недалеко. Пойдем туда сегодня днем, — согласился Тонсучжа.

За три года Пари вдоль и поперек исходила все окрестности, но так далеко еще не заходила. Когда они дошли до неведомой горы, Тонсучжа сказал:

— Под этой горой стоит надгробный камень. Увидишь его — сама поймешь, что делать дальше. Я останусь с детьми и присмотрю за домом, а ты возьми воды и возвращайся.

— Я только наберу воды и мигом вернусь, — пообещала Пари.

Простившись с мужем, она спустилась с горы и увидела большой камень. На нем была надпись: «Вход в долину смерти». Едва принцесса потянулась к двери, как она распахнулась сама. За ней показались зловещие стражи с коровьими и лошадиными головами, а с ними целая толпа яростных призраков, вооруженных железными дубинками. Все они набросились на принцессу.

— Я седьмая дочь короля Огу из королевства Пулла! Я не сделала ничего дурного, всего лишь пришла за целебной водой. Отчего вы хотите забить меня, как скотину?

Услышав это, призраки отступили.

— Мы ошиблись. Мы стережем эту дверь, чтобы никто, кроме седьмой принцессы из королевства Пулла, сюда не входил. Но источник далеко отсюда, до него еще три тысячи ли пути.

— Я и три, и четыре тысячи ли пройду, — ответила Пари.

Тропа к целебному источнику пролегала через горы и реки и была такой коварной, что оступись — костей не соберешь. Пари шла по неприветливым и опасным землям, ступая по острым, как лезвия, камням. В конце длинного-длинного тернистого пути показалось удивительное место. Это были Западные земли, где находился источник с целебной водой.

Пари огляделась — вокруг пестрело поле цветов. За ним до самого неба вздымалась скала, нижний ее край походил на черепашью голову. Изо рта каменной черепахи капала вода. Это и был целебный источник. Но вода не текла струей — она падала по одной-единственной капле раз в сто дней. На краю скалы висели сосуды: один походил на цветную свечу, другой — на пятнистую черепаху, третий — на тонкую журавлиную шею, четвертый — на короткую черепашью шею. Пари взяла последний сосуд и прождала у источника девять месяцев и тридцать дней, чтобы набрать всего три капли. Они доверху наполнили крошечный сосуд. Вернувшись на цветочную поляну, Пари сорвала листья с дерева бессмертия, плотно скрутила их и заткнула горлышко сосуда. Потом она набрала разноцветных цветов: красных, синих, желтых и белых — и поспешила обратно.

Пари неслась во весь дух, и тысяча ли превратились в сто, сто ли — в десять, а десять — в пять. Смотрит принцесса — дома на горе, где она жила вместе с супругом, как не бывало, а сыновья мал мала меньше заливаются слезами.

— Ах, детки мои! Где же ваш отец?

— Отец велел нам играть здесь, а сам ушел за цветами.

Подумала Пари и поняла, что Тонсучжа не вернется: за троих сыновей простились ему грехи, и он отправился на родину — в небесную страну. Тогда принцесса вместе с сыновьями пустилась в обратный путь. Старшего за руку вела, среднего на руках несла, младшего к спине привязала. Шли они, шли — и дошли до огромной реки Юсуган. Лодки нет — как на ту сторону перебраться? Немного погодя причалила к берегу лодка, а в ней — Шакьямуни, Вайрочана, Амитабха и множество других будд.

— Иди сюда, Пари! Садись с сыновьями в лодку! — позвали будды принцессу.

Но Пари осталась на месте — ей нечем было платить за переправу.

— Небеса велели нам перевезти тебя на другой берег. Скорее садись!

Услышав это, Пари села в лодку. Попутный ветер скоро пригнал ее к другому берегу. Простившись с буддами, Пари поспешила дальше. Она шла дни и ночи напролет. В одном из полей ей встретились пахари, они сажали и напевали:

— Ох-ох-ох, горюшко-горе! Внемлите, подданные королевства Пулла! Король Огу покинул этот мир. Завтра провожают его в последний путь. Пойдем простимся, когда будут проносить его гроб. Ох-ох-ох, горюшко-горе!

— У короля Огу нет принца-наследника, только семь дочерей, — заговорил один из пахарей. — Седьмая принцесса Пари отправилась в Западные земли за целебной водой, но король почти сразу и умер. Уже три года прошло, а от нее никаких вестей. Ждали ее, ждали и вот наконец решили завтра хоронить короля. Пойдем и мы простимся с его величеством и выпьем вина за упокой души.

У Пари земля из-под ног ушла, в глазах потемнело.

— Что же делать? Посидите пока здесь, под холмом, а я вам рисовых лепешек принесу, — сказала она детям, с болью покидая их.

Оставив плачущих сыновей, Пари понеслась во весь дух через горы, через реки. Скоро день погас, и принцесса бежала в темноте, то и дело спотыкаясь и падая. Юбка ее истрепалась и походила на клочья собачьей шерсти. Пари бежала всю ночь — и вот на востоке стало светать, и взошло солнце. Из королевского дворца двинулась похоронная процессия с драконами по обеим сторонам, гирляндами из хризантем, вздымающимися в небо белыми и синими флагами. Собрались все слуги и стражи, выехали из дворца шестеро зятьев верхом на конях и шесть принцесс в белых паланкинах.

Подбежала Пари к процессии и закричала:

— Подождите! Остановитесь!

Путь ей преградил палач с мечом в руке.

— Разве ты не знаешь, что здесь происходит? — проревел он страшным голосом.

— Я ни в чем не виновата! Я только принесла из Западных земель целебной воды, чтобы спасти отца, — сказала Пари.

В эту минуту в небе загромыхало, и меч в руке палача рассыпался в прах, а его ноги приросли к земле. Пари подбежала к похоронным дрогам.

— Здесь лежит мой отец! Дайте мне взглянуть на него!

Вцепившись в погребальные носилки, принцесса запричитала:

— Ах, отец! Опоздай я всего на день, уже и не увидела бы вас. Закопают в землю — не достанешь.

Открыла Пари крышку гроба, подняла покрывало. Кости короля совсем истлели — уже три года как он умер. Принцесса достала из-за пазухи волшебные цветы и целебную воду.

— Отец, ваша нерадивая дочь принесла воды из Западных земель. Я окроплю этой водой ваши кости, чтобы вам ни о чем не жалеть и не скорбеть.

Приложила Пари к отцовскому праху первый цветок — и кости срослись. Приложила второй — кости объяла плоть, будто облако. Приложила третий — паутиной оплели тело жилы. Казалось, что король просто спит. Тогда принцесса открыла сосуд и влила в его уста каплю целебной воды. Проникла вода во все триста шестьдесят суставов. Влила вторую каплю — побежала по жилам кровь. Влила третью — будто морские волны зашумели, будто гром загремел в горах — король задышал и поднялся.

Протер король глаза и, увидев вокруг толпу чиновников и простой люд, не на шутку удивился:

— Неужели сегодня мой день рождения? Или какое собрание? Или праздник какой? Отчего так много народу?

Слуги рассказали ему о случившемся, а Пари поведала о своем путешествии в Западные земли за целебной водой: как долог и тяжел оказался путь, как стирала она белье, как питалась дикими плодами, как встречала зверей и как наконец за горой Тондэсан нашла источник.

— А я-то думал, что всего лишь пару дней проспал, — изумился король. — Ах, дочка-дочка! Оказывается, я обязан тебе жизнью.

Упала Пари перед отцом на колени и залилась слезами.

— Отец, а ведь я, не спросив вашего благословения, вышла замуж и родила троих детей. Я оставила их под холмом. Даже не знаю, там ли они сейчас.

— Остановите музыку, ступайте искать детей! — приказал король своим караульным.

Когда начались поиски, солнце уже клонилось к земле. Детей нашли на меже возле рисового поля — вымазанные в грязи, они сидели на земле и плакали. Караульные принесли сыновей Пари во дворец.

А что же королева? Все это время она печалилась и плакала в своих покоях, а когда услышала весть о возвращении дочери, радостно выбежала навстречу.

— Эй, стражи, отпирайте двери! Идем встречать мою дочь Пари!

— Ах, матушка! — воскликнула принцесса.

— Дитя мое! Я думала, ты умерла. А ты жива, и я снова слышу, как ты зовешь меня! Доченька моя!

Разве бывает большее счастье? Умерший супруг ожил, дочь вернулась домой целой и невредимой. Королева от радости себя не помнила. В это время подбежали к ней три малыша и схватили ее за подол.

— Золотые мои! Вы чьи же такие будете? — удивилась королева.

Отстранив дочь и супруга, королева бросилась обнимать внуков.

— Ах, матушка, я виновата перед вами! Ведь дети появились на свет без вашего благословения.

— Не говори так! У меня рождались только дочери. А ты родила сыновей, значит, можно сказать, что мое желание исполнилось.

Нужно было видеть, как король обнимал внуков! Дедушка их обнимал, бабушка на спине носила, мать с колен не спускала. Так они втроем тешили малышей.

— Э-ге-гей, э-ге-гей! До чего же хорошо! Ах, внучки мои, внучки! — с любовью приговаривал король. — Буду я вас холить и лелеять. Ту-ту-ту-ту, мои внучки! Ах, доченька моя! Я ведь тебя, кроху, выбросил вон. А ты выжила, добыла целебную воду и спасла меня. Ах, доченька моя!

Между тем шесть принцесс, узнав, что младшая сестра вернулась с целебной водой и спасла отца, куда-то исчезли. А вместе с ними и их мужей след простыл. Пари позвала слуг и сказала:

— Найдите моих сестер с их супругами! Неважно, мир между нами или вражда, мы — одна семья. Мы все родились от одного отца и матери. Разыщите моих сестер!

И вот собрались вместе шесть принцесс с мужьями, король, королева и Пари и стали решать, кому из них какое место занять в небе и на земле. Судьба каждого уже была предначертана свыше. Король с королевой стали звездами Кёну и Чиннё, что каждый год встречаются на небосводе. Седьмая принцесса Пари с сестрами превратились в звезды созвездия Большого Ковша, рядом с ним засияли еще три звезды — сыновья Пари. А в углу зажглись шесть звезд ее зятьев.

С тех пор Пари стала провожатой душ умерших в небесную страну. Под звуки огу-пхури, шаманской песни проводов души, она ведет усопших в райскую обитель.

Таков миф «Пари-тэги», распространенный на восточном побережье Кореи. Я взял за основу наиболее полную и подробную версию, рассказанную Ким Сокчхулем (Собрание корейских шаманских песен, 4 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1980). Название оригинала — «Пери-тэги кут». Ким Сокчхуль, известный на востоке страны исполнитель пёльсин-кута, излагал этот миф, чередуя рассказ с пением. Это заняло приличное количество времени. Оригинал еще длиннее и детальнее вышеприведенной истории, местами его пришлось сократить.

Не спеша наслаждаясь этим мифом, начинаешь проникаться сочувствием к его героям и глубже понимать заложенный в нем смысл. Характер каждого персонажа, будь то король, королева, Пари или Тонсучжа, выведен необыкновенно живо, внутренний мир раскрыт тонко и чутко. Описания не кажутся искусственно приукрашенными: они принесены потоком времени и естественно рождены самой жизнью, а потому способны потрясти и очистить душу. Мы отождествляем себя с принцессой Пари и, проходя вместе с ней этот путь, получаем возможность встретиться со светлой, глубокой божественной силой.

У правителя королевства Пулла короля Огу было все: страна, власть, добрая, красивая супруга. Пусть немного поздно, но он все же стал отцом. Жизнь была полной чашей. Однако король этого не ценил. Одолеваемый единственной мыслью о сыне, он потерял интерес ко всему, что у него было, и сделался пленником своего желания. Его отречение от седьмой дочери означало заточение себя в темнице собственной души. Отвергнув дочь, он на самом деле отверг самого себя. Нет света в жизни того, кто оставил всякую надежду. Можно сказать, что смертельная болезнь короля, постигшая его после жестокого изгнания дочери, была естественным следствием душевного состояния. Единственное, что могло снова поставить короля на ноги, — это обретение себя. Когда наконец Пари приходит к отцу и берет его за руку, он вновь обретает нить надежды и возвращается к жизни.

Изгнание Пари сразу после рождения символизирует экзистенциальное одиночество и отчужденность. То же самое мы наблюдали в первом мифе «Принцесса Пари». Оставленная одна в суровом мире, героиня вынуждена встретиться со своей судьбой лицом к лицу и принять ее. Судьбу Пари в широком смысле можно назвать архетипом человеческой жизни вообще.

В отличие от героини первого мифа, которую бросили в море, Пари оставили в горном лесу. Лес — первобытное дикое пространство, обитель горного духа. Хранитель гор привечает Пари, заботится о ней, учит ее. На первый взгляд такой поворот событий может показаться не совсем уместным. Обучение героини в горной глуши у призрака, изучение конфуцианских устоев и постоянств, кажется, выбивается из общей прототипической семантики мифа. Эти сцены представляются своего рода орнаментальной вставкой, привнесенной под влиянием средневекового мышления.

Однако если отстраниться от поверхностных смыслов и заглянуть глубже, то нам откроется совершенно иное прочтение этого отрывка. В первую очередь обратим внимание на то, что горный дух — символический образ. Было бы ошибкой считать, что в горах о Пари заботился некий святой. Откуда взяться человеку в такой глуши? Правильнее будет рассматривать горного духа как энергию природы. Пари попадает в лоно дикой природы — там она ест, спит, учится. Полученный опыт послужил ей фундаментом в жизни. Вспомним, например, как легко Пари залезает на дерево и перебирается через монастырскую ограду.

Здесь на память приходят слова добродетельной четы Пирикондок из мифа «Принцесса Пари». На вопрос девушки о родителях они отвечают, что ее отец — небо, а мать — земля и далее — что ее отец — бамбук, а мать — павловния. Пари считает их слова ложью, но на самом деле это не совсем справедливо. Каждый человек — дитя неба и земли, дитя природы. Один из исполнителей мифа «Принцесса Пари», Пэ Мёнбу из Чхонана, сказал об этом так: «Когда горы зарастают деревьями и травами, когда на листьях собирается роса — рождается человек, и это не ложь» (Собрание мифов о принцессе Пари, 1 / под ред. Ким Чинёна и Хон Тхэхана. Издательство «Минсоквон», 1997). Остается согласиться с таким «экоцентрическим» взглядом. Можно сказать, такова истина существования, она относится и к Пари, и ко всем людям.

Горный дух отвечает на разные вопросы Пари. Его ответы — голос матери-природы, слышимый только в исконном одиночестве. Он раздается не извне, а из самой глубины сердца Пари. Она ведет диалог с собственной душой. За вопросом «Кто мои родители?» скрываются другие: «Кто я сама?», «Откуда я появилась?», «Что я за существо?». «Учись хорошенько — тогда и встретишь отца и мать», — отвечает ей горный дух. В его словах звучит призыв к сознательной вере: «И у тебя есть корни. Верь, жди — в конце концов ты найдешь, что ищешь».

Оказавшись в ситуации экзистенциального одиночества и отчаяния, Пари погружается в самопознание, благодаря чему постигает собственную сущность и обретает веру в будущее. Эта вера включает в себя этический аспект, поэтому ее символом становятся конфуцианские устои и постоянства. Осознание, что она существует, потому что у нее есть родители, есть корни, соответствует конфуцианской идее морального прозрения. Примирение Пари с отцом и путешествие на тот свет за целебной водой можно назвать нравственным решением, появившимся вследствие экзистенциального анализа и прозрения.

Итак, чтобы спасти отца, Пари в итоге отправляется в Западные земли. Никому, кроме нее, не осилить этот путь. Она единственная готова взять на себя бремя долгой дороги, полной одиночества и лишений. Закаленная длительным самопознанием, Пари, в отличие от ее сестер, наслаждавшихся мирной жизнью, способна вынести суровый путь в далекие Западные земли.

В мифе говорится, что это была легкая и светлая дорога, где Пари пели птицы, где ее приветствовали цветы, а деревья и камни указывали путь. В этом долгом одиноком путешествии посреди гор растения, звери и птицы становятся ее желанными спутниками. Однако путь поисков истоков бытия не мог быть легким и светлым. Вспомним, что в первом мифе принцесса шла в железных башмаках с железной котомкой за спиной. Во втором мы видим ее в истрепавшейся одежде, похожей на клочья собачьей шерсти, она то и дело спотыкается и падает, ее тело покрывают царапины и раны. Вероятно, труднее всего было вынести одиночество. Пари отчаянно тосковала по людям. Разве не об этом говорят ее поступки? Заметив в ночи свет, она сломя голову несется ему навстречу и бьет в колокол, чтобы разбудить спящих монахов.

Обнаружив Пари, насельники монастыря Пхальбонса собираются ее наказать, однако, узнав, кто она такая, падают на колени. Ведь перед ними та, за кого они долгое время возносили молитвы. Монахи тепло привечают Пари, кормят и благословляют в путь. На мой взгляд, это примечательный эпизод с глубоким смыслом. Он еще раз наглядно подтверждает, что Пари, отправившаяся в долгую дорогу за водой жизни, в этом мире не одна. Враждебные на первый взгляд незнакомцы оказываются добрыми друзьями и участливыми помощниками. Как это укрепляет, когда в совершенно незнакомом месте кто-то проявляет о тебе заботу!

На пути героиня встречает старика-пахаря и старуху-прачку. Их отношение к приветливой Пари кажется непростительно холодным. Ссылаясь на дела, они отказывают девушке в помощи. Такая бессердечность не совсем понятна. Считается, что старик со старухой — это духи, явившиеся для того, чтобы испытать принцессу. Так, Ким Сокчхуль называет старуху ведьмой Магу и говорит, что та пришла, чтобы «изведать душу» Пари. Однако мне видится в этом отрывке несколько иной смысл. Погруженность в собственные дела, равнодушие и холодность к другим — типичное поведение людей в этом мире. Образы старика и старухи — олицетворение подобного отношения.

Столкнувшись с холодностью в свой адрес, девять из десяти разочаруются и разозлятся. Такая реакция влечет за собой разрыв связей. Если бы Пари в тот момент отвернулась, старик со старухой навсегда остались бы для нее бессердечными, равнодушными существами. Однако принцесса отвечает им радушием и с готовностью предлагает помощь. Она открывает свое сердце и протягивает другому руку. А вслед за ней открывают душу и ее собеседники. Они берут протянутую им руку и показывают принцессе дорогу. Так они превращаются в духов-испытателей. Экзамен успешно сдан, и это заслуга Пари. Своими поступками она шаг за шагом изменяет мир. Она проявляет скрытое в ней божественное начало, свою подлинную экзистенциальную ценность.

О последующих событиях долго говорить не буду. В конце концов Пари доходит до далеких Западных земель под западными небесами и находит живую воду. Вернувшись в королевство Пулла, она спасает отца и вдыхает жизнь в опустошенный мир. Благодаря своим заслугам Пари становится провожатой умерших в рай, однако в этом превращении не стоит видеть награду за ее деяния. Божественность была обретена ею в борьбе с исконным одиночеством, в долгом путешествии к Западным землям. В мифе подчеркивается роль небес, помощь Будды, однако и небеса, и Будда не существуют где-то в неведомой вышине, отдельно от самой героини. Можно сказать, что в ходе жизненного странствия принцессы небеса становятся с ней единым целым. Это самый наглядный пример того, что такое божественное начало.

Повествование о Тонсучже и сыновьях Пари неоднозначно. Покинувший супругу и троих малолетних сыновей, Тосунчжа может показаться негодяем, однако он лишь следует своей судьбе. Одновременно это и судьба, которую должна принять Пари. Можно сказать, что для нее Тонсучжа — один из несчастных, которого ей суждено спасти. Хотя в их союзе Пари предстает жертвой, верится, что она выше таких чувств, как обида и горечь.

Нельзя отрицать что сцена, где Тонсучжа бросает сыновей, оставляет тягостное впечатление. Невольно приходит мысль, что дети Пари унаследовали ее участь. Трое малышей одни на горном перевале — эта картина вызывает внутренний протест. Однако, оставшись одни, дети взрослеют. Отца им заменяет дед — король Огу. Некогда отвергший собственное дитя, король теперь принимает под свой кров оставшихся без отца сыновей дочери. Возможно, истинное спасение короля происходит не тогда, когда его оживляет целебная вода, а в тот момент, когда он берет на руки внуков.

Так брошенная родителями и спасшая их, Пари спасает также супруга и детей. Не обделяет она заботой и сестер с их мужьями. Пари принимает их, и вместе с ней они становятся богами. Милосердие провожатой умерших не знает границ.

Для мифа характерно отождествление с протагонистом реципиента. Божественная самореализация через фундаментальное столкновение с бытием — это и личный путь Пари, и путь всех, кому она близка. Следуя за ней по дороге жизни, люди врачуют свои раны и обретают утешение. Они открывают души и сливаются с божественной энергией вселенной. Так люди сокрушают разделяющие их стены, берутся за руки и становятся едины. И в тот момент, когда все сущее озаряется светом, мир превращается в рай. «Пари-тэги» — это воплощенная прототипическая философия жизни.

Именно поэтому я повторяю: «Пари» — это настоящий миф!

Часть III. Миф и жизнь

Глава 8. Родители и дети — одно целое

— Иди-ка сюда, малышка Камынчжан!

Скажи, кому ты обязана тем,

что сыта и одета и живешь, бед не зная?

Отвечала Камынчжан:

— Это милость неба и земли.

Это заслуга отца и матери.

Но более всего я обязана своей счастливой доле.

Ан Саин (Чечжудо) «Самгон понпхури»

Самые фундаментальные человеческие отношения — это отношения между родителями и детьми. Дети дороги родителям, как собственная плоть; родители для детей — источник жизни. Трудно найти более сильные и тесные связи.

Однако отношения родителей и детей нередко превращаются в череду конфликтов. Как мне видится, на то есть две основные причины. Во-первых, большие ожидания и крепкая привязанность влекут за собой в равной мере сильное разочарование и неприятие. Когда не оправдываются родительские надежды или дети не получают от родителей должной защиты, с этим трудно смириться. Во-вторых, несмотря на кровную связь, родители остаются родителями, а дети — детьми. Для каждого на первом месте собственные желания, а не родственная связь. Если возникает конфликт интересов, люди становятся друг для друга бременем, а то и врагами. Такова правда жизни, которую невозможно отрицать.

Между людьми постоянно происходят столкновения и в то же время находятся пути примирения. Как мы уже сказали, чем сильнее привязанность, тем глубже конфликты, и именно в отношениях между родителями и детьми, в силу их фундаментальности, конфликты обретают драматичную форму. Порой они так и остаются неразрешенными и оставляют глубокие раны. В любом случае этот процесс имеет значение, поскольку в нем в архетипической форме проявляется человеческая сущность. Вполне естественно, что отношения родителей и детей становятся сюжетной осью многих мифов.

На примере рассмотренных выше историй мы уже убедились, что привязанность детей и родителей друг к другу и конфликты между ними могут стать важными сюжетными элементами. В мифах о творении встречаются архетипические мотивы ухода отца и воспитания ребенка матерью-одиночкой. Здесь переплетены чувство сиротства, конфронтация с родителями и жажда восстановления связей. Эти мотивы особенно выделяются в мифе «Тангым», важна их роль и в историях о Халлаккуне и Оныль. Горячее чувство к потерянному отцу как к человеку, «который будет меня оберегать», «который будет со мной», имеет принципиальное значение, поскольку знаменует стремление героя к самоутверждению и самореализации.

Наиболее ярким примером острого конфликта между детьми и родителями является миф о Пари. Родители, добровольно бросающие собственное дитя на произвол судьбы, вызывают однозначное неприятие. Интересно, что подобные ситуации, едва ли объяснимые с точки зрения здравого смысла, повторяются и в других мифах. Похоже, здесь подразумевается некий архетипический факт, показанный на срезе внутреннего устройства человека. Рассматривая мифы, темой которых является конфликт между родителями и детьми, обратим внимание на поставленные в них вопросы: что значит быть чьим-то отцом, матерью или ребенком и что значит быть человеком.

СЕМЬ СЕРДЕЧНЫХ СЫНОВЕЙ БЕССЕРДЕЧНОГО ЧХИЛЬСОНА

Если выбирать в корейских народных верованиях самых почитаемых божеств, то нельзя не упомянуть духа семи звезд Чхильсонсина, или Чхильсона. Люди так часто прибегали к нему в повседневной жизни, что выражение «молиться у алтаря Чхильсона» вошло в обиход. Согласно народным поверьям, дух семи звезд дарует долголетие и благополучие и особенно заботится о детях. Говорят, когда ребенку исполняется семь лет, оберегавшая его богиня чадородия передает покровительство духу семи звезд. Поскольку желание счастья и благополучия детям — одно из первостепенных человеческих желаний, культ Чхильсонсина можно считать естественным и неизбежным.

«Чхильсон-пхури» передает историю происхождения духа Чхильсонсина. Наряду с «Тангым» и «Пари-тэги» это один из самых известных корейских мифов. Он распространен в провинциях Чолла-Пукто, Чолла-Намдо и Чхунчхондо. К той же группе мифов, несмотря на различия в названиях и содержании, относятся «Саль-пхури» из Хамгёндо, «Сонсин-кут» из Пхёньяна и «Мунчжин понпхури» с острова Чечжудо. «Чхильсон-пхури» передает сложную историю из жизни одной семьи, основа сюжета в этом мифе — конфликт детей и родителей. Из многочисленных источников я выбрал рассказ Со Поика, записанный в 1985 году в уезде Чонып провинции Чолла-Пукто (Большое собрание корейского фольклора, 5–6. Академия корееведения, 1987).

В давние времена, после основания двенадцати корейских государств, когда боги Млечного Пути создали первичные и вторичные небеса, в Западных землях под западными небесами стояла гора Ихосан, где жил великий Чхильсон. Он путешествовал по веревке из своего королевства в морские владения короля-дракона и обратно.

Когда Чхильсону исполнилось семнадцать, он сел на колесницу и поехал искать невесту. Он не желал вступать в брак с земной девой, а приглядывался к дочерям Небесного императора и короля-дракона. Прослышав о покорности дочери владыки Восточного моря, Чхильсон взял с собой сваху и отправился в путь. Когда он достиг морского берега, чистые воды расступились, и перед ним открылась прямая широкая дорога. По ней жених доехал до дворцовых ворот на янтарных и хрустальных колоннах.

В то время дочь морского короля госпожа Ённё поливала цветы в саду за дворцом. Там росли персики, орхидеи, жасмин, лотосы, целозии и бальзамин. Сад был в полном цвету, повсюду кружили бабочки. К принцессе подошла сваха и передала от Чхильсона предложение руки и сердца. Дважды прозвучал отказ, и только на третий раз предложение было принято.

Обрадованный, Чхильсон стал готовиться к свадьбе, назначив ее на седьмое число июля. Он расчесал свои прекрасные шелковые волосы гребнем в форме полумесяца, собрал их в пучок, заколол янтарной шпилькой, повязал мангон, надел расшитый шелковый чогори, широкополый топхо, шляпу-кат из трехсот нитей, зажег шелковый фонарь, поднял синие и красные флаги и в таком великолепии отправился к невесте. Прибыв во дворец короля-дракона, Чхильсон надел на голову золотую крылатую шляпу само, облачился в свадебное одеяние жениха, стянулся поясом с вышитым журавлем и верхом на коне поехал на церемонию.

Принцесса Ённё, в свою очередь, тоже расчесала свои роскошные шелковые волосы гребнем в форме полумесяца, приколола шиньон, облачилась в шелковый жакет и юбку с двенадцатью подъюбниками, что окутали ее стан, словно туман гору Ёнмунсан, надела на голову цветочный венец и в окружении служанок отправилась на церемонию. Шаг ее был легок и изящен, точно поступь феи.

И вот жених и невеста встали друг напротив друга, и церемония началась. На стол поставили сосуды с сосновыми ветками, украшенными синими и красными нитями, поставили фигуры карпа и кефали, петуха и курицы. Совершив все положенные обряды и выпив свадебного вина, молодые вошли в нарядно убранные брачные покои. Пол был устлан камышовыми циновками, справа и слева стояли большие и малые комоды и ширмы с изображениями людей и цветов. Новобрачные сели за стол, уставленный всевозможными кушаньями и напитками, подняли чарки, выпили вина, отведали яств, а наутро Чхильсон забрал молодую жену с собой, и они зажили вместе.

Прошло два дня, потом месяц, другой, год, второй, третий, четвертый — время текло рекой, и вот уже Чхильсону пошел пятый десяток, а детей у него все не было. Однажды позвал Чхильсон супругу и сказал:

— Любезная супруга! Нам уже минуло сорок, а наследников у нас нет. Как же нам быть дальше? Кто нас погребет, когда мы умрем? Кто совершит поминальный обряд?

На это Ённё тихо промолвила:

— Любезный мой супруг! Что, если нам обратиться к предсказателю и сделать щедрое подношение?

— Хорошо, так и поступим.

Тогда Ённё поставила в саду чашу с чистой водой, вознесла горячую молитву и, взяв три меры золотого риса, отправилась к гадалке. Погадав, та сказала:

— Ах, госпожа Ённё, вам ведь на роду написано родить семерых сыновей. Отчего же у вас до сих пор нет детей? Отправляйтесь-ка в горный храм и сто дней совершайте подношение горному духу — тогда получите желаемое.

Обрадовалась Ённё и пошла в храм, взяв с собой риса — семь малей, семь тве и семь хопов, денег — семь нянов, семь тонов и семь нипов, а еще семь кувшинов чистой воды, и стала горячо молиться о благословении.

— Молю перед лицом Всевышнего, услышьте меня, великие святые, бодхисатвы неба и земли! Услышь меня, горный дух! Благословите нас родить детей! Даруйте нам наследников!

Совершив подношение и вознеся горячие молитвы, Ённё вернулась домой и той же ночью увидела во сне, будто с неба спустилась фея, вложила ей в руки семь звезд и сообщила радостную весть, что она родит семерых сыновей. Узнав об этом, Чхильсон стал с нетерпением ждать рождения наследников. Прошел месяц, другой, третий — Ённе казалось, будто рисовая каша пахнет сыростью, вода — тиной, а соус — неперебродившими бобами. Не оставалось сомнений, что она ждет дитя. Ее супруг был на седьмом небе от счастья.

Время текло, как река, и вот приблизилось время младенцу появиться на свет. Собрав все силы, Ённё родила сына, прекрасного, как небожитель. Служанка приняла дитя, а госпожа приготовилась рожать детское место — только вместо этого родила еще одного сына. Следом на свет появился третий, четвертый, пятый. Так Ённё родила одного за другим семерых сыновей.

Разрешившись от бремени, женщина лежала без чувств. Служанка поспешила сообщить хозяину радостную весть:

— Господин Чхильсон, госпожа Ённё родила сыновей!

С ликующим сердцем Чхильсон ворвался в покои супруги и увидел, что комната полна младенцев. От изумления он замер как вкопанный.

— Разве так бывает? Даже собакам и свиньям не всегда случается принести такой большой приплод, что уж говорить о людях. Смотреть на это гадко!

Чхильсон развернулся и бросился прочь. Потом он умылся, надел небесные одежды и, оставив новорожденных сыновей и супругу, отправился на небо, где снова женился. Очнувшись, Ённё увидела вокруг себя плачущих детей и всплеснула руками.

— Эй, служанка! Ступай позови моего супруга, — приказала она.

— Ах, госпожа! Узнав, что вы родили разом семерых сыновей, господин оставил вас и отправился на небо, — ответила та.

Ённё ушам своим поверить не могла.

— Как же теперь быть? Что же делать? Даже вдвоем вырастить семерых детей непросто, а уж одна я и подавно не справлюсь. На кого мне опереться?

Долго плакала и причитала Ённё, да слезами горю не поможешь. Положила она младенцев в серебряную корзину, отдала служанке и наказала:

— Отнеси-ка их подальше и брось в глубокий ручей. Да смотри, чтобы никто не видел.

Пришлось служанке повиноваться. Взяла она младенцев и понесла к ручью. Но только собиралась бросить их в воду, как с неба раздался громоподобный глас:

— Эй, служанка у ручья! Этих младенцев благословил сам Небесный император. Топи их в воде, жги в огне — они не умрут. Что за бесчинство ты творишь? Отнеси их домой. Грудное молоко раз в день да три глотка воды — больше им и не надо. Поторопись! А посмеешь ослушаться, повелитель грома поразит тебя тройным ударом молнии.

Испугавшись грозного приказа, служанка поспешила обратно и поведала госпоже о случившемся. Ённё взяла себя в руки, поставила в саду за домом алтарь и вознесла горячую молитву:

— О великие духи, божества неба и земли! О, благочестивые бодхисатвы! Сохраните моих сыновей от простуды и других недугов. Пускай они растут крепкими и здоровыми, как тыквы во время дождя. А я ввек не забуду вашу милость.

Младенцев омыли и стали кормить раз в день грудным молоком и поить тремя глотками воды. Они росли крепкими и здоровыми, как тыквы во время дождя, и не ведали простуды. Время шло, и вот сыновьям исполнилось семь лет.

Как-то раз позвала Ённе сыновей и с печалью в сердце произнесла:

— Ах, дети мои! Будь ваш отец здесь, он бы нанял вам учителя. Как же вы научитесь читать и писать? За какие грехи я появилась на этот свет и родила вас? За какие грехи вы лишились отца и страдаете? Как же горько и обидно! Сил нет сносить такую печаль!

Вместе с Ённё плакали горы и реки, печалились облака. Услышал плач одинокой матери и учитель из местной школы. Тогда пришел в ее в дом и сказал:

— Госпожа, если вы дадите детям по книге и отправите их в школу, я научу их грамоте.

Тронутая его добротой, Ённё отправила сыновей учиться. Те схватывали все на лету: выучив одну букву, уже знали другую, а выучив две, понимали четыре. Не успевая за ними, другие ученики от зависти стали их притеснять.

— Отродья-безотцовщины! Вы только мешаете нам учиться. Чтобы больше ноги вашей тут не было!

Оскорбления и тумаки сыпались со всех сторон, и в конце концов братья не выдержали:

— Ах, за что нам все это? Не лучше ли вернуться и учиться дома?

Взяв под мышки книги, братья отправились домой.

— Как жесток этот мир! — вздыхали они. — Даже духи кажутся равнодушными. Духам гор и небес нет до нас никакого дела. Кому-то повезло иметь обоих родителей и учиться грамоте. За какие же грехи мы лишились отца и живем сиротами? За что нам такая доля?

Так горько сокрушались братья, что даже горы и реки заплакали вместе с ними, облака в небе замерли, духи загоревали.

— Ах, матушка! Отчего у нас нет отца? Он куда-то ушел? Если это так, скажите нам куда. А если он умер, скажите, где его могила.

Тогда мать с болью в сердце сказала:

— Не плачьте, дети мои, не плачьте. Если вы будете так горько плакать, из моих глаз польется кровь. Вытрите слезы и послушайте, что я вам скажу. Разве могли вы появиться на свет без отца? Ваш отец — небожитель, а я — дочь морского владыки. Судьба случайно свела нас и связала браком, мы жили душа в душу. А потом от зависти ли земных созданий, из-за шалости ли горных духов — родила я вас семерых. После этого ваш отец вернулся на небо и снова женился. Если вы хотите увидеть его, идите все вместе к алтарю духа семи звезд, что стоит в саду за домом, и вознесите стодневную молитву.

Выслушав мать, братья поставили на заднем дворе семь чаш с чистой водой и стали молиться Небесному императору, владыкам четырех сторон света и духам гор и небес о воссоединении с отцом. И вот однажды прилетел на журавле гонец и сказал:

— Ваша искренность тронула Небесного императора. Он послал вам золотую корзину, на ней вы сможете подняться на небо. Там вы встретитесь с отцом.

Произнеся эти слова, гонец сразу исчез, а с неба спустилась золотая корзина. Братья тут же забрались в нее, даже не успев подумать о матери, и корзина поплыла вверх, в небеса.

Занятая домашними делами, Ённё все же заметила золотую корзину и увидела, как сыновья сели в нее и отправились на небо, даже не попрощавшись.

— Ах, дети мои, дети! Что же мне теперь делать? На что вы меня покинули? Я бы отправилась вместе с вами и за тысячу, и за десять тысяч ли. Куда же вы ушли без меня? Вы теперь на небе. Когда спуститесь на землю, чтобы повидаться со мной? Ах, за что мне такое наказание!

От горя у женщины сковало горло, слезы застлали ей глаза. Она не могла ни есть, ни пить и дни напролет только и делала, что лила горькие слезы. Наконец силы ее иссякли, и несчастная Ённё умерла.

А братья в это время поднялись к небесному дворцу, вылезли из корзины и огляделись по сторонам. Вверху сияли солнце и луна, со всех сторон простиралось чистое море. Поблуждав тут и там и не найдя дороги, они залились слезами. Их горький плач разносился по всей округе и наконец долетел до Чхильсона. Позвал он фей-небожительниц и говорит:

— Ступайте посмотрите, что это за шум, и доложите мне!

Увидели феи семь братьев, выслушали их печальную историю и передали Чхильсону. Тот немедленно приказал привести к нему детей. Братья поклонились и сказали:

— Ах, видно, сегодня счастливый день и для неба, и для земли. Ведь сыновья воссоединились с отцом!

— Что вы такое говорите? Нет у меня сыновей ни на небе, ни на земле.

Тогда братья передали Чхильсону все, что узнали от матери. Выслушав их, он сказал:

— Если вы и правда мои сыновья, пусть наша кровь сольется воедино.

Небесные феи принесли блюдо с водой, и Чхильсон велел братьям надкусить безымянные пальцы и уронить в блюдо по капле крови. Сам он сделал то же самое. Некоторое время капли плавали в воде, а потом слились в одну.

— Отец, неужели вы и теперь скажете, что мы вам не родные?

— Да, вы правы. Вы действительно мои сыновья, — признал Чхильсон.

Глядя, что происходит, Хусиль, вторая жена Чхильсона, бормотала себе под нос:

— Вот так чудеса, вот так невидаль! И как это кровь восьмерых слилась в одну каплю? А добавлю-ка я туда и свою кровь.

И она уронила в блюдо каплю крови. Но та только плавала туда-сюда, как масло на поверхности воды, и не сливалась с остальными.

— Странное дело. Однако все равно сыновья моего супруга — и мои сыновья. Выращу их, воспитаю — и будет мне слава.

Чхильсон проникся любовью к своим сыновьям и устроил для них школу. Братья читали книгу за книгой и легко постигали всякую премудрость, так что отец нарадоваться не мог. Чхильсон все время проводил с детьми и перестал навещать супругу. Оскорбленная женщина воспылала ревностью.

Однажды она притворилась больной и стала причитать:

— Ох, мой живот! Ох, моя спина, мои руки и ноги! Все суставы ноют, каждую косточку ломит. Ох, как больно! Умираю!

Узнав, что жена занемогла, Чхильсон зашел навестить ее.

— Будь я вам дорога, вы бы ради меня, больной, и шаманов позвали, и к предсказателю обратились, и лекарства разные нашли — ничего бы не пожалели. Отчего же вы так равнодушны? Как мне вынести эту боль? Сходите хотя бы к слепому Юну — пускай погадает. Пусть хоть мой дух упокоится с миром.

Женщина упросила мужа взять три меры золотого риса и сходить к предсказателю. Только Чхильсон вышел за порог, она тоже выбежала из дома и, опередив его, первой встретилась с предсказателем. Щедро ему заплатив, Хусиль велела сказать, будто причиной ее болезни стали семь сыновей ее супруга.

— Ох, беда, беда, — вздохнул слепой Юн, когда к нему явился Чхильсон. — Вижу я семерых из земного мира. Вас с ними связывает судьба.

— Верно, так и есть.

— Тогда дела совсем плохи. Из-за этих семерых ваша супруга проклята, никакие лекарства и обряды не помогут. Надо накормить больную их печенью — тогда она будет жить. Если же этого не сделать, дорога ей одна — в царство мертвых.

Потрясенный Чхильсон отправился домой, не помня себя от горя. Поворот за поворотом он брел извилистой горной тропой, плача и стеная, и вдруг откуда ни возьмись навстречу ему вышел золотой олень.

— Господин, вы ведь были у предсказателя? Что он вам сказал?

Чхильсон поведал оленю все, что услышал от слепого Юна. Тогда олень промолвил:

— Если это правда, прямо здесь и сейчас разрежьте мой живот — увидите шесть оленят. Возьмите их печень и мою в придачу, а детей не трогайте. Отдайте нашу печень супруге, а сами подсмотрите за ней через заднюю дверь — и все поймете.

— Кто ты такой, что так ясно говоришь и помогаешь мне в беде? — изумился Чхильсон.

— Я не простой олень. Я дух госпожи Ённё. Лишившись супруга и детей, она не перенесла такой утраты, иссохла от горя и одиночества и умерла. Умоляю, пощадите наших детей. Разрежьте мой живот и возьмите мою печень и печень оленят.

Чхильсон привел оленя на поляну, где цвел шиповник, и привязал там, а сам пошел в дом. Навстречу ему выбежали сыновья и принялись расспрашивать:

— Отец, вы ведь были у предсказателя. Что он вам сказал?

Чхильсон поведал сыновьям, что открыл ему предсказатель.

— Не печальтесь, отец. Дети у вас еще родятся. А потеряете супругу — больше ее не увидите. Возьмите нашу печень — пускай больная поправится.

— Идемте-ка на гору Эдонсан, — ответил на это Чхильсон.

Поднявшись с сыновьями на гору, он сказал:

— Послушайте меня, дети мои. Вас постиг злой рок, оттого все это и случилось. Переждите семь месяцев в горах. А там глядишь — выход и найдется.

Оставив сыновей в горах, Чхильсон вернулся на поляну. Он разрезал оленю живот, достал семь печенок и отнес супруге, а сам стал наблюдать за ней из-за двери.

Увидев печенки, женщина засияла от радости.

— Хо-хо, теперь-то все наладится! Вот и славно!

Печенки она есть не стала, а закопала их в кучу золы. Переодевшись в свежую одежду, Хусиль вышла из покоев, встала перед чашей с чистой водой и произнесла молитву:

— О, духи неба и земли! О святые бодхисатвы! Пусть печень семерых братьев скорее разложится и возродится в моей утробе!

Увидев все это, Чхильсон вознегодовал:

— Ах ты змея! Я считал тебя человеком, а ты — чудовище!

Он заперся во флигеле и долго плакал и стенал.

А тем временем семеро его сыновей в горах изнемогали от голода и холода. Дул ледяной ветер, шли дожди, сыпал снег. Есть им было нечего, только и оставалось, что выкапывать коренья деревьев и трав. Братья нашли себе прибежище под скалой и там еле перебивались изо дня в день. Однажды увидел их монах.

— Если вы останетесь здесь, то непременно умрете от голода или замерзнете насмерть. Сейчас ваша мачеха устраивает пир. Ступайте туда — хотя бы воды попейте, — сказал он.

В самый разгар пира, который устроила мачеха, радуясь смерти пасынков, семеро братьев в ветхих лохмотьях вошли в праздничный зал.

— Ох, да что же это? — изумилась мачеха. — Вы кто такие? Духи-призраки? А не то демоны?

— Как поживаете, матушка? Как ваше здоровье? — отозвались братья.

Подумав, мачеха сказала:

— Нет, вы только полюбуйтесь на них! Я-то считала их мертвыми, а они живы, еще и на пир явились. Никак меня в покое не оставят!

— Матушка, давайте жить все вместе в мире и согласии!

— Ну уж нет. Я по вашему виду поняла, что вы задумали убить меня.

Тогда братья достали меч и сказали:

— Послушайте, матушка! Если это так, то мы, грешные, ляжем ниц на лезвие меча. А вы, невинная, ложитесь на рукоятку.

— Хорошо придумали, — согласилась мачеха. — Так и сделаем.

Братья легли на лезвие меча, и оно обратилось в грушевые и сливовые цветы. А рукоятка, на которую легла мачеха, волшебным образом превратилась в штык и пронзила ее насквозь. Злобная женщина истекла кровью и умерла. Одна часть ее тела превратилась в змею и уползла в горы, другая — в крота, который залез под землю. Оторвавшиеся от головы уши стали призраками, сеющими раздоры между людьми.

Тут пришел отец и сказал:

— Дети мои, многое вам пришлось испытать. Довольно страданий, будем жить в довольстве и радости!

С тех пор семеро братьев зажили счастливо. Первый стал звездой на востоке, второй — на юге, третий — на западе, четвертый — на севере, пятый — в центре, и отправились они каждый в свою сторону. Шестой брат стал небесным покровителем удачи, дарующим людям блага и славу. Чхильсон стал звездой Кёну, а Ённё — звездой Чиннё. Седьмого числа седьмого месяца, перейдя через мост Очжаккё, они отпускают накопленные за год обиды, даруют сыновьям свою любовь и благословляют людей счастьем и почетом.

Среди множества записей «Чхильсон-пхури» этот миф в исполнении Со Поика отличается наибольшей детализацией. Оригинальный текст довольно длинный, здесь приведена сокращенная версия. Особенность этой истории — разнообразие мест действия: все начинается в Западных землях и подводном дворце и заканчивается на небесах. Обращает на себя внимание и яркое изображение эмоций персонажей. Будучи великолепным рассказчиком, Со Поик не просто передает последовательность событий, но и проявляет особый талант в описании сцен, используя образный язык.

Содержание «Чхильсон-пхури» значительно варьируется от источника к источнику. По-разному зовут супругу Чхильсона: помимо госпожи Ённё из подводного царства, встречаются госпожа Мэхва или Оннё из подземелья; вторую жену Чхильсона могут звать госпожа Оннё, госпожа Ёнъе или госпожа Мэхва. В некоторых источниках Чхильсона называют Чхильвонсонкуном, а его сыновей — Чхонтхэсон (первая большая звезда), Итхэсон (вторая большая звезда), Самтхэсон (третья большая звезда) и т. д. Что касается отличий в содержании, то стоит обратить внимание на версию мифа из Пуё (Собрание корейских шаманских песен, 1 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1971). В ней рассказывается, как жена, отвергнутая мужем после рождения детей и пребывающая в глубокой печали, полностью отказывается от еды и умирает, после чего ее муж пытается утопить сыновей. В итоге Чхильсон все же передает детей няне, а сам повторно женится на небожительнице Ёнъе. В этом варианте мифа для исцеления мачехи семерым братьям приходится отправиться далеко в горы на поиски некоего «эясу» (значение этого слова неясно).

В «Чхильсон-пхури» присутствует некоторая неопределенность относительно божественных ролей персонажей. О божественности седьмого брата ничего не говорится, что выглядит явным упущением. Думается, он разделил участь остальных братьев и стал звездой на небосводе. В другом варианте мифа, рассказанном О Пхансоном из уезда Чонып, четверо старших и трое младших братьев превращаются в звезды, образующие Большой Ковш и его рукоятку. Таким образом, все семеро становятся небесными светилами. На картинах шаманских богов над семью братьями изображается созвездие Большого Ковша, из чего можно заключить, что это и есть их посмертное воплощение. Значит, они стали семью богами — «чхильсонсин». Однако в мифе Чхильсоном, или Чхильсонсином, зовется отец, превратившийся впоследствии в звезду Кёну. Здесь возникает путаница. Исполнители мифов, скорее всего, не старались четко различать родителя и сыновей, а объединили их под общим именем Чхильсонсин — семь звезд-божеств.

Родителей и семерых братьев, ставших яркими звездами на ночном небосводе, можно назвать светильниками, освещающими нашу жизнь. В этом мифе на примере одной семьи в острой и драматичной форме показаны семейные проблемы, в особенности проблемы, связанные с детско-родительскими отношениями. Представленная здесь история насыщена конфликтами и противоречиями. Следя за ее развитием, временами испытываешь растерянность и смятение, однако, если вдуматься в ее смысл, придется согласиться, что все более чем правдоподобно. Не в этом ли сущность мифа?

Миф начинается с рассказа о том, как мужчина и женщина встретились и стали супругами. Свадьба божественных Чхильсона и Ённё описана в своем неповторимом блеске и великолепии. Всё, от нарядов жениха и невесты до убранства столов, отличается исключительной изысканностью. Хотя эти описания можно счесть художественным приемом, сцена метафорически показывает, насколько прекрасным и счастливым был союз новобрачных. Представители двух разных миров, объединившись, стали еще значимее, воссияли еще ярче. Если рассудить, они не единственные, кто испытал подобное. Множество женихов и невест, объединенные мечтой о счастливом будущем, своим блеском и счастьем ничуть не уступают мифическим персонажам. В день свадьбы они выступают самыми прекрасными и яркими героями этого мира.

Однако жизнь не может быть постоянно безоблачной. Возникают проблемы, которые требуют решения. Для этой пары проблемой становятся дети. Именно детей не хватало супругам для полноты счастья; это омрачало каждую минуту, лишало красок все, чем они владели. Все их желания и чаяния сосредоточились на одном — родить ребенка. И когда наконец Ённё зачала, жизнь супругов засияла светлее и ярче, чем когда-либо прежде. Теперь им больше нечего желать, только рождения прекрасного дитя. Лучше, если это будет сын — продолжатель рода. Те дни были полны волнительного и радостного ожидания.

Но счастье и надежды супружеской четы в одночасье канут во тьме. И причиной тому становятся долгожданные дети. Разочарованный отец уходит, а брошенная, отчаявшаяся мать пытается отказаться от младенцев. Обретенные с таким трудом дети кажутся проклятием и бременем, от которого хочется избавиться.

Эта ситуация вызывает непонимание. Ведь, родив детей, о которых они так мечтали, тем более сразу семерых, супруги, казалось бы, должны быть несказанно счастливы. Почему же отец разочаровывается и уходит? Едва увидев своих детей, он испытал к ним отторжение: «Смотреть на это гадко». Он не воспринял их как полноправных существ и тем более как собственную кровь и плоть. Если попытаться найти какое-нибудь реалистичное объяснение его неприязни, то можно предположить, что у младенцев были какие-то изъяны. Так или иначе, это оказались не те дети, о которых мечтал отец. Именно поэтому он так жестоко отворачивается от них, словно заявляя: это не мое.

Можно задаваться вопросом, как такое могло произойти, однако разочарование родителей в детях, приводящее к охлаждению и глубоким разногласиям, — нередкое явление. Это может произойти и в момент рождения, и в раннем детстве, и в подростковый период, и при переходе во взрослую жизнь. Когда родители с разочарованием и недовольством думают: «И это мой ребенок…», когда негативные чувства закрепляются, родители начинают испытывать к детям неприязнь и могут отвернуться от них. В результате омрачается вся семейная жизнь. Такую семью ждет неизбежный распад, внешний или внутренний. Именно распад и воплощает образ Чхильсона, отвернувшегося от детей и жены.

В определенном смысле можно сказать, что виноваты не дети — это проблема родителей. Ее порождает однобокое желание отца или матери, чтобы ребенок полностью соответствовал их ожиданиям. Ребенок ж — отдельная личность, и эгоистичное стремление видеть в нем средство для достижения собственного счастья неминуемо приводит к проблемам. Очевидно, Чхильсон оказался недостаточно зрел и не был готов к рождению нового существа и заботе о нем. Он недостоин называться отцом. Родиться ребенком такого отца — настоящая трагедия. В такой ситуации отчаяние должен испытывать не отец, а дети.

При ближайшем рассмотрении становится ясно, что проблема заключается не только в отце. Мать и отец — одного поля ягоды. Ённё также оказалось нелегко принять своих семерых детей. Она не смогла с трепетом заключить драгоценных чад в объятия. Неуверенная в том, что сумеет одна воспитать сыновей, Ённе приказывает бросить их в глубокий ручей. Это красноречиво свидетельствует о ее отношении к детям. Для нее они не источник счастья, а обуза, ставшая семенем бед. Конечно, позже мы видим, что мать принимает детей и заботится о них, однако воспитание сыновей без отца не приносит ей истинной радости, а лишь ввергает в тоску и уныние. Ее уныние передается и детям. Их жизнь полна вздохов и слез.

Выросшие с чувством горечи и обиды, сыновья отправляются на поиски бросившего их отца. Это влечет за собой еще одну разлуку. В ситуации, когда родители расстались, а дети пытаются найти свои корни, они отвернутся от матери. В этой истории расставание сыновей с матерью было неизбежностью, а не безнамеренным проступком. С точки зрения детей, их выбор давал надежду на избавление от злого рока, но для матери он означал отчаяние, потерю всего, что она имела. Это сложная сцена, она заставляет вспомнить о патриархальной родовой преемственности и проблеме выбора детьми родителей в разведенных семьях. Однако мне хотелось бы рассмотреть ситуацию как проявление фундаментального разрыва в детско-родительских отношениях. Таковы обстоятельства, когда предпочтение ребенком одного из родителей в распавшейся семье вызывает недовольство и обиды другого или когда родители впадают в уныние, если ребенок, объект их надежд и привязанности, внезапно уходит из семьи. Можно сказать, что смерть Ённё символизирует подобные обиды и уныние.

Проигнорировавшие отчаяние матери, сыновья с трудом восстанавливают отношения с отцом и наталкиваются на еще одну стену в лице мачехи. Это приносит им новые страдания и разочарования. Подобный поворот событий кажется жестоким, но такова реальность: сложные отношения родителей и детей представляют собой череду конфликтов. Оставим пока в стороне позицию второй жены и мачехи, посмотрим на ситуацию глазами Чхильсона. Для него выбор между женой и детьми — это выбор между личным и посторонним. Вторую супругу Чхильсона можно рассматривать как воплощение желаний, которые она стремится удовлетворить.

Для мужчины выбор между женщиной и детьми мучителен. Хотя в истории говорится, что Чхильсона потрясли слова предсказателя, из общего контекста понятно, что его выбор был в некоторой мере предопределен. Не в силах побороть своих желаний, он склоняется к тому, чтобы расстаться с детьми. В мифе достаточно подтверждающих это намеков. Запрет явившегося Чхильсону духа Ённё причинять детям вред; изоляция сыновей далеко в горах, чтобы они не попадались на глаза второй жене; бездействие и беспомощность при обнаружении ее коварного плана — все это свидетельствует о неспособности Чхильсона отказаться от женщины. Однако решающей становится сцена убийства золотого оленя, духа первой жены, ради того, чтобы добыть его печень и печени шести оленят и отдать второй супруге. Это можно считать символической сценой приношения детей на алтарь своих желаний. Заложнику собственного эго трудно стать настоящим отцом и видеть в ребенке отдельную личность, а не просто принадлежащую ему вещь.

В итоге именно дети, эти драгоценные существа, которым покровительствуют небеса, оказываются силой, способной решить проблему. Их ответом является вовсе не готовность принести себя в жертву. Долгий и запутанный конфликт разрешился, когда на пиру у всех на глазах сыновья предлагают мачехе помириться и жить вместе. Принятие этого предложения сулит жизнь в гармонии, его отвержение — полный крах. Мачеха выбрала отказ, что повлекло за собой чудовищную смерть. Превратившееся в змею и крота рассеченное тело женщины символизирует саморазрушение. Чхильсон же пускай и поздно, но берет сыновей за руки и наконец становится для них отцом, признающим их субъектность. Расстаться со своим эгоизмом было для него непросто.

Сведенная в могилу горем и печалью, Ённё является в облике золотого оленя и спасает своих сыновей. Хочется видеть в ее поступке не столько одержимую привязанность к детям, сколько процесс возрождения души через самопожертвование и спасение ближнего. Освободившись от плена собственных желаний и обид, Ённё признаёт в детях отдельные личности и оберегает их. Найти тому явные подтверждения в самом тексте довольно сложно, однако последнюю сцену, где родители и дети берутся за руки, можно интерпретировать как реконструкцию семейных отношений. Отец, мать и семеро братьев становятся сияющими звездами в ночном небе: каждый из них — самостоятельное существо, и между тем они пребывают в единении.

Подводя итоги, можно сказать, что «Чхильсон-пхури» представляет собой рассказ о беспечных, плененных собственными желаниями родителях и их отважных детях, которые ищут собственный путь и строят свою жизнь. Именно дети в конечном счете и решают все проблемы. Мифический Чхильсон — дух долголетия и благополучия, особенно заботящийся о здоровье детей. Я склоняюсь видеть в этом мифе историю о том, как родители отказываются от своих эгоистических устремлений и приходят к признанию субъектности существ, которых они называют своими детьми: «Да, это вы здесь главные герои, а не мы. Не стесненные родительской властью, живите свободно и стройте свое будущее. А мы, с радостью наблюдая за вами, уйдем со спокойным сердцем». Такое отношение — благо не только для детей, но и для самих родителей, ведь, принимая ребенка как полноправное существо, родители также обретают свободу. В этом я вижу божественное начало этого мифа, оно сияет, подобно прекрасным звездам на небосклоне.

СТОЙКАЯ КАМЫНЧЖАН

Перед нами еще одна история о родителях и детях, которые пребывают в глубоком разладе и проходят через множество конфликтов. Это «Самгон понпхури» — один из самых известных мифов на острове Чечжудо. Имя главной героини — Камынчжан.

В далекие времена в северной деревне Утсансиль жил Каниёнсон-исобуль, а в южной деревне Четсансиль жила Хынусочхон-гуекучжон. Оба они были до крайности бедны. Однажды Каниёнсон прослышал, что в соседнем селении дела идут лучше, и решил попытать счастья и раздобыть там еды. То же самое прослышала и Хынусочхон о деревне Утсансиль, куда она и направилась. Встретившись на одной дороге, они дали друг другу клятву верности и стали жить вместе.

Каниёнсон и Хынусочхон прислуживали в чужих домах, чтобы хоть как-то прокормиться. И вот жена зачала. Три месяца пребывало дитя в теле отца белой кровью, три месяца — в теле матери черной кровью, созрела плоть, окрепли кости, и на десятом месяце на свет появилась девочка. У родителей не было для нее ни еды, ни одежды, но добрые соседи не оставили семью в беде: они приносили девочке кашу в серебряной плошке. Так она и выжила, и назвали ее Ынчжан — Крошка Серебряная Плошка.

Через два года Хынусончхон снова зачала. Три месяца пребывало дитя в теле отца белой кровью, три месяца — в теле матери черной кровью, созрела плоть, окрепли кости, и на десятом месяце дитя появилось на свет. Это опять была девочка. Соседи носили ей кашу в латунной плошке, так и появилось имя Нотчан — Крошка Латунная Плошка.

Родив двух дочерей, мать снова зачала. Три месяца пребывало дитя в теле отца белой кровью, три месяца — в теле матери черной кровью, созрела плоть, окрепли кости, и на десятом месяце дитя появилось на свет — снова девочка. Соседи носили ей кашу в черной деревянной плошке, потому и назвали девочку Камынчжан — Крошка Деревянная Плошка.

Дочери росли, и незаметно дела родителей пошли в гору. Супруги обзавелись землей, купили коров и лошадей и построили высокий дом с черепичной крышей, по углам которой висели колокольчики. Наконец они стали самыми богатыми во всей округе. У каждой из дочерей в доме был свой этаж, где они играли и веселились.

Быстро летело время, и вот Камынчжан исполнилось пятнадцать. Однажды дождливым днем заскучавшие родители решили поиграть с дочерями в «вопросы и ответы».

— Иди-ка сюда, старшая дочь! Скажи, Ынчжан, кому ты обязана тем, что сыта и одета и живешь, бед не зная?

— Это милость неба и земли. Но более всего это заслуга отца и матери! — ответила старшая дочь.

— Умница! Ступай к себе.

Позвали родители вторую дочь:

— Иди-ка сюда, Нотчан! Скажи, кому ты обязана тем, что сыта и одета и живешь, бед не зная?

— Это милость неба и земли. Но более всего это заслуга отца и матери!

— Ты преданная дочь! Ступай к себе.

Позвали родители младшую дочь:

— Иди-ка сюда, Камынчжан! Скажи, кому ты обязана тем, что сыта и одета и живешь, бед не зная?

Отвечала Камынчжан:

— Это милость неба и земли. Это заслуга отца и матери. Но более всего я обязана своей счастливой доле.

— Негодная девчонка! Убирайся прочь!

Так Камынчжан стала противна матери и немила отцу. Погрузив на черную корову узел с едой и одеждой, она собралась уходить.

— Прощайте, матушка! Прощайте, отец! — сказала девушка и вышла из дома.

Пожалела мать, что отправляет Камынчжан неведомо куда, позвала она старшую дочь и говорит:

— Ынчжан, ступай-ка отнеси несчастной сестре хотя бы каши с водой.

Вышла Ынчжан за порог и крикнула:

— Скорее уходи, дуреха! Отец с матерью хотят тебя побить.

В ответ Камынчжан сказала:

— Вот что, любезная сестрица! Как только ты спустишься с порога, превратишься в синюю сороконожку.

Ступила Ынчжан с порога на землю — и тот же час обратилась в сороконожку.

Видят родители, что старшая дочь долго не возвращается, и решили позвать среднюю:

— Нотчан, ступай-ка отнеси несчастной сестре хотя бы каши с водой.

Вышла Нотчан во двор, забралась на компостную кучу и крикнула:

— Скорее уходи, дуреха! Отец с матерью хотят тебя побить.

Услышав это, Камынчжан сказала:

— Вот что, любезная сестрица! Как только ты спустишься с компостной кучи, превратишься в гриб-навозник!

Ступила Ночжан на землю — и тот же час обратилась в гриб.

Видят родители, что ни старшая дочь, ни средняя не возвращаются, и решили сами проверить, в чем дело. Но собираясь выйти за дверь, они ударились о притолоку и тут же ослепли. Богатство их скоро иссякло, и они снова стали нищими.

А Камынчжан шла со своей черной коровой через холмы и горы. Солнце закатилось, а луна над восточным перевалом так и не взошла. Стала девушка искать, где приклонить голову, и приметила соломенную хижину с рогожей вместо двери.

Она привязала корову во дворе и, ступив на порог, увидела в хижине седовласых старика и старуху.

— Пустите странницу переночевать. Солнце село за гору, а мне голову приклонить негде, — попросила Камынчжан.

— Некуда нам гостей пускать. У нас в доме три сына, — ответили хозяева.

— Если нет комнаты, подойдет и уголок на кухне. Пустите меня на одну ночь! — упрашивала девушка, и старики согласились.

Только вошла Камынчжан в хижину, как снаружи послышались грохот и шум.

— Что это за шум? — удивилась девушка.

— Это наш старший возвращается с ямсового поля.

Немного погодя на пороге появился старший сын. Увидев гостью, он недовольно пробурчал:

— Я в поте лица ямс копаю, чтобы отца с матерью прокормить, а они тут с какой-то девчонкой тешатся.

Через некоторое время на улице снова послышался шум.

— Что это такое? — спросила девушка.

— Это наш средний возвращается с ямсового поля, — ответили старики.

Вошел средний сын на порог и говорит недовольным голосом:

— Я в поте лица ямс копаю, вас кормлю, а вы какую-то девчонку в дом притащили. Да еще и корова во дворе. Ее теперь тоже кормить прикажете?

Немного погодя за окном снова послышался шум.

— Что происходит? — спросила девушка.

— Это наш младший возвращается с ямсового поля, — ответили старики.

Ступил младший сын на порог и с улыбкой воскликнул:

— Ах, надо же! К нам гостья пожаловала, да еще и с коровой! Что это, как не милость небес!

Видит Камынчжан: наварил старший сын ямса и говорит родителям:

— Кушайте, отец и мать. Вот вам вершки.

И дал родителям только верхушки клубней, а все самое вкусное съел сам.

Сварил и второй сын ямса и говорит:

— Кушайте, отец и мать. Вот вам корешки.

И он отдал родителям хвостики клубней.

Сварил ямса и младший сын. Оставил для себя верхушки и хвостики, а самое вкусное отдал родителям.

— Любезные отец и матушка! Спасибо, что родили и вырастили нас! До конца жизни не расплатиться нам за вашу доброту!

Видит Камынчжан: из троих братьев только младший и ведет себя достойно. Тогда достала она из своего узла риса, насыпала в горшок и сварила каши.

— Как на поминальной трапезе принято благодарить хранителя дома Мунчжансина, так и страннику положено благодарить приютивших его хозяев, — сказала она.

Девушка накрыла стол и пригласила стариков, но те, ни разу за свой век не видевшие риса, не стали его есть. Тогда она предложила ужин двум старшим братьям, но и они отказались — мол, в их роду такого никогда не ели. Наконец Камынчжан позвала младшего брата. Юноша сел за стол и принялся уплетать рис за обе щеки.

Подсмотрели старшие братья за младшим через окно, увидели, как он с аппетитом ест рис, и тоже захотели.

— Дай и нам по ложке!

— Вы же отказались. Отчего же теперь просите?

Добросердечный юноша зачерпнул из середины плошки горячего риса и угостил братьев.

После ужина он взглянул на гостью и понял, что не в силах отпустить такую красавицу. Не зря говорят: даже у камня на дороге есть своя судьба. Разве может бабочка пролететь мимо цветка? Так Камынчжан и младший сын-пахарь стали парой и пообещали друг другу не расставаться вовеки. Вымыла Камынчжан жениха, одела его в новые одежды — и оказался перед ней писаный красавец. Решили они жить вместе весь свой век, деля одно ложе на двоих.

На другое утро Камынчжан говорит мужу:

— Покажи-ка мне ваши поля.

Муж с женой отправились вместе смотреть ямсовые поля. Поле старшего брата было завалено желтыми кучами звериного помета. В поле среднего брата кишели змеи и сороконожки. Пришли они к полю младшего брата. С краю лежали камни, которые он выбирал из земли. Поднял юноша один камень, другой, отряхнул их и увидел, что это золотые и серебряные самородки! Погрузили супруги сокровища на черную корову, и с тех пор пошли их дела в гору. Купили они земли и скота, построили высокий дом с черепичной крышей и зажили припеваючи.

Однажды Камынчжан говорит мужу:

— Мы с тобой живем, бед не зная, а вот мои несчастные родители наверняка обнищали и скитаются теперь неизвестно где. Надо их найти. Устроим пир для нищих!

Разослали они весть о пире во все концы страны. Продолжался пир три месяца и десять дней, и пришли на него тысячи и десятки тысяч нищих. Кто нуждался в деньгах — получал деньги, кто нуждался в еде — получал еду, кто нуждался в воде — получал воду. Прошло сто дней — и вот, опираясь на одну палку, пришли на пир старик и старуха. Увидев их, Камынчжан велела слуге:

— Если они сядут с краю стола, начни подавать угощения с другого края. А если сядут посередине, начни с концов, чтобы им ничего не досталось.

Сколько ни ждали старики своей очереди, все не могли дождаться. Только и слышали, как тарелки звенели. Они пересаживались с одного места на другое, но им ничего не доставалось. Скоро все было съедено. Тогда Камынчжан позвала слуг и сказала:

— Пускай все уйдут, а этих двоих не отпускайте. Проводите их в дом.

После того как все разошлись, стариков проводили в гостиную, где для них был накрыт стол, полный изысканных яств и напитков. Когда старики поели, в комнату вошла Камынчжан.

— Бабушка и дедушка, расскажите какую-нибудь историю, — попросила она.

— Не знаем мы никаких историй, — ответили старики.

— Может быть, вы видели или слышали что-нибудь интересное?

— Ничего мы не видели и не слышали.

— Тогда расскажите что-нибудь о своей жизни.

— Ну, здесь нам есть что рассказать. Было у нас три дочери: Ынчжан, Нотчан и Камынчжан. Были мы несказанно богаты. Но после того как прогнали из дома младшую дочь, обнищали, ослепли и скитаемся теперь, опираясь вдвоем на одну палку.

Тогда Камынчжан налила им полные чаши дорогого вина и говорит:

— Пейте, это вино долголетия. Бедные матушка и отец! Я и есть ваша дочь Камынчжан. Выпейте вина, что я вам предлагаю!

— Ах, дочка! Милая Камынчжан!

Как только старики выпили вина и опустили чаши, с глаз упала пелена, и они снова стали ясно видеть. Так родители встретились с дочерью и с тех пор жили вместе в счастье и радости.

«Самгон-пхури» — обязательная часть большого кута на острове Чечжудо. Существует около десяти источников этого мифа, все они близки по содержанию. Небольшие отличия касаются имени главной героини: Камынчжан, Камынчжан-эги, Камынчжан-аги и т. д. Я использовал имя из основной версии мифа в исполнении Ан Саина (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Родителей могут звать Каниёнсонисубуль и Хонмунсочхонкуэгунчжон, Хальнимсуса и госпожа Куэгунчжонносоль, Утсансиль и Четсансиль. Имена старших дочерей Ынчжан (Ынчжан-эги) и Нотчан (Нотчан-эги) в большинстве источников совпадают.

В основе сюжета этого мифа лежит конфликт между родителями и детьми. Мы снова видим родителей, отвергающих своего ребенка. Причем речь идет о любимой дочери, с которой они живут в ладу. Причина изгнания проста — ребенок не оправдывает родительских ожиданий. Ответ Камынчжан оказался не таким, какого от нее ждали, и из-за этого ее мгновенно выставляют за порог.

«Кому ты обязана тем, что живешь, бед не зная?» — спрашивают родители, на что дочь отвечает: «Более всего я обязана своей счастливой доле». Этими словами она и навлекает на себя родительский гнев. На первый взгляд решение выгнать дочь из дома может показаться странным. Однако, если разобраться, мы поймем, что это не просто несуразность, на которую можно посмотреть сквозь пальцы. Перед нами довольно типичный серьезный конфликт в отношениях родителей и детей. Ребенок должен решить, будет ли он следовать родительской воле или пойдет своим путем, то есть будет ли жить в зависимости от других или самостоятельно. Камынчжан объявляет себя хозяйкой своей жизни, что идет вразрез с волей родителей, ждущих от дочери подчинения. Она дает мудрый ответ на их неразумный вопрос.

Казалось бы, такой ответ лежит на поверхности, но для многих он вовсе не так очевиден. Нередко родители ждут, что дети станут для них источником счастья и будут подчиняться им. Дети же, в свою очередь, стремятся удовлетворить родительские желания и довольствоваться тем, что имеют. Родители, не выпускающие детей из гнезда, и дети, даже не пытающиеся его покинуть, — такие отношения приводят к искажению личности и утрате своего «я». В мифе это символически выражено в потере супругами зрения и перевоплощении двух сестер в сороконожку и гриб. Слепо не замечающие истину жизни, родители на самом деле становятся слепыми, а старшие дочери, отказавшись от своего права быть хозяйками собственной судьбы, превращаются в паразитических существ. Хотя миф преподносит это как результат проклятия, произнесенного младшей сестрой, справедливо видеть в этом волю провидения.

Камынчжан в одиночку покидает родительский дом и отправляется в огромный мир. В этом мире, где солнце уже закатилось, а луна не взошла, все покрывает тьма и дороги не видно. Однако путь существует, пускай и невидимый взору. Это путь, который ведет героиню к самостоятельной жизни. Встреча с младшим сыном хозяев хижины знаменует начало новых отношений, основанных на равенстве, а не на подчинении, на выборе, а не на данности. Когда два самостоятельных, отважных существа объединяются, перед ними открываются новые горизонты. То, что казалось камнями, превращается в серебро и золото. Теперь Камынчжан играет в своей жизни главную роль. Ее богатство означает, что в ее руках весь мир. Это и есть путь богов.

Но если путь Камынчжан можно назвать путем богини, то ее сестры Ынчжан и Нотчан движутся в обратном направлении. Их жизнь свелась к материальному. Божественное начало может проявиться лишь тогда, когда человек умеет распоряжаться своей судьбой. Путь же зависимости и подражания ведет к потере своей личности и божественного света. Лишившись его, человек становится просто материей. Перевоплощение Ынчжан и Нотчан в паразитических существ, насекомое и гриб, настолько точно вписывается в общую семантику мифа, что мурашки бегут.

В отличие от двух старших дочерей, родители, выгнавшие младшую дочь из дома, остаются целы и в итоге даже получают исцеление. Не знаю, насколько это справедливо. Однако так или иначе они дали Камынчжан жизнь, а значит, являются ее корнями. Какое бы зло родители ни сотворили, их нельзя просто взять и вычеркнуть. Все же старики раскаиваются в содеянном и понимают, что не следовало так поступать. Возможно, в этом проявляется их родительская любовь. Задача героини состоит в том, чтобы снова обрести родителей, будучи уже не их собственностью, а самостоятельным существом. Сцена пира нищих, во время которого Камынчжан воссоединяется с отцом и матерью и «открывает» им глаза, символически показывает, как должны строиться гармоничные отношения в семье.

Любопытно проследить связь между сюжетом этого мифа и божественным статусом главной героини. Чачжимёнван-агасси, Халлаккун и Камынчжан считаются божествами «чонсан-чхачжи». В «Самгон понпхури», исполненном Пак Пончхуном (Т. Акиба, Ч. Акаматцу. Исследования корейского шаманизма. Издательство «Окхо-сочжом», 1937), «чонсан» объясняется следующим образом:

Чонсан есть не что иное, как все дела, связанные с жизнью человека: торговля — это чонсан, столярные работы — чонсан, питье — чонсан, курение — чонсан, азартные игры — чонсан, еда — чонсан.

Согласно такой логике, все вокруг являет собой чонсан. Таким образом, чонсан превращается во всеобъемлющее божество. Чонсан также широко трактуется как «предыдущая жизнь». Хотя выражение «бог предыдущей жизни» звучит весьма непривычно, если подумать, в нем есть смысл. Каждый человек, будучи отдельным, самостоятельным существом, имеет врожденную судьбу. Возможно, это и есть чонсан. Важно, что миф рассматривает такую судьбу не как что-то данное раз и навсегда, а как то, что надлежит выстроить самому, став полноценным субъектом жизни. Каждое существо, рожденное на земле, должно стать хозяином собственной судьбы.

Нельзя сказать, что эта история была создана для будущих поколений; ее не передавали детям, а в основном исполняли на «взрослых» шаманских ритуалах. Хотя представление о детях как о собственности родителей считается традиционным, этот миф явно демонстрирует опровержение такой концепции. Он провозглашает идею, что жизнь детей принадлежит им самим. Отрицание этого и попытки родителей удержать своих чад при себе есть проявление слепоты и приводит к лишению детей субъектности.

Глядя на эти идеи через призму мифа, понимаешь, что подобный ритуал знаменовал переход ребенка в состояние взрослого. Может быть, такие обряды — именно то, что нужно современным родителям, которые говорят своим детям: «Всё для вас!» — и при этом не перестают проецировать на них собственные желания.

Глава 9. Между желанием и любовью: мужчина и женщина в мифе

Услышав песню, юноша Мун запел в ответ:

«Луна хороша, но месяц лишь половина луны.

Как ни прекрасна луна, ей не сравниться с Чачхонби».

Услышав его песню,

Чачхонби спустилась с дерева.

Юноша Мун выбежал во двор,

обнял девушку и провел ее в дом.

С тех пор она стала жить вместе с ним

в его комнате, спрятавшись за ширмой.

Ли Тальчхун (Чечжудо) «Сегён понпхури»

Из всех типов человеческих отношений первичными являются отношения между родителями и детьми. Однако та же фундаментальность присуща связи мужчины и женщины. Учитывая, что их встреча и союз приводят к рождению детей, можно считать эти отношения приоритетными.

Излишне объяснять, что тяга мужчины и женщины друг к другу — неотъемлемая часть человеческого существования. Встреча мужского и женского организмов и рождение потомства — основной принцип сохранения видов в природе, действительный и для растений, и для животных, и для людей. Мужчина и женщина постоянно стремятся друг к другу, чтобы стать одним целым. Проблема в том, что их единение мимолетно, оно не может длиться вечно. Долгая жажда — и краткое удовлетворение, за которым снова следует ожидание. Что ни говори, а встретиться двоим и выстроить совместную жизнь в любви — задача не из простых.

Если отношения родителей и детей обусловлены их кровной связью, общими корнями, то отношения мужчины и женщины имеют иную природу. Когда два человека сливаются одно целое и приносят в этот мир новую жизнь, они становятся самыми близкими существами на свете. Однако в любой миг между ними может возникнуть полное отчуждение. Вышедшие из разных семей, воспитанные в разных культурах, люди на совместном пути встречают немало препятствий. В отношениях мужчины и женщины сталкиваются две силы: инстинктивная тяга друг к другу — и множество препон, которые мешают реализоваться их страсти. Отсюда неизбежные сложности. К тому же в мире, кроме них двоих, множество других людей. В отличие от детско-родительских отношений, здесь существует выбор. Оглянувшись вокруг, можно увидеть кого-то другого, кто пленит твое сердце. Неутихающее бурление желаний и страстей, страданий и конфликтов — вот что представляет собой такой союз.

Естественно, мифология не могла обойти эту тему стороной. В мифах отношения мужчины и женщины занимают столь же существенное место, что и в жизни. Давайте познакомимся с двумя историями, в которых ярко воплощена эта наиважнейшая форма человеческих отношений. Их герои — любящие, жаждущие друг друга и одновременно конфликтующие мужчина и женщина. Эти мифы звучат поразительно современно.

ИЛЬМУНГВАН ПАРАМУТТО И СЁСТРЫ-БОГИНИ КОСАНГУК И ЧИСАНГУК

Отец Косангук был родом из Хонтхотто, а мать — из Пиутто. Богиня Косангук прибыла на Чечжудо из Китая.

Как-то раз сын сеульского чиновника Ильмунгван Парамутто отправился в путешествие в Китай. У простолюдинов он остановиться не мог, поэтому гостил в доме министра. И вот однажды юноша играл с хозяином в падук и, выйдя по нужде, заметил прекрасную девушку. Вернувшись в комнату, он снова сел за падук, но желание играть пропало. Все его мысли занимала хозяйская дочь.

Улучив момент, когда хозяин вышел из комнаты, он написал на бумаге: «Если я попрошу министра отдать дочь за меня замуж, он, должно быть, отрубит мне голову». Положив записку под игровую доску, Парамутто ушел.

Через три дня юноша снова встретился с хозяином.

— Зачем все усложнять? Почему не спросил меня лично? — удивился министр.

— Дело-то нешуточное. Язык не поворачивался, — сокрушенно ответил юноша.

— Что ж, даю свое согласие, — обрадовал его хозяин дома.

Скоро приготовили приданое, и было решено сыграть свадьбу.

В день свадьбы невеста скрыла лицо вуалью, ночью же, ложась спать, сняла ее. Взглянул Парамутто на молодую жену — и увидел перед собой бледное некрасивое лицо. Это была не та девушка, в которую он влюбился. Не желая делить с незнакомкой брачное ложе, Парамутто сел за книги и всю ночь читал.

Утром, когда служанка принесла еду, он спросил:

— Скажи-ка, может быть, в этом доме две девушки?

— Так и есть, две сестры, — ответила служанка.

— А на какой же из них я женился?

— На старшей.

Юноша горько вздохнул.

— О, нет! Значит, девушка, которую я тогда встретил, — младшая сестра моей жены! Когда же я снова увижу ее?

И вот наконец им случилось встретиться. Взглянули двое в глаза друг другу и дали клятву вечной любви.

— Если родители узнают об этом, нам обоим не сносить головы. Давай убежим, — сказала девушка.

— Куда же мы убежим? — недоумевал Парамутто.

— В ваши родные края.

Так они отправились на остров Чечжудо.

На другое утро старшая сестра, умывшись, погадала по звездам и все поняла.

— Мой муж соблазнил младшую сестру и сбежал вместе с ней! Какой мерзавец! — воскликнула она.

Пылая гневом, старшая сестра Косангук переоделась в мужскую одежду, взяла железный лук и стрелы и, попросив небо о помощи, пустила стрелу вслед беглецам — в сторону Чечжудо.

Косангук владела магической силой: она умела сокращать пространство и приближать вещи. Старшая сестра отправилась в погоню, преодолевая сто ли как пять ли. Обернувшись, беглецы увидели, что их жизнь висит на волоске. Но Парамутто тоже обладал магической силой: он повелевал ветром и облаками. По его приказу всю округу заволокла тьма, сгустился туман и полил дождь.

Не в силах ничего разглядеть, Косангук остановилась, огляделась вокруг и приметила на скалистом утесе засохшую пихту. Она оттащила дерево в сторону, выпотрошила труху и обломала сухие ветки. Остался только голый ствол, точь-в-точь похожий на петуха. Косангук водрузила деревянного петуха на место — и тот захлопал крыльями, задрал голову и закричал. В ту же минуту туман рассеялся, и неподалеку показались двое беглецов.

— Ах вы негодяи! Получите же по заслугам! — закричала Косангук, целясь в них из лука.

Тогда беглецы пали ниц и стали молить о пощаде. Косангук призадумалась: она не могла убить собственного мужа. Остыв, женщина сломала стрелы и стала искать себе пристанище. Избежавшие смерти беглецы молча последовали за ней.

Косангук вышла на поляну среди гор и огляделась. Не было слышно ни пения птиц, ни шума ветра. Она выбрала самое благодатное место — это был холм Сальорым возле Согвипхо, с которого открывался вид на море. Косангук села на холм, с восточной стороны от нее сел ее муж, а рядом с ним — ее непутевая младшая сестра. В это время Косангук заметила, что с юга к ним приближается путник с собакой.

— Подойди ко мне, если ты человек! — приказала Косангук.

Присмотревшись, путник увидел на холме трех духов. Он сделал три поклона.

— Иди же сюда! Кто ты такой?

— А вы что за боги? — спросил тот.

— Я Косангук их Китая. Я пришла сюда развеяться.

Косангук было неловко рассказывать о случившемся, поэтому она поспешила перевести разговор:

— Где бы нам остановиться? Поможешь найти хорошее место — получишь награду.

Человека звали Ким Понтхэ, он был охотником. Он отвел Косангук в деревню Сохари, напротив которой стояла одинокая морская скала. Осматривая окрестности, Косангук поняла, что с мужем жить не сможет.

— Сколько ни думаю, вижу, что нам с тобой вместе не жить, — сказала она Парамутто. — Давай разойдемся. Поделим все: людей, землю, воду.

— Хорошо, — согласился тот. — Выбирай землю, какую хочешь.

Косангук выпустила стрелу, чтобы обозначить свои владения, но та улетела до самого моря, а значит, для мужа не осталось ни клочка земли. Тогда Косангук сделала из бамбука рогатку и пустила из нее камень — тот отлетел и упал, ударившись об ограду.

— Отныне здешние люди, земля, вода, горы со всеми животными принадлежат мне! — объявила она. — Тебе сюда вход закрыт.

Тогда Ильмунгван Парамутто тоже пустил стрелу. Она упала на остров напротив Согвипхо.

Младшей сестре идти было некуда.

— А куда мне деваться? — спросила она.

— Не знаю, — ответила старшая сестра.

Видя, что девушка раскаивается, Косангук сжалилась над ней:

— Смени имя. Тогда я скажу, куда тебе идти.

— Хорошо, я буду использовать иероглиф «чи», — согласилась младшая сестра.

Когда она изменила свое имя на Чисангук, Косангук дала ей во владение деревню Тонхонни.

Разделив земли, она сказала мужу и младшей сестре:

— Ваши люди не должны вступать в брак с моими, не должны рубить деревья и строить дома на моей земле. А если ослушаются и срубят хоть одно дерево, я нашлю на них погибель. Помните это.

Парамутто и Чисангук пришли в свои владения и увидели, что людям негде жить. Нарушив запрет, люди отправились в горы рубить деревья и все погибли в один час. Парамутто и Чисангук поспешили к Косангук вымаливать прощение.

— Мы с тобой стали врагами, но разве несведущие люди в чем-то виноваты?

Косангук согласилась, что жители острова и правда ни при чем, и сняла свой запрет.

— Так и быть, рубите деревья. Но каждый раз сообщайте об этом мне. И все же ваши люди не должны связывать себя брачными узами с моими.

И по сей день жители деревни Сохонни не вступают в брак с людьми из Тонхонни и Согвири, а даже если и женятся, ничего хорошего из этого не выходит.

Как понятно из содержания, это миф о божественных хранителях селений вблизи города Согвипхо на острове Чечжудо. Он широко известен под названием «Согви-понхяндан понпхури», поскольку главным героем является божество, почитаемое в святилище Согви-понхяндан, — Парамутто. В пересказе я взял за основу версию мифа из деревни Сохонни — «Сохонни-понхян понпхури», исполненную шаманом Ким Ёнсиком (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991).

В основе сюжета — сложные отношения мужчины и двух женщин. Героев, в зависимости от интерпретации, можно считать людьми или богами. Они прибывают издалека на остров Чечжудо и становятся местными божествами. Известно, что Парамутто родом из Сеула, родиной сестер назван Китай. Во вступительной части звучат незнакомые названия Хонтхотто и Пиутто, в других источниках встречаются варианты Хонтхот-нара и Пиут-нара. О Парамутто (Парамуне) также говорится, что он появился в Сольмэгуке на Чечжудо, а о Косангук — что она жила «в краю Лейте-дожди, в краю Красной земли». Повелевающий дождями и туманами, Парамутто проявляет себя как божество погоды, а в быстроногой искусной лучнице Косангук можно увидеть богиню-охотницу. Божественная природа младшей сестры Чисангук не совсем ясна[42].

Если оставить в стороне сакральные смыслы и переключить фокус на любовную линию, мы увидим, что этот миф показывает изнаночную сторону отношений, основанных на страсти. В самом имени главного героя Парамутто заключено слово «ветер» — «парам». Этот герой действительно подобен ветру. Осознав, что его жена не та женщина, в которую он влюбился, Парамутто, пренебрегая брачными узами, равнодушно отворачивается от нее и уходит к ее младшей сестре. Под стать ему и Чисангук, совершающая ночной побег с мужем сестры, едва перекинувшись с ним взглядом. В образах этих героев воплощена двойственность человеческой природы, готовность на любые риски ради удовлетворения влечения к противоположному полу.

В этой версии мифа Косангук предстает непривлекательной дурнушкой, а Чисангук — красавицей. Парамутто пленен младшей сестрой, в некотором смысле у него были основания сбежать с ней. Однако в других источниках (например, в версии Пак Пончхуна) говорится, что Парамутто покорила именно Косангук, но позже, увидев, что младшая сестра еще очаровательнее, он не устоял перед соблазном. Лично мне представляется, что именно такая ситуация и лежала изначально в основе этой истории. Сердцем героя завладела другая, и красота жены для него поблекла. В таком варианте герой выглядит менее привлекательным, зато ярко показана двойственность человеческой природы.

В ситуации, когда муж увлекает младшую сестру и сбегает с ней, вполне естественно желание законной супруги догнать его и разобраться, даже если ради этого придется идти на край света. Стремясь уйти от погони, Парамутто прибегает к уловкам, подвергая Косангук опасности. Однако в итоге Косангук ломает стрелы, которыми целилась в беглецов. Мы узнаём, что те пали ниц и раскаялись. Что ж, пускай так. Но сердце Парамутто уже с другой. Можно удерживать его, можно даже убить, но нельзя вернуть. Случившегося не изменишь. Любые попытки держаться за неверного мужа сделали бы Косангук еще более жалкой и несчастной. Обладающая исключительным даром, она оставляет влюбленных в покое и идет своей дорогой. Косангук обретает новую землю и завязывает новые отношения. Это не родственные связи, не связь с мужчиной, а священная связь с людьми в широком смысле слова. Это лучший путь из тех, что она могла выбрать.

Однако Косангук не сумела полностью избавиться от гнева на предателей. Она запретила им ступать на ее территорию. Пожалуй, в этом будет правильно видеть своего рода возмездие. В ее глазах поступок Парамутто и Чисангук не имел оправданий, даже если списать его на слепую страсть. Проведя четкую границу между территориями, Косангук тем самым указала на необходимость соблюдать правила и запреты. Эти правила распространяются не только на ее собственные владения, но и на земли Парамутто и Чисангук и даже шире — можно сказать, они касаются всех людей.

Помимо этой истории есть и другие мифы о божествах, гнев или милость которых повлияли на реальную жизнь селений острова Чечжудо. Возможно, за жителями той или иной деревни и в самом деле числились какие-то проступки. Мы не можем этого знать, но тем интереснее. Даже если уроженцам двух соседних селений запрещено вступать в брак, всегда можно найти себе пару где-нибудь в третьей деревне, точно так же, как брат и сестра, чтобы избежать инцеста, находят себе партнеров вне семьи.

ЗАХВАТЫВАЮЩАЯ ИСТОРИЯ О ЧАЧХОНБИ, ЮНОШЕ МУНЕ И ЧОН СУНАМЕ

В корейской мифологии есть одна история, которую никак нельзя обойти стороной, если говорить о любви мужчины и женщины. Я имею в виду «Сегён понпхури» с острова Чечжудо. Главную героиню зовут Чачхонби. Это бесстрашная, непокорная, умная, находчивая и обаятельная девушка. Рядом с ней двое мужчин: один из них — небожитель, красавец Мун, юноша Мун; другой — земной звероподобный парень Чон Сунам. В мифе есть и другие женщины: небожительница Сосуван и младшая дочь хранителя поляны волшебных цветов в стране под западными небесами. Перед нами разворачивается поистине динамичный сюжет об отношениях, полных любви и желания, радости и печали. Остается только удивляться, как в давние времена могли появиться подобная история и подобные персонажи.

Слово «сегён» означает «покровитель земледелия». Главные персонажи мифа — Чачхонби, юноша Мун и Чон Сунам — становятся богами плодородия. Любопытно проследить, каким образом перипетии, через которые проходят герои, связаны с земледелием, занимавшим в прошлом центральное место в жизни людей. Но, разумеется, даже без этого знакомство с этой историей доставит немалое удовольствие.

Покровители земледелия сегёны произошли от владыки неба сегён-харабочжи и владычицы земли сегён-хальмони. Владыку неба звали Чимчжингук, а владычицу земли — Чачжигук. Старший сегён — Мун, средний сегён — Чачхонби, младший сегён — Чон Сунам.

В давние времена жили на свете господин Чимчжингук и госпожа Чачжигук. Было у них много богатства, земли и слуг, и жили они, ни в чем нужды не зная. Но вот пошел им третий, четвертый, пятый десяток, приближался уже и шестой — а детей у них все не было. Оставалось супругам только вздыхать и сетовать на судьбу.

Однажды Чимчжингук, борясь со скукой, сидел в тени под деревом и играл в падук, как вдруг откуда-то послышался смех. Чимчжингук пошел посмотреть, кто смеется, и увидел ветхую хижину с рогожей вместо двери, а в ней пару бедняков с младенцем. Вернулся Чимчжингук домой и вздохнул:

— На что мне деньги? На что мне земли? Даже если я буду самым богатым на свете, жизнь без детей — сплошная мука.

Он закрыл дверь в комнату и лег, а когда к нему пришла жена, рассказал ей о своей печали. Ни еда, ни игры больше не радовали супругов. Оба сидели и тяжко вздыхали. В это время у ворот показался младший монах из храма Сочжончжоль — он пришел просить подаяние.

— Вы откуда будете, святейший? — спросили хозяева, приняв его за настоятеля храма.

— О чем вы? Святейший опекает храмы бодхисатвы милосердия на востоке и на западе, на севере и на юге, а я простой монах. Спустился с гор и собираю пожертвования, чтобы чинить ветхие молельни и храмы и благословлять человеческий род.

— Пожалуйста, примите от нас подаяние.

Принимая жертвенное зерно, монах промолвил:

— Сыпьте да не жалейте. Хоть одно зернышко упадет мимо — счастье обойдет стороной.

Когда монах уже вышел за ворота, Чимчжингук сказал:

— Неужели вы ничем не отплатите за подаяние? Нам уже скоро шестой десяток пойдет, а детей у нас не было и нет. Загляните хотя бы в книгу Вончхонгана, откройте наше будущее. Суждено ли нам иметь детей?

Заглянул монах в гадательную книгу, перелистнул страницу, другую, третью — и говорит:

— Вот что я скажу вам, господин. Наш храм славится чудодейственной силой. Приготовьте девяносто тысяч сухих лишайников для монашеских шляп, девяносто тысяч мотков тканей для монашеских кас, тысячу мешков отборного белого риса, еще тысячу мешков зерна среднего размера и тысячу мешков мелкого зерна, взвесьте все и приходите в наш монастырь. Совершите стодневную молитву — и обретете желанное чадо.

Господин Чимчжингук приготовил девяносто тысяч сухих лишайников для монашеских шляп, девяносто тысяч мотков тканей для монашеских кас, тысячу мешков отборного белого риса, еще тысячу мешков зерна среднего размера и тысячу мешков мелкого зерна, взвесил все на весах из жужубы и отправился в храм Сочжончжоль. Три месяца и десять дней утром, днем и вечером Чимчжингук делал подношение Будде. Наутро по истечении срока настоятель позвал его:

— Господин, ступайте в храм, положите ваши дары на весы.

Чимчжингук так и сделал, но, оказалось, одного кына не хватало — он принес только девяносто девять.

— Ах, господин, господин. Принесли бы вы сто кынов, родился бы у вас сын. А так — будет дочь. Скорее возвращайтесь домой, выберите благоприятный день и сочетайтесь с супругой благословенным союзом.

Чимчжингук вернулся домой, выбрал благоприятный день и возлег на супружеское ложе. В ту ночь его жена зачала. Побыло дитя в теле отца белой кровью, в теле матери — черной, созрела плоть, окрепли кости, и на десятом месяце на свет появилась девочка с солнцем во лбу, луной на затылке и звездами на плечах.

Прошел год, другой, и вот на третьем году жена спрашивает мужа:

— Как мы назовем наше чадо?

— Любезная моя супруга, мы столько молились, чтобы у нас появилось дитя. Почему бы не назвать нашу дочь Чачхонби — «рожденная по доброй воле»?

— Что ж, так и сделаем, — согласилась жена.

Год, другой, третий тешилось дитя в объятиях отца и матери. Когда же дочери исполнилось пятнадцать, отец построил для нее дом в три этажа и на каждом поставил по ткацкому станку. Летом Чачхонби ткала на верхнем этаже, весной — на среднем, а три зимних месяца — на нижнем.

Однажды сидела Чачхонби за рукоделием. В это время в комнату вошла служанка, и девушка заметила, какие у той белые руки и ноги.

— Отчего у тебя такие белые руки и ноги? — спросила Чачхонби.

— Ах, хозяйка, ничего-то вы не знаете! Постираешь в пруду Чучхонган — руки и станут белы.

— Тогда я тоже пойду стирать! — заявила девушка.

Чачхонби сложила в корзину всю одежду, которую носила с младенческих лет, и своими изящными ножками побежала к пруду Чучхонган. А в это время на землю спустился сын Небесного императора — по фамилии Мун. Взяв с собой связку перьев, девять тысяч чернильниц и три тысячи чернильных брикетов, он шел учиться грамоте к учителю Кому из южной деревни. Приблизился юноша к пруду Чучхонган и увидел на берегу прекрасную девушку.

«Как пройти мимо такой красавицы? Надо хотя бы заговорить с ней», — подумал юноша Мун.

Подошел он ближе и произнес:

— Красавица, не дашь ли прохожему воды напиться? Жажда измучила — сил нет дальше идти.

— Пожалуйста, пейте, — сказала Чачхонби.

Девушка зачерпнула ведро воды, бросила туда ивовых листьев и подала юноше.

— Разве подобает такой красавице иметь столь жестокий нрав? Зачем бросать сор в чистую воду? — удивился Мун.

— Ничего-то вы не поняли, — ответила девушка. — Вы же спешили — вот вас жажда и измучила. Станете торопиться, выпьете все разом — живот заболит, а лекарства-то где искать? А с сором в воде будете медленнее пить.

— И то правда! — удивился юноша.

— Куда же вы путь держите? — спросила Чачхонби.

— Я иду в южную деревню к учителю Кому учиться грамоте.

Тогда Чачхонби сказала:

— У меня есть младший брат, точь-в-точь как я. Он тоже хочет в школу к учителю Кому, да все не находилось попутчиков — до сих пор дома сидит. Не желаете ли пойти вместе?

— Конечно, — согласился Мун.

Чачхонби собрала выстиранную одежду и повела юношу к дому. Оставив его во дворе, она велела служанке развесить белье, а сама поспешила к отцу и матери.

— Матушка, отец! Можно ли мне пойти учиться грамоте?

— Разве это нужно девушке?

— Когда вы состаритесь и умрете, кто-то должен будет писать поминальные таблички, не так ли? — не растерялась Чачхонби.

— А ты права. Что ж, иди учись!

Получив разрешение родителей, Чачхонби пошла в свою комнату и переоделась в мужскую одежду. Потом взяла книги и кисти и, простившись с отцом и матерью, вышла из дома.

— Как ваше имя? — спросила она, подойдя к юноше Муну.

— Я сын Небесного императора Мун, — ответил тот.

— А я сын Чунёнгука Чачхон, — сказала Чачхонби, притворяясь младшим братом, о котором говорила. — Слышал, вы направляетесь к учителю Кому. Можно ли и мне пойти вместе с вами?

— Конечно, идемте вместе!

Так они побратались и вместе отправились в путь.

С тех пор юноши Мун и Чачхон читали книги в одном классе, ели из одного горшка и спали под одним одеялом. Прошел день, два — там и год пролетел, а за ним другой. Мун стал догадываться, что рядом с ним девушка.

Тогда Чачхонби решила его отвлечь. Она налила в серебряное блюдо воды и положила сверху серебряные и латунные палочки для еды. Увидев это, Мун удивился:

— Зачем ты положил палочки на блюдо с водой?

— Это меня отец научил. Он говорил, это помогает в учебе. Главное, чтобы ни одна не упала.

— Тогда я тоже так сделаю, — сказал Мун.

Он налил воду в серебряное блюдо, положил сверху серебряные и латунные палочки и лег спать. Да только сон не шел — юноша всю ночь тревожился, как бы палочки не упали. Наутро, придя в класс, юноша Мун об учении и думать не мог — глаза слипались. С тех пор Чачхонби безмятежно спала по ночам. В школе она стала первой из учеников.

Мун задумался: «Пришли сюда в один день и час, учимся у одного учителя, едим из одного горшка, спим под одним одеялом — отчего же я так в учебе отстаю?»

Однажды он говорит Чачхонби:

— Может, в учении ты и лучше, но кое в чем тебе меня не обогнать.

— В чем же это я тебе уступаю?

— А давай-ка проверим, кто дальше пустит струю!

— Давай! — приняла вызов Чачхонби.

Юноша Мун первым пустил струю, и полетела она на шесть с половиной ча. Чачхонби, спрятав в штанах бамбуковую трубочку, пустила струю на двенадцать с половиной ча. Видя, что его и в этом обошли, Мун сдался и отступил.

На другое утро, когда Мун вышел во двор умыться, из небесного дворца прилетела сова и бросила к ногам юноши послание. Это было письмо от его отца: «Сын, ты уже три года учишься. Заканчивай и возвращайся. Женим тебя на принцессе Сосуван».

С письмом в руках юноша Мун вошел в комнату и сказал:

— Чачхон, я бросаю учебу и возвращаюсь домой. Отец прислал письмо. Говорит, мне надо жениться.

— Тогда я тоже ухожу, — решила Чачхонби.

Они попрощались с товарищами, взяли свои книги и покинули школу. На пути им встретились купальни, и Чачхонби сказала:

— Слушай, Мун! Мы три года провели за книгами, с ног до головы покрылись книжной пылью. Давай сперва помоемся, а уж потом продолжим путь.

— Давай! — согласился юноша.

Чачхонби пошла в верхнюю купальню, а Мун — в нижнюю. Смотрит Чачхонби — снял с себя юноша всю одежду, залез в воду и стал мыться. Она же сняла только верх, поплескала водой, будто моется, а сама сорвала ивовый листок и написала на нем: «Невнимательный Мун, как же ты глуп! Три года мы спали под одним одеялом, а ты так ничего и не заметил».

Девушка бросила послание в нижнюю купальню, оделась и что было духу побежала домой. Увидев ивовый лист, Мун недоверчиво взял его в руки. Едва он прочел послание, как тут же выскочил из воды, в спешке набросил рубашку на плечи, засунул две ноги в одну штанину и бросился вдогонку. А Чачхонби мчалась со всех ног: волосы ее развевались на ветру, точно вороньи крылья, кулаки были крепко сжаты, ноги покрылись мозолями, а лицо усеяли капли пота. «Как после этих трех лет я могу отпустить его?» — думала девушка в отчаянии.

Обернувшись, Чачхонби увидела бегущего за ней Муна, юноша то и дело спотыкался и падал. Пожалев его, девушка пошла ему навстречу.

— Я все это время обманывала тебя, притворяясь мужчиной. Вон там наш дом — не хочешь ли зайти? Поприветствуем матушку и отца, пойдем вместе в мою комнату, ты дашь отдохнуть уставшим ногам, а завтра отправишься в путь.

— Давай так и сделаем, — согласился Мун.

Когда Чачхонби пришла к родителям, отец сказал:

— Три года тебя не было. Цела ли ты и невредима?

— Все хорошо, отец. Но я хотела вас кое о чем спросить. Вместе со мной пришел мой товарищ по учебе — он ждет там, возле дома. У него опухли ноги, да и солнце уже садится. Можно он переночует у нас?

— Это парень или девушка? — спросил отец.

— Парень.

— Если ему еще нет пятнадцати, он может остаться в твоей комнате. А если он старше, пускай спит в моей.

— Ему еще нет пятнадцати.

— Ну тогда ночуйте вместе.

После этого Чачхонби сняла с себя мужскую одежду, надела пышную юбку из красного шелка и пошла звать Муна. Проходя мимо комнаты родителей, юноша и девушка ступали шаг в шаг, точно один человек. Чачхонби посадила Муна за ширмой и накормила ужином.

Настала ночь. Девушка приготовила для гостя матрац, одеяло и подушку, а сама вышла из комнаты, поднялась на верхний этаж и села за ткацкий станок. Прошел час, другой, третий — Чачхонби не возвращалась. Мун вышел во двор и увидел на верхнем этаже мерцающий свет. Поднявшись наверх, юноша с улыбкой подошел к ткацкому станку.

— Ах, зачем ты сюда пришел? — испугалась Чачхонби. — Родители узнают — оторвут тебе голову. Скорее возвращайся. Я тоже скоро приду.

Мун незаметно вернулся и с тяжелым вздохом лег на постель.

— Отчего ты так тяжко вздыхаешь? — спросила пришедшая следом Чачхонби.

После трех лет притворства они наконец открыли друг другу свои чувства. Однако ночь не могла длиться вечно — скоро закричали петухи и занялся рассвет.

— Бедный мой Мун! Уже рассвело, тебе пора подниматься по плетеной веревке в небесный дворец, — вздохнула Чачхонби.

На прощание юноша дал ей тыквенное семечко и сказал:

— Посади его в землю. Если я не вернусь до урожая, считай, что я умер.

Чачхонби сломала пополам деревянный гребень и отдала половинку Муну. Простившись с девушкой, он отправился на небо.

Время шло. Чачхонби посадила под окном тыквенное семечко. Взошел росток, потянулись плети, завязались плоды. Уже пришла пора собирать урожай, а Муна все не было, и Чачхонби не знала, вернется ли он.

Однажды Чачхонби поднялась на верхний этаж и открыла южное окно. Ее возлюбленного по-прежнему не было, зато показались крестьяне, возвращавшиеся с гор Кульмикульсан, Аёсан и Ночжубонсан, куда они ездили рубить дрова. Крестьяне надели на быков и лошадей седла, украсили их головы цветами азалии, и вся процессия выглядела так красочно и празднично, что залюбуешься! Чачхонби вышла из дома посмотреть поближе и увидела под скирдой слугу Чон Сунама. Он сидел выпятив надутый живот и скривив губы и огромными, как лопатки для риса, ногтями выковыривал из-за пояса вшей.

— Эй, Чон Сунам! Ты чего объелся, точно грязная, неряшливая свинья? Тебе что, больше заняться нечем — только вшей гонять? Смотри, вон в других домах старшие слуги и сегодня ездили в горы за дровами. Погляди, какая красота: быков цветами украсили!

— Эх, хозяйка! Дайте мне девять быков да девять лошадей, топоры, седла да рабочую одежду — и я завтра же отправлюсь в горы.

Чачхонби велела служанке приготовить все необходимое. Наутро после завтрака Чон Сунам взял с собой еды и отправился с быками и лошадьми в горы. Но скоро у него заболели ноги, и он решил передохнуть. Привязал Чон Сунам быков и лошадей к деревьям, а сам завалился спать. Спал, спал, перекатываясь с боку на бок, и сколько времени проспал, сам не знал. Когда Чон Сунам открыл глаза, солнце уже село за гору. Быки и лошади иссохли на летнем солнцепеке от жажды и околели.

Чон Сунам собрал веток, сложил их в огромную кучу, поджег лиану. Своими огромными, как лопатки для риса, ногтями он содрал с мертвых животных шкуры. Потом, кусок за куском, стал отрезать мясо, клал его в огонь и все пробовал, прожарилось или нет. Так и сам не заметил, как от девяти лошадей и девяти быков не осталось и следа.

Взвалил Чон Сунам на плечи восемнадцать шкур, взял топор и пошел в чащу. Идет и видит: в пруду утка плавает.

«Наша хозяйка — лакомка. Принесу-ка хоть утку на ужин — задобрю ее», — подумал слуга.

Размахнулся он что было силы и бросил в утку топор. Но утка улетела, а топор утонул. Тогда свалил Чон Сунам шкуры на землю, снял штаны и полез за топором в пруд. Искал-искал — не нашел. Пока он плескался и нырял, воры унесли и шкуры, и его штаны.

Пришлось измученному Чон Сунаму прикрыть срамное место листьями, подпоясаться лозой и в таком виде идти в обратный путь. Опасаясь, что его поднимут на смех, он не пошел по большой дороге, а пробирался к дому окольными путями. Заходить в главные ворота тоже было неловко — стыдился хозяйки. Чон Сунам пробрался на задний двор, где стояли горшки с соусом, и спрятался за снопом соломы. Скоро вышла служанка взять соуса к ужину, смотрит — сноп шевелится. Побежала она к хозяйке и говорит:

— Ой, хозяйка! Там на задний двор демон пробрался!

— Ты что, из ума выжила? Что ты такое говоришь?

Открыла Чачхонби дверь, вышла на задний двор, смотрит — и правда сноп соломы шевелится. Тогда девушка произнесла заклинание и сказала:

— Ты призрак или человек? Если призрак, отправляйся на небо. Если человек, покажись!

— Никакой я не призрак, я Чон Сунам, — ответил слуга и, голый, вылез из снопа.

— Ах ты грязный бесстыдник! Что это за шутки?!

— Не сердитесь, хозяйка. Я вам вот что расскажу. Пошел я в горы Кульмикульсан, вижу — на поляне господин Мун с придворными девушками и служанками. Стал я наблюдать за ними, а в это время лошади и быки куда-то пропали. Увидел я утку в пруду, хотел поймать, бросил топор. Но утка улетела, а топор утонул. Полез за ним в воду, а в это время всю мою одежду украли. Потому я и в таком виде.

— Что ты говоришь! — изумилась Чачхонби. — Ты правда видел господина Муна? Когда же он придет?

— Сказал, послезавтра днем.

— Тогда, может быть, пойти ему навстречу?

— Так будет даже лучше.

— А что пропали девять быков и девять лошадей — ну и ладно, — успокоила его Чачхонби.

Девушка взяла хлопковую ткань, разрезала серебряными ножницами и смастерила для Чон Сунама новые штаны. Потом позвала его, одела и спрашивает:

— Чон Сунам, что бы нам взять с собой на обед?

— Вы, хозяйка, сделайте себе гречневый пудинг из пяти тве муки да пяти горстей соли. А мне довольно пяти малей крошек и можно без соли.

— Хорошо, так и сделаю. Надо бы еще лошадь накормить.

Бросил Чон Сунам лошади корма и говорит:

— Кушай, лошадка! Послезавтра повезем хозяйку в горы да обнимем ее гибкий стан.

— Что ты только что сказал?! — возмутилась Чачхонби, услышав его слова.

— Ничего особенного. Кушай, говорю, лошадка. Послезавтра повезем хозяйку в горы, там она встретится с господином Муном. Будет он ее гибкий стан обнимать да беседой услаждать.

Чачхонби расплылась в улыбке.

На другой день хозяйка со слугой собрались в путь. Чачхонби приготовила обед и принарядилась. А Чон Сунам положил под седло скорлупу от ракушки. Только девушка села в седло, лошадь встала на дыбы и заскакала.

— Ох, хозяйка, хозяйка. Видно, лошадь сегодня не в духе. У вас-то радость — едете на встречу с господином Муном. А лошади какая радость? Только в гору тащиться, вот она и сердится.

— Как же мне ее задобрить?

— Скорее приготовьте девять мисок риса, девять мисок супа, девять кувшинов вина, платок длиной в три ча и пять чхи да свиную голову. Надо провести в честь лошади обряд, чтобы была удача.

Чачхонби, не медля ни минуты, приготовила все для обряда. Слуга же взял тайком горсть жертвенного риса и засыпал лошади в ухо. Та затрясла головой.

— Глядите-ка, хозяйка! Лошадь уже сыта, больше не хочет. А оставшееся ведь все равно никто не будет есть, разве что слуги…

— Ешь тогда ты, — сказала девушка.

Довольный Чон Сунам уселся под скирдой и уплел все до последней крошки. Живот у него раздулся, и он стал довольно посмеиваться. С тех пор пошел обычай перед поездкой проводить обряд в честь лошади — мальмори-коса — и отдавать еду с жертвенного стола слугам.

— Хозяйка, вы несите обед, а я пока с седлом управлюсь, — сказал Чон Сунам.

Чачхонби пошла за едой, слуга же, сделав вид, будто затягивает стропы, вытащил из-под седла скорлупу, запрыгнул на лошадь, хлестнул ее — и умчался стрелой за десять ли. Пришлось Чачхонби идти пешком. От долгого пути у нее разболелись ноги, юбка, цеплявшаяся за колючие ветви, вся изодралась. Добравшись до гор Кульмикульсан, девушка увидела привязанную к дереву лошадь. Рядом, развалившись в тени, храпел Чон Сунам.

— Ах ты бесстыжий негодник! Приехал верхом да еще и разлегся?!

— Не серчайте, хозяйка. Я так далеко завел лошадь, что боялся, как бы она опять не рассердилась, ежели повернуть назад. Вот и дожидался вас здесь.

— Ох, как же есть охота! Давай пообедаем, а потом продолжим путь, — сказала девушка.

Чон Сунам подал хозяйке ее обед, а со своим отошел в сторону.

— Ты что это, собираешься в одиночестве есть? — удивилась Чачхонби.

— Ничего вы не разумеете, хозяйка. Знакомые-то знают, что я ваш слуга. А незнакомый посмотрит — не ровен час решит, что мы брат с сестрой или муж с женой.

— Тебя послушать — вроде дело говоришь. Ну иди, ешь там один.

Чачхонби стала есть свой пудинг, но он оказался такой соленый, что в горле тут же пересохло. Она подозвала Чон Сунама и велела попробовать ее обед.

— Что вы говорите, хозяйка! За хозяевами доедают слуги, а за слугами — разве что собаки.

— Ну забирай тогда все и ешь, — согласилась Чачхонби.

Так прожорливому Чон Сунаму достался в придачу хозяйский обед. Чачхонби же от соленого мучила жажда.

— Эй, Чон Сунам! Пить до смерти хочется! Где бы раздобыть воды?

— Ступайте вон туда — там есть ручей, — ответил слуга.

Пошла Чачхонби, куда он указал, и правда увидела ручей. Но только девушка собралась зачерпнуть воду, как Чон Сунам заговорил:

— Хозяйка, эту воду не пейте. Здесь господин Мун с придворными девушками и служанками мыли руки-ноги.

Пошла Чачхонби дальше и увидела еще одно глубокое место в ручье.

— Эту воду, хозяйка, можете пить, — сказал слуга. — Но только знайте — тут умер один юноша. Если девушка хочет испить той воды, она должна снять с себя всю одежду и сесть так, чтобы было видно зад.

— Зачем же тогда здесь пить? Неужели еще воды не найдется? — удивилась Чачхонби.

— Другой воды нет, — заверил ее Чон Сунам. — Делайте как я.

Слуга тут же скинул с себя всю одежду, обнажив длинный уд, улегся на землю и принялся лакать воду языком, как корова.

— Делать нечего, пить-то хочется, — вздохнула Чачхонби. — Ты здесь побудь, а я пойду попью.

Чачхонби подошла к ручью, разделась, села так, чтобы было видно зад, и стала пить. А в это время Чон Сунам схватил ее пышную юбку, стал размахивать ею над головой и приговаривать:

— Хватит пить, хозяйка. Поглядите-ка лучше в воду. Вон как она колышется, какие там тени! Это в небесном дворце господин Мун развлекается с придворными девушками и служанками.

Чачхонби тут же вскочила на ноги.

«Какой ужас! Этот негодяй меня обманул. Еще чего доброго убьет. Надо любыми правдами и неправдами присмирить его», — думала девушка.

— Чон Сунам, почему ты это делаешь? Чего ты хочешь? — спросила она слугу.

— Ах, хозяйка, хозяйка! Мне хотя бы потрогать вашу мягкую ручку!

— Лучше пойдем домой, наденешь мягкие нарукавники. Они куда лучше моей руки.

— Ах, хозяйка! Мне бы поцеловать ваши сладкие губки!

— Лучше возьми в моей комнате горшок с медом да оближи его. Он куда слаще моих губ.

— Ах, хозяйка! Мне бы обнять вашу тонкую, как свечечка, талию!

— Лучше обними подушку в моей спальне. Куда приятнее будет.

От ярости Чон Сунам метался, как дикий зверь.

— Успокойся, Чон Сунам. Вон уже солнце село. Ночевать здесь придется. Надо бы хоть шалаш поставить.

Слуга со скоростью молнии переплел ветки и поставил шалаш. Но в стенах оказалось много дыр.

— Сквозь дыры холодный ветер задувает, я не смогу спать, — сказала Чачхонби. Давай я разожгу внутри огонь, а ты посмотри снаружи: увидишь, где пробивается свет, — заткни травой.

Чон Сунам нарвал травы и стал заделывать дыры. Заткнет десять — Чачхонби из пяти траву вынет, заткнет пять — Чачхонби из двух траву вынет. Скоро занялся рассвет. Чон Сунам не присел ни на минуту. Наконец Чачхонби сказала:

— Иди сюда, Чон Сунам. Положи голову мне на колени. Я выловлю вшей.

Чон Сунам положил на землю седло и лег сверху, пристроив голову на драгоценные колени хозяйки. Разворошила она его жесткие, как солома, волосы, смотрит — они точно собачий хвост, усыпанный песком. Крупных вшей девушка оставила за генералов, мелких — за солдат, а средних принялась худо-бедно вылавливать. Скоро глаза Чон Сунама сомкнулись, и он заснул.

«Если этого негодяя оставить в живых, он убьет меня. Лучше уж первой расправиться с ним», — решила Чачхонби.

Девушка срезала лозу, продела ее из левого уха слуги в правое — и тот испустил дух. Был человек — и нет, словно облако растаяло в снежных горах.

А Чачхонби вскочила на лошадь, взмахнула кнутом и помчалась в деревню. Смотрит — три чиновника играют в шашки. Увидели они девушку и говорят:

— Эй, поезжай-ка стороной. Ты полна нечистоты.

— Что вы такое говорите? — возмутилась Чачхонби. — Мимо девушка едет, а вы насмехаетесь.

— Как будто сама не знаешь, что натворила. Посмотри-ка, кто это там держит поводья твоей лошади. Разве не видишь истекающего кровью беднягу с проткнутой головой?

— Этот грех я за собой знаю, — сказала Чачхонби.

Приехав домой, она обратилась к отцу и матери:

— Кто вам больше дорог: слуга или родное дитя?

— Как бы ни был дорог слуга, разве он дороже родного ребенка? — ответили родители.

— Тогда знайте, Чон Сунам — злодей. Я убила его и оставила в горах Кульмикульсан.

Услышав это, родители набросились на дочь:

— Ах ты негодная девка! Вот угодила так угодила! Ты же человека убила! Сама замуж выйдешь — к мужу уйдешь. А этот слуга кормил бы нас, стариков.

— Я буду делать все вместо него, — пообещала Чачхонби.

— Посмотрим, как ты справишься.

Отец рассыпал в широком поле пять малей пять тве проса и велел дочери все собрать. Плача в три ручья, та стала поднимать зернышко за зернышком. Все собрала — одного не нашла. Обыскала девушка каждый уголок в поле — без толку. Вышла с поля, смотрит — ползет мимо муравей и просяное зернышко тащит.

— Ах ты бессловесная букашка. Ты тоже меня помучить решил?

Чачхонби отняла у муравья зернышко и наступила ему на спину. С тех пор спина у муравьев с изломом.

Девушка отдала зерна отцу, переоделась в мужскую одежду, села на лошадь и, обливаясь слезами, уехала из родительского дома.

Ехала она, ехала и добралась до какой-то деревни. Смотрит — трое мальчишек поймали сову и спорят, кому она достанется.

— Вы чего расшумелись? — спросила девушка.

— Я первый сову поймал, а они не верят!

— Не ссорьтесь. Отдадите сову мне — я вам три пхуна дам. Поделите деньги поровну.

— Хорошо! — обрадовались дети.

Чачхонби взяла сову и, дойдя до южной деревни, выпустила ее на цветочную поляну Хвансегонгана, после чего постучала в ворота.

— Ты кто такой? — спросил хранитель поляны Хвансегонган — он принял Чачхонби за мужчину.

— Я проезжал мимо и вижу — сова летит. Я в нее стрелу пустил, и она упала на цветочную поляну. Мне бы птицу найти да стрелу забрать.

— Неужто правду говоришь? Эта постылая сова повадилась кричать по ночам возле нашего дома — накликает несчастье, разоряет сад. Если расправишься с ней, станешь моим зятем!

Чачхонби отвела лошадь в конюшню, выдрала из хвоста длинный волос и связала им лошадиный язык. Когда слуги стали кормить лошадь, та не могла есть, только головой трясла. Хозяйка отвесила ей шлепок:

— Веди себя как следует! Дома-то привыкла к отборному рису на серебряном блюде, а в гостях изволь есть что дают.

Чачхонби незаметно развязала лошади язык, и та принялась уплетать пшеничную кашу.

— Видно, даровитый этот юноша! — подивились хозяин и слуги.

Глубокой ночью, тайком от всех, Чачхонби сняла с себя одежду и, распростершись на камне, стала призывать дух Чон Сунама:

— О, Чон Сунам, Чон Сунам! Пускай твой дух вселится в сову! Прилетай ко мне на грудь, полную горечи и обиды.

Скоро в небе показалась сова, она опустилась девушке на грудь. Чачхонби схватила ее за ноги, пронзила стрелой, бросила рядом с камнем и пошла спать.

На рассвете округу огласили крики Хвансегонгана:

— Гоните прочь этого пройдоху!

— Что случилось?

— Ночью опять кричала сова. Почему ты не убил ее?

— О чем вы говорите? Я просто утомился, вставать не хотелось — выстрелил лежа, прямо из окна. Попал, не попал — не знаю. Посмотрите там возле камня.

Смотрит хозяин — и правда, у камня лежит мертвая сова.

— Даровитый ты юноша! — похвалил он гостя и пообещал в жены свою третью дочь.

Сыграли свадьбу. И вот проходит три месяца и десять дней, прибегает дочь к родителям и жалуется:

— Отец, матушка! Отчего вы выбрали для меня такого высокомерного мужа? Уже сто дней прошло, а он и не думает исполнять супружеский долг. На что мне такой муж?

Позвали родители зятя, стали допрашивать.

— Ах, матушка, отец! Послезавтра отправляюсь я в столицу сдавать государственный экзамен. А для этого надо блюсти себя в чистоте, — не растерялась Чачхонби.

— Ах, вот оно что!

Через день девушка попросила разрешения осмотреть поляну волшебных цветов. Младшая дочь смотрителя указывала на цветы и объясняла:

— Вот это животел, это живокровка. А вон там — цветок возрождения.

Чачхонби сорвала все эти цветы и положила в карман. Сказав, что едет сдавать экзамен, и попрощавшись, она покинула дом Хвансегонгана. Отъехав подальше, девушка обратилась к лошади:

— Эй, лошадка, найди-ка место, где умер Чон Сунам.

Чачхонби взмахнула хлыстом — и лошадь понесла ее в горы Кульмикульсан к тому месту, где лежало тело Чон Сунама. Вокруг все заросло густой травой. Девушка достала серебряный нож и срезала траву. Потом она положила на грудь слуги цветок возрождения и трижды ударила его веткой стиракса.

— Ох и сладко же я спал! — зевнул Чон Сунам, почесывая свою соломенную копну. — Скорее, хозяйка, едемте!

Он тут же вскочил на ноги. Слуга больше не задавался, как бывало прежде. Он послушно взял вожжи и повез хозяйку домой.

Встретившись с родителями, Чачхонби сказала:

— Вот ваш слуга, который вам дороже дочери. Я оживила его.

Не успела она договорить, как родители набросились на нее с упреками:

— Вот угодила так угодила. То убивает человека, то оживляет. От тебя в доме одни напасти. Убирайся прочь!

Жемчужные слезы залили нефритовые щеки Чачхонби. Девушка простилась с родителями, простилась с родным домом и любимым ткацким станком и ушла навсегда. Вышла за ворота и отправилась, не ведая пути, вслед за солнцем, куда ноги несли.

Шла она, шла — и вот солнце село за гору и настала ночь, а переночевать было негде. Села девушка у дороги и заплакала, словно пичуга. Вдруг слышит — ткацкий станок стучит. Пошла она на звуки и скоро увидела дом старушки Чумо.

— Пустите странницу переночевать. Ночь на дворе, а голову преклонить негде, — попросила Чачхонби.

— Разве можно такой красавице ночью одной идти? Скорее заходи в дом, а я приготовлю что-нибудь горячее.

Старушка поспешила на кухню, а девушка села за ткацкий станок. В мгновение ока шелковое полотно было готово. Чачхонби управлялась с работой куда лучше хозяйки.

— Как же отпустить такую рукодельницу? — воскликнула та. — Детей у меня нет. Будешь мне приемной дочерью?

— Буду, — обрадовалась Чачхонби.

Прошел день, другой — девушка и спрашивает:

— Бабушка, а зачем столько шелка?

— Это для свадьбы молодого господина Муна из небесного дворца. Он женится на Сосуван.

Чачхонби продолжила работу, роняя слезы. Доткав полотно, девушка вышила в самом конце: «Бедная Чачхонби. Несчастная Чачхонби».

— Если спросят, кто это соткал, скажите, что Чачхонби из Чунёнгука, — попросила девушка.

Старушка Чумо поднялась по плетеной веревке в небесный дворец и отдала шелк Муну. Тот развернул ткань и спрашивает:

— Кто соткал это полотно?

— Чачхонби из Чунёнгука.

— Как она оказалась в вашем доме?

— Родные отец с матерью осерчали на нее и прогнали прочь, а я взяла ее к себе приемной дочерью.

— Тогда передайте, что завтра я приду навестить ее.

Старушка Чумо спустилась на землю и на другое утро, едва рассвело, заколола свинью и начала готовить угощения. Чачхонби сидела у станка, как друг увидела, будто за окном что-то мелькнуло.

— Кто там?

— Это Мун из небесного дворца. Открывайте!

Не помня себя от радости, Чачхонби решила его разыграть.

— А просуньте-ка палец в щель — проверим, тот ли вы, кем представились.

Просунул юноша палец, и Чачхонби уколола его иголкой. Муна это оскорбило.

— От людей добра не жди. Кругом обман.

С этими словами он развернулся и ушел.

В это время старушка Чумо принесла в комнату обед.

— Матушка, вы что-то напутали. Зачем на одном столе две ложки? — говорит Чачхонби.

— Так ведь у нас гости — молодой господин Мун из небесного дворца.

— Да, я видела его за окном. Хотела пошутить — уколола ему палец. А он обиделся и ушел.

Услышав это, старушка рассердилась:

— Нрав у тебя дурной, из-за этого родители тебя и невзлюбили. Мне ты тоже не мила. Уходи прочь!

Беды Чачхонби росли как снежный ком. Переоделась она в свою прежнюю одежду и ушла. Идет и видит — светится в небе половинка луны.

— Как ни прекрасна луна, на ней лежит тень коричного дерева, — стала напевать девушка.

Был первый день апреля. Чачхонби опустилась на колени, остригла волосы, надела робу и колпак, взяла в руки колотушку-моктхак и четки в сто восемь бусин и стала под видом монаха ходить по деревням и просить подаяние.

И вот однажды идет она и видит, что у развилки трех дорог сидят придворные девушки и служанки и плачут, как пичуги.

— Отчего вы плачете? — спросила Чачхонби, подойдя ближе.

— Ох, красавица! Мы прибыли из небесного дворца. Господин Мун велел нам принести воды из купальни, в которой мылась Чачхонби. Они вместе учились грамоте у учителя Кому. Наш хозяин пожелал выпить хоть глоток воды, в которой купалась его возлюбленная. А мы и знать не знаем, где та купальня, вот и плачем.

— Ах, несчастные! Я и есть Чачхонби. Если я принесу вам той воды, разрешите ли мне подняться вместе с вами на небо?

— Конечно! — обрадовались служанки.

Чачхонби отправилась к пруду Чучхонган, набрала воды из купальни и вместе с небесными служанками поднялась на небо. Наступила ночь, над восточными горами выплыла полная луна. Чачхонби нашла дом Муна и забралась на дерево за оградой.

— Как ни прекрасна луна, на ней лежит тень коричного дерева. Да разве сравнится луна со светлым ликом господина Муна? — запела девушка.

Услышал Мун ту песню, вышел во двор, смотрит и глазам своим не верит. Это же Чачхонби! Сложили юноша и девушка половинки гребня — и те точь-в-точь сошлись друг с другом.

Юноша Мун спрятал Чачхонби в своей комнате за ширмой и выпускал только по ночам, опасаясь родителей. Скоро служанка заподозрила неладное: «Что-то здесь не так. Раньше молодой хозяин к еде едва прикасался, а теперь все тарелки пустыми возвращает. Раньше вода, которой он умывался, прозрачной оставалась, а теперь мутная. Что-то здесь не так».

Служанка проделала в окне отверстие и стала подглядывать. Смотрит — сидит Мун рядом с каким-то стриженым монахом и ведет задушевные беседы. Но Чачхонби уже и сама смекнула, что служанка следит за ними.

— Мун, пойди-ка скажи родителям, о чем я тебя просила прошлой ночью.

Юноша пришел к родителям и стал загадывать загадки, как его научила Чачхонби:

— Скажите, дорогие матушка и отец, какая одежда теплее — новая или старая?

— Новая одежда на вид хороша, да старая теплее.

— А какой соус слаще — новый или старый?

— Старый слаще.

— А какой человек лучше — новый или хорошо знакомый?

— Когда новая невестка приходит в дом, то носится туда-сюда, как мышь по ночам. Привыкшая-то сноровистей.

— Тогда знайте — я не женюсь на Сосуван. У меня есть кое-кто хорошо знакомый.

— Ах ты негодяй! Да чтоб тебе сквозь землю провалиться! — разгневались родители.

Немного погодя они решили так:

— Если та, о ком ты говоришь, желает стать нашей невесткой, ей придется показать, на что она способна. Прикажем выкопать яму шириной в пятьдесят ча, наполнить ее углем, разжечь огонь и положить сверху острый меч. А девица пускай перейдет по лезвию с одной стороны на другую и обратно — тогда будет достойна стать нашей невесткой.

Слуги выкопали яму в пятьдесят ча, высыпали в нее пятьдесят мешков угля, разожгли огонь и положили сверху острый меч. Только собиралась Чачхонби ступить на лезвие, Мун оттащил ее в сторону. Только он сам собирался пройти по мечу — Чачхонби его не пустила. Сели они рядом друг с другом и залились горькими слезами.

— Не печалься, Чачхонби. Даже если ты сегодня умрешь, твой дух останется в моем доме, — сказал Мун своей возлюбленной.

Жемчужные слезы залили нефритовые щеки Чачхонби. Сняла она носки из белого шелка и ступила своими драгоценными ножками на острое лезвие. Шаг вперед, шаг назад — прошла девушка десять шагов. Лишь когда одной ногой земли коснулась, поранила пятку той, что на лезвии еще была. Сошла Чачхонби на землю и подолом юбки вытерла порезанную ногу.

Бросились к ней родители:

— Где еще сыщешь такую красавицу? О такой невестке можно только мечтать! Но отчего же у тебя юбка грязная?

— Матушка, отец, эта кровь — доказательство, что я человек.

С тех пор так и повелось: когда девушке исполняется пятнадцать, каждый месяц у нее бывают особые дни.

Бывшей невесте Муна послали письмо о том, что свадьбы не будет. Воспылав гневом, Сосуван скомкала и сожгла письмо, высыпала пепел в воду и выпила ее. Заперев дверь, она легла и больше не вставала. Прошло три месяца и десять дней — сто дней прошло, открыли двери и увидели, что Сосуван превратилась в духа пагубы. Чело ее стало головной болью, глаза — ревностью, нос — удушьем, рот — раздором. С тех пор сеет Сосуван разлад между супругами, даже если те живут душа в душу. Поэтому на свадебном пиру, прежде чем самим притронуться к яствам, жених с невестой бросают под стол куски, чтобы задобрить духа пагубы.

А юноша Мун и Чачхонби стали жить вместе, и разнеслась молва о доброте молодой жены на запад и восток. Решили придворные убить Муна, чтобы похитить Чачхонби и выдать замуж за другого.

Однажды Чачхонби сказала мужу:

— Любезный мой супруг, я ведь связала себя брачными узами с третьей дочерью хранителя волшебной поляны под западными небесами. Ступай к ней вместо меня. А если спросит, отчего лицо не такое, как прежде, скажи, мол, экзамены отняли много сил. Живи полмесяца с ней, а полмесяца со мной.

— Будь по-твоему, — согласился Мун и на полмесяца отправился в дом хранителя цветочной поляны.

Однако прошел целый месяц, а он и не думал возвращаться. Тогда Чачхонби написала письмо и отправила его вместе с птицей. Получив послание, Мун всполошился, в спешке накинул халат-турумаги на плечо, вместо шляпы обмотками для ног голову повязал, закрепил седло задом наперед, вскочил на лошадь и в таком нелепом виде помчался домой.

Когда он подъезжал, Чачхонби расчесывала волосы. Увидев, что супруг вернулся, она наспех перевязала распущенные волосы соломиной и в таком виде выбежала ему навстречу.

— Ах, любезный мой супруг! Ты только взгляни, как мы выглядим из-за спешки. Пускай будет такой обычай.

С тех пор так и повелось: когда наступает время скорби, например из-за смерти близких, мужчины повязывают голову и надевают турумаги на одно плечо, а женщины распускают волосы и связывают их соломиной.

Чачхонби положила за пазуху мужу хлопок и сказала:

— Во дворце задумали тебя убить, а меня — похитить и выдать замуж за другого. Сегодня во время трапезы делай только вид, будто ешь и пьешь, а сам клади все за пазуху.

Скоро его пригласили на трапезу, усадили за стол и стали потчевать вином. Мун делал вид, что пьет, а сам выливал вино за пазуху в хлопок и потому не хмелел. Наконец придворные решили: довольно его спаивать — сам умрет по дороге. Но Мун остался цел и невредим. Однако на пути подошла к нему одноглазая старуха и сказала:

— Молодой господин Мун, купи у меня вина. Всего за пхун отдам. Не на что мне ужин себе купить.

Бросил Мун старухе монету, взял у нее вино и выпил. А в том вине был смертельный яд. Уже в следующий миг Мун испустил дух и упал с лошади.

Узнав об этом, Чачхонби под кровом ночи перенесла мужа домой, положила в постель и накрыла одеялом. А потом наловила слепней и цикад, поймала птицу-феникса, связала веревкой и повесила на стену.

На другой день нагрянула к ней толпа солдат, точно рой пчел налетел. Сидя за ткацким станком, Чачхонби обратилась к ним:

— Прежде чем забирать меня, отведайте-ка еды, что ел мой муж.

— Неси! — крикнули солдаты.

Чачхонби принесла деревянную миску с клецками и поставила перед толпой. Попробовали солдаты жевать, да не смогли — клецки были точно железные.

— Присядьте на подушку моего мужа, — сказала Чачхонби.

Но никому не удалось снять с полки железную подушку.

— Какая же сила у этого Муна! — подивились люди.

В это время один подошел к двери дома и приложил ухо. Услышав жужжание оводов и цикад, он воскликнул:

— Говорили, господин Мун умер, а он живехонек! Вон как храпит!

Перепуганные солдаты тут же пустились наутек.

А Чачхонби снова побывала на цветочной поляне под западными небесами, сорвала там цветок возрождения и оживила мужа.

В это время по округе пронеслась весть от Небесного императора: «Война! Кто сумеет остановить вражеское войско, получит в дар земли и воды».

Тогда Чачхонби разыскала на волшебной поляне цветы поражения и отправилась с ними на небеса. Там и правда шла битва: напали на небесную страну десятки тысяч воинов с мечами и стрелами. Чачхонби бросила цветы поражения на запад и восток — и все воины тут же пали.

Война закончилась, и император собирался одарить Чачхонби землей и водами. Но девушка сказала:

— Дайте мне только зерна пяти злаков да еще двенадцать новых зерен в придачу.

Получив зерна, четырнадцатого числа седьмого месяца Чачхонби вместе с юношей Муном спустились на землю. С тех пор в этот день проводят Фестиваль голодных духов.

Смотрит Чачхонби: Чон Сунам бродит как неприкаянный, весь ободранный и тощий, точно хвост ощенившейся собаки. Увидев девушку, слуга подбежал к ней.

— Хозяйка, как мне быть? Господин с госпожой преставились, идти мне некуда. Изголодался совсем — подайте хоть кусок.

— Ступай в поле, где на девяти быках пашут девять крестьян. Они накормят тебя обедом, — сказала Чачхонби.

Чон Сунам пошел в поле и передал крестьянам слова хозяйки.

— Нечего нам тебе дать. Убирайся! — прогнали его крестьяне.

Вернулся Чон Сунам и рассказал обо всем Чачхонби. Тогда девушка наслала на крестьян хворь, на их быков — слепней, на плуги — двенадцать губительных ветров. В тот год их поле осталось без урожая.

— Ступай в другое поле, где трудятся два старика с мотыгой. Они накормят тебя обедом.

Пошел Чон Сунам в другое поле и передал старикам слова хозяйки. Те с радостью поделились с ним едой, щедро угостили полной миской риса. За это Чачхонби подарила бедным пахарям лошадь и быка и благословила их поле большим урожаем.

Потом посмотрела Чачхонби и поняла, что забыла одно из семян в небесном дворце. Пришлось возвращаться за ним. Это было гречишное семечко. Вот почему, даже если гречиху посадить поздно, она поспевает к осени вместе с другими злаками.

Старший сегён господин Мун и средний сегён Чачхонби заботятся о пяти злаках да еще о двенадцати новых в придачу. Младший сегён Чон Сунам стал покровителем домашнего скота. Каждый год в четырнадцатый день июля ему приносят жертву на обряде мабуллимчже. Когда все трое умерли, их похоронили в земле, а история о сегёнах стала шаманским мифом понпхури.

Существует около десятка записей «Сегён понпхури», они похожи в основных сюжетных линиях, но значительно различаются в деталях. После долгих размышлений, на какой из них остановиться, я выбрал версию Ан Саина (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Ее отличает не только последовательно выстроенный событийный ряд, но и яркие характеры персонажей с четкой динамикой эмоций. Материал организован настолько добросовестно, что почти не требует корректировки. Несмотря на то что мне лично не доводилось встречаться с шаманом Ан Саином, он представляется мне истинным художником.

Давайте рассмотрим некоторые различия между источниками. Имена главных героев — Чачхонби, юноша Мун (Мун-торён) и Чон Сунам — в основном совпадают. Встречаются небольшие вариации имени Мун-торёна: Мунвансон Мун-торён, Мунгогсон Мун-торён и др. Перед именем Чон Сунама также иногда добавляют Чонисин или Чониоссин. Отца Чачхонби зовут Чимчжингук или Кимчжингук, мать — Чачжигук или Чочжингук. Хранитель волшебной цветочной поляны встречается под разными именами: Сара-тэван, Хвансегонган, Чуиндэгам и т. д. Старушку Чумо (Чумо-хальман) иногда называют старухой Магу. Что касается различий в содержании, обращает на себя внимание версия Пак Пончхуна, в которой сказано, что Чачхонби и Чон Сунам, хозяйка и слуга, родились в один день и час. В некоторых версиях можно встретить иную трактовку развития отношений Чачхонби и юноши Муна, согласно которой герои так и не примирились (версии Ли Тальчхуна и Кан Ыльсэна). Однако финал в большинстве случаев один и тот же: все трое превращаются в покровителей земледелия сегёнов.

«Сегён понпхури» знакомит нас с немалым числом персонажей и раскрывает их непростые отношения. В центре истории — тема мужчины и женщины, в которую вплетается детско-родительская линия. Весь этот сложный клубок взаимоотношений завязывается вокруг главной героини Чачхонби. Сталкиваясь на пути со множеством неожиданных событий, она берет бразды правления судьбой в свои руки и в итоге становится божеством. Она полная хозяйка своей судьбы. «Рожденная по доброй воле», Чачхонби воплощает абсолютно независимую, самостоятельную личность.

Отношения Чачхонби и Муна образуют сюжетную ось. Встреча героев, их судьбоносная связь, разлука, новая встреча, брак и сопровождающие все это испытания составляют стержень повествования. Ведущая роль в этих отношениях принадлежит Чачхонби. Хотя в самом начале инициативу проявляет Мун, почти сразу ее полностью перенимает героиня. Умение перехитрить Муна и за три года тесной дружбы не выдать себя достойно удивления. Не менее изумительна ее способность в первую же ночь увлечь возлюбленного, заставив его изнывать от страсти. Дерзость, с которой девушка колет иголкой палец Муна; стойкость, с которой она босиком ступает на лезвие меча; широта души, которую она демонстрирует, посылая супруга к другой женщине; вера и смекалка, проявляемые ею, когда она защищает мужа, будучи сама объектом опасного заговора; и наконец, решение оставить небеса и отправиться в земной мир — во всем этом проявляется невероятная натура Чачхонби. Возможность стать партнером такой женщины — настоящее чудо!

Каков же ее избранник молодой господин Мун? Кажется сомнительным, что он достоин быть ей парой. Очарованный Чачхонби, встретивший волшебную любовь, юноша дает обещание вернуться — и начисто забывает о нем. Вспомним также, как он убегает из дома Чумо из-за неудачной шутки; как, истосковавшись по Чачхонби, вместо того чтобы встретиться с ней, посылает на землю служанок, чтобы они принесли ему воды из купальни. Все эти поступки обнаруживают его робость, а точнее — ненадежность и непостоянство. Исходя из этого можно сказать, что и некоторые последующие события — например, когда Мун влюбляется в младшую дочь хранителя цветочной поляны и остается с ней, — вполне предсказуемы. Он не ровня Чачхонби. Какие же чувства переживала героиня, видя перед собой подобного мужчину и заботясь о нем? Согласно некоторым источникам, она разочаровалась в своем избраннике и, оставив его, вернулась на землю. Это более чем понятно. Вряд ли Чачхонби могла жить, ничего, кроме своего возлюбленного, вокруг не замечая. Думается, ее возвращение на землю в статусе богини земледелия свидетельствует о том, что она отказалась от роли спутницы не слишком достойного мужчины и обрела собственный путь.

В этом мифе есть еще один мужской персонаж — Чон Сунам. Это невежественный и неотесанный дикарь, его даже невозможно представить партнером Чачхонби. Однако героиня оживляет Чон Сунама и делает младшим сегёном. Значит ли это, что он становится ее спутником?

Стоит обратить внимание на «Сегён понпхури» в исполнении Пак Пончхуна. В этой версии содержится любопытный эпизод, связанный с рождением Чон Сунама. Отец и мать Чачхонби обещали сделать пожертвования в храм Санчжуса, но в итоге отнесли дары в храм Пэккымса, из-за чего у их родилась дочь, а не сын. Сына же, по благословению будды из храма Санжуса, родила служанка Чонсудок. Это и был Чон Сунам. Получается, с самого рождения пути двух героев тесно переплетены, но оказались противоположными. Одна рождена женщиной, другой — мужчиной, одна родилась госпожой, другой — слугой. Возможно, вызывающее поведение Чон Сунама обусловлено разницей в их судьбах. Немного пофантазировав, можно предположить, что эти герои изначально были одним существом — отсюда и тяга Чон Сунама к хозяйке. Оба стали богами земледелия, что также подтверждает их глубинное родство. При таком взгляде связь Чачхонби с Чон Сунамом представляется первичной по отношению к ее связи с Муном.

Но даже если не пытаться найти между героями врожденную связь, как это делает Пак Пончхун, их отношения остаются не менее проблематичными и значимыми. Сын служанки, возжелавший хозяйку. Для нее, устремившей взгляд в небо, он точно насекомое. Можно только догадываться, сколько негодования и обиды затаилось в сердце Чон Сунама. В какой-то момент, поверив, что хозяйка приняла его, он погружается в счастливый сон, во время которого теряет жизнь и превращается в мстительного духа. Чтобы обида отпустила, необходимо принятие. Чачхонби делает этот шаг, призывая сову — Чон Сунама на свою обнаженную грудь. Так Чон Сунам возвращается к жизни и становится вечным спутником Чачхонби[43].

На пути, где происходит трансформация отношения Чачхонби к Чон Сунаму, есть один важный момент, который тем не менее легко не заметить. Это слова родителей героини о том, что слуга кормит их. Подумать только, слуга оказывается дороже родной дочери! Каким потрясением было для Чачхонби услышать такое! Чтобы заменить слугу, она отправляется в поле собирать рассыпанные зерна, полагая, что легко справится. Однако это оказывается не так просто, как можно подумать. Работа слуги, которая, казалось бы, любому по силам, не делается сама собой. Очевидно, это испытание привело Чачхонби к прозрению и помогло увидеть новыми глазами и Чон Сунама, и окружающий мир. Слуга, которого она считала презренным и грязным существом, жизнь которого для нее ничего не стоила, на самом деле выполнял важную задачу — кормил семью. Именно это осознание видится мне поворотным моментом, после которого в душе Чачхонби Чон Сунам возрождается к жизни и становится ее спутником.

Роль других женских персонажей, дочери хранителя цветочной поляны и Сосуван, также представляет сложность для понимания. Почему Чачхонби под видом мужчины связывает себя брачными узами с той девушкой, а после еще и перекладывает супружеские обязанности на своего мужа? Как следует толковать историю о превратившейся в духа пагубы Сосуван, у которой Чачхонби отняла жениха?

В этом мифе брак с дочерью хранителя цветочной поляны заключается не ради волшебных цветов, а значит, неправильно видеть в нем прагматичную цель. Сюжет не настолько прост, чтобы объяснять поступки героев хитростью и уловками. Проявляя осторожность, попробуем интерпретировать описанную здесь связь как «расширение отношений». Благодаря дочери хранителя цветочной поляны союз Чачхонби с Муном выходит за рамки узкого круга, состоящего из них двоих. Думается, что здесь отражен поиск свободы от шаблонного и ограничивающего обоих партнеров представления «один мужчина для одной женщины». Чачхонби разрывает этот шаблон уже через свои отношения с Чон Сунамом; после этого уже невозможно возвращение к патриархальной моногамии. По моему убеждению, брак Чачхонби с дочерью хранителя цветочной поляны говорит также и о трансформации модели «мужчина — женщина»: героиня выстраивает горизонтальные отношения с представительницей своего пола.

Тогда как же следует толковать исключение Сосуван из этой цепи отношений? Проследив за ходом истории, можно убедиться, что Сосуван становится жертвой несправедливости: внезапно появившаяся незнакомка отнимает у нее жениха. Из-за этого Сосуван иссыхает от злости и, умерев, превращается в духа пагубы. Ей легко посочувствовать. Однако, если посмотреть на произошедшее шире, можно увидеть, что Сосуван получила то, что заслужила. Она не была ровней Чачхонби и не имела права на Муна — об этом свидетельствуют различные источники, в которых говорится, что Сосуван отказывается пройти босиком по лезвию ножа. Значит, у нее не было решимости и страсти, отличающих Чачхонби. По логике мифа, ей следовало это признать и отступить. Но она не смогла принять поражения и, испепеляемая обидой и злостью, погубила себя. Это история о ревности и одержимости, о злобе и саморазрушении. Сколько людей в мире попадают в подобные ситуации из-за отношений с противоположным полом и губят себя! Предостережение молодым беречься духа пагубы по имени Сосуван можно понять как призыв не выпускать наружу ревность и злобу.

Пережившие череду испытаний Чачхонби, Чон Сунам и юноша Мун становятся богами земледелия. Пришло время ответить на вопрос, каким образом герои мифа проявляют себя в этой роли.

Из трех центральных персонажей, пожалуй, именно в Чон Сунаме легче всего угадывается божественная природа. Слуга Чачхонби, младший сегён Чон Сунам, связан с домашним скотом. Ему посвящается обряд мабуллимчже, ему дарованы луга и пастбища. Все это говорит о том, что Чон Сунам стал покровителем животных. Его самого вполне можно назвать человеком-зверем. Он выполнял самую тяжелую работу, точно вол, и был, как никто другой, близок к четвероногим тварям. В сцене, когда слуга ногтями сдирает шкуру с мертвых быков и лошадей, проявляется его звериная натура; а в эпизоде, когда он подкладывает под седло лошади ракушку, — способность приручать животных и управляться с ними. С самим слугой обращались как со скотом. Превращение возрожденного Чон Сунама в повелителя и покровителя зверей представляется более чем естественным. Логична и его функция помощника среднего сегёна Чачхонби — это та же роль животного, работающего на благо человека.

С образом юноши Муна дела обстоят сложнее. Почему герой, не совершивший никакого хоть сколь-нибудь значительного поступка, становится старшим сегёном? Возможно, это самая большая загадка этого мифа. Однако если разобраться в ней, то нам откроется нечто поразительное. Так как же следует толковать его роль?

После долгих размышлений меня однажды осенило: я понял, что юноша Мун — персонификация неба. А какова роль неба в земледелии? Без солнца, дождя и ветра оно в принципе невозможно. Не будет преувеличением сказать, что земледелие в основном зависит от неба. Роль людей второстепенна. Именно поэтому вполне логично, что герой, олицетворяющий небо, становится главным сегёном. Проблема в том, что небо неподвластно человеческой воле. Оно может не послать долгожданного дождя и иссушить землю до трещин, может внезапно обрушить шторм или снежную бурю, повергая людей в отчаяние. Небо так же безучастно и переменчиво, как юноша Мун. Но что поделать? Несмотря на все наши жалобы, мы не можем от него отвернуться. Остается верить и надеяться на лучшее. Такое понимание природы отражено в образе старшего сегёна.

Теперь становится понятно, кто является настоящим главным богом земледелия. Это средний сегён Чачхонби. Одной рукой она держит за руку небо, другой — обнимает землю, которую олицетворяет младший сегён Чон Сунам. Она умеет влиять на небо, заботится о земле, приводя мир в гармонию. Только так и возможно земледелие, от которого зависит жизнь людей.

Каждый раз, когда я перечитывал этот миф, один эпизод вызывал у меня постоянное недоумение. Зачем понадобилось оживлять умершего Муна? Долгое время эта сцена казалась мне ненужным дополнением. Однако, поняв, что символизируют старший, средний и младший сегёны, я впервые осознал ее смысл. Если возвращение к жизни Чон Сунама знаменует возрождение земли, то в случае с Муном речь идет о возрождении неба. Совершив двойной акт возрождения, Чачхонби обретает силу божества, которому подвластны и верх, и низ вселенной. Она становится богиней-матерью, держащей в объятиях и суровую землю, и безразличное небо. Есть ли кто-то достойнее нее на эту роль?

В мировой мифологии женщины нередко выступают богинями плодородия. Чаще это многодетные матери. Однако у Чачхонби нет детей. Успешность ее любовного союза тоже оставляет сомнения. В том, что именно такая героиня становится богиней плодородия, мне видится особый смысл. Вероятно, здесь присутствует та же логика, которую мы наблюдали в истории превращения принцессы Мёнчжингук в покровительницу чадородия Самсын-хальман. Не имеющая собственных детей, она с еще большей любовью и самоотдачей заботится о чужих. Чачхонби же поручена забота о земле — а что это, как не взращивание множества жизней? Бесчисленные зерна, вызревающие в полях, — может быть, они и есть настоящие дети Чачхонби? Возможно, для такой великой богини оставаться в рамках семьи было бы слишком тесно. Именно поэтому ее отпустили на волю, в поля, где она растит мириады жизней. Наверное, все это звучит немного сентиментально, но хочется в это верить.

Чачхонби — богиня-женщина. Она воплощение всех женщин на этой земле. Женщин, которые под гнетом норм и традиций заключены в своих домах и вынуждены посвятить себя заботе о жизни. Возможно, в плаче Чачхонби они выражали свои тайные желания. Да, кое о чем мы совсем забыли. Сколько раз эта невероятная, стойкая, сильная девушка тайком ото всех умывалась горькими слезами! Вряд ли можно говорить о правильном понимании этого мифа, забывая о значении ее слез.

Глава 10. Главные герои корейских мифов — женщины

Ему не открывали.

Тогда Со Чжинван крикнул:

— Взгляни на мою одежду — ты же сама ее сшила!

Он снял нижнюю рубашку-чоксам и бросил через ограду.

Манмак взяла ее, рассмотрела со всех сторон.

«Работа точно моя. Но запах пота чужой.

Неужели этот человек убил моего мужа?

Или, наоборот, он спас его?»

Сим Поксун (Хвасон) «Сончжу-кут»

Прежде чем приступить к новой истории, стоит еще раз подчеркнуть: главные герои корейских мифов — женщины. Пожалуй, мы уже достаточно убедились в этом, познакомившись с Тангым, Пари, Чхончжон, Камынчжан и тем более — с Чачхонби. И все же эту часть мне хочется озаглавить именно так: «Главные герои корейских мифов — женщины».

Теперь рассмотрим миф о супругах, о судьбоносном союзе мужчины и женщины. В сюжетах, построенных вокруг супружеской пары, как правило, муж и жена делят между собой главную роль. Только так история обретает полноту. Мы познакомимся с мифами, в которых супруги действуют сообща, рука об руку справляясь с трудностями. Порой может показаться, что фокус внимания больше смещен в сторону мужского персонажа. Однако, изучая эти мифы глубже, снова и снова убеждаешься в том, что решающая моральная сила исходит от женщины.

Эти мифы — «Сончжу-пхури» и «Кунсани-кут». Повествование в них полностью сосредоточено на супружеской паре. Обычно, когда люди вступают в брак, рано или поздно у них появляются дети. Однако в этих мифах мы не увидим детей. Они рассказывают о том, как двое выстраивают отношения и совместную жизнь. Если быть точнее, в этих историях муж и жена не единственные герои. Всегда появляется помеха, угрожающая их счастью. Такой помехой становится другой мужчина. Исходящая от него угроза фатальна.

Хван Уян и госпожа Манмак из «Сончжу-пхури», Кунсани и девица Мёнволь из «Кунсани-кута» — как поступили эти герои, когда их отношения находились на грани краха? Какими божествами они стали? Давайте вместе проследим за их захватывающими и полными опасностей приключениями. Истории выстроены таким образом, что главным героем кажется женщина, однако это всего лишь художественный прием. Мужские персонажи в этих мифах достойны не меньшего внимания. Итак, смотрите на то, что предстанет вашему взгляду, чувствуйте то, что откроется вашему сердцу.

ХВАН УЯН И ГОСПОЖА МАНМАК ПЕРЕД ЛИЦОМ ИСПЫТАНИЙ

Название «Сончжу-пхури» кажется знакомым. Некоторым, возможно, приходит на память народная песня «Высокие и низкие могилы в десяти ли от Нагянсона…»[44] Но шаманская песнь «Сончжу-пхури» появилась задолго до нее. В ней рассказывается о подготовке участка и строительстве дома. Однако некоторые версии из провинции Кёнгидо, известные также под названиями «Сончжу-кут» и «Сончжу-понга», содержат в себе черты мифа о божествах. Их мы и рассмотрим.

Существуют записи «Сончжу-пхури» из Кояна, Ансона, Хвасона и других мест. Я взял за основу версию Сим Поксуна, задокументированную в 1973 году в Хвасоне, в провинции Кёнгидо (Собрание корейских шаманских песен, 3 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1978). Этот источник отличается выразительным стилем и хорошо передает особенности характеров персонажей. Главного героя зовут Хван Еян, его жена остается безымянной, имя антагониста — Со Чжинван. Возможно, правильнее было бы сохранить имена из оригинала, но я решил называть главного героя Хван Уяном. Это общепринятое имя, которое встречается во многих источниках, в том числе в версии Ли Соннё из Кояна и Ким Сухи из Хвасона; также это широко известное имя одного из божеств. Его противник встречается под именами Со Чжиллан, Со Чжинхан (или Со Чжинхэн), Со Чжинан (или Со Чжимэн). Я оставил имя, использованное Сим Поксуном, — Со Чжинван. Проблему представляет имя главной героини, которая играет в мифе важную роль. Единственным источником, где оно указано, является версия Ким Сухи из Хвасона (Собрание корейских шаманских песен, 3 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1978). Там супругу Хван Уяна зовут Манмак (госпожа Манмак с гор Керёнсан). Поскольку главной героине все же лучше не быть безымянной, я решил называть ее так же. За исключением двух имен, позаимствованных из версии Ким Сухи, в остальном я буду держаться версии Сим Поксуна.

Сончжусин Хван Уян родом из небесной страны, родом из подземелья. Его отец, небожитель Чхонсаран, и мать, обитательница подземного мира госпожа Читхаль, заключили брак. После этого в чреве Читхаль три месяца собиралась кровь, к пятому месяцу младенец был на полпути в этот мир, и на десятом месяце родился на свет Хван Уян. Его лицо было подобно драгоценному камню, тело — словно великанье, а плач его походил на драконий рев. Научившись сидеть, Хван Уян восседал как на троне, научившись ходить, ступал будто дракон. Миновал год, другой, третий — на восьмом году Хван Уян стал учиться грамоте. Узнав одну букву, он понимал все десять. Юноше были открыты тайны деревьев, камней и земли. Все сулило ему великое будущее.

Хван Уян рос и мужал. Когда ему исполнилось двадцать, он женился на девице Манмак с гор Керёнсан. Супруги поселились в земле Хвансандыль.

Однажды ночью Хван Уяну приснился тревожный сон.

— Странный сон. Надену-ка я доспехи, что раньше носил, — решил он, пробудившись.

На рассвете Хван Уян облачился в старые доспехи и шлем. А в это время в небесной стране случилась беда. Внезапно налетел страшный вихрь, и от дворца в тысячу этажей камня на камне не осталось. Такого бедствия небеса еще не знали. Собрались все чиновники королевского двора и стали ломать голову, как отстроить дворец, да ничего придумать не могли. Тогда попросил слово Кван, живший у Западных ворот.

— Если кто и справится с этой задачей, так это Хван Уян из Хвансандыля, — сказал он.

Чиновники согласились с ним и, выбрав рослого и ловкого гонца, велели тому привести Хван Уяна.

Гонец из небесного дворца собрал на макушке волосы в узел, облачился в военную шляпу на шелковой подкладке и плащ с красным поясом, взял в руки веер и отправился в путь. Прошел он одно селение, другое и наконец достиг Хвансандыля. Но увидев величественного Хван Уяна в доспехах, гонец понял, что схватить его будет не так-то просто. Когда он бродил в раздумьях вдоль дороги, к нему подошел хранитель кухни дед Чован[45].

— Эй, гонец! Ты чего тут расхаживаешь? — спросил он.

— Нужно отстроить небесный дворец. Я пришел за Хван Уяном. Но выглядит он угрожающе — не подступишься.

— Слушай меня, — сказал дед Чован. — Завтра на рассвете Хван Уян снимет свои доспехи и пойдет встречать мать. Тогда и хватай его.

— Надо же, домашний дух-хранитель — и не пытается меня остановить! Даже наоборот, помогает. С чего бы это? — удивился гонец.

— Да водятся за моим хозяином грешки. Как придет в дом, снимает носки и бросает где попало. До чего же противно! И женушка ему под стать — вечно ножи разбрасывает. Терпеть их не могу! — поморщился дед Чован.

Поднялся гонец на гору за домом, нашел тропу, по которой должен был идти Хван Уян, и остался на ночь возле большого старого дерева. Наутро проснулся и видит — так и есть, шагает по тропе Хван Уян без шлема и доспехов. Выскочил гонец из своего укрытия и схватил его за ноги. Так Хван Уян и попался.

— Эй, ты чего это меня подкарауливал? — удивился Хван Уян.

— Нужно отстроить небесный дворец. Велено тебя привести. Так что поспешим.

— Знаешь что, небесный дворец принадлежит моему отцу, как и подземный дворец — моей матери. Кто ты такой, чтобы мне указывать?

— Нечего возмущаться, когда тебя уже схватили. Лучше поторопимся, — отрезал гонец.

— Дай мне тогда три месяца.

— Это невозможно.

— Ну хотя бы два, — стал торговаться Хван Уян.

— Два тоже не получится.

Наконец они сговорились на трех днях, и гонец ушел.

Получив трехдневную отсрочку, Хван Уян вернулся домой. Он не мог ни есть, ни спать — его снедала тревога. Заметила это жена и спрашивает:

— Любезный мой супруг, отчего вы так неспокойны после встречи с матушкой? Кушать не кушаете, почивать не почиваете.

Хван Уян заворчал в ответ:

— Ясно, что баба в юбке умом не блещет, но чтобы такой недогадливой быть! Какая незадача! Прислали за мной гонца — нужно отстроить небесный дворец. Я попросил три месяца отсрочки — ни в какую, попросил два — тоже нельзя. Дал гонец только три дня. А у меня из инструментов даже сломанного шила не осталось. Как я буду отстраивать дворец?

— Любезный мой супруг, не стоит беспокоиться из-за таких пустяков. Выпейте вина да ложитесь отдыхать.

Хван Уян поужинал и завалился спать. А Манмак достала чернильницу, налила из кувшина воды, приготовила чернила и села писать письмо в небесную страну. Не успела она и глазом моргнуть, как ей прислали пять малей железной крошки и пять малей железных слитков. Манмак разожгла огонь, раздула меха и принялась ковать большие и малые тёсла, большие и малые пилы, большие и малые зубила. Она сложила инструменты в ящик, вместе с чернилами и столярной линейкой. Потом женщина выбрала спокойного коня, причесала ему голову, спину, брюхо и хвост, надела красную и синюю уздечки и накрыла шкурой тигра.

Наконец Манмак разбудила Хван Уяна.

— Любезный мой супруг, уже петухи пропели, солнце взошло. Скорее умывайтесь.

Изумленный, Хван Уян посмотрел на восток — там ярко светило солнце. Он хорошенько умылся, надел новую одежду, сладко поел и сел на лошадь. Жена взяла поводья и говорит мужу на прощание:

— Любезный мой супруг, по пути не заговаривайте ни с детьми, ни со стариками. А когда прибудете в небесный дворец, не отвергайте старую древесину, не гонитесь только за новой.

— Нечего ворчать перед дорогой. Ступай в дом, — скомандовал Хван Уян.

Простившись с женой, он отправился в путь. Немало земель осталось позади, когда он достиг Сочжиндыля. Тут его увидел Со Чжинван, строитель каменной крепости в подземелье.

— Ну вылитый король — что спереди, что сзади! — воскликнул Со Чжинван.

Он повторил свои слова трижды, но Хван Уян как будто и не слышал.

— Эй ты, тварь безродная! — разозлился Со Чжинван.

«Если я послушаю жену, навлеку на себя родительский гнев», — подумал Хван Уян. Спрыгнул он с лошади и говорит:

— Ты чего пристаешь к прохожим? Сам ты сукин сын!

— Ладно, мы квиты. Куда направляетесь? — спросил Со Чжинван.

— Еду восстанавливать небесный дворец.

— А с материалами из подземелья умеете обращаться? Коли нет, назад вам путь закрыт. Там и сгинете.

— Почему вы так говорите?

— А вот глядите, как оно будет. Возьмете дерево, с которым работаю я, Со Чжинван, — оно в ваших руках развалится, возьмете камень — он рассыплется, возьмете землю — она истлеет. Вот я и говорю, что вы напрасно сгинете.

— Тогда научите меня!

— Научу. Только сперва поменяемся одеждой и инструментами.

— Одеждой поменяться можно, а вот инструменты отдать не могу.

Хван Уян отдал Со Чжинвану новый плащ, а тот ему лохмотья. Со Чжинван сел на лошадь Хван Уяна, а тот взгромоздился на паршивого осла с щербатым седлом.

— Ну вот мы и поменялись. Теперь рассказывайте.

И Со Чжинван научил Хван Уяна, как правильно обращаться с материалом из подземелья. После этого они попрощались и разъехались. Хван Уян продолжил путь в небесный дворец, а Со Чжинван, в его одежде, направился в Хвансандыль, чтобы похитить жену Хван Уяна.

После отъезда мужа госпожа Манмак затосковала. Она пошла на гору за домом полюбоваться цветами и подумать о супруге. Женщина срывала ивовые листья и бросала их в воду, дразнила соловьев и, притрагиваясь к цветкам дикой розы, приговаривала:

— О, роза, роза! Не печалься, что твои цветки увядают. Они расцветут снова будущей весной. Мой любезный муж отправился строить небесный дворец. Когда он вернется?

И вдруг на горе и под горой закричали вороны.

— Видно, поблизости воры. Окданчхун, скорее идем! — позвала она служанку.

Женщины вернулись домой и заперли двери. Как раз в это время Со Чжинван въехал в Хвансандыль. Увидев, что ворота заперты, он закричал:

— Что за безобразие?! Когда муж возвращается в дом, двери надо открывать. А ты всё заперла. Где такое видано?

— Мой супруг три дня назад уехал строить небесный дворец. У вас и голос другой, и лицом на него непохожи. Уходите! — ответила Манмак.

— Послушай, я за три дня управился с трехмесячной работой. Днем сгорал под солнцем, ночью околевал от холода — оттого и лицо потемнело, и голос изменился. Неужели непонятно? Скорее отпирай! — требовал Со Чжинван.

Ему не открывали.

Тогда Со Чжинван крикнул:

— Взгляни на мою одежду — ты же сама ее сшила!

Он снял нижнюю рубашку-чоксам и бросил через ограду. Госпожа Манмак взяла ее в руки, рассмотрела со всех сторон. «Работа точно моя. Но запах пота чужой. Неужели этот человек убил моего мужа? Или, наоборот, он спас его?»

Пока она вздыхала в раздумьях, Со Чжинван в нетерпении погонял лошадь: десять ли назад, пять вперед. Потом он подъехал к воротам, написал на них заклинание, и, наглухо запертые, ворота сами отворились. Выпучив совиные глаза и навострив треугольную бороду, Со Чжинван прогремел, словно гром:

— Только посмей меня ослушаться!

И оказалась Манмак точно рыба в сетях, точно цыпленок в пасти у злобного пса.

— Постойте, пусть мы свяжем себя узами брака, но нельзя забывать и о старых связях. Завтра день поминовения свекра, послезавтра надобно помянуть свекровь. Проведем поминальные обряды, а после будем вместе до гробовой доски.

— Ну так и быть, — неохотно согласился Со Чжинван.

Делая вид, что проводит поминальный обряд, Манмак незаметно оторвала от нижней юбки лоскут, прокусила палец и кровью написала:

«Любезный мой супруг! Если вы вернетесь живым, приезжайте за мной в Сочжиндыль. Если вернетесь призраком, встретимся на том свете».

Она спрятала послание под камнем, на котором стоял столб у ворот, и обратилась к Со Чжинвану:

— Когда я проводила обряд поминовения, в меня вселились семь злых демонов. Беда, если муж живет у жены в доме ее родителей, но и для жены жизнь в доме родителей мужа сулит немало тягостей. Когда прибудем в ваши края, заприте меня на три года в отдельной хижине на горе, только еду через окошко давайте. Злые демоны уйдут — и тогда мы будем жить вместе.

— Ну что ж, пусть будет так, — согласился Со Чжинван.

Сокрушив дом Хван Уяна, он повернул обратно. Со Чжинван построил на горе хижину для Манмак и велел три года подавать ей через окошко еду.

А Хван Уян между тем поднялся в небесную страну и начал строить дворец. Он нарубил деревьев на западной горе Сосан и на большой горе Тэсан, из прямых стволов сделал прямые бревна, из кривых стволов — кривые бревна, приладил их друг к другу, разровнял участок. Установил опоры, положил поперечные балки и стропила, возвел внутренние и внешние стены — и спустя три месяца и десять дней дворец был готов.

Вдруг видит Хван Уян — какой-то зверь бежит, хвостом машет. Сделалось ему нестерпимо тоскливо, сел он на лошадь и поехал домой. За горой на западе скрылось солнце, над восточным перевалом поднялась луна. Нашел Хван Уян постоялый двор и остановился там на ночь. И вот приснился ему первый сон — будто от его шляпы остались лишь поля, потом второй сон — будто от его рубашки остался лишь ворот, а потом и третий — будто блюдо, из которого он ел, разбилось.

Наутро пошел Хван Уян к гадалке и попросил растолковать его сны. Та потрясла стакан с гадальными палочками и вытянула одну.

— О нет, лучше вам ничего не знать, — вздохнула женщина. — Выпало совсем плохое, совсем безнадежное.

— Просто скажите все как есть — как оно выпало, — попросил Хван Уян.

Гадалка вытянула еще одну палочку, рассмотрела со всех сторон и говорит:

— Первый сон, про поля от шляпы, означает, что у вас больше нет дома. Все, что от него осталось, — основания столбов. Второй сон, про ворот от рубашки, значит, что ваша жена теперь прислуживает другому. Третий сон, в котором разбилось блюдо, говорит о том, что колодца, из которого вы пили, больше нет — на его месте теперь только лужа с головастиками.

Потрясенный этими словами, Хван Уян вскочил на лошадь и стрелой помчался в Хвансандыль. Смотрит: горы и ручьи на месте, а от дома не осталось и следа — только камни, на которых стояли опорные столбы. Лег Хван Уян на землю и, обняв камень, застонал. Вдруг на горе и под горой закричали вороны.

«Это они приветствуют меня. А еще, похоже, говорят про какое-то тайное послание», — догадался Хван Уян.

Заглянул он под камень — так и есть, белеет лоскут с кровавой надписью. Достал его Хван Уян и прочел: «Любезный мой супруг! Если вы вернетесь живым, приезжайте за мной в Сочжиндыль. Если вернетесь призраком, встретимся на том свете».

Засунул Хван Уян лоскут за пазуху, оглянулся вокруг и увидел, как безжалостно время. Росшие на обочине сорняки теперь заполонили всю дорогу, исчез пруд с большими золотыми карпами, а от колодца осталась только лужа с головастиками. Поехал Хван Уян в Сочжиндыль. Он горько вздыхал, и вздохи его сливались с юго-восточным ветром; он плакал, и слезы его сливались с водами реки Ханган. Много разных земель миновал он, прежде чем достиг Сочжиндыля. Увидел Хван Уян возле колодца иву, забрался на нее и стал посылать жене сны.

И вот спит Манмак и видит в первом сне опадающие цветки вишни, во втором — чучело, висящее над дверью, в третьем — разбитое зеркало. Проснулась женщина и думает: «Раз цветки облетают, скоро завяжутся плоды. Чучело на двери значит, что, живой или мертвый, мой муж где-то рядом. А взамен разбитого зеркала надо новое купить — тогда увижу того, кого давно не видела».

Позвала Манмак Со Чжинвана и говорит:

— Три года я провела в заточении, семь злых духов покинули меня. Теперь надо омыться — и можно жить вместе.

Обрадовался Со Чжинван, хотел приставить к ней служанок, но Манмак возразила:

— Злые духи могут вернуться, если услышат за моей спиной чьи-то шаги. Я пойду одна.

— Пусть будет по-твоему, — согласился Со Чжинван.

Взяв золотой кувшин и золотое ведро, Манмак пошла к колодцу. Только она зачерпнула воды, сверху посыпались ивовые листья. Женщина подняла взгляд и увидела на дереве мужа.

— Любезный мой супруг, если вы живой, спускайтесь на землю с улыбкой. Если стали призраком, спускайтесь со слезами.

Тогда Хван Уян спустился к ней с улыбкой и, сжав тонкую, как веточка ивы, руку жены, сказал:

— А ты не вытерпела — ушла прислуживать другому.

— Вы легкомысленно отнеслись к моим словам — вот и случилась беда. Кого теперь винить? Но если мы здесь задержимся, то оба погибнем. Поменяйте облик и спрячьтесь в мою юбку. Надо отомстить этому негодяю.

Трижды перекувырнулся Хван Уян через голову и обернулся красно-синей птицей. Жена пронесла птицу в складках юбки в дом и спрятала под порог. Потом она позвала служанок Октанчхун и Танданчхун и сказала:

— Мы с хозяином собираемся заключить союз на веки вечные, а у нас даже вина нет. Позаботьтесь-ка обо всем.

Служанка Октанчхун принесла столик, а Тантанчхун стала наливать вино, чарку за чаркой. Со Чжинван не устоял перед соблазном и напился. Он положил голову на колени Манмак и стал упрашивать помассировать ему руки-ноги. Женщина принялась выполнять его просьбу со всем усердием, а когда Со Чжинван захрапел, она достала большие железные тёсла и позвала Хван Уяна:

— Он спит. Идите же расквитайтесь с ним!

Хван Уян снова трижды перекувырнулся через голову и принял человеческий облик. Он прилепил затылок Со Чжинвана на пятки, а пятки на затылок, выкатил его во двор и прогремел:

— Ах ты негодяй! Ты до сих пор не признаёшь своих злодейств?!

— Пощадите меня! Пощадите! — взмолился Со Чжинван. — Я ничего дурного не сделал! Я построил для вашей жены отдельный дом и три года кормил ее через окошко. Возьмите мою жену в наложницы, только пощадите меня!

— У тебя черное сердце. Я не стану пачкаться твоей кровью, хоть ты и заслуживаешь смерти. Превращу тебя живьем в истукана чансына.

Хван Уян заточил Со Чжинвана в камень, вытесал каменного идола чансына и поставил у большой дороги, чтобы проходящие мимо показывали на него пальцем. Жену Со Чжинвана он превратил в самого презренного духа, чтобы люди плевали в ее сторону. А детей обратил в оленей, сорок, ворон, тетеревов и голубей и отпустил в горы, где им грозило погибнуть от ружья охотника. Так Хван Уян отомстил злодею Со Чжинвану.

Не имея места для ночлега, супруги пошли в тростниковое поле, связали стебли, сделали из юбки Манмак ширму, постелили одежду на землю и легли спать.

— Каким премудростям вы научились, пока строили небесный дворец? — спросила мужа Манмак.

— Ничему я не научился, разве что как возвести дом за три дня вместо ста.

— Многому вы научились! А вот мне уже пятый десяток, а детей у меня нет. Когда умру, кто понесет мой гроб? Кто нальет воды в чашу, чтобы помянуть меня?

— Что ж, теперь ничего не поделаешь. Мы безмятежно проживем до старости лет, а покинув этот мир, станем богами: я хранителем дома Сочжунсином, а ты — хранительницей земли Чисин. Будем ходить по селениям и помогать людям, с которыми свяжет нас судьба, чтобы их дети, внуки и правнуки жили в богатстве, славе и почете. Тогда нас будут почитать. Мой дух будет обитать под крышей, а твой — под каменным столбом.

Так Хван Уян и его жена стали домашними божествами и нашли пристанище и почет в жилище людей.

Как понятно из концовки истории, «Сончжу-пхури» — миф о происхождении божественных покровителей жилища. Его особенность в том, что этих покровителей сразу двое и они супружеская пара. Оба находят себе место рядом с человеком: жена становится хранительницей земельного участка, муж — покровителем дома. Варианты истории могут отличаться в деталях, но сюжетная канва и представление о божественности супругов остаются неизменными. Рассказ о судьбе семьи Со Чжинвана в основном совпадает: сам злодей превращается в чансына, его жена становится призраком, а дети — добычей охотников. Встречаются незначительные вариации. Например, Со Чжинвана заточают в камень, а его домочадцы обращаются в духов (версия Ли Соннё из Кояна); или сам Со Чжинван становится духом, а его отец — чансыном (версия Сон Кичхоля из Ансона); или же все члены семьи превращаются в духов и расселяются в восьми корейских провинциях (версия Ким Сухи из Хвасона).

В этом мифе чрезвычайно привлекательны образы супругов. Вероятно оттого, что оба стали домашними божествами, они воспринимаются как близкие радушные соседи. Трогательно наблюдать, как Хван Уян выпрашивает у гонца отсрочку, как жена утешает мужа и собирает его в дорогу. Даже когда герой на правах главы семьи повышает голос, он не выглядит отталкивающе, в нем сохраняется что-то притягательное. Из рассказа духа Чована мы узнаём, что супруги не слишком опрятны: разбрасывают на кухне дурно пахнущие носки, кладут где попало ножи. Не лишенные слабостей, герои представляются обычными людьми. Интересен и образ самого хранителя кухни — старика Чована: оскорбленный неряшливостью хозяев, он без раздумий выдает Хван Уяна гонцу из небесной страны. Перед нами еще один пример того, как божественное существо проявляет самую настоящую человеческую натуру.

Ключевое событие этой истории — восстановление мира в семье, оказавшейся на грани кризиса. Возраст Манмак — ей за сорок — позволяет заключить, что мирная семейная жизнь продолжалась довольно долго. Судя по всему, пара жила в любви и согласии многие годы, за это время даже рабочие инструменты Хван Уяна пришли в негодность. Однако безмятежные дни не могут длиться вечно. Мир и счастье подвергаются испытаниям, они приходят извне или зреют изнутри. Герои этого мифа проходят внешние испытания. Хван Уяна неожиданно призывают в небесную страну строить дворец, что обязало его преодолеть немалые трудности. Если вдуматься, они не носят сугубо внешний характер, а во многом являются следствием беззаботного образа жизни героев, на который жалуется дед Чован. Да и часто ли проблемы приходят исключительно извне?

Испытания, с которыми сталкиваются супруги, имеют два аспекта. Во-первых, это проверка способностей героя: строительство небесного дворца требует полной самоотдачи. В прошлом Хван Уян был незаурядным мастером, но со временем растерял свой талант. То, что в доме не оказалось годных инструментов, символизирует упадок мастерства. Однако утраченные навыки возвращаются к нему благодаря усердию жены. Пока муж спит, она снаряжает его в путь. Образ Манмак — это типичный образ корейской женщины. Благодаря ей впавший в апатию супруг смело отправляется в дорогу и блестяще справляется с поставленной задачей. Так супружеская пара достойно выдерживает испытание, доказывая свое право называться главными героями этого мира.

Однако куда большие трудности поджидают их с другой стороны. Неожиданно над семьей нависает угроза распада. Справятся ли герои и с этим? Прожившие долгие годы в мире и тесной связи друг с другом, супруги вынуждены разлучиться. Так испытываются их отношения. Видимо, опасаясь еще больших проблем в случае огласки, жена наказывает мужу ни с кем не разговаривать в пути. Но разве можно это скрыть? Поступок Со Чжинвана, который похищает жену уехавшего Хван Уяна, выглядит вполне предсказуемым. Герой использует примитивную силу, которой трудно противостоять.

Однако, как показывают дальнейшие события, супружеская пара успешно преодолевает кризис. Заслуга не принадлежит кому-то одному из них — это результат совместных усилий и единства духа. Необыкновенная находчивость и твердость Манмак заложили основу для решения проблемы, а расторопность и предприимчивость Хван Уяна помогли окончательно устранить ее. Все прошло настолько легко и гладко, что мы почти не успели почувствовать опасности. Это говорит о душевных качествах героев, их способностях и непоколебимом доверии друг к другу. Супруги настолько просто выходят из кризиса, что, кажется, нет такого испытания, которое бы оказалось им не по силам. Именно такими способностями и должны обладать домашние божества. Потому эта божественная пара внушает полное доверие.

Больше всего в отношениях супругов привлекательна их вера. Они полностью полагаются друг на друга, пускай и не высказывают этого вслух. Манмак верит, что ее муж сумеет построить небесный дворец, что он найдет под камнем ее послание и спасет ее. Хван Уян, догадываясь о беде, знает, что жена оставила для него какой-нибудь знак. Он не сомневается: даже в руках злодея супруга сохранит ему верность. Когда, спустившись с ивы и взяв жену за руку, герой с улыбкой говорит: «А ты не вытерпела — ушла прислуживать другому», в его словах нет недоверия или упрека — они звучат скорее как шутка, риторический прием. Хван Уян, как никто другой, знает, что жена никогда бы его не предала. Думается, за его резковатыми словами «Нечего ворчать перед дорогой» скрыта просьба не тревожиться понапрасну. В этих словах прочитывается выражение заботы о супруге.

Ранее, рассматривая миф «Сегён понпхури», мы уже затрагивали тему романтической любви; но, пожалуй, именно в отношениях Хван Уяна и Манмак можно увидеть пример истинной любви мужчины и женщины. Их союз основывается на исключительном взаимодоверии. Даже издалека супруги чувствуют друг друга и остаются неразлучны. То, что у них нет детей, для них не проблема, они относятся ко всем людям этого огромного мира как к членам семьи, как к своим детям. Самым ярким эпизодом, затмевающим все остальное, является сцена в поле, когда супруги, связав тростник, обернувшись юбкой и постелив на землю одежду, устраиваются на ночлег. Наверняка в ту ночь в небе ярко сияли звезды. Где еще встретишь такую романтическую сцену? Таков этот миф, в основе которого — картина души нашего народа.

Пара, ставшая домашними божествами и покровителями семьи, — образец и ролевая модель для множества обычных семей в этом мире. Испытания, с которыми столкнулись супруги, могут случиться с любым. Угроза семейному счастью может настигнуть где и когда угодно, прийти извне или изнутри. Семейная жизнь полна больших и малых трудностей и конфликтов, процесс преодоления их непрерывен. Люди надеются, что, заручившись помощью семейных божеств, Хван Уяна и Манмак, они справятся со всеми невзгодами. Однако восприятие героев мифа лишь как моральной опоры было бы неполным. Верно будет сказать, что божественная природа супругов помогает людям глубже познать себя и придает решимости. Решимости совместными усилиями хранить семью, пребывая в любви и согласии. Именно поэтому приведенные ниже слова я воспринимаю не как молитву, а как клятву.

Пусть нашу славную семью

двенадцать месяцев в году

обходят за тысячи ли

три большие беды, восемь невзгод

и сонм невезений.

Пусть все, о чем мечталось, сбудется

и придет великая удача.

Если Сончжу тревожится, Чисин спокойна.

Если Чисин тревожится, Сончжу пребывает в мире.

Если тэчжу тревожится, кечжу пребывает в мире.

Сончжу — хранитель дома, Чисин — хранитель дома,

Тэчжу — хранитель дома, кечжу — хранитель дома.

Когда четыре божества объединяются,

Вершина дерева всегда спокойна.

Когда шаманка вознесет хвалу и уйдет,

даруйте хозяевам этого дома

три счастливых дня и три дня благополучия.

Даруйте им зерна с горы Чхильбидонсан.

Ли Соннё «Сончжу-понга» (Исследования корейского шаманизма. Издательство «Окхо-сочжом», 1937)

Можно сказать, что Сончжу — это Хван Уян, а Чисин — Манмак. Тэчжу и кечжу, соответственно, глава семьи и его супруга. Порой неспокоен Сончжу, порой Чисин, порой тэчжу, а порой кечжу. Но не стоит волноваться. Если одного настигла тревога, то другие трое поддержат его своим спокойствием. Если оба хозяина дома, тэчжу и кечжу, неспокойны, их укрепят могущественные Сончжу и Чисин. Не существует неразрешимых проблем. Четверо на самом деле двое. Божественный Сончжу находится в сердце главы семьи, а божественная Чисин — в сердце его жены. Думаю, не стоит снова пускаться в пространные объяснения, что этот миф повествует о нашей жизни, что эта священная история — о нас самих.

Напоследок осталось ответить на один вопрос: почему глава, в которой мы говорим о бесконечном взаимодоверии супругов, имеет такой заголовок? Это может показаться некоторым преувеличением, но на самом деле в мифе много доказательств, подтверждающих первостепенную роль женщины. Взять хотя бы сцену, когда героиня собирает мужа в дорогу, пока тот спит. Огромное изумление вызвал у меня эпизод, в котором Со Чжинван перебрасывает одежду через ограду. Естественно, я ожидал, что это введет героиню в заблуждение, поэтому после слов Манмак: «Работа точно моя. Но запах пота чужой», я почувствовал себя так, будто получил подзатыльник. Оставалось только признать, что это настоящая жена своего мужа! После того как героиня добровольно уходит в заточение (в некоторых источниках говорится, что она жила в подземной пещере на пустыре), я уже не удивлялся, что она решила дождаться супруга, чего бы ей это ни стоило. Без веры и поддержки со стороны жены Хван Уян не сделал бы и сотой доли того, что ему удалось.

Дополнительно стоит отметить, что в превращении Хван Уяна в хранителя дома, а Манмак — в хранительницу земельного участка есть один значимый аспект. Наше внимание обычно привлекает великолепие жилища. Однако земля важнее дома. Хороший дом можно построить только на достойной земле. Дом может разрушиться, земля же останется навечно. Женщина, роль которой — незаметным присутствием неизменно поддерживать домашний очаг, неслучайно становится хранительницей земельного участка. Учитывая все это, трудно не признать, что главный герой мифа — женщина.

ПРЕКРАСНАЯ, КАК ЛУНА, ДЕВИЦА МЁНВОЛЬ — ЖЕНА БЕЗНАДЕЖНОГО КУНСАНИ

Давайте познакомимся с еще одной супружеской парой. Жена, как и Манмак, красива и мудра, а муж, в отличие от Хван Уяна, неумел и беззаботен. Он настолько неуклюж во всем, что даже имя у него говорящее — Кунсани, то есть «убогий». Историю об этих супругах можно найти в «Кунсани-куте» из провинции Хамгёндо, а также в мифе «Ильвольнорипхунём» из Пхёнандо. Возможно, познакомившись с ней, читатель в полной мере согласится с тем, что главные герои корейских мифов все-таки женщины.

Кунсани был небожителем с десятью тысячами талантов. Он пришел в этот мир с огромным богатством и женой-красавицей. Потом встретил Пэсони, и они подружились. Кунсани был благороден, Пэсони — грубиян из грубиянов. Но с Кунсани он обращался приязненно, потому что возжелал его супругу.

Кунсани и Пэсони дни и ночи проводили вместе: играли на деньги то в кости, то в падук. Богатство Кунсани понемногу таяло.

Однажды жена Кунсани задремала и увидела во сне, будто блюдо, из которого ел ее муж, покрылось ржавчиной, а ее заколка для волос сломалась.

Проснувшись, она сказала мужу:

— Дорогой, послушай меня, хоть я и женщина. Не к добру этот сон.

Но Кунсани не пожелал ее слушать.

— Нечего рассказывать всякие сказки, — отмахнулся он и продолжил играть с Пэсони. Они играли на имущество, и постепенно Кунсани все проиграл. Больше ставить ему было нечего. Тогда Пэсони сказал:

— Сыграем на женщину. Проиграешь — отдашь мне свою жену.

Приятели продолжили игру, и скоро Кунсани снова проиграл. Разбитый и опустошенный, он вернулся домой, вошел в свою комнату, где жил уже три года, и, не зажигая света, лег в полном унынии.

— Что случилось? — спросила жена. — Радость или беда — расскажи. Нельзя же день и ночь молчать.

— Я играл с Пэсони в кости и падук и проиграл все имущество. Тогда он предложил поставить на кон жену, и в итоге я снова проиграл. Сам согласился — как теперь выкрутиться?

— Это я возьму на себя, — сказала жена. — Когда он придет?

— Сказал, через семь дней.

В доме Кунсани была одна очень красивая служанка.

— Нарядим служанку в мою одежду, посадим на цветную подушку. А я надену лохмотья, умываться не стану, покрою лицо паутиной и пойду за водой. Пока буду черпать воду, он уйдет, — сказала жена.

В назначенный день явился Пэсони. Увидел он двух женщин и обратился к Кунсани:

— Уговор уговором, но как я могу забрать чужую жену? Отдай-ка мне лучше свою служанку.

Кунсани совсем растерялся, но на помощь пришла его супруга:

— Верно, так не годится. Разве можно уводить чужую жену? Разве можно втаптывать в грязь накопленную годами добродетель? Я пойду к вам, только обождите три месяца и десять дней. Пройдет сто дней — тогда и приходите.

— Ладно, будь по-твоему, — согласился Пэсони и ушел, а жена сказала Кунсани:

— Купи мне самого огромного быка.

— Зачем тебе бык?

— Просто купи быка — об остальном я сама позабочусь.

Кунсани купил жене быка, и та собственными руками разделала его. День и ночь женщина резала мясо. Резала и сушила, да так, что мясо стало точно вата. После этого она спрятала его в одежду мужа за подкладку, пришила двенадцать карманов и положила в них рыболовные снасти.

Прошло три месяца и десять дней, и Пэсони явился за женой Кунсани. Ничего не оставалось, как повиноваться. Положив в сундук свадебный наряд насам, головной убор чуктори и моток шелка, женщина обратилась к Пэсони:

— Неужели мы бросим здесь несчастного Кунсани? Возьмем его с собой, пускай работает во дворе.

Пэсони поддался на уговоры и взял Кунсани с собой. Но по дороге ему пришло в голову, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, и он решил бросить Кунсани в море.

— Разве так можно! — воскликнула женщина. — Пускай идет с нами — будет нам слугой.

— Нет, ни за что! — не соглашался Пэсони.

Поняв, что уговоры бесполезны, женщина предложила:

— Тогда дадим ему бревно. Пускай плывет куда хочет. Небось, где-нибудь застрянет, и его рыбы съедят.

Жена Кунсани взяла в руки моток шелка и произнесла, обращаясь к небесам:

— Знай, Боже, что сегодня Кунсани отправится в морские глубины и станет добычей для рыб. Мы прощаемся с ним. Бедному Кунсани суждено стать рыбьим кормом.

Кунсани привязали шелковой тканью к бревну и бросили в море. Он медленно поплыл вдаль.

А Пэсони привел жену Кунсани к себе домой. С того дня женщина занемогла. День и ночь она жаловалась на боли в животе. У разбойника Пэсони уже была в доме одна женщина. Он запер жену Кунсани в амбаре и, отдав той женщине ключи, наказал ей ни за что не выпускать пленницу, даже если та попросится по нужде.

Прошло некоторое время, и стерегшая жену Кунсани женщина спросила:

— Красавица, красавица, как же вы ему попались?

Жена Кунсани рассказала ей, как все случилось.

Тогда женщина сказала:

— С хозяином я разберусь. А вы обувайтесь и уходите. Времени мало, надо спешить.

Женщина отперла дверь, и жена Кунсани, надев соломенные сандалии, бросилась в горы. Но скоро она поняла, что Пэсони все равно догонит ее. Тогда жена Кунсани оставила сандалии у колодца и побежала босиком.

Вернувшись домой, Пэсони обнаружил, что его новоиспеченная супруга исчезла.

— Куда это она подевалась?

— Она попросилась по нужде, и я открыла дверь. Сказала, что вернется, и пропала.

Пэсони, точно разъяренный тигр, бросился на поиски беглянки и обнаружил у колодца ее сандалии. Он созвал людей со всей округи и приказал вычерпать воду. Но сделать это оказалось не по силам: вода все прибывала и прибывала. А жена Кунсани тем временем успела добежать до горного храма и укрылась там. С тех пор так и повелось: когда женщина остается одна, она находит прибежище в храме.

Жена Кунсани прожила в том храме три года. А что же стало с ее мужем? Бревно, на котором он плыл, подхватила черепаха, понесла по волнам и наконец вынесла к берегу, поросшему тростником и бамбуком. Кунсани открыл глаза. Вокруг жалобно поскрипывали стебли бамбука. Кунсани было грустно и одиноко. Ему ужасно хотелось есть, но вокруг не было ничего съедобного. Тогда он вытащил из-за подкладки одежды клочок ваты и положил себе в рот. Вата оказалась такая вкусная, что Кунсани принялся отрывать еще и еще. Ведь это была не вата, а сушеное мясо, которое приготовила его жена.

Кунсани смастерил из тростника дудочку и стал играть. Вдруг смотрит — из карманов в его одежде торчат рыболовные снасти. Он закинул удочку и стал ловить рыбу. Поймал одну, другую. Немного погодя прилетел журавль, вытянул длинную шею и жалобно закурлыкал.

— Ты чего это сюда прилетел, тянешь шею и курлычешь? — спросил Кунсани.

Журавль указал в сторону, там сидели пять изголодавшихся птенцов.

Кунсани поделился пойманной рыбой, и к журавлятам вернулись силы. Склонив голову, журавль выжидающе смотрел на Кунсани. Тогда тот сказал:

— Выполнишь мое желание? Моя жена сейчас там, за рекой. Перенеси меня на тот берег.

Тогда две птицы, журавль и журавлиха, встали рядом друг с другом и подставили Кунсани свои спины, протянули ему крылья, чтобы он схватился за них и забрался им на ноги, и понесли его через реку. С тех самых пор у журавлей длинные ноги.

А между тем жена Кунсани день и ночь молилась об одном:

— Только бы мне увидеть мужа! Только бы встретиться с ним!

Но где искать Кунсани? Скоро бедную женщину нашел Пэсони и велел ей вернуться в дом и стать его женой. Но она придумала, как его перехитрить.

— Нельзя мне просто прийти в ваш дом и назваться вашей женой, — сказала она. — Если желаете прожить вместе целый век и родить детей, надо, чтобы все вокруг знали о нашем союзе. А приведете в дом незнакомку, чужую жену — нам обоим жизни не будет. Надо устроить пир для нищих на три месяца и десять дней. Тогда люди узнают о нас.

Пришлось Пэсони устроить пир. Он спрятал свое богатство и выкрал чужую корову. Три месяца и десять дней жена Кунсани накрывала столы, ожидая мужа. Много нищих побывало на пиру, но самого Кунсани все не было.

«Он, верно, умер», — думала женщина.

И вот когда до окончания пира оставалось десять дней, появился Кунсани. Его жена нарочно велела слуге подавать еду так, чтобы Кунсани ничего не досталось. Он садился с одного края стола, а угощения подавали с другого; пересаживался в противоположный конец — и снова оставался ни с чем; занимал место посередине — еду подавали с краев, и ему опять не доставалось. Кунсани промыкался несколько дней, да так и не поел. Опечаленный, он побрел прочь, роняя горькие слезы. Тогда жена Кунсани сказала слуге:

— Мы три месяца и десять дней угощаем всех вокруг. Разве годится, что кто-то уходит от нас в слезах? Посадите его за мой стол.

Голодный Кунсани наелся досыта и взял еды с собой. Увидев это, другие нищие набросились на него:

— Нам досталось только по одной тарелке. А ты наелся до отвала, да еще и карманы набил.

Они стали отнимать у Кунсани еду. Завязалась драка. Тогда вышла жена Кунсани и сказала:

— Не для того мы устроили стодневный пир, чтобы здесь дрались. Не надо размахивать кулаками. Выслушайте лучше мою просьбу.

— Какую такую просьбу?

— Есть у меня жемчужная рубашка. Кто сможет надеть ее через ворот, тот будет моим мужем.

Она достала из сундука жемчужную рубашку и велела примерить ее. Сгорая от нетерпения, Пэсони бросился первым. Он схватил рубашку, но никак не мог понять, где рукав, а где ворот. Нищие по очереди брали рубашку в руки, но ни один не смог ее надеть. Когда настала очередь Кунсани, он воскликнул:

— О, где-то я ее уже видел! Да это же моя рубашка!

Он взял ее за ворот и надел. Рубашка сидела на нем как влитая.

— Этот человек — мой муж, — заявила жена Кунсани, и никто не посмел усомниться в этом.

Муж с женой сели в лодку и поплыли домой. Они стали снова жить вместе. Кунсани днями и ночами сидел на месте, словно небожитель, и не знал, чем заняться. Обеспокоенная жена собрала для него денег и велела выйти из дома и развлечься, но он и на это оказался неспособен. Жена велела ему идти на рынок и что-нибудь купить. Кунсани покружил по базарной площади и вечером принес домой кошку.

Увидев это, жена всплеснула руками, но потом решила похвалить мужа:

— Вот и славно. Хорошая покупка.

На другой базарный день она снова послала его на рынок, и в этот раз Кунсани вернулся с собакой. Он привел собаку в комнату жены. Увидев ее, женщина дар речи потеряла.

А кошка с собакой подружились. Прошло три года, и вот однажды кошка говорит собаке:

— Собака, собака, мы с тобой живем, бед не знаем. Надо отблагодарить хозяев. Говорят, за рекой, в доме богача, есть волшебная жемчужина, которая светится всеми восемью гранями. Давай ее раздобудем. Только я плавать не умею — ступай ты.

— Тогда садись ко мне на спину.

Кошка с собакой забрали у богача волшебную жемчужину и принесли хозяевам. С тех пор что ни день, прибавлялось у них то зерна в амбаре, то денег. Прослышал об этом король и забрал жемчужину, но получал от нее лишь гнилые пни. Вернуть бы ее Кунсани — она бы снова приносила богатство, однако жемчужину просто взяли и сожгли. Потому-то человек, умерев, больше не возвращается.

Прожив свою жизнь на земле, Кунсани и его жена покинули этот мир и отправились на небеса. Кунсани смыл с себя грехи и снова стал небожителем.

Таково содержание «Кунсани-кута», исполненного в 1966 году на манмук-куте шаманкой Ли Кобун из Хамхына (Собрание корейских шаманских песен, 3 / под ред. Ким Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1978). В оригинальном тексте встречаются повторы и не совсем ясные места, поэтому пришлось его немного упорядочить и сократить. В конце истории добавлен довольно необычный рассказ о кошке с собакой и волшебной жемчужине; я кратко изложил его содержание. Выбор в пользу этого источника был обусловлен живыми характерами персонажей и его богатым языком.

Чтобы дать более полное представление об этом мифе, стоит познакомить читателя с другой его версией, изложенной в «Воспоминаниях о солнце и луне»[46]. Это произведение проще по содержанию, но основные идеи мифа выражены в нем не менее ярко, поэтому оно также заслуживает внимания.

Через три года после того, как Кунсани впервые перемолвился словом с девицей Мёнволь Хэдангыми, они поженились. Прозябавший в бедности, Кунсани взял шелк из местного святилища, сложил свадебные подарки в ящик для обуви, погрузил на петуха — лошади у него не было — и отправился за невестой. Мёнволь была так прекрасна, что после свадьбы Кунсани не отходил от нее ни на шаг. Даже когда нечем стало топить печь, он все не мог оставить жену одну и пойти за дровами.

Тогда Мёнволь дала мужу свой портрет, чтобы тот отправился с ним в лес. Но налетел ветер и унес портрет жены. Увидел его Пэсонби, и полюбилась ему Мёнволь. Нагрузив полную лодку золота, он приехал к Кунсани и предложил сыграть в чанги. Кунсани ответил, что ему нечего поставить. Тогда Пэсонби предложил сыграть на его жену. Кунсани трижды проиграл. Убитый горем, он перестал есть и пить — день и ночь лил слезы. Мёнволь подсказала мужу отдать вместо нее служанку, переодев ту в ее платье. Но Пэсонби догадался, что женщины поменялись одеждой, и заявил, что заберет хромую в лохмотьях, что черпает воду.

Делать нечего, пришлось Мёнволь подчиниться. Выпросив у Пэсонби несколько дней отсрочки, она забила корову, насушила мяса и спрятала его за подкладку мужниной одежды, а к воротнику привязала шелковую нить и воткнула пригоршню игл. В назначенный день явился Пэсонби и забрал с собой Мёнволь. Взял он и ее мужа и по пути высадил его на острове. Так Кунсани оказался один на необитаемой земле, где ему грозило умереть от голода. Но, разорвав одежду, он обнаружил за подкладкой сушеное мясо. Кунсани поел, сделал из иголок крючки, привязал шелковую нить и наловил рыбы. Потом он увидел умиравшего от голода журавленка и накормил его. Желая отблагодарить Кунсани, журавлиха-мать отнесла его на большую землю.

А Мёнволь, оказавшись в доме Пэсонби, все время молчала и ни разу не улыбнулась. Пэсонби решил любыми способами ее развеселить и ради этого устроил трехдневный пир для нищих. Пришел на пир и Кунсани, но поесть ему не удалось — еду все время подавали с другого конца. Кунсани горько вздохнул и хотел уходить, но тут его позвала Мёнволь и накормила за отдельным столом. Потом Мёнволь вынесла рубашку из бисера и объявила: «Кто наденет на себя эту рубашку через ворот, будет моим мужем, пускай он даже нищий». Никому не удалось это сделать, только Кунсани. Надев ее, он поднялся в небо и опять спустился на землю. Вслед за ним рубашку надел Пэсонби. Он тоже стал подниматься в небо, но не знал, как снять рубашку, поэтому не смог спуститься. Так Пэсонби и умер и после смерти превратился в коршуна. А Кунсани и Мёнволь снова зажили вместе. Прожив жизнь на земле, они покинули этот мир и стали хранителями солнца и луны.

Изложение несколько упрощенное, но, думаю, характеры персонажей и смысл истории ясны. В первую очередь обращает на себя внимание имя главной героини Мёнволь — «лунная красавица». Оно отсылает к финалу истории, где говорится о превращении супругов в богов солнца и луны. В «Кунсани-куте» эпизод с надеванием жемчужной рубашки прописан не совсем четко, здесь же дополнительная сцена безвозвратного полета Пэсонби и превращения его в птицу придает истории большую завершенность. То, что Кунсани удалось надеть жемчужную рубашку, подняться в небо, а затем вернуться на землю, также указывает на его божественную природу. Таким образом, этот источник не только помогает прояснить особенности и значение персонажей, но и дает ключ к пониманию смысла мифа.

Главный герой Кунсани — воплощение беспечности. Женившись, он не отходит от молодой супруги ни на шаг, забыв обо всем на свете. В связи с этим особенно поражает то, что герой, не имея шансов выиграть, ставит на кон любимую жену. Хотя в мифе отмечается его бесконечная добродетель, этот поступок, несомненно разбивающий сердце его второй половины, скорее свидетельствует об обратном. Кунсани не в состоянии позаботиться о себе. Постоянно создавая проблемы, он загоняет супругу в ловушку и сталкивает в пучину страданий. Хочется воскликнуть: неужели в мире и правда есть такие люди?! Однако если немного отвлечься от мифологической гиперболизации, то мы увидим в главном герое натуру, свойственную многим мужчинам. По крайней мере, можно утверждать, что таков был образ мужчин в глазах создателей и исполнителей этого мифа, особенно в глазах женщин.

Жена Кунсани вынуждена нести все тяготы на своих плечах. Мёнволь пробует разные способы борьбы, но справиться с деспотизмом, который олицетворяет Пэсони (Пэсонби), задача не из легких. Как зловеще звучит его притворно добродушное предложение забрать вместо жены Кунсани его служанку! Когда он раскрывает свою истинную натуру, единственное, что остается Кунсани, — это исчезнуть. Почему же Мёнволь, которая, должно быть, предвидела печальную участь мужа, спешит приблизить его несчастье, предлагая Пэсонби взять его с собой? Возможно, у нее была какая-то надежда. Надежда на то, что небеса не останутся равнодушными. Она слышна в обращенной к небу отчаянной мольбе Мёнволь. Впрочем, это больше похоже на жалкие попытки ухватиться за соломинку, чем на твердую веру. Подтверждением тому служит ее сомнение в том, что Кунсани жив: «Он, верно, умер».

Однако небеса не позволили Кунсани умереть. Не потому ли, что за ним, провинившимся небожителем, еще остался неискупленный грех? «Вокруг жалобно поскрипывал бамбук. Кунсани было грустно и одиноко. Ему ужасно хотелось есть, но вокруг не было ничего съедобного». Трудно представить человека в более несчастном положении. Одинокое существо, брошенное в бескрайний враждебный мир. Но тело живо и продолжает двигаться. Изголодавшись, герой принимается есть собственную одежду. Плачевное зрелище. Однако в одежде он находит сушеное мясо. Захлестнувшая Кунсани радость только подчеркивает его жалкое состояние. Какие чувства герой испытывал в тот момент, вспоминая жену, которая сшила его одежду? Какая душераздирающая сцена!

И все же герою удается выбраться. Когда Кунсани берет в руки удочку и идет ловить рыбу, он уже не тот недотепа, каким был прежде. Более того, ему даже удается спасти жизнь другого существа. Так Кунсани перерождается из пассивного потребителя в деятеля — того, кто способен заботиться о других, пускай он по-прежнему всего лишь нищий оборванец. Ему бы только найти жену!

Супруга была для него всей жизнью. Это она насушила ему мяса, она положила в его карманы рыболовные снасти, она взывала к небесам, извещая о смерти мужа. В ней ни на миг не угасала искра надежды, она бережно хранила одежду супруга. Кто посмеет отнять у него эту святую женщину? Женщину, которая приняла его в свои объятия, как любящая мать нерадивого сына.

Муж и жена снова встретились и воссоединились. Они прожили счастливую жизнь и попали на небеса. На этом можно было бы поставить точку, однако история продолжается: мы знакомимся с довольно странным рассказом о собаке и кошке. Ключевые в нем вовсе не действия животных. Суть в том, что нашел герой, выйдя за порог дома, какие ценности он приобрел. Сам его выбор принести кошку и собаку вместо чего-нибудь стоящего может показаться проявлением его «убогой» натуры. Но вспомним, что Кунсани спас умирающего журавленка. Кошка и собака, которым он спасает жизнь, являются самым большим приобретением, не сравнимым ни с какими материальными ценностями. Символическим воздаянием за совершенное добро становится волшебная жемчужина. Кунсани был ее настоящим хозяином — это видно из того, что, когда она оказывается в чужих руках, теряет чудодейственную силу. Обретший жемчужину Кунсани наконец доказал свою значимость, и настрадавшаяся Мёнволь смогла широко улыбнуться. При мысли об этом сердце расцветает. Все это стало возможным благодаря женщине, которая всегда верила в мужа, оберегала и поддерживала его.

В «Кунсани-куте» говорится об очищении героя-небожителя от греха и возвращении в божественный мир. «Убогий» и «небожитель». На этих полюсах выстроена целая философия. Жалкий оборванец может быть обитателем небесной страны в прошлой или будущей жизнях. Возможно, тем, кто вынужден бороться с нищетой, такая идея покажется ненужной роскошью, но для уходящего в последний путь это может оказаться единственным утешением. Ведь «Кунсани-кут» — шаманская песнь, исполняемая во время манмук-кута, обряда проводов души. Люди утешают покидающего эту многострадальную землю, говоря: «Ты прожил хорошую жизнь. Покойся с миром!»

В «Воспоминаниях о солнце и луне» образ убогого Кунсани связывается с солнцем. Это выглядит еще более неожиданным, чем его происхождение из небожителей. За какие заслуги он становится богом и воплощением солнца? Единственное приходящее на ум объяснение заключается в том, что герой стал подобен чистому зеркалу, в котором отражается мир. В гуманности, не угасающей даже в экстремальных обстоятельствах, можно найти свет, способный осветить все вокруг. Любопытно, что образ Кунсани, спасшего журавленка, перекликается с образом сказочного бедняка Хонбо, который спас птенца ласточки. Так или иначе, у этого героя есть свои ценности.

В отличие от Кунсани, основания для превращения Мёнволь в богиню луны более чем очевидны. Она в самом деле подобна яркой луне в ночном небе, тихо изливающей на землю свой мягкий свет. Конечно, с научной точки зрения солнце ярче луны, но, возможно, именно луна, восходящая в темной ночи, является настоящей владычицей неба. Солнечный свет кажется ярким, потому что есть луна. Более того, я осмелюсь утверждать, что порой луна светит ярче солнца, по крайней мере в рассказанной выше истории — в картине жизни, которую рисует этот восхитительный миф.

Глава 11. Истории о мужах. Дыхание героических мифов

Канним, по-совиному выпучив глаза,

навострив треугольную бороду,

обнажив бронзовые локти

и выставив железные кулаки,

с громогласным криком бросился вперед.

Махнул кулаком раз — придворных чиновников как не бывало,

махнул второй — все слуги полегли.

Он затряс паланкин, заглянул внутрь и увидел Ёмна-тэвана:

владыка преисподней, стиснув ладони, весь дрожал.

Ан Саин (Чечжудо) «Чхаса понпхури»

Что составляет сердцевину мифологии? Обычно считается, что это любовные и героические мифы. Любовь и героизм. В них предельно сконцентрированы универсальные человеческие желания, и в то же время они несут на себе заметную печать цивилизации. Эти темы позволяют глубже понять философию и культурную идентичность мифа.

Мы уже познакомились с темой любви и теперь давайте обратимся к героической тематике. В рассмотренных ранее мифах нам уже не раз встречались герои. Их прототипами в корейской мифологии являются братья Тэбёль-ван и Собёль-ван, чья великая миссия заключалась в устранении с неба лишних светил. Пожалуй, героем можно назвать и принцессу Пари, совершившую странствие на тот свет ради спасения своего отца; а вместе с ней Оныль и Халлаккуна. Нельзя также забывать и о Тангым, которая в темной пещере дала начало новым жизням.

Обратим внимание на колорит образов этих героев. Их отличают не столько величие и блеск, сколько неразрывная связь с бедами и страданиями. Пожалуй, за исключением Тэбёль-вана и Собёль-вана сохранявших стойкость даже в отсутствие отца, прочие — Пари, Оныль, Халлаккун, Вонган, Тангым — представляют собой существ, борющихся с одиночеством и невзгодами. От них веет возвышенной, величественной красотой, которую справедливо назвать отличительной чертой корейских мифов.

Однако на этом мифы о героях не исчерпываются. Есть и другие истории, с иным колоритом. Это так называемые «мужские» мифы, герои которых своей стойкостью и отвагой пробуждают в нас воодушевление и ликование. Пришло время познакомиться и с ними. Первым, на кого мы обратим внимание, будет бесстрашный Канним, отправившийся в опасное путешествие на тот свет и схватившийся с королем загробного мира Ёмна-тэваном. Вторым же станет уроженец острова Чечжудо, сын Сочхонгука и Пэкчутто, избороздивший море и сушу, — Квенегитто.

КАК КАННИМ ОТПРАВИЛСЯ В ЗАГРОБНЫЙ МИР ЗА КОРОЛЕМ ЁМНА-ТЭВАНОМ

Канним, от одного имени которого веет необыкновенный силой, — это вестник смерти, уводящий человеческие души на тот свет. Некогда служивший гонцом на земле, он приглянулся королю загробного мира и стал его посыльным. История о Канниме содержится в «Чхаса понпхури» с острова Чечжудо. Известно около десяти источников этого мифа, первым из них мне видится рассказ уже упоминавшегося выше художника слова шамана Ан Саина. В его исполнении история отличается не только занимательным, насыщенным сюжетом, но и выразительным стилем. Это один из лучших народных мифов как на острове Чечжудо, так и во всей Корее (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Полное собрание корейской классической литературы, 29. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996[47]).

«Чхаса понпхури» представляет собой необычайно длинную историю со множеством перипетий. Одни только события, предшествующие появлению главного героя, могли бы составить целую книгу. Стоит подумать, что действие уже подходит к концу, как следует очередной захватывающий эпизод. Мой совет читателям — усесться поудобнее и, не спеша попивая чай, погрузиться в эту замечательную историю.

В давние времена жил в стране Тонгёнгук король Пому. У него был огромный дом с черепичной крышей, по углам которой висели колокольчики; обширные поля, дорогая утварь и прочие богатства. Он имел много слуг и не знал бед. Родились у Пому семь сыновей. Четыре столпа судьбы Вончхонгана сулили четверым старшим счастливую жизнь и удачную женитьбу, а вот троих младших ждала печальная доля — им не суждено было пережить пятнадцатилетие[48].

В то время настоятель храмов бодхисатвы милосердия на востоке, западе, севере и юге готовился встретить свой восьмой десяток. Из книги Вончхонгана седовласый старец узнал, что ему отведено ровно восемьдесят лет и скоро суждено стать владыкой в царстве мертвых. Позвал он своего помощника и говорит:

— Не сегодня завтра я покину этот мир. Когда я умру, возьми тысячу вязанок дров, сожги мое тело — и я попаду в рай. Сам же ступай в Тонгёнгук к королю Пому. У него семеро сыновей, троим младшим суждено прожить всего пятнадцать лет. Возьми их с собой в наш храм, пускай сделают подношения и продлят свою жизнь и счастье. Ты будешь настоятелем, а они — твоими помощниками.

— Слушаюсь, мастер, — ответил монах.

Через день настоятель преставился. Младший монах приготовил тысячу вязанок дров, сжег его тело и провел церемонию в храме Согэнам. После того как настоятель явился ему во сне, монах надел плетеную шляпу, робу-чансам, взял в руки четки в сто восемь бусин и моктхак, повесил за спину котомку и засеменил по тропинке в Тонгёнгук. На перекрестке под сенью большого дерева он увидел трех младших сыновей Пому, игравших в падук и чанги. Монах обратился к братьям:

— Вы, молодые, всё играете, а я по вашим лицам вижу, что вам не прожить больше пятнадцати лет.

Сказав это, он зашагал дальше на северо-восток. Братья бросились к отцу с матерью:

— Отец, матушка, отчего у нас такая судьба?

— О чем вы говорите?

— Когда мы играли под деревом, мимо проходил какой-то монах. Он посмотрел на нас и сказал, что нам не суждено прожить больше пятнадцати лет. А потом ушел на северо-восток.

Услышав это, Пому позвал главного слугу.

— Догони-ка того монаха и приведи его сюда, — велел он.

Придя в дом Пому, монах поклонился хозяину и получил от него щедрое пожертвование.

— Достопочтенный, неужели вы просто возьмете рис и уйдете? У вас, верно, есть с собой книга судеб. Посмотрите, какая участь ждет наших сыновей? — попросил король.

— Что ж, давайте посмотрим, — согласился монах.

Изучив пять элементов и восемь триграмм, он сказал:

— У четырех старших сыновей счастливая судьба — они женятся и будут благоденствовать. А младших троих ждет злая доля — их путь завершится, как только им исполнится пятнадцать.

— Достопочтенный, вы умеете только предсказывать злую долю? Или же знаете, как продлить им жизнь и счастье?

— Да, такое возможно. Если ваши сыновья пойдут монахами в наш храм и три года будут делать подношения, можно отвести злую судьбу.

— О чем вы говорите? Чтобы в семье благородного янбана были монахи?! — возмутился Пому, но тут же спохватился: — Впрочем, это ведь вопрос жизни и смерти. Что ж, попробуем продлить несчастным их земные дни.

Братьям обрили головы, одели их в робы и вывели во двор. Пому дал монаху синего, красного и белого шелка — трижды по три, всего девять мотков, и еще серебряную и латунную посуду. Обливаясь слезами, братья стали прощаться с родителями:

— Ах, отец! Ах, матушка! В какой же день вы нас родили, что у нас такая короткая жизнь? Прощайте, отец! Прощайте, матушка!

Расставшись с родителями, братья побрели следом за монахом в храм Санчжучжоль.

Шли дни и месяцы — братья непрестанно возносили молитвы и совершали подношения. Так прошел год, другой, а потом и третий. Однажды братья вышли из храма полюбоваться осенними красотами и вдруг, затосковав по отцу и матери, зарыдали в голос. Тогда старший брат говорит:

— Любезные братья! Что толку, если мы будем сидеть на месте и лить слезы? Попросим разрешения у настоятеля и вернемся к родителям!

— Так и сделаем, — согласились братья.

Пришли они к настоятелю.

— Бедные мои дети! Конечно идите. Только остерегайтесь земли Кваян. Забредете туда — все три года, проведенные в храме, окажутся напрасными, — сказал монах.

— Мы будем об этом помнить, — пообещали братья.

Настоятель отдал им девять мотков шелка, серебряную и латунную посуду, и, погрузив поклажу в котомки, братья отправились в родные края.

Но по пути в Тонгёнгук им все же случилось забрести в землю Кваян. Стоило там оказаться, братьев тут же одолел такой нестерпимый голод, что они не могли сделать и шагу — ни вперед, ни назад. Сели братья у дороги и заплакали. Тогда младший брат говорит:

— Любезные братья! Подарим кому-нибудь наши шелка — может, нам подадут хотя бы воды и плошку холодного риса. Вон там стоит большой дом с черепичной крышей — видно, богатые люди живут. Пойдем попросим у них еды.

— Давай так и сделаем, — согласились братья.

Старший первым направился в дом богача Кваянсэна. Он вошел в ворота и позвал хозяев. Жена Кваянсэна в это время почивала. Заслышав, что кто-то пришел, она вскочила с постели и стала ругаться:

— Ходят тут всякие монахи-побирушки! Или не знаете, что это дом благородных господ? Эй, слуги! Отволоките-ка этого пройдоху за уши во двор, заверните в циновку да выбейте из него весь дух!

Старший брат вернулся побитый и с пустыми руками. Тогда решил попытать счастья средний брат, но его ждала та же участь.

Наконец в ворота постучал младший брат.

— Да что же это за напасти! Уже третий монах за день! — возмутилась жена Кваянсэна.

— Не серчайте, хозяйка. Мы не монахи. Мы родом из земли Тонгёнгук. Три года пробыли в храме Санчжучжоль, чтобы продлить свои дни на земле, и теперь возвращаемся. Да вот проголодались в пути, еле на ногах держимся. Не подадите ли хоть глоток воды да плошку холодного риса?

Хозяйка дома пошла на кухню, налила в собачью миску воды и положила холодного риса.

Стоя под окнами кухни братья разделили еду — каждому досталось по три ложки. Подкрепившись, юноши взбодрились. Теперь, казалось, они горы готовы свернуть.

— Говорят, даром поешь — в горле застрянет, — сказал старший брат. — Отрежем девять ча шелка — отблагодарим хозяйку.

— Так и сделаем, — согласились братья.

Отрезали по три ча от каждого мотка и принесли подарки жене Кваянсэна. Не говоря ни слова, женщина скрылась за дверью, но скоро вернулась наряженная в синюю вуаль.

— Ах, милые юноши, проходите, не стойте на пороге! — заговорила она сладким голоском. — У нас такая уютная гостиная! Дайте отдых вашим ногам, а назавтра продолжите путь.

Братья и вправду утомились, ноги просили отдыха. Они прошли в дом и сели в гостиной. Хозяйка принесла на цветном подносе дорогого вина и мяса на закуску и стала их потчевать:

— Выпейте вина, милые юноши. Выпьете чарку — проживете тысячу лет, выпьете две — проживете десять тысяч лет, выпьете три — проживете девяносто тысяч лет.

Услышав слова о долголетии, братья выпили девять чарок — каждый по три. От выпитого на голодный желудок вина они тут же захмелели и упали на месте, раскинув руки-ноги, головами на восток и на запад. Тогда женщина достала из чулана трехлетнее кунжутное масло, раскалила на огне и вылила братьям в уши — из левого в правое. Юноши тут же испустили дух — растаяли, как снег в туманных горах.

— Ах, какое невиданное богатство! Ах, какие невиданные сокровища! — приговаривала женщина, пряча разноцветные шелка и дорогую посуду в сундуки.

А ночью, когда собаки и кошки уснули, богач Кваянсэн взвалил на спину двух братьев, его жена — третьего, отнесли они мертвые тела к пруду Чучхонган и бросили в воду.

Прошел день, другой, и решила жена Кваянсэна проверить, все ли в порядке. Взяла она белье и пошла к пруду. Смотрит — в самой середине три невиданных цветка плавают: первый весело смеется, второй жалобно плачет, а третий весь красный от гнева.

— Эй, цветочки! Теперь вы мои. Идите-ка сюда!

Женщина зацепила цветы палкой и притянула к берегу. Она принесла их домой и повесила один на переднюю дверь, другой — на заднюю, а третий — на большой столб. Но цветы стали царапаться: тот, что висел на передней двери, царапал хозяйку каждый раз, когда она выходила из дома; тот, что висел на задней, — когда она шла к горшкам с соусом; тот, что висел на столбе, — когда она шла есть.

— С виду красивые, а на деле вон какие мерзкие!

Жена Кваянсэна смяла цветы и бросила в печь, где они мигом сгорели — растаяли, как облако в снежных горах. Через некоторое время пришла соседка старушка Магу попросить огня. Разворошила она угли в печи и увидела три цветные жемчужины.

— Хозяйка, огня в печи нет, только вон какие-то жемчужины блестят, — сказала старуха.

— Ай-ай, не троньте, это мое! — всполошилась жена Кваянсэна, спеша отобрать у нее находку.

Когда соседка ушла, женщина положила жемчужины на пол и стала с ними играть. Сначала она катала их туда-сюда, потом положила в рот за левую щеку, за правую — и сама не заметила, как они исчезли. Растаяли, как облако в снежных горах. Проглотила!

Прошел день, другой. Пролетели три месяца — и жена Кваянсэна поняла, что ждет дитя. На десятом месяце она схватилась за живот.

— Ай, как больно! — стонала она, катаясь из угла в угол.

Кваянсэн привел старушку Магу, и та осмотрела роженицу — ребенок был уже на подходе. Жена Кваянсэна поднатужилась — и родила сына, поднатужилась еще — родила второго, поднатужилась снова — родила третьего. Так в один день женщина родила на свет трех сыновей. Обрадованный муж доложил об этом в канцелярию, надеясь на щедрый подарок. Но над ним только посмеялись: мол, тройня — дело рук собачьей богини чадородия, — и велели послать ему в дар три мешка отрубей.

Когда сыновьям исполнилось семь лет, их отправили учиться. Они всё схватывали на лету и скоро стали настоящими грамотеями. В пятнадцать лет юноши без труда сдали государственный экзамен, оставив позади три тысячи других испытуемых. Под синими и белыми зонтами, в сопровождении тридцати тысяч чиновников и глав шести канцелярий, они отправились представиться управляющему, а после через южные ворота побежали домой.

В тот день, надев конопляную юбку, жена Кваянсэна взглянула на север и увидела флаги, извещавшие об успешном прохождении государственного экзамена. «Ишь ты, у кого-то сыновья преуспели. А наших пойди сыщи. Может, их убили уже. Да чтоб этим везунчикам сгинуть на моих глазах! Чтоб им трижды шеи свернуть!» — исходила завистью злая женщина.

Не успела она закончить свои проклятия, как к дому прибежал растрепанный юноша, возвещая:

— Экзамен пройден!

— Вот так удача! Вот так везенье! — обрадовались супруги. — Наши сыновья молодцы, надо отпраздновать. Проведем благодарственный обряд в честь хранителя ворот Мунчжона, сделаем подношение в горном храме, а потом устроим семидневный пир.

Отец с матерью велели сыновьям поклониться хранителю Мунчжону. Преклонили юноши колена раз, другой, а на третий не подняли голов. Родители все сидели и ждали, когда сыновья и их почтут поклоном, да так и не дождались.

— Да что с ними такое?

Жена Кваянсэна подняла голову старшего сына и увидела, что у того закатились глаза; подняла голову среднего сына — у того собралась пена во рту и нос почернел. Бросилась к младшему сыну — у того под ногтями черная кровь запеклась. Родившиеся в один день и час, три брата в один день и час сдали государственный экзамен, в один день и час преставились.

— О, горе! О, горе! — заголосила женщина. — Какой толк от их успеха, если сами они мертвы? Идите все отсюда прочь со своими зонтами и знаменами!

Гостей разогнали, а юношей погребли на поляне перед домом. Жена Кваянсэна отправилась к уездному начальнику Кимчхи, чтобы излить свое горе и попросить вернуть ей умерших сыновей. Каждый день, утром, днем и вечером, она писала жалобы; за три месяца и десять дней их накопилось три с половиной ящика. Начальник был крайне озабочен. Однажды женщина пришла во двор канцелярии и принялась кричать:

— Гнусный Кимчхи! Поганый начальник! Оставляй свой пост и убирайся! Пусть вместо тебя придет кто-нибудь другой, кто разберет мои жалобы!

Услышала это жена Кимчхи и говорит мужу:

— Бедный мой супруг! Разве приятно слушать такую брань? Может быть, стоит рассмотреть жалобы этой женщины?

— Да как же ей помочь?

— Скажи, кто твой ближайший помощник по службе?

— Это Канним. В пятнадцать лет он стал гвардейцем, в восемнадцать уже заполучил на форменный халат чиновничий ранговый знак. У него девять наложниц в крепости и девять за крепостными стенами, он умен и сметлив.

— С завтрашнего дня в течение недели устраивай для десяти чиновников утренние сборы. Хоть один да не явится. Тогда предложи провинившемуся выбор: либо он отправится на тот свет и приведет короля загробного мира Ёмна-тэвана, либо пускай прощается с жизнью. Наверняка он выберет первое.

Уездному начальнику понравилось предложение жены, и на следующий же день он известил чиновников об утренних сборах. В первый день явились все без исключения, во второй и третий тоже. Так продолжалось до самого последнего дня, когда не пришел Канним. Накануне вечером он гулял за южными воротами со своими восемнадцатью наложницами, а после уснул крепким сном и сам не заметил, как проспал.

Утром в канцелярии трижды успели прокричать его имя, прежде чем он наконец открыл глаза и увидел, что за окном уже ярко светит солнце. Канним бросился на службу, но было поздно. Завидев его, уездный начальник приказал:

— Принести сюда скамью для наказаний и острые ножи!

Позвали палача. Поиграв мечом, тот приставил его к горлу Каннима.

— Начальник, начальник! Похоже, мне конец. Но нет ли способа сохранить мне жизнь? — взмолился Канним.

— Выбирай: либо ты отправишься на тот свет и приведешь короля Ёмна-тэвана, либо прощайся с жизнью!

— Я согласен пойти на тот свет за королем.

После этих слов палач убрал меч. Начальник выдал Канниму свидетельство, написанное черными чернилами на белой бумаге, и велел отправляться в преисподнюю.

«Ах, как же мне быть?» — вздыхал Канним, выходя из канцелярии. Слезы рекой лились из глаз. Ни одна из восемнадцати наложниц не захотела его спасти. Сев на пригорок у южных ворот, Канним глубоко задумался: «Я не видел первую жену с того самого дня, когда она, собрав волосы в три узла, вышла за меня замуж. Может, это наказание мне за то, что я так дурно с ней обошелся?»

Канним пошел к первой жене. В это время женщина толкла в ступе ячмень. Завидев мужа, она воскликнула:

— Ай, глазам своим не верю! Бессердечный мой супруг! Неужто сегодня двери отворены? Неужто дорога от терний расчищена? Неужто засовы с ворот сняты? Какими судьбами пожаловали?

Канним молча прошел в гостиную и забрался с головой под одеяло.

«Не могу же я обидеть гостя», — подумала женщина и решила приютить мужа по старой памяти. Она приготовила еды и понесла в гостиную, но дверь оказалась заперта.

— Неужели великий муж рассерчал из-за пустой женской болтовни? Ну же, отоприте дверь!

Канним не открывал. Пришлось отворять дверь силой. Вошла жена в комнату и видит: слезы у мужа рекой текут, и сам он такой несчастный, что больно смотреть.

— Что за беда у вас случилась? О чем бы ни шла речь — о жизни или смерти, расскажите.

— Я не явился на утренний сбор в канцелярию. За это мне дали выбор: либо отправиться на тот свет за Ёмна-тэваном, либо проститься с жизнью. Не подумав, я выбрал первое.

— Ах, несчастный мой супруг! И из-за этого вы так печалитесь? Доверьте это мне. Не тревожьтесь понапрасну, лучше кушайте.

Успокоенный, Канним улыбнулся во все тридцать восемь зубов и принялся за еду.

А его жена достала из чулана драгоценного риса из Начжу, промыла добела, чтобы он стал точно снег, точно облако, замочила в воде, истолкла в ступе и просеяла через сито — мука вышла мельче пыли. Потом женщина взяла горшок, купленный в южных заморских землях, и приготовила три ттока — паровые рисовые лепешки: один для хранителя входов Мунчжона, другой — для хранительницы кухни Чован, третий — для Каннима, когда он отправится в царство мертвых. После этого она принарядилась и пошла в кухню молить Чован, чтобы та была провожатой мужа в царство мертвых.

Дни и ночи женщина неустанно возносила мольбы, к концу последнего дня недели настолько утомилась, что опустила голову на колени и заснула. И вот во сне явилась ей Чован.

— Эй, старшая жена! Не время спать. Скорее поднимайся. Уже кричат небесные петухи. Сейчас самое время отправляться в дорогу. Буди-ка мужа и провожай его в путь.

Жена Каннима тут же вскочила и побежала в комнату мужа.

— Просыпайтесь, любезный мой супруг! Сегодня вы отправляетесь в путь в загробное царство.

Не успев даже открыть глаз, Канним разрыдался:

— О чем ты говоришь? Куда идти? И как?

— Не беспокойтесь. Вставайте и умывайтесь, — ответила жена.

Когда Канним умылся, женщина открыла бронзовый сундук, достала одежду и стала собирать мужа в путь. Надела на него штаны из синего шелка, жакет-чогори из белого шелка, фиолетовые шелковые гетры, белые шелковые носки, пеньковые башмаки, плащ-турумаги из лучшего моси[49] из Хансана, длинный красный жилет-кхвечжа, пришила шелковую подкладку с рисунком из облаков, надела шапку-чоннип из волоса черной свиньи, привязала к шляпе с бумажными лентами завязки с янтарными бусинами; прикрепила на спину ранговый знак; написала впереди иероглиф дракона, а сзади — иероглиф короля; сбоку привязала красную веревку, стянула тесьмой ордер на красной бумаге.

— Любезный мой супруг, вручил ли вам начальник какой-нибудь документ?

— Вручил.

Смотрит жена Каннима: свидетельство написано черными чернилами на белой бумаге. Молнией помчалась женщина в канцелярию и говорит уездному начальнику:

— Вы посылаете Каннима на тот свет за владыкой преисподней Ёмна-тэваном — но с каким документом? Для живых такой, может, и сгодится. А в царстве мертвых нужно свидетельство, написанное белыми чернилами на красной бумаге.

— Вы правы. Об этом я и не подумал.

Уездный начальник выписал новый документ — белыми чернилами на красной бумаге. С тех пор, когда хоронят умершего, его имя, титулы и должность пишут белой краской на траурном полотнище красного цвета.

Вернувшись домой, жена Каннима повязала мужу шелковый пояс для хранения денег и говорит:

— Если в пути случится что-нибудь непредвиденное, трижды встряхните этот пояс — и любая напасть разрешится.

Незаметно приколов к полам мужниной одежды горсть игл, жена отправила мужа в путь:

— Ступайте же, любезный мой супруг!

Канним пошел проститься с родителями. Его отец, обливаясь слезами, стал думать, чем бы связать себя с сыном, который отправляется на тот свет. Между тем мать сняла с себя исподнее, чтобы оно стало мостом между нею и сыном. Первая жена тоже задумалась, как бы выстроить мост между собой и супругом, уходящим с загробное царство, — и дала ему носки, портянки-хэнчжон, завязки для штанов и башмаки. С тех пор так и повелось: родись у супругов хоть десять детей, это мало что значит. Отправляясь на тот свет, хорошо надеть носки и башмаки, но когда вернешься и снимешь, то как будто и не надевал. Таковы и супружеские отношения.

После того как Канним простился с сослуживцами, жена пошла провожать его до восточной горы за южными воротами. Когда женщина вернулась домой, то увидела, что вся растрепана. «Вот и попрощалась с дорогим супругом. Надо привести себя в порядок», — думала она, заливаясь слезами. В тот день женщина твердо решила дождаться мужа.

Канним поднялся на восточную гору, но не знал, куда идти дальше. Вдруг, случайно подняв взгляд, он увидел неподалеку старушку Магу. Подпоясанная обожженным фартуком, старуха ковыляла впереди, опираясь на кривую палку.

«Да как смеет женщина мешаться под ногами благородного мужа?! Надо велеть ей посторониться», — возмутился Канним.

Сжав кулаки, он ускорил шаг, но и старуха засеменила живее. Канним гнался за ней, пока не выбился из сил. Старуха, тоже порядком измученная, опустилась у тропы перевести дух.

«Видно, старуха не из мира людей», — подумал Канним. Он подошел к ней и распростерся в земном поклоне.

— Отчего это такой молодец старухе в ноги кланяется? — усмехнулась та.

— Как же не кланяться? Ведь у меня самого есть пожилые родители и почившие предки.

— Куда ты направляешься, красавец?

— На тот свет за королем Ёмна-тэваном.

— Путь неблизкий. Может, сперва подкрепимся?

Канним достал свой обед, а старуха свой.

— Бабушка, а как так получилось, что у нас с вами еда одинаковая? — удивился Канним.

— Ты что, дуралей, не признал меня? — рассердилась старуха. — Глаза б мои тебя не видели, да женушка твоя постаралась — упросила проводить тебя на тот свет. Я — Чован, хранительница очага в доме твоей первой жены! Слушай, что я тебе скажу. Пойдешь по этой тропе до развилки, где расходятся семьдесят восемь дорог. Посиди там, обожди — подойдет старик. Поклонишься ему, как мне, — узнаешь, что делать дальше.

Канним признательно склонил голову, но старуха уже исчезла.

Пошел он дальше по тропе, которую указала Чован, и дошел до развилки, где расходились семьдесят восемь дорог. Пока он в смятении метался, не зная, по какой из них идти, неподалеку показался старик, древний, как небо. Канним поприветствовал его земным поклоном.

— Отчего это такой молодец старику в ноги кланяется? — спросил тот.

— Как же не кланяться? Ведь у меня самого пожилые родители.

— Куда ты направляешься, красавец?

— На тот свет за королем Ёмна-тэваном.

— Путь неблизкий. Может, сперва подкрепимся?

Канним достал свой обед, а старик свой.

— Дедушка, а как так получилось, что у нас с вами еда одинаковая? — удивился Канним.

— Ты что, дуралей, не признал меня? — рассердился старик. — Глаза б мои тебя не видели, да женушка твоя постаралась — упросила проводить тебя на тот свет. Я — Мунчжон, хранитель дверей и ворот в доме твоей первой жены.

С тех пор так и повелось: если надвигается беда, просят о помощи духов-хранителей Мунчжона и Чован.

— Слушай меня, Канним. Видишь впереди семьдесят восемь дорог? Ты сможешь попасть на тот свет, только когда познаешь их все. Я расскажу тебе, а ты слушай.

И старик начал перечислять дороги.

Путь слияния неба и земли, путь разделения неба и земли, путь основания земным императором столицы, путь владыки неба, путь владыки земли, путь владыки мира людей, путь замысла гор, путь замысла вод, путь замысла селений, путь замысла подданных, путь замысла короля, путь замысла государства, путь создания столицы со святилищем, путь великого горного духа, путь подданных горного духа, путь пяти дворцов королей-драконов, путь великого монаха Сосана, путь великого монаха Самёна, путь шести великих монахов, путь великой благочестивой старухи, путь небесного принца, путь дворца дня, путь дворца ночи, путь дворца луны, путь дворца солнца, путь королевских канцлеров в трех поколениях, путь великого небесного короля, путь монаха-лодочника, путь двух дворцов под западными небесами, путь трех дворцов в стране Чунёнгук, путь великого правителя Вонана, путь даоса-праведника Вонана, путь великого правителя Сивана, путь даоса-праведника Сивана, путь генерала, путь полководца, путь генерала первого месяца минувшего года, путь генерала первого месяца нового года, путь короля Ёмнатхэсана, путь четырех небесных владык, путь короля Чингвана, путь короля Чхогана, путь короля Сончже, путь короля Огвана, путь короля Ёмна-тэвана, путь короля Понсона, путь короля Тхэсана, путь короля Пхёндына, путь короля Тоси, путь короля Сипчжона, путь короля Чичжана, путь короля Сэнбульвана, путь короля Чваду, путь короля Уду, путь дитя-судьи, путь гонца, путь небесного вестника смерти Вольчжик-сачжи, путь подземного вестника смерти Ильчжик-сачжи, путь прокурора из мира людей, путь прокурора из небесной страны, путь вестника смерти Ивон-сачжи, путь вестника из морского царства, путь вестника из речных глубин, путь жнеца душ висельников Кёльхан-чхаса, путь жнеца душ утопленников Омса-чхаса, путь жнеца душ умерших в дороге Кэкса-чхаса, путь жнеца душ безвременно погибших Пимён-чхаса, путь трех вестников смерти, путь жнеца душ сгоревших в огне Хвадок-чхаса, путь жнеца Сингым-чхаса, путь жнеца Пальгым-чхаса, путь жнеца Морам-чхаса, путь жнеца Чок-чхаса… Канниму же достался путь, куда едва мог протиснуться левый ус муравья.

— Пойдешь по этой ледяной тропе, продираясь сквозь колючие заросли дикой малины и груды камней, — рано или поздно увидишь смотрителя тропы, строящего каменный мост высотой в три ча и шириной в пять ча. Он будет дремать на солнцепеке, уставший и голодный. Ты достань из-за пояса рисовую лепешку и положи перед ним. А там поймешь, что делать дальше.

Канним признательно склонил голову, но старик уже исчез.

Орудуя бронзовыми локтями и железными кулаками, Канним пробирался вперед, пока не увидел дремавшего на обочине смотрителя тропы. Канним достал из-за пояса лепешку и положил перед ним. Стоило смотрителю подкрепиться, как глаза его бодро засияли и силы забили ключом. Теперь он готов был горы свернуть. Оглянулся смотритель и увидел перед собой грозного и могущественного Каннима.

— Откуда пожаловали? — спросил он, вскочив на ноги.

— Я Канним, помощник уездного начальника из мира живых. Я иду на тот свет за владыкой Ёмна-тэваном.

— Ах, так вы из мира живых! Как же вы собираетесь попасть в мир мертвых? Придется идти, пока черные волосы не поседеют. Не дойти вам туда.

— Так покажите мне путь, проводите меня, — стал умолять его Канним.

Тут смотритель вспомнил расхожую истину: даром поешь — кусок в горле застрянет.

— Ну что ж, земной пришелец, следуйте за мной — я отведу вас на тот свет, — сказал он. — У вас есть ритуальная рубашка ттам-чоксам?

— Есть.

— Мы вызовем три ваши души, а вы ступайте к вратам загробного мира. Послезавтра Ёмна-тэван поедет в южную деревню в дом богача Чабу. Его единственная дочь больна, хозяин собирается устроить чонсэнам-кут. Повесьте ордер на ворота. Увидите — из крепости выезжают паланкины: первый, второй, третий, четвертый. Король сидит в пятом. Как только он появится — тут же его и хватайте. По пути на тот свет будет пруд Хенгимот. Возле него жалобно плачут скорбные души безвременно покинувших землю. Они не могут ни попасть в царство мертвых, ни вернуться. Эти несчастные будут умолять вас взять их с собой. Тогда достаньте из-за пояса тток и раскрошите на восток и на запад. Так достигнете ворот загробного мира.

Вслед за тем смотритель тропы спросил:

— А у вас есть свидетельство?

— Ах, я про него совсем забыл.

— Что вы! Без документа невозможно вернуться.

Канним совсем было растерялся, как вдруг вспомнил напутствие первой жены: если в пути случится что-нибудь непредвиденное, трижды встряхнуть шелковый пояс.

«Сейчас самое время», — решил Канним. Он встряхнул пояс, и оттуда выпали завязанная в узел тесьма тонсимгёль и две похоронные доски: пульсап — с пожеланием, чтобы покойный беспрепятственно достиг того света, и унсап — с пожеланием благополучного перерождения.

— Вот мое свидетельство, — сказал Канним.

С тех пор так и повелось: когда человек умирает, для похоронной церемонии всегда готовят узел тонсимгёль и доски со знаками — пульсап и унсап.

Потом вестник загробного мира снял с Каннима ттам-чоксам и вызвал три его души:

— Эй, Канним! Эй, Канним!

Три души Каннима миновали крепость Хоансон и дошли до пруда Хенгимот. Завидев Каннима, сидевшие на берегу люди вцепились в его одежду:

— Брат, возьми с собой свою сестру!

— Брат, возьми с собой своего брата!

— Племянник, и меня забери! И меня забери!

Канним достал из-за пояса тток и раскрошил на восток и на запад. Голодные духи накинулись на еду и отпустили его. Крепко зажмурившись, Канним прыгнул в пруд — и оказался у врат загробного мира.

Канним прилепил на край ворот ордер на красной бумаге, а сам, подложив под голову повязку для волос мангон, лег у столба. И вот на третий день за крепостной стеной послышались шум и грохот. Вскочил Канним и видит: выходит из ворот шумная толпа придворных чиновников и слуг, впереди и сзади развеваются флаги. Проехал первый паланкин, второй, третий, четвертый. А пятый остановился, и оттуда раздалось:

— А ну посмотрите, что за бумага там висит!

Гонец бросился к воротам и доложил:

— Это приказ Канниму из мира живых схватить Ёмна-тэвана, короля мира мертвых.

— Что за болван осмелится меня схватить?! — возмутился король.

В ту же секунду Канним, по-совиному выпучив глаза, навострив треугольную бороду, обнажив бронзовые локти и выставив железные кулаки, с криком бросился вперед. Махнул кулаком раз — придворных чиновников как не бывало, махнул второй — все слуги полегли. Он затряс паланкин, заглянул внутрь и увидел Ёмна-тэвана: владыка преисподней, стиснув ладони, весь дрожал. В мгновение ока связал Канним ему руки, надел на ноги кандалы и прижал к земле.

— Канним, Канним! Ослабь веревки хоть чуток! Я тебя за это отблагодарю, — взмолился Ёмна-тэван.

Получив от короля щедрые дары, Канним выполнил его просьбу. С тех пор так и повелось: когда умирает человек и его связывает ангел смерти, надо задобрить того дарами — тогда он ослабит веревки.

— Не сердись, Канним, — примирительно заговорил король. — Поедем-ка лучше вместе в южную деревню в дом богача Чабу. Он устраивает чонсэнам-кут — будет хорошее угощение.

— Что ж, поедемте, — согласился Канним.

Прибыли они к богачу Чабу. Смотрят — шаман в красном одеянии взывает к десяти великим судьям: «О, пощадите всех умерших!» Канним не стал вторить ему, а набросился, связал и убил на месте.

Тогда другой шаман приготовил стол с яствами и сказал:

— Вестник смерти есть вестник смерти, пускай он даже сам живой. Канним из мира людей явился вместе с владыкой Ёмна-тэваном. Добро пожаловать, вестник смерти Канним!

После этого умерший шаман ожил. С тех пор так и повелось: на куте рядом со столом для десяти великих судей Сиван ставят стол с паровыми рисовыми пирожками сиру-тток для вестника смерти.

Канним выпил чарку, другую и, довольный, упал под стол и захрапел. Открывает глаза — Ёмна-тэвана и след простыл. Пошел Канним прочь, обливаясь слезами. Вдруг видит — ему машет рукой Чован.

— Эй, Канним! Ёмна-тэван обратился птицей и взлетел на высокое дерево. Возьми большую пилу и спили его — дальше сам разберешься.

Только Канним собрался пилить дерево, Ёмна-тэван схватил его за руки и взмолился:

— Канним, тебя не обмануть. Ну что ж, обряд в честь десяти великих судей закончился, теперь можно и на землю наведаться. Послезавтра я сам приду в канцелярию.

— Поставьте в доказательство королевскую печать.

Ёмна-тэван оставил на одежде Каннима три знака потустороннего мира. Тогда Канним сказал:

— Король, сюда я пришел по своей воле, а вот обратно тем же путем уйти не смогу. Проводите меня.

Ёмна-тэван дал ему белую собаку, вложил под мышки три круглые рисовые лепешки торэ-тток и сказал:

— Корми понемногу собаку и иди следом за ней.

Отщипывая кусок за куском от лепешек, Канним подкармливал собаку и следовал за ней. Скоро они дошли до пруда Хенгимот. Тут собака набросилась на Каннима, вцепилась в горло и утащила в воду.

Когда Канним открыл глаза, он был уже на земле, живой. Все случилось будто во сне. С тех пор так и повелось: когда умирает человек, ему под мышки кладут тток. А еще оттого, что собака вцепилась Канниму в горло, с тех пор у мужчин на шее выдается кость.

Канним оглянулся вокруг — место было незнакомое. Он пошел на мерцавший вдалеке огонь и пришел к дому первой жены. Три года миновало с тех пор, как ее муж отправился на тот свет. В день поминовения женщина вышла за ворота, чтобы поднести божествам поминальную трапезу.

— Бедный мой супруг! Если ты жив, скорее возвращайся. Если умер — приди хоть мертвым на поминальную трапезу, — приговаривала она.

В это время к воротам подошел Канним.

— Пустите странника переночевать!

— Сегодня я не могу принять гостей. Нужно помянуть мужа — три года как он ушел на тот свет.

— Так я и есть ваш муж. Я — Канним.

— Не может быть, чтобы мой муж был жив. Вы, должно быть, господин Ким. Приходите завтра — я угощу вас едой с поминального стола.

— Нет же, я и есть Канним!

— Тогда просуньте в щель полу вашей одежды — я проверю, правду ли вы говорите.

Канним просунул в щель полу плаща. Смотрит его жена — иглы без ушка, которые она когда-то приколола, все заржавели и рассыпались.

— Ах, мой бедный супруг! Это и правда вы!

Женщина отворила ворота, взяла мужа за руки, отвела в дом.

— Что здесь происходит? — удивился Канним, увидев поминальный стол.

— Так ведь три года миновало, как вы ушли на тот свет, — ответила жена.

Канним ушам своим поверить не мог.

— Я пробыл в царстве мертвых всего три дня, а на земле прошло целых три года!

После трапезы Канним спросил отца:

— Тосковали ли вы, отец, когда меня не стало?

— Как не тосковать? Родной сын ушел на тот свет — каждое мгновение я помнил о тебе.

— Отец, когда вы преставитесь, я сделаю бамбуковую трость, и каждое ее междоузлие будет помнить о вас. Вы, отец, тоскуя обо мне, открыли свою любовь, а потому в честь вас я сделаю завязки на моих траурных одеждах..

После этого он обратился к матери:

— А вы, матушка, тосковали, когда меня не стало?

— Как не тосковать, ведь родное дитя потеряла. Сама себя от горя не помнила. Все ходила вокруг дома, думала о тебе.

— Матушка, когда вы преставитесь, я сделаю трость из ветви павловнии, что тянется на восток, и каждый ее сучок будет думать о вас. Вы, матушка, тоскуя обо мне, скрывали свое горе, поэтому я буду поминать вас в плотном траурном платье[50].

Канним посмотрел на братьев и спросил:

— Любезные братья, а вы тосковали обо мне?

— Дорогого брата не стало — двенадцать месяцев помнили о нем, а потом и думать забыли.

Отсюда и пошел обычай носить траур по почившим братьям и сестрам только двенадцать месяцев — до первой годовщины.

— А вы, ближние и дальние родственники, тосковали обо мне?

— Бедного родственника не стало — вспоминали тебя по праздникам.

Отсюда пошел обычай поминать родственников от случая к случаю рисовыми пирожками.

— А вы, мои восемнадцать наложниц, тосковали обо мне?

— Бывало, вспоминали иногда, коли завидим кого-нибудь похожего.

— Ах вы негодные! — разозлился Канним и прогнал их прочь.

— А вы, моя законная супруга, тосковали, когда меня не стало?

— Любезный мой супруг, когда вас не стало, помянула я вас в первый день, помянула в пятнадцатый. Потом люди говорят: выходи снова замуж. А я подумала про нашу любовь и решила год подождать. Помянула вас в первую годовщину, хотела людей послушать, да подумала про нашу любовь и еще год прождала. Помянула во вторую годовщину, собиралась замуж выйти, да еще год так и просидела. А тут и вы вернулись.

Супруга Каннима осталась верна мужу. Отсюда пошел закон благородных жен. Если на земле мужчина и женщина обменяются клятвами любви, то в загробном мире они станут братом и сестрой.

В ту ночь Канним и его супруга разделили ложе любви. А наутро в дом наведался сосед Ким, за которого жена Каннима обещала выйти замуж по окончании трехлетнего траура. Увидел он шляпу и пояс Каннима и бросился докладывать уездному начальнику Кимчхи:

— Канним сказал, что пойдет на тот свет за владыкой Ёмна-тэваном, а сам скрывается в доме первой жены. Днем прячется за ширмой, а по ночам делит с ней ложе.

Начальник приказал немедленно привести Каннима.

— Где же Ёмна-тэван? — гневно закричал уездный начальник.

— Взгляните на мою спину, — сказал Канним.

Тот посмотрел на спину Каннима и увидел печать короля загробного мира. Тогда он отдал приказ:

— Держать Каннима под стражей, пока сюда не явится Ёмна-тэван!

Каннима посадили в темницу. А через день на востоке и на западе вдруг сгрудились кучевые облака, во двор канцелярии опустилась радуга, гром сотряс землю и небо — и явился Ёмна-тэван. Перепуганный начальник уезда не знал, куда бежать, и спрятался за опорным столбом. Смотрит Ёмна-тэван: двор канцелярии пуст, а Канним в темнице сидит.

— И куда подевался начальник?

— Я не знаю.

— Кто построил это здание?

— Кан Тхэгон.

Ёмна-тэван приказал позвать Кан Тхэгона.

— Сколько столбов в этом доме? — спросил он, когда тот пришел. — Возьми-ка большие и малые пилы и спили все столбы, которые ты сам не ставил.

— Я не ставил вон того подпирающего столба.

Кан Тхэгон стал его пилить, как вдруг из-за столба, истекая кровью, показался дрожащий уездный начальник и повалился у порога.

— Ты зачем меня звал?! — взревел Ёмна-тэван.

Начальник не мог промолвить ни слова — только дрожал, отчаянно сжав кулаки. Вместо него заговорил Канним:

— Король Ёмна-тэван, ты почему кричишь? Ты — начальник на том свете, а он — на этом. Неужели один начальник не может пригласить к себе другого?

Послушал его Ёмна-тэван и говорит:

— А ты весьма умен и находчив, Канним! Ну, Кимчхивон, так зачем ты меня пригласил?

— Видите ли, у Кваянсэна из земли Каваян в один день и час родились три сына, в один день и час они сдали экзамен на государственную службу, а потом в один день и час умерли. Жена Кваянсэна писала жалобы, потому мы вас и позвали, — объяснил Кимчхивон.

— Это мне уже и на том свете было известно. Приведите Кваянсэна с женой в канцелярию.

Когда супруги пришли, Ёмна-тэван спросил:

— Где вы похоронили сыновей?

— Их могилы на поляне перед домом, мы построили вокруг ограду.

— Раскопайте-ка их собственными руками, без посторонней помощи, — велел загробный король.

Раскопали супруги могилы, а они оказались пусты. Только и нашли что погребальные доски с семью отверстиями в виде Большого Ковша[51].

Потом Ёмна-тэван трижды окунул золотой веер в воды пруда Чучхонган — и тот сразу пересох, только сухая пыль осталась. Собрал Ёнма истлевшие кости сыновей короля Пому, трижды ударил по ним золотым веером — и юноши ожили.

— Ох, сколько же мы проспали!

Ёмна-тэван подозвал Кваянсэна с женой и спрашивает:

— Это ваши сыновья?

— Кажется, они.

Увидев своих убийц, сыновья Пому набросились на них, но Ёмна-тэван их остановил:

— Я сам за вас отомщу. А вы ступайте к отцу с матерью.

Братья отправились домой, а король преисподней привязал Кваянсэна и его жену за руки и за ноги к девяти быкам и погнал их в разные стороны, разорвав злодеев на девять частей. Он истолок их останки в ступе и развеял по ветру. Так Кваянсэн и его жена, при жизни пившие человеческую кровь, после смерти превратились в комаров-кровососов.

Разделавшись с ними, Ёмна-тэван обратился к уездному начальнику Кимчхи:

— Позволь мне забрать Каннима с собой. Для него на том свете найдется достойная работа.

— Нет, так не пойдет.

— Тогда разделим его. Что ты выбираешь: тело или душу?

— Тело, — не подумав, ответил уездный начальник.

Ёмна-тэван забрал душу Каннима на тот свет, тело же осталось недвижно стоять во дворе канцелярии. Уездный начальник выпил вина и обратился к Канниму:

— Выпей и ты, Канним. Да и расскажи о своем путешествии в царство мертвых.

Но тот не отвечал.

— Ты на него только погляди! Думаешь, раз привел короля преисподней, можно нос задирать?!

Кимчхи ткнул его тростью — и Канним рухнул мертвый на землю, с пеной на губах и почерневшими ноздрями. Скоро в канцелярию прибежала его жена.

— В чем провинился мой муж?! — закричала женщина и, набросившись на уездного начальника, разодрала его в клочья. Отсюда пошел старинный закон — убивать за умершего.

Жена Каннима скорбела, и не было ее скорби конца и края. Она скорбела, когда облачала мужа в саван, когда надевала на него погребальные одежды, когда принимала гостей, пришедших проститься с почившим, когда покойника клали в гроб. Она скорбела, когда сорок восемь носильщиков несли погребальные носилки и оглашали округу печальными криками. Она скорбела после того, как мужа погребли в благополучном месте, сулившем, что среди его потомков будет король; когда проводила три поминальных обряда; когда каждый месяц в первый и пятнадцатый день приходила к мужу на могилу; скорбела в первую и вторую годовщину его смерти. Она не забывала поминать мужа и по праздникам.

А между тем на том свете Ёмна-тэван вручил Канниму красную бумагу с приказом и велел собираться в путь. Приказ гласил: «Привести женщин на восьмом десятке и мужчин на девятом десятке».

Взяв приказ, Канним отправился в дорогу. Устав от долгого пути, он присел на обочину, и тут с ним заговорила ворона:

— Канним, положи приказ мне на крыло. Я отнесу его людям.

Ворона взяла приказ и отправилась на землю. Видит — в поле крестьяне лошадь едят. Ворона тоже захотела мяса и закаркала, но в ответ в нее полетело лошадиное копыто. От испуга ворона выронила приказ, и он упал в змеиную нору, где змея тут же его проглотила. С тех пор смерть над змеями невластна: змея девять раз умрет и десять оживет.

Видит ворона — рядом коршун сидит.

— Кар-р! Отдай мне приказ!

— Я не видел никакого приказа, — ответил коршун.

С тех пор вороны и коршуны враждуют друг с другом.

Прилетела ворона в человеческий мир и говорит:

— Пускай взрослые умирают, когда должны умирать дети. Пускай дети умирают, когда должны умирать взрослые. Пускай сыновья и дочери умирают, когда должны умирать родители. Пускай потомки умирают, когда должны умирать предки. Пускай предки умирают, когда должны умирать потомки.

Наговорила ворона, что в голову взбрело, без всякого разбора. С тех пор так и пошло: когда ворона каркает, добра не жди. Утром каркает — умрет ребенок, днем каркает — умрет юноша, вечером каркает — умрет старик. Каркает на востоке — жди незваного гостя. Каркает на западе — принесет молву. Каркает ранним вечером — случится пожар. Каркает посреди ночи — остерегайся заговора и убийства.

У ворот на тот свет столпились и стар и млад.

— Велено же было приходить по порядку! Почему тут и взрослые, и дети?! — стал допытывать судья Каннима.

Канним поймал ворону, и та рассказала, как обронила приказ на поле, где лежала мертвая лошадь. Тогда ворону привязали к скамье и стали бить по лапам. С тех пор вороны ходят в полях прихрамывая.

Потом Ёмна-тэван приказал Канниму:

— Надо схватить Тонбансака. За ним уже ходили вестники смерти: юный пойдет — превратится в старика, старик пойдет — превратится в ребенка. Да все никак не могут его поймать. Даю тебе месяц, чтобы выполнить мой приказ.

Пошел Канним в деревню и стал мыть в ручье уголь. Проходит мимо Тонбансак, увидел его и спрашивает:

— Ты чего это тут сидишь, уголь моешь?

— Говорят, если сто дней подряд мыть черный уголь и отмыть его добела, получишь снадобье от ста недугов, — ответил Канним.

— Вот ты болван! Я уже три тысячи лет на свете живу, а такой чуши еще не слышал!

Засмеялся Канним, схватил лежавшие рядом веревки и связал Тонбансака.

— Ни одному вестнику смерти еще не удалось меня поймать, — сказал Тонбансак. — Прожил три тысячи лет — и вот попался в руки Каннима. Ну что ж, веди меня на тот свет.

Когда пленник был доставлен Ёмна-тэван, король похвалил Каннима:

— А ты весьма умен и находчив, Канним. Будешь жнецом человеческих душ.

Так Канним стал вестником смерти и с тех пор доставляет людей на тот свет.

«Чхаса понпхури» разворачивает перед нами весьма пространную историю, в связи с чем немало и различий между источниками. Взять хотя бы имена персонажей: наряду с Каннимом можно встретить Канпхадо, наряду с королем Пому — короля Помуля, наряду с Кваянсэном — Кваянсона или Кваянсони. Один из источников рассказывает о девятерых сыновьях Пому, из которых в живых остались только трое средних. Юноши три года учились, не доучившись, отправились домой и по пути были убиты женой Кваянсэна. Есть различия, касающиеся и отношений Каннима с его первой супругой. Если в приведенной выше версии Канним выглядит беспомощным и зависимым от жены, то в других он предстает более стойким и солидным. В некоторых вариантах жена Каннима действует не в одиночку, а привлекает наложниц мужа и вместе с ними готовит ему в дорогу тток.

Сцена у пруда Хенгимот по пути на тот свет не встречается ни в каких других источниках, кроме версии Ан Саина. Местом, куда Канним с Ёмна-тэваном отправились на кут, как правило, является дом небожителя Вонбокчжана, а отыскать пропавшего Ёмна-тэвана Канниму обычно помогает Агиопке, женщина с ребенком. Ряд эпизодов присущ исключительно версии Ан Саина. Такова сцена встречи вернувшегося с того света Каннима с родителями, братьями и родственниками и установление различных обычаев; сцена гибели уездного начальника от рук жены Каннима; сцена пленения Тонбансака. Эпизод с вороной, из-за которой возникает путаница со сроками человеческих жизней, является общим для разных источников; иногда документ с приказом отдает вороне не Канним, а сам Ёмна-тэван.

Можно выявить незначительные вариации в характерах персонажей и развертывании сюжета, однако в целом основной фокус и смыслы мифа остаются теми же, что и в «Чхаса понпхури». Если говорить о лейтмотиве произведения, то это, разумеется, тема жизни и смерти. Она звучит уже в рассказе о сыновьях короля Пому. Узнав о своей судьбе, юноши пытаются от нее уйти, но в итоге вынуждены встретиться с ней лицом к лицу. Погибнув, они возрождаются детьми своих убийц и снова умирают. Решить проблему жизни и смерти — именно то, чего требует жена Кваянсэна от уездного начальника. Путь Каннима на тот свет за королем преисподней Ёмна-тэваном знаменует пересечение границы жизни и смерти. Финал истории — оживление сыновей Пому и превращение Каннима в жреца человеческих душ — еще раз подчеркивает, что ядром этого мифа является проблема жизни и смерти.

Жизненный путь сыновей Пому поистине поразителен. Погибшие горькой смертью, юноши перевоплощаются в цветы, в волшебные жемчужины и наконец снова рождаются в человеческом облике. Этот долгий путь, как и длинная история мести, занявшая десяток с лишним лет — доведя своих убийц до предела счастья, они враз ввергают их в пучину отчаяния, — в равной мере приковывают к себе внимание. Чего стоит такой поворот: родиться детьми врагов, чтобы потом дать им пережить потерю своих чад! В этом можно видеть кару, настигшую убийц чужих детей, преступников, заставивших родителей лить кровавые слезы. В то же время здесь присутствует и базовый детско-родительский конфликт. Расхожее изречение «ребенок — враг» заставляет задуматься о том, какая это роковая кровная связь — отношения детей и родителей. Что делать, если такая связь обернется злом? Этот миф, с одной стороны, призывает пресекать зло, с другой — утверждает, что от судьбы не уйдешь, поэтому разумнее ее принять.

Сыновья Пому, узнав о своей участи, пытаются от нее спастись. Они покидают родительский дом и начинают новую жизнь. Однако, несмотря на отчаянные старания, им не удается избежать судьбы. Даже напротив, их как будто так и тянет в пространство смерти — роковую землю Кваян. В каком-то отношении это противоречит здравому смыслу, но миф подчеркивает, что такова жизнь. Можно выпрыгивать из шкуры, пытаясь уйти от судьбы, но в итоге придешь туда же, только другим путем. Не знаю, так ли это на самом деле, однако если под судьбой подразумевать смерть, то этот факт трудно отрицать. Так или иначе человек неминуемо приходит к своей кончине.

Получается, что смерть есть непреодолимая судьба. Однако миф дает иной ответ. После встречи со смертью открывается новая жизнь. Сыновья Пому беспомощно погибли, но смерть не стала для них концом. Перерождаясь снова и снова, они боролись со смертельным роком, пока наконец не обрели жизнь за пределами смерти. Существование жизни по ту сторону смерти, преодоление смерти через саму смерть — такой онтологический парадокс заключен в истории о сыновьях короля Пому.

В не меньшей мере, чем мировоззренческий аспект, обращает на себя внимание один зловещий персонаж. Я имею в виду жену Кваянсэна. Она, точно черная дыра, засасывает братьев и «одаряет» их смертью, отчего сама представляется ангелом смерти. Непризнанный богами жнец человеческих душ. Если проследить череду ее действий, мы увидим признаки психопатии. Ей ничего не стоит со смехом убить сыновей Пому; она осыпает проклятиями возвращающихся с экзамена соседских детей, обрушивает ярость на уездного начальника — все это подтверждает наличие у нее психопатических наклонностей. Любопытно, что при этом она обладает чарами роковой женщины. Сила ее чар заставляет проходящих мимо братьев замедлить шаг у ее дома. Поев из собачьей миски, униженные юноши как зачарованные идут прямо ей в руки и безмолвно умирают. Подтверждением зловещей силы этой женщины служит и покорность ее мужа Кваянсэна, который, словно тень, вторит действиям жены; и растерянность уездного начальника, неспособного противостоять напору жены Кваянсэна. Претерпев суровое наказание, разорванная на части, эта злодейка возвращается в мир в виде комаров-кровососов. Остается только поражаться силе и упорству ее черной воли. Многим ли удалось избежать ее смертоносной ловушки? Интересно, что бы случилось, встреться с ней Канним один на один? Смог бы этот признанный богами вестник смерти, этот герой, содержащий восемнадцать наложниц, совладать с психопатичной роковой женщиной?

Вот мы добрались и до Каннима. Я только что назвал его героем, но каков же он на самом деле? Когда Канним впервые появляется на сцене, на героя он явно не тянет. Не знаю, как насчет внешности, удали или способности управляться с восемнадцатью наложницами, но поступки его невероятно глупы. Взять хотя бы его опоздание на службу, причиной которого стал ночной загул. А уж когда он заявляется к первой жене, которую сам же бросил, и устраивает перед ней сцену с крокодильими слезами, выражаясь современным языком, он выглядит полным неудачником. В сравнении с Каннимом его супруга, которая, забыв обиды, собирает мужа в путь, выглядит на десять, на сто голов выше.

Однако, бесконечный неудачник в душе, Канним вовсе не так прост. По пути на тот свет открываются присущие ему положительные качества. Его истинная ценность начинает проявляться уже тогда, когда, следуя завету жены, он выказывает простодушную почтительность к старикам. Отвага, с которой он бросается в пруд; спокойствие, позволившее ему заснуть у ворот загробного мира, — все это обнаруживает его исключительность. Настоящее удовольствие представлять, как он разбивает в пух и прах воинов из царства мертвых, как трясет паланкин Ёмна-тэвана. Впечатляет и находчивость, с помощью которой ему удалось заполучить угощение на шаманском обряде. Наконец Канним доставляет на землю короля преисподней. Думаю, не будет преувеличением назвать человека, обладающего такой силой духа и талантами, не просто храбрецом, а героем. Он самый близкий нам герой, не чуждый человеческих слабостей.

В драматическом контрасте присущих Канниму черт исполнители мифа запечатлели свой взгляд на человека и на мир. Беспомощный неудачник, Канним при малейшем давлении опускает руки и оказывается ни на что не годным. Но стоит ему выйти в большой мир, как он меняется. Канним превосходно справляется с возложенной на него задачей. В этом можно увидеть проявление двойственности, присущей многим мужчинам, а также отражение связанных с мужчиной женских ожиданий и веры. Веры в то, что даже самый жалкий с виду человек, заручившись поддержкой женщины, способен на многое. Иначе говоря, эта вера и есть движущая сила, превращающая мужчин в героев. Но что, если человек слишком далек от того, чтобы стать героем? Все равно ничего не остается, как верить в него и подталкивать вперед. Такое мировоззрение транслировали женщины — исполнительницы этого мифа. С одной стороны, это прекрасно, с другой — очень печально.

Из всех приключений Каннима особое внимание привлекает его путь на тот свет, и в первую очередь мотив попадания в загробный мир через воды пруда Хенгимот. Представление о воде как о границе двух миров типично для корейской мифологии. Эпизод с прыжком в пруд конкретизирует характер этого перемещения, представляя его как своего рода смену измерений. В мифе сказано, что на берегу пруда толпятся души тех, кто не может попасть на тот свет. Скорее всего, причина не в незнании пути, а в привязанностях и обидах, которые их удерживают. Канним же, даже будучи живым, вмиг отбрасывает все привязанности; его прыжок в пруд знаменует выход за пределы мира. Отсюда и его сила, позволившая ему пленить короля преисподней. Несущий в себе одновременно жизнь и смерть, он оказывается неуязвим для воинов того света и самого Ёмна-тэвана.

Но лично меня более всего впечатлило описание семидесяти восьми дорог. Подумать только, их не три или четыре и даже не двадцать, а целых семьдесят восемь! Если начать разбираться в их символике, неизбежно уйдешь в это с головой. Пути тех времен, когда небо и земля были едины, когда они разделились, пути, по которым ступали сонмы богов. Возможно, это дороги, проложенные самими богами и ведущие в их обители. Эта развилка предстает перед героем в тот момент, когда он оказывается за границей бытия. Можно сказать, Канним встречает свой путь, после того как отвергает себя и соединяется с божественным.

О тропе, по которой отправляется герой, сказано, что туда «едва мог протиснуться левый ус муравья»; она покрыта льдом, завалена грудами камней и заросла колючей дикой малиной. Иначе говоря, это только потенциальная тропа, всего лишь указание на возможность пути. Каннима можно назвать первопроходцем, открывшим новый путь. Он прокладывает семьдесят восьмую тропу (согласно некоторым источникам, семьдесят седьмую), все другие божественные тропы были проложены подобным образом. Будет неверно ограничивать их число именно этой цифрой. Этих дорог может стать и семьдесят девять, и девяносто девять, и девятьсот девяносто девять. На земле существует немало разнообразных мифов, но мне не приходит на память более завораживающий образ путей в волшебные миры.

Канним, побывавший на том свете и одолевший Ёмна-тэвана, становится вестником смерти. Это кажется естественным результатом совершенного им перехода между этим светом и тем, благодаря чему он приковывает к себе особое внимание. Отчего-то Канним представляется не холодным, а добродушным и понимающим. В «Мэнгам-поне» и «Чанчжа-пхури» мы уже встречали вестников смерти, которых легко подкупить добрым обращением. Можно сказать, что «Чанчжа-пхури» раскрывает историю происхождения таких персонажей.

В том, что действиям вестника смерти присущи некоторая небрежность и спонтанность, убеждает казус с вороной, унесшей приказ короля преисподней. В этом эпизоде отражено представление древних людей о смерти. Смерть не воспринимается как неизбежное бремя — скорее, как нечто, что можно изменить, а значит, победить. Но пускай даже в итоге смерть неизбежна, сама мысль о том, что на суровом пути в загробный мир есть провожатый — добрый герой, способный на сострадание и слезы, — становится огромным утешением. Это утешение и для уходящих в дальний путь, и для провожающих.

В «Чхаса понпхури» вкраплены юмористические моменты, однако это не та история, которая может развеселить и вызвать смех. Как уже говорилось ранее, этот миф ставит в центр проблему судьбы, жизни и смерти. Неслучайно в тексте то и дело встречаются пояснения истоков поминальных практик. Подробные толкования погребальных и поминальных обычаев — не просто риторический прием. В этих обычаях заключена философия жизни и смерти наших предков. Она отражена и в жизненном пути сыновей короля Пому, которые через цепь перерождений и воскрешение преодолели смерть; и в прыжке Каннима в воды Хенгимота, знаменующего выход за границы бытия; и в превращении умершего героя в гонца с того света, который перемещается между двумя мирами; и в представлении о том, что смерть не является конечной точкой. Если рассудить, существование короля Ёмна-тэвана и жнецов человеческих душ говорит о том, что после конца существует новое начало. Так и должно быть. Ведь, как мы помним, в мифе о сотворении мира устанавливать порядки на том свете отправился большой умелец Тэбёль-ван. Именно поэтому я скажу так: миф о воине того света Канниме, повествуя о смерти, превращается в миф о бессмертии.

ВСЕМОГУЩИЙ КВЕНЕГИТТО, ПОКОРИВШИЙ МОРЕ И СУШУ

Перед нами еще один герой. Он намного прямолинейнее и деятельнее Каннима. Его имя Квенегитто. Можно сказать, он воплощение героичности в корейской мифологии. Если сценой для Каннима являются земной и загробный миры, то сцена Квенегитто — это острова, море и материк. Давайте познакомимся с мифом «Квенегиттан понпхури».

Сочхонгук появился на Чечжудо в святилище Альсондан на холме Кобуни-мару. Пэкчутто появилась в стране Каннам-чхончжагук на берегу белого песка. Узнав, что судьба сулит ей в супруги уроженца деревни Сонданни острова Чечжудо, Пэкчутто отправилась туда, нашла деревню, встретила Сочхонгука и стала его женой.

У супругов родилось пять сыновей, и, когда на подходе был шестой, Пэкчутто сказала мужу:

— Сочхонгук, посмотри, сколько у нас детей! Теперь не до развлечений. Как мы их прокормим? Давай-ка землю пахать да что-нибудь сажать.

Сочхонгук обошел землю Обонигульват и увидел, что с нее получится собрать девять мешков риса и девять мешков лука. Он запряг быка и пошел пахать. Когда настало время обеда, Пэкчутто приготовила девять больших горшков риса, девять горшков супа и, взяв все восемнадцать горшков, дважды по девять, понесла мужу на поле.

— Оставь еду там и накрой вьючным седлом, — сказал Сочхонгук.

Жена ушла, а он продолжил работу. В это время мимо проходил монах из храма Тхэсанчжоль.

— Святейший человек! Не осталось ли у вас каких-нибудь крох от обеда? Коли есть, сделайте милость, поделитесь.

«Много ли он съест», — подумал Сочхонгук и сказал:

— Возьмите там, под вьючным седлом.

Монах заглянул в мешок, увидел девять огромных горшков супа и девять горшков риса, съел всё подчистую и ушел.

Натрудившись в поле, Сочхонгук проголодался и решил пообедать. Смотрит — горшки пусты, ни крошки не осталось. Пришлось забить быка. Насадив куски мяса на ветки, он стал жарить его и есть. Но один-единственный бык не утолил его голода. Сочхонгук огляделся вокруг и увидел на старом непаханом поле черную корову. Он забил ее и тоже съел — только тогда и насытился.

Отложив в сторону головы и шкуры быка и коровы, он лег на живот и стал сам пахать землю. В это время пришла его жена.

— Ты что это делаешь? — удивилась женщина.

— Тут мимо проходил монах из храма Тхэсанчжоль, он съел весь мой обед. Пришлось забить быка и чью-то корову в придачу. Только тогда и наелся, — ответил муж.

Послушала Пэкчутто его слова и говорит:

— То, что ты быка забил, — это твое дело. Но вот убив чужую корову, разве ты не поступил как вор? С сегодняшнего дня разделим наше имущество и разойдемся.

Пэкчутто поднялась над облаками и воссела на холме Тан-орым, а Сочхонгук остался под облаками на холме Кобуни-мару в святилище Альсондан. Сочхонгук был обучен охоте, он ловил в горах и долинах павлинов, оленей, косуль, больших и малых свиней и ел их мясо. Он взял себе в наложницы женщину из земли Хэнанготкульват.

А Пэкчутто родила сына и, когда ему исполнилось три года, пошла вместе с ним искать Сочхонгука. Пришла она в Хэнанготкульват, смотрит — над одной хижиной дым клубится. Заглянула внутрь — там ее муж. Пэкчутто отдала ему сына. Мальчишка тут же вцепился в отцовскую бороду и стал колотить его в грудь.

— Еще когда этот звереныш в моем животе был, все пошло наперекосяк. А родился — вон что творит. И прибить его не прибьешь, и терпеть нет сил. Давай-ка бросим его в море, — сказала Пэкчутто.

Сочхонгук посадил трехлетнего сына в чугунно-каменный сундук, запер его на замок и бросил в Восточное море.

Сундук заплыл в подводное королевство Ёнвангук, владения короля-дракона, и зацепился за верхнюю ветвь коралла. В сундуке стали твориться какие-то чудеса, вызывая вокруг невиданные превращения. Позвал король-дракон старшую дочь и говорит:

— Пойди-ка посмотри, отчего такие превращения творятся.

Вышла девица посмотреть, вернулась и говорит:

— Там ничего такого нет.

Тогда король позвал среднюю дочь.

— Пойди-ка посмотри, отчего такие превращения творятся.

— Там ничего такого нет, — сообщила девушка, вернувшись.

Позвал король младшую дочь:

— Пойди-ка посмотри, отчего такие превращения творятся.

Вернулась принцесса и говорит:

— Там чугунный сундук за коралл зацепился.

Король-дракон велел старшей дочери спустить сундук вниз, но она не смогла. Он послал среднюю дочь — у той тоже ничего не вышло. Только младшей дочери удалось достать сундук. Король велел старшей дочери открыть его, но у той не получилось. Он позвал среднюю дочь — та тоже не открыла. А младшая дочь, трижды обойдя сундук в своих цветочных туфельках, подняла его, стукнула по нему ножкой — сундук сам и открылся. Смотрят — в сундуке сидит юноша, читает книги.

— Ты откуда явился? — спросил король-дракон.

— Из страны Чосон, с острова Чечжудо, — ответил юноша.

— А как ты сюда попал?

— В королевстве Каннам-чхончжагук случилась беда — напали враги. Я отправился туда, чтобы помочь, да волны принесли меня в подводное королевство Ёнвангук.

Король-дракон, решив, что перед ним великий полководец, захотел породниться с ним. Он послал гостя в комнату старшей дочери, но тот отказался; послал к средней дочери — не дождался ответа. Когда же король предложил ему младшую дочь, гость тут же пошел к ней.

Младшая принцесса поставила перед юношей стол, ломившийся от яств, но сама даже не взглянула на гостя.

— Чего же вы желаете, полководец из страны Чосон?

— Моя страна хоть и невелика, но ем я вдоволь: за раз съедаю целиком корову и свинью.

Принцесса передала его слова отцу, и тот сказал:

— Имущество у нас большое, неужто не сможем попотчевать зятя?

И стали каждый день забивать свиней и коров, пока все свинарники и коровники на востоке и западе не опустели. Из-за прожорливого зятя королевство почти разорилось.

— Дочь все равно что отрезанный ломоть — выйдет замуж и уйдет. Давай-ка отправляйся вслед за мужем, — сказал король младшей дочери.

Принцесса с ребенком в животе и ее супруг сели в чугунный сундук, и волна вынесла их на поверхность моря.

Сундук причалил к берегу белого песка в стране Каннам-чхончжагук, и с того самого дня там стали твориться чудеса. По ночам загорались яркие свечи, а днем по округе разносились голоса — кто-то книги читал. Император решил узнать, что происходит, и послал на берег слугу. Вернувшись, тот доложил:

— К берегу причалил чугунно-каменный сундук. В нем-то все и дело.

Император обратился к предсказателю, и тот ответил так: чтобы открыть сундук, правитель должен надеть парадную одежду, воскурить благовония и сделать четыре поклона на север. Императору ничего не оставалось, как проявить учтивость. После того как он четырежды поклонился в сторону севера, сундук открылся, и из него вышли прекрасные, как нефрит, юноша и девушка.

— Откуда вы явились?

— С юга, с острова Чечжудо.

— А что вы здесь делаете?

— Я здесь, чтобы поразить врагов, — ответил юноша.

А как раз в то время с севера напали дикари, и в стране началась война. Император взял сына Сочхонгука за руку и привел во дворец. Он дал ему шлемы, доспехи, секиры, кинжалы, стрелы, копья и знамена, дал в распоряжение большое войско. Вышел сын Сочхонгука на поле боя в первый раз — и убил двуглавого вражеского полководца, вышел во второй раз — убил трехглавого полководца, вышел в третий раз — убил четырехглавого полководца. Больше полководцев не осталось, и враг был разбит.

— Такого героя во всей поднебесной не сыщешь! — обрадовался император. — Я подарю тебе землю и воды, они будут приносить тебе доход.

— Не нужно, — отказался сын Сочхонгука.

— Я подарю тебе богатые земли.

— Нет, ничего не хочу. Я поеду домой.

Юноша нарубил сосен, построил военный корабль, погрузил в него провизию и со ста тысячами воинов отправился в королевство Чосон. Миновав провинции Кёнсандо, Чолладо, острова Кочжедо, Намхэдо, Чиндо, Канхвадо, он добрался до острова Чечжудо. В это время начался отлив. Корабль привели в бухту возле островка Сосом, а потом лодки вытянули его на берег. Сын Сочхонгука Квенегитто обошел Сосом и, убедившись, что места там хватит разве что для лошадей и коров, отправился на главный остров. Там он вышел на берег и стал издавать воинственные кличи, сотрясая небо и землю.

— Что это за шум? — спросили служанку Сочхонгук и Пэкчутто.

— Это ваш сын, которого вы в три года посадили в чугунно-каменный сундук и бросили в море умирать. Он вернулся, чтобы напасть на страну своего отца.

— Да за это время сундук уже превратился в прах. Не может быть, чтобы наш шестой сын был жив, — не поверили родители.

Испугавшись сына, отец побежал на холм Кобуни-мару и умер, а после смерти его дух поселился в святилище Альсондан. Мать тоже перепугалась и бросилась бежать, она прибежала на холм Тан-орым и умерла, а ее дух остался в святилище Утсондан. В тринадцатый день первого месяца по лунному календарю им делают подношение.

Сын Сочхонгука, вспомнив, что отец при жизни любил поохотиться и поесть мяса, созвал со всей округи охотников, и те наловили павлинов, оленей, косуль, больших и малых свиней, и Квенегитто устроил для отца поминальную трапезу. После этого он распустил свое войско и отправил сто тысяч воинов по домам. Сам же поднялся на священную гору Халласан, оглядел окрестности и на крыльях ветра прилетел в деревню Кимнённи. Он зашел в пещеру Утквенеги — там ветер, дувший снизу, поднимался, а дувший сверху опускался; зашел в Альквенеги — оттуда были видны яркие звезды и луна. Квенегитто обошел всю деревню — она пришлась ему по душе.

Так сын Сочхонгука Квенегитто остался в избранной им земле. Прошло три дня, а потом и неделя, но никто не приходил поприветствовать его. Тогда Квенегитто сотворил двенадцать знамений. Недоумевая, что они значат, люди обратились к шаману.

— Квенегитто, шестой сын Сочхонгука, следуя велению небес, прибыл в Кимнённи. Ему надлежит оказать почтение, — сказал шаман.

Люди пришли к Квенегитто и спросили:

— Где вы поселитесь? Покажите нам место.

— Я выбрал пещеру Альквенеги.

— А чем вас попотчевать?

— Я бы съел целиком корову и свинью.

Услышав это, люди сказали:

— Откуда у бедняков коровы? Соберем для вас с каждого дома по свинье.

— Что ж, пускай будет так.

С тех пор каждый год в Альквенеги устраивают подношение: селяне забивают свиней — одну большую, одну черную и одну белую — отвешивают на весах сто кынов[52], варят мясо и потчуют дух Квенегитто, сына Сочхонгука.

Этот миф относится к категории локальных, однако благодаря любопытному сюжету и хорошо выстроенному повествованию он обрел широкую известность. Существует более пяти его записей. Я взял за основу версию Ли Тальчхуна из города Чечжу (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Полное собрание корейской классической литературы, 29. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Главного героя называют Квенегитто, Квенегиханчжип, Квенвегитто или Квеногитто. Его имя образовано от названия местности Квенеги (Квеноги), где герой стал божеством, с добавлением суффикса «тто», указывающего на божественный статус. Иногда вместо имени используют обращение «тхэчжаним» — «принц». Что касается различий в содержании, то в некоторых источниках не Сочхонгук, а Квенегитто убивает и съедает быка, после чего сам же заточает себя в сундук и бросается в море. В описании дальнейших основных событий — посещении дворца короля-дракона, разбитии вражеского войска в стране Чхончжагук и возвращении на Чечжудо — существенных различий нет.

Прежде чем приступить к разговору о главном герое, стоит обратиться к образам Сочхонгука (или Соросочхогука) и Пэкчутто (или Кымпэкчу). Это известная на Чечжудо пара божественных родителей. Огромное число местных богов считается их наследниками. Часто говорят, что на Чечжудо существует восемнадцать тысяч богов. Их предки — Сочхонгук и Пэкчутто, а деревня Сонданни, где они поселились, считается родиной всех богов. Это необыкновенно плодовитая пара. В отдельных источниках говорится, что у них было «восемнадцать сыновей, двадцать восемь дочерей, семьдесят восемь внуков и триста семьдесят восемь племянников» и что к ним «восходят корни всех божеств острова» (Ким Мёнволь. Квенвегиттан понпхури / Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). Понпхури о Квенегитто можно считать одним из мифов, передающих родословную потомков Сочхонгука и Пэкчутто.

Пара, чей союз был благословлен небесами, Сочхонгук и Пэкчутто представляют собой любопытное явление с точки зрения их божественной природы. Оба они появившиеся на земле мистические существа, но их образы несут в себе разную символику. Сочхонгук родился и вырос на Чечжудо, Пэкчутто, родившаяся на берегу заморской страны, попала на остров из-за моря. Таким образом, их брак — это союз местного божества с пришлым. Большое значение имеют расхождения в их образе жизни, культурные различия. Ярче всего они проявляются в эпизоде с быком.

Если для Пэкчутто бык — необходимый инструмент земледелия, то Сочхонгук воспринимает животное как источник еды. В этом проявляется исконная разница в образе жизни двух общественных групп: земледельцев и охотников. Миф на этом не останавливается и идет дальше, показывая невозможность их совместного существования: после того как Сочхонгук съедает чужую корову, супруги расходятся. Я живо представляю лица обоих: Сочхонгука, который как ни в чем не бывало пашет землю своим животом (вероятно, имеется в виду мужской орган), и заставшей его за этим занятием ошарашенной Пэкчутто. Так или иначе, позже Пэкчутто вместе с сыном находят Сочхонгука, и в этом можно видеть следы культурно-исторических поисков возможности сосуществования двух типов общества.

С точки зрения мифологической символики Квенегитто, несущего в себе черты обоих родителей, можно считать посредником и объединяющим звеном между ними. Его рождение обнаруживает разногласия мировоззрений родителей и становится источником конфликта, однако в итоге герой, будучи носителем двух начал, являет собой новую культурную идентичность. Если от отца Квенегитто унаследовал небывалую прожорливость, способность глотать целиком коров и свиней, то от матери — просвещенность, которая проявляется в любви к чтению. В одном существе сошлись первобытная сила и крещение цивилизацией. Момент, когда родители Квенегитто умирают и он становится главным героем этого мира, можно считать началом новой страницы истории. Если смотреть под этим углом, то смерть Сочхонгука и Пэкчутто, связанная с возвращением шестого сына, превращается в символическую точку, и вся история обретает смысл. В том, что родители покидают место, в котором жили, и находят свою смерть, можно видеть знак конца старого мира. Таким образом, их кончина, несмотря на ее нелепость (возможно, обусловленную отсутствием страданий), также становится частью божественной истории. Они естественно и заслуженно превращаются в богов, почитаемых на Чечжудо наравне с Квенегитто. В целом этот миф, благодаря его первобытной прямоте, не тронутой представлениями о морали, отличается огромной жизненной силой.

Героический облик главного героя Квенегитто привлекает к себе особое внимание. Его действия и поступки на самом деле грандиозны. Он женился на дочери короля-дракона и своей прожорливостью едва не разорил владения подводного царства, а значит, укротил море. В стране Каннам-чхончжагук он принимает поклоны от императора и разбивает войско дикарей — а значит, он покорил и землю. Тот, кому подвластны и море и суша, достоин называться героем. Квенегитто излучает несокрушимую твердость, он не знает тревог и сомнений. В каждом его жесте проявляется натура поистине мужественного героя. Подобный образ в корейских мифах встретишь нечасто. В образах Каннима, Собёль-вана или Тэбёль-вана скрываются следы малодушия или отголоски страданий, чего начисто лишен Квенегитто. Его в полном смысле слова можно назвать безупречным, кристально чистым героем.

На этого великого героя возложена миссия стать духом-хранителем маленькой деревни под названием Кимнённи. Такому, как он, под стать властвовать над морем и сушей, а не над какой-то деревенькой на далеком острове. Такой финал может разочаровать. Однако подобный поворот событий отражает самосознание и гордость создателей этого мифа. Пусть они всего лишь жители скромной деревни, но их воображение, их ум, подобно почитаемому ими герою, бороздят бескрайнее море и огромные земли и объемлют весь мир. Если задуматься, так оно и есть. Разве жизнь людей в маленьком селении уступает жизни в большом городе? Справедливо будет сказать, что любая деревенька — это целая вселенная. С помощью таких мифов люди осмысляли свою землю и самих себя как сердцевину мироздания. Сделать место, в котором ты находишься, центром мира — это и значит создать миф.

Глава 12. Герои гор Пэктусан и Халласан

Братья приготовились к битве и полетели еще выше.

Средний брат указывал путь,

старший направлял подушку,

а младший встал впереди,

вооружившись мечом, луком и стрелами.

В это время люди, стоявшие на земле,

видели в небе вспышки молнии

и слышали раскаты грома.

Это сверкал меч младшего брата

и ревели два черных дракона.

Ким Мёнхана «Самтхэсон»

В каком регионе Кореи активнее всего исполнялись мифы? Внимательный читатель уже знает ответ на этот вопрос. Конечно же, на острове Чечжудо. Большая часть мифов, с которыми мы познакомились, включая истории о Канниме и Квенегитто, принадлежат к устной традиции этого острова. Понпхури Чечжудо выделяются и в количественном, и в качественном отношении, поэтому выбор определился сам собой.

Одной из особенностей острова является то, что в отдельных селениях, а порой и в отдельных семьях, почитают особых божеств. Богиня плодородия сегён Чачхонби, Халлаккун и вестник из загробного мира Канним известны повсеместно, истории о них в целом похожи. Что же касается местных божеств, то их огромное множество, и сказания о них чрезвычайно разнообразны. «Сондан понхяндан понпхури» — миф о божествах деревни Сондан, «Сехва понхяндан понпхури» повествует о богах деревни Сехва, «Тхосан понхяндан понпхури» — о богах деревни Тхосан. В каждом населенном пункте существует свой понпхури, так что общее число мифов на Чечжудо необычайно велико. Кроме того, не стоит забывать и о родовых божествах, которым поклоняются в отдельных семьях. Так что наименование Чечжудо «островом мифов» более чем обоснованно.

На Чечжудо долго сохранялась традиция устного исполнения мифов, что глубоко связано с местными особенностями. В отличие от чувствительных к культурным изменениям материковых районов страны, где следы мифов давно исчезли, удаленный остров за морем оказался подходящим местом для сохранения древних традиций. Неудивительно, что именно в отдаленных краях формируется аутентичная культура. Вместе с тем следует отметить, что природные условия и жизнь на Чечжудо очень суровы. На этой земле, со скудными источниками питьевой воды, людям приходилось приспосабливаться к жизни между высокими горами с одной стороны и бурным морем с другой. Из истории известно, что остров подвергался притеснению и угнетению со стороны материковой части страны; это также могло побуждать местных жителей обращаться к мифам, чтобы найти в них опору. Жизнь на Чечжудо ярко запечатлена в понпхури о местных божествах и предках. Среди них особенно много героических мифов, в которых отражены суровые условия существования на острове и борьба за выживание.

Столкновение и борьба с жестокими условиями жизни на далекой земле — участь не только обитателей Чечжудо. Тогда, может быть, и в других отдаленных местах можно встретить следы подобных сказаний? Так и есть — восточное побережье и провинция Хамгёндо также богаты мифами. Есть и еще одно место — гора Пэктусан, которая, наряду с горой Халласан на Чечжудо, почиталась священной. Хотя ритуалы и шаманские песни в этих местах обнаружить непросто, отголоски мифов сохранились в передававшихся из поколения в поколение устных преданиях. Среди них, так же как на Чечжудо, преобладают истории о подвигах героев. В этом можно видеть отражение исторических реалий, связанных с адаптацией людей к суровым условиям жизни.

Давайте познакомимся с несколькими известными преданиями из районов вблизи гор Пэктусан и Халласан. Это истории о героях. Они рассказывают о выживании в условиях, когда человек был вынужден бороться с дикой природой и выстаивать в исторических испытаниях. Хотя эти мифы привязаны к конкретной местности, они несут в себе нечто универсальное. Порой кажется, что они обладают в полном смысле слова вселенским характером. В качестве примера можно привести образ Черного дракона, часто встречающийся в мифах горы Пэктусан. Это своего рода космический символ, вызывающий изумление и трепет.

ХРАНИТЕЛИ ОЗЕРА ЧХОНЧЖИ НА ГОРЕ ПЭКТУСАН

Что первое приходит на ум при упоминании горы Пэктусан? Вероятно, многие подумают об озере на его вершине. Пэктусан — поистине непостижимое, магическое место с синими водами, разлившимися под самым небом. Даже название Чхончжи (кит. Тяньчи), то есть Небесное озеро, несет в себе что-то божественное. Показалось бы странным, если бы с этим местом не были связаны какие-нибудь священные истории.

Среди многочисленных преданий об озере примечателен рассказ о его появлении. Он гласит, что озеро возникло благодаря юноше и девушке, которые боролись с засухой и затем стали его хранителями. Их противником был Черный дракон — зловещее существо с огненным мечом.

В полях зреет урожай, в реках кружат стаи рыб, в горах рыщут звери и порхают птицы. В давние времена было на земле такое благодатное место, и находилось оно у подножия горы Пэктусан.

Однако мир устроен так, что счастье и несчастье постоянно соперничают друг с другом. И вот однажды на мирные горные селения обрушилась беда — в небе появился коварный Черный дракон. Он носился на черной туче с востока на запад, размахивая огненным мечом и иссушая реки в долинах. Воды не стало, и скоро колосья в полях засохли и листья на деревьях увяли. Землю покрыла паутина трещин.

Тогда селяне выбрали предводителя — это был молодой человек недюжинной силы, звали его Пэк. Во главе с ним люди встали на борьбу с засухой. Толпы людей отправились на поиски водных источников. И днем и ночью отовсюду доносился лязг кирок, лопат и молотов. Видно, усердие селян тронуло небеса — родник наконец был найден. Глядя на бьющую из-под земли струю воды, люди плясали от радости.

Но едва они разошлись по домам, синее небо заволокли черные тучи, загремел гром, засверкали молнии и налетел сокрушительный вихрь. Скала, под которой был найден источник, в одночасье рухнула. Ветер подхватил каменные глыбы, точно сухие листья, и сокрушил их, завалив родник. Наутро и стар и млад высыпали из домов на солнцепек. Увидев на месте родника груду камней, люди начали горестно вздыхать. Отовсюду доносились возгласы, полные отчаяния:

— Ах, отчего нам выпало жить в такие времена!

— Какое несчастье! Как остановить коварного Черного дракона?

И только один человек молча сидел на камне. Он был высоким и мощным, как дуб. Вдруг он резко поднялся и с досадой пнул лежавший перед ним валун. Тот покатился прочь, точно резиновый мяч.

— Старейшина Пэк!

Человек обернулся и увидел, что селяне собрали пожитки.

— Похоже, нам придется найти другое место, чтобы выжить.

Сжимая их ладони и роняя слезы, Пэк-чансу отвечал:

— Делайте, что считаете нужным. Я больше не могу вас удерживать — у меня самого уже нет сил.

Люди стали уходить. Скоро Пэк оказался один. Он опустился на камень и обхватил голову руками. И вдруг перед ним появилась прекрасная девушка. Пэк несказанно удивился:

— Как принцесса оказалась в таком опасном месте? Вам лучше уйти отсюда, — с поклоном сказал юноша.

— Вы с таким упорством искали водный источник, что небеса сжалились над вами. Я здесь, чтобы хоть самую малость вам помочь, — произнесла принцесса мягким, точно весенний ветерок, голоском.

После этого она рассказала сон, который ей приснился прошлой ночью:

— Во сне я увидела, будто в наш сад спустилась семицветная радуга и по ней сошел на землю старец в белых одеждах и с золотым посохом. Я поприветствовала его, а он сказал: «Я посланник небес и пришел передать тебе что-то очень важное. Черный дракон осушил воды на горе Пэктусан, и туда пришла великая засуха. Люди во главе со старейшиной Пэком ищут воду, копают колодцы. Однако у него еще недостаточно сил, чтобы одолеть Черного дракона. Для этого он должен три месяца и десять дней пить воду из источника Окчжанчхон. Ступай передай ему эту весть». Тут я очнулась и поняла, что это был сон. Вот я и пришла к вам.

— Благодарю вас, принцесса! Скажите мне, где находится источник Окчжанчхон.

— Следуйте за мной.

Пэк-чансу вслед за принцессой отправился к источнику. Принцесса была не из тех неженок, что проводят целые дни за чтением книг и игрой на комунго[53]. Когда на пути встречались бурные ручьи, она смело перепрыгивала с берега на берег. Пэк шел вместе в ней три дня, не переставая восхищаться ее ловкостью. Наконец несметные горные гряды и реки остались позади, и принцесса остановилась перед отвесной скалой, из-под которой бил хрустальный родник.

— Это и есть источник Окчжанчхон, — сказала она.

Пэк опустился на землю и припал губами к воде. Когда спустя некоторое время он поднялся, принцесса пообещала, что вернется через три месяца и десять дней, и исчезла.

После ее ухода Пэк поставил под скалой шалаш и стал без устали пить воду. По прошествии трех месяцев и десяти дней сила в нем била ключом. Он подбрасывал огромные валуны, словно гальку, и перешагивал через сосновый лес с вековыми деревьями до самого неба, точно через грядку на огороде. И вот в назначенный срок снова явилась принцесса. Не помня себя от радости, Пэк сжал ее ладони.

На следующий день он поднялся на гору Пэктусан и стал копать. Каждый раз в том месте, куда он бросал землю, вырастала целая гора — настолько огромной была его лопата. Скоро со всех сторон поднялись восемнадцать причудливых горных пиков. Глубокая яма стала наполняться водой. От радости Пэк и принцесса, забыв обо всем, бросились друг к другу в объятия.

И вдруг откуда ни возьмись налетел вихрь и небо заволокли свинцовые тучи. То возвращался Черный дракон. Весть о том, что на горе Пэктусан появилась вода, застала его, когда он любезничал с дочерью морского короля-дракона. Бросив все, он ринулся вперед, размахивая огненным мечом и сотрясая землю своим ревом.

— Какой негодяй посмел пустить сюда воду?! Мой меч настигнет тебя!

Однако Пэк даже не дрогнул. Вооружившись увесистым мечом, верхом на белом облаке, он помчался наперерез дракону. Когда белое облако столкнулось с черным, небо сотряс раскат грома. Принцесса подняла взгляд, чтобы посмотреть на схватку. Черный дракон с огненным мечом метался в небе серебряной молнией.

Бой продолжался, но ни один из противников не мог одержать верх над другим. Воспользовавшись тем, что оба поглощены битвой, принцесса стала метать в дракона кинжалы. Они летели друг за другом, точно метеоры. Черный дракон и без того уже понял, что одолеть Пэка будет непросто, а град кинжалов окончательно сбил его с толку. Стоило ему поколебаться, Пэк своим тяжеловесным мечом в мгновение ока сокрушил огненный меч дракона. С громким лязгом клинок раскололся и упал на землю. Не в силах более противостоять ему, Черный дракон пустился наутек к Восточному морю.

Когда победитель дракона Пэк и принцесса снова встретились на вершине горы Пэктусан, большой котлован до краев заполняла вода. Так появилось озеро Чхончжи. А Пэк и принцесса построили в его водах хрустальный дворец и остались там жить, охраняя озеро от Черного дракона.

Источником этой истории являются задокументированные рассказы этнических корейцев, проживающих в Китае. В «Легендах горы Пэктусан» (издательство «Ёнбёнинмин чхульпханса», 1989) она помещена под заглавием «Чхончжи»[54]. Характерной чертой китайских и северокорейских источников является обработка документалистом их содержания и стиля. Не исключение и «Чхончжи» — история передана не в том виде, как была рассказана: ее содержание упорядочено, неточные выражения отредактированы. Я старался максимально следовать за источником, так как своевольная правка привела бы к еще большему отклонению от исходного текста. Похожая история под названием «Чхончжису» опубликована в 3-м томе «Сборника фольклорных материалов», выпущенном Ляонинским отделением Ассоциации изучения китайской литературы, однако по сравнению с ней «Чхончжи», кажется, не так сильно подверглась правке, поэтому я остановился на этом варианте. Единственное мое сожаление связано с тем, что в «Чхончжи» победа над драконом дается герою слишком просто. В «Чхончжису» ситуация выглядит сложнее: герой сначала погибает в схватке с противником, а затем возвращается к жизни. Думается, такая подача ближе к оригиналу. Вот краткое изложение этого эпизода.

Богатырь Пэк каждый день пил воду из источника Ончжанчхоль. По прошествии трех месяцев он обрел такую силу, что шутя подбрасывал огромные каменные глыбы и легко перешагивал через высочайшие деревья. Не дожидаясь, когда пройдет еще десять дней, Пэк снова взялся за лопату. В тех местах, куда он отбрасывал землю, вырастали горные пики. И вот однажды ночью из-под земли послышался шум воды. Пэк еще глубже воткнул лопату. И вдруг из недр земли возник огненный меч. Богатырь Пэк ударил его своим мечом, но тот даже не дрогнул. Когда он замахнулся снова, огненный меч пришел в движение и пронзил его грудь. В это время прибежала принцесса. Пэк лежал на земле с мечом в руке, из его груди ключом била кровь. В отчаянии принцесса упала ему на грудь, заливаясь слезами. Ее слезы насквозь пропитали одежду юноши и потекли в яму. Наполнив ее, они полились через край. Наконец богатырь Пэк открыл глаза и увидел принцессу. Он осознал, что, перестав пить воду раньше срока, чуть не умер, и попросил прощения. Увидев, что он ожил, принцесса побежала за водой к источнику. Она заботилась о Пэке, пока тот снова не набрался сил. Когда богатырь Пэк встал на ноги, они вместе начали копать землю. Наконец из-под земли прорвалась вода и стала подниматься все выше и выше. Так появилось озеро Чхончжи.

В «Чхончжису» главный герой, могучий Пэк, назван не «старейшина» (чансу), а «богатырь» или «генерал» (чангун). Он нарушает срок в три месяца и десять дней и отправляется копать землю раньше времени, в результате чего погибает от меча Черного дракона. Однако слезы любви, которыми омывает его принцесса, побеждают смерть. Этот эпизод придает истории романтический колорит. Рассказ о гибели нарушившего завет героя и о его спасении звучит очень естественно и убедительно. Битва с Черным драконом и не могла быть простой, подобные перипетии должны были иметь место.

Эта история, переданная в форме легенды, по содержанию вполне сопоставима с героическими мифами. Хотя о божественности героев ничего не сказано и церемонии в их честь не засвидетельствованы, все же такая вероятность очень велика. То, что богатырь Пэк и принцесса поселились в хрустальном дворце в водах озера, чтобы охранять его от Черного дракона, свидетельствует об их статусе хранителей озера Чхончжи. Для тех, что считает Пэктусан своим домом, они были священными существами, превосходящими даже многих богов.

Особое внимание в этой истории обращают на себя сцены, связанные с природой. От них веет смелостью, свободой и величием. Борьба за жизнь людей, которые пытаются найти воду на горе, вздымающейся до самого неба; ужасный дракон, взмахом огненного меча осушающий водные источники; огромное озеро, появившееся на вершине горы вопреки воле дракона; столкновение белого и черного облаков и сыплющиеся с неба искры — таков ряд поразительных картин, подобные которым встречаются не так уж часто. Создатели текста обладали поистине грандиозным воображением.

Герои истории, Пэк и принцесса, представляют собой собирательные образы людей, борющихся за жизнь в жесточайших условиях. Настоящую загадку являет дракон. Черное чудовище, в одно мгновение превращающее землю в пустыню и повергающее людей в бездну отчаяния. Невольно задумываешься, что на самом деле обозначает этот образ.

Пожалуй, его можно рассматривать как символ стихийных бедствий. Дракон является внезапно и переворачивает жизнь людей точно так же, как природные катастрофы: засуха, наводнение, ураган. Остается только гадать, какую именно стихию он воплощает. Ответить на этот вопрос непросто. Обычно образ дракона связан с водой, поэтому можно было бы предположить, что он символизирует бури или наводнения. Однако это не вяжется с общим контекстом истории: здесь дракон, напротив, препятствует воде. Образ черного чудовища с огненным мечом больше ассоциируется с засухой. Однако его облик и действия не позволяют видеть в нем воплощение солнца или света, поэтому такая интерпретация также неубедительна.

Пожалуй, наиболее точным толкованием образа дракона будет соотнесение его с вулканом. Это предположение было выдвинуто Со Тэсоком (Со Тэсок. Пэктусан и народная мифология / Исследования мифов горы Пэктусан. Университет Корё, Институт изучения народной культуры, 1992) и сразу разрешило все вопросы. Образ могучего вулкана, сотрясающего землю и извергающего лаву, камни и пепел, совершенно естественно ложится в подтекст этого мифа. Столб вздымающегося черного дыма ассоциируется с черным чудовищем, а разливающаяся, подобно воде, лава указывает на изначальную природу дракона как водного божества. Застывая на поверхности земли, лава преграждает путь воде — это удивительно точно перекликается с рассказом о том, как дракон огненным мечом иссушает воду. Кроме того, и сам огненный меч вполне сопоставим с вулканом. Это соответствие особенно проявляется в «Чхончжису», где огненный меч вырастает прямо из-под земли. Есть еще один важный момент: гора Пэктусан на самом деле вулкан, который еще не так давно извергался.

Если рассматривать образ Черного дракона как воплощение вулкана, история приобретает совсем иной смысл и колорит. Угол зрения полностью меняется: перед нами уже не фантазия о воображаемом демоне, а величественное реалистичное повествование о прошлом. Это история борьбы, в которой люди противостояли беспощадному вулкану, отстаивая жизненное пространство и осваивая новые земли. Глядя на озеро Чхончжи, приезжие будут восхищаться гармонией природы, но для жителей горных селений это место, где их предки проявили огромную силу духа. Это их жизненное пространство. Пэка и принцессу, оставшихся в водах Чхончжи, стоит воспринимать как единое целое. Пока на горе Пэктусан живут люди, они тоже будут там.

ЧЕРНЫЙ ДРАКОН, ПРОГЛОТИВШИЙ СОЛНЦЕ, И ТРИ БРАТА, СТАВШИЕ ЗВЕЗДАМИ

Итак, мы выяснили, что Черный дракон из предыдущей легенды символизирует вулкан. Если такая интерпретация кажется неубедительной, стоит присмотреться к образу дракона в следующей истории. Это еще одно местное предание с горы Пэктусан. Если в «Чхончжи» дракон орудовал огненным мечом, то здесь он пожирает солнце, в результате чего мир погружается во мрак. Как же поступили люди?

Ночью в небе можно увидеть три особенно яркие звезды, медленно плывущие с востока на запад. В народе их называют Самтхэсон — три большие звезды. Издревле об этих звездах слагались прекрасные истории.

В далекие времена в одном из уголков мира было огромное болото, которое прозвали Драконья трясина. Неподалеку под холмом с солнечной стороны ютилась деревушка, там жила одинокая мать с тремя сыновьями-близнецами. Отец умер еще до их рождения. Мать была женщиной безупречной и строгой. Когда сыновьям пошел восьмой год, она пообещала себе за десять лет сделать из них достойных людей и отослала из дома в большой мир.

Братья сами нашли себе учителей и проучились десять лет, которые пролетели точно один день. Набравшись разума и овладев полезными навыками, они отправились домой. Старший брат на своей волшебной подушке мог разом улететь за девяносто тысяч ли. Средний, прикрыв один глаз, вторым видел за девяносто тысяч ли все как на ладони. Младший же овладел боевыми искусствами: от взмахов его меча летели искры, а выпущенная из лука стрела попадала летящей птице прямо в глаз. Вернувшись в родные края, братья занялись земледелием. Они ухаживали за матерью и охотно помогали соседям. Жители деревни не могли нарадоваться, глядя на них.

И вот однажды ясным летним днем вдруг налетел страшный ветер, огромные мрачные тучи заволокли небо, засверкали молнии, загремел гром, и на землю обрушились потоки дождя. Буря нарастала, все смешалось во мраке, и уже было не разобрать, где небо, а где земля. Люди впервые видели такое ненастье и пребывали в полной растерянности. Наконец, когда ветер и дождь стихли, люди вышли из домов, огляделись и увидели, что на небе нет солнца. Небо было черно.

Старики сказали, что солнце проглотил небесный пес, и заверили, что скоро оно непременно появится снова. Люди ждали, а светила все не было. Некоторые стали сомневаться. Говорили, что, если бы это была правда, пес, обжегшись, должен был выплюнуть солнце. А раз его до сих пор нет, значит, случилось что-то похуже.

Прошел день, другой, но солнце так и не вернулось. Охваченные тревогой и страхом, люди совсем приуныли. Птицы не пели, лес погрузился в тишину. Только хищные звери под кровом тьмы подкрадывались к деревне, пугая селян страшным рыком.

На третий день мать позвала сыновей и, посадив их перед собой, сказала:

— Я велела вам учиться, чтобы вы могли принести пользу этому миру. Теперь, когда пришла настоящая беда, нельзя сидеть сложа руки. Отправляйтесь на поиски солнца и, пока не найдете его, домой не возвращайтесь!

— Так тому и быть, — ответили братья.

Они поклонились матери на прощание и отправились в путь. На новой подушке старшего брата они облетели весь свет, но солнца нигде не было. Тогда старший брат сказал, что такие поиски даже за три года ни к чему не приведут — надо искать другой способ. Подумали братья и решили обратиться за советом к своим учителям.

Но и у тех не нашлось ответа. Собравшись вшестером — три учителя и три ученика, — они стали думать и гадать, но так и не смогли понять, куда подевалось солнце. Тогда учитель старшего брата сказал:

— Мы, с нашими знаниями и умениями, не сможем в этом разобраться. Нам нужны другие знания. Думаю, нам стоит пойти к моему старому наставнику — он живет на горе Хянсан.

Все шестеро отправились на гору Хянсан. Это был крепкий старик с длинной серебряной бородой. Он стал рассказывать о мире, и у внимавших его речам отверзлись очи. Наставник поведал им, почему исчезло солнце.

— В Драконьей трясине живут два дракона — самец и самка. Это огромные чудища длиной в десять ли и толщиной в триста семьдесят ча. Они жестокие и быстрые, как молния. Одним махом они способны преодолеть девяносто тысяч ли. Раз в сто или тысячу лет драконы взлетают в небо и творят бедствия. В этот раз они наслали на землю бурю, а потом дракониха проглотила солнце и улетела на край небес. Дракон тоже отправился следом, и теперь они вместе резвятся в небе. Если не найдется храбрец, который отважится сразиться с ними, мир так и останется во тьме.

Опустившись на колени перед старым наставником, братья поведали ему о материнском наказе и пообещали непременно найти солнце. Вместе с братьями в деревню отправились и их учителя. На следующий день все селяне собрались на холме у Драконьей трясины, чтобы проводить трех братьев. Юноши отправлялись на небо, чтобы сразиться с драконами. Подбадриваемые односельчанами, братья пообещали вернуть солнце и пустились в путь.

Сев на подушку старшего брата, они стали подниматься все выше и выше, пока не оказались за девяносто тысяч ли от земли. Тогда средний брат прикрыл один глаз, а взгляд второго устремил вдаль. Он заметил за восемнадцать тысяч ли двух драконов, сжавшихся в клубок и готовых в любой момент напасть. Братья приготовились к битве и полетели еще выше. Средний брат указывал путь, старший направлял подушку, а младший встал впереди, вооружившись мечом, луком и стрелами.

В это время люди, стоявшие на земле, видели в небе вспышки молнии и слышали раскаты грома. Это сверкал меч младшего брата и ревели два черных дракона. Битва была яростной. Молния рассекала небо из конца в конец, грохот грома заполнял все пространство.

Драконы были свирепы, но отвага братьев сулила им победу. Наконец, не в силах одолеть противников, драконы пустились наутек к другому краю неба. Когда они убегали, обгоняя друг друга, младший брат натянул тетиву и выпустил стрелу. Она мелькнула, словно метеор, и попала в хвост драконихе, проглотившей солнце. Скорчившись от боли, та с неистовым ревом извергла из утробы небесное светило. Так снова засияло солнце и его свет озарил землю. Мир огласился восторженными криками, все ликовали.

В это время второй учитель прикрыл один глаз, взглянул на небо и сказал:

— Черная дракониха извергла солнце, но драконы еще живы. Сейчас наши ученики сражаются с ними. Мы, старики, должны им помочь.

Три учителя тоже поднялись в небо и присоединились к ученикам. Вшестером они атаковали драконов, нанося им раны мечами, отчего чудовища истекали кровью. Наконец драконы отступили и больше не решались нападать на противников. Собрав последние силы, они бросились искать спасения в Драконьей трясине. Когда первый дракон стал спускаться с неба, вслед ему, рассекая воздух, полетела стрела и вонзилась прямо в шею. Сотрясая округу яростным ревом, дракон канул в болото. Немного погодя в небе над трясиной появился и второй дракон. Три ученика и три учителя все разом набросились на него. В спешке дракон ринулся в болото, но промахнулся и упал рядом на землю. Он еще пытался доползти до трясины, но скоро умер с вытаращенными глазами.

Проявив небывалую отвагу, братья вернулись с победой. Всю округу оглашали ликующие возгласы. Люди обнимали друг друга, роняя слезы счастья. В это время мать обратилась к радостным сыновьям со словами:

— Один дракон умер, но вот мертв ли другой — тот, что скрылся в трясине?

— Он настолько могуч, что, возможно, стрела не убила его, — ответили юноши.

Услышав эти слова, мать развела руками:

— Но ведь это значит, что однажды он снова может проглотить солнце!

Братья молча смотрели друг на друга. Тогда мать сказала:

— Дети мои, обо мне не тревожьтесь. У нас в деревне живут добрые люди, я ни в чем не буду нуждаться. Вы же поднимайтесь на небо и оставайтесь там навсегда охранять солнце.

Братья кивнули и стали собираться в путь. Когда наступила ночь, они простились с матерью, учителями и соседями и поднялись на небо. Люди смотрели с земли на ночной небосвод, и три юноши казались им сияющими звездами. С тех пор в небе появились три большие звезды. Люди говорили, что это братья-близнецы выходят по ночам охранять небо, и прозвали те звезды Самтхэсон.

Это пересказ легенды «Самтхэсон» из уезда Яньбянь. Похожая история известна под названием «Звезды трех братьев-близнецов». Я выбрал «Самтхэсон» — считается, что в нем меньше витийства (Ким Мёнхан. Самтхэсон. Сборник народных историй. Издательство «Ёнбёнинмин», 1983). Некоторые пространные эпизоды, такие, например, как сцена морального выбора братьев, пришлось сократить.

По характеру эта история близка к типичному героическому эпосу и несет в себе черты мифа. Юноши, сражающиеся с коварным драконом, похитителем солнца, даже на фоне других великих героев выглядят восхитительными и величественными. Три брата сопоставимы с Тэбёль-ваном и Собёль-ваном, сбившими стрелой лишние небесные светила. Братья не просто вернули миру солнце, но и сделались его вечными хранителями. Ради этого они стали звездами, то есть богами. Они — покровители солнца и мира, священные существа, достойные поклонения.

Из всех космических тел солнце имеет для людей особую ценность. От него исходит энергия, питающая все живое. Его исчезновение — немыслимая катастрофа. Порой мы можем наблюдать, как солнце скрывается среди дня, а потом появляется снова. Это не что иное, как солнечное затмение. В старину люди объясняли его проделками небесного пса, который глотает, а затем извергает светило. Нечто подобное мы видим и в этой истории. Однако поглощение солнца Черным драконом отличается от временного затмения. Солнце пропало надолго, воцарилась тьма — мир постигло великое бедствие. Здесь снова вспоминается упомянутое выше извержение вулкана.

Легенда гласит, что дракон живет в болоте и раз в сто или тысячу лет поднимается, чтобы проглотить солнце. Это болото и есть вулканический кратер, а явление дракона знаменует извержение вулкана. Во время извержения небо становится черным, землю окутывает тьма, бушуют ураганы и ливни. Даже когда буря наконец стихает, в воздухе по-прежнему висит черная пыль, превращая день в ночь. То же самое происходит и в этой истории: Черный дракон поглощает солнце, и земля погружается во мрак. Так эта легенда еще раз подтверждает тесную связь между образом Черного дракона и вулканом. Претворив память о великом бедствии в легенду, люди рассказывают ее, чтобы снова напоминать себе о пережитом. Это часть большой истории.

Если за образом Черного дракона в легенде и в самом деле стоит извергающийся вулкан, трудно представить, насколько ожесточенной была борьба с ним трех братьев. Пэк-чансу, о котором мы говорили ранее, сражался за воду на земле, братья же сражаются за солнце в небе, и эта битва еще значительнее и тяжелее. Братья атакуют дракона и загоняют его в болото — так извергавшиеся из вулкана столпы дыма и пепла снова канут в его жерле. Сложно представить, каково это было на самом деле. Стремление человека защитить свой дом и землю сопряжено с яростной, отчаянной борьбой. Можно надеяться, что со временем все разрешится само собой, однако этого не произойдет. Только борясь всеми силами, имеешь шанс отстоять свое жизненное пространство.

В центре легенды «Чхончжи» мы видели пару, мужчину и женщину, в этой же истории встречаем трех братьев, а рядом с ними их мать и учителей. Возможно, большое число действующих лиц указывает на то, что подобная борьба неосуществима силами одного человека, а требует объединения усилий и совместного действия. Если попытаться разобраться в том, что означают таланты братьев, то мы увидим следующее. Способность перемещаться на далекие расстояния символизирует активность и постоянное движение. Умение видеть за десятки тысяч ли — проницательность, умение постигать тайны природы. Искусное владение мечом и стрелами говорит само за себя — это боевые навыки. Так, объединив таланты и действуя сообща, братья в итоге находят свет в кромешной тьме постигшей катастрофы. Эта священная история заставляет сердце биться быстрее. Что это, как не миф?

МУЖЕСТВЕННЫЙ ДУХ В ВОДОПАДЕ ПЭКТУ

Среди культурного наследия горы Пэктусан немало легенд, связанных с матерью-природой. Прежде всего это истории, повествующие о борьбе со стихийными бедствиями. С двумя из них мы уже познакомились. В сборнике «Легенды горы Пэктусан» самые показательные произведения — это «Каменная игла, покорившая озеро Чхончжи» о борьбе с наводнением; «Сочхончжи» — о мести дракону, который убил отца; «Девять командиров и девять драконьих трясин» — об изгнании огненной лисицы, превратившейся в злого духа.

Однако природа не единственное, с чем приходилось бороться жителям горных селений. Не менее важна тема противостояния врагам, совершавшим набеги на тамошние земли. Подобные легенды нередко обладают настоящим мифологическим пафосом. С одной из таких историй мы и познакомимся.

На горе Пэктусан жил искусный охотник по имени Ёнам. Однажды он выслеживал в лесу добычу и вдруг услышал, что неподалеку кто-то жалобно кричит. Прибежав на шум, Ёнам увидел девушку и тигра, который прыгал через ее голову, пытаясь ее заворожить. Бедняжка была ни жива ни мертва и еле держалась на ногах.

Ёнам опасался, что если выстрелит в тигра, то может ранить и девушку. Он взобрался на лиственницу. «Получай же!» — крикнул юноша, натягивая тетиву. Тигр задрал голову, раскрыл пасть и издал громоподобный рык. В тот же миг ему в пасть полетела ядовитая стрела. Зверь взревел и покатился по земле. Ёнам выпустил еще пару стрел прямо ему в сердце. Тигр вздрогнул — и испустил дух.

Ёнам привел девушку в чувство. Она не знала, как и благодарить своего спасителя. Это была дочь старосты Пэкту, звали ее Пэкхва. Она пришла в лес погулять, полюбоваться весенними цветами и послушать пение птиц, да заблудилась и встретила тигра.

Юноша повел девушку домой. Там уже поднялся переполох — все бросились на поиски пропавшей дочери старосты. Получив приказ найти девушку любой ценой, слуги обыскивали в лесу каждый уголок. И вдруг люди заметили свет. Это был факел, который несли Ёнам и Пэкхва. Слуги набросились на Ёнама, но девушка остановила их, сказав, что он спас ей жизнь.

В честь спасения дочери староста Пэкту устроил богатый пир. Он попросил Ёнама показать свои способности. Юноша выпустил из лука стрелу и поразил коршуна в небе; он взял в руки меч — и все увидели, что в этом искусстве ему нет равных. Старосте приглянулся умелый юноша, и он предложил ему руку дочери.

Стали готовиться к свадьбе. Но в это время пришла тревожная весть: приближалось огромное вражеское войско. Ёнам добровольно вызвался помочь. Он заманил врагов в непроходимую чащу и стал поражать одного за другим. Но когда юноша выбежал навстречу невесте, которая несла ему стрелы, то сам оказался ранен в грудь. Отодрав лоскут от юбки, Пэкхва перевязала ему рану.

— Это моя вина, — промолвил Ёнам, чувствуя, что силы покидают его. — Скорее уходи отсюда!

— Нет, — возразила Пэкхва. — Раз мы решили жить вместе, то и умирать надо вместе.

Их окружили со всех сторон. Поддерживаемый невестой, Ёнам поднялся на ноги, приготовившись защищаться. Командир вражеского войска требовал, чтобы они сдались. Юноша и девушка стояли на самом краю обрыва — отступать было некуда. В тот момент, когда враги готовы были наброситься на них, Ёнам и Пэкхва крикнули им в лицо: «Да поразит вас молния!» — и прыгнули вниз с утеса. От их крика скала раскололась, и на вражеское войско обрушился камнепад. Не успев издать ни звука, враги оказались погребены под грудой камней.

От крика юноши и девушки озеро Чончхи на вершине горы взволновалось, и вода хлынула в расщелину между расколовшимися скалами, поглотив убегающих врагов. В том месте, где упали Ёнам и Пэкхва, возник двойной водопад.

Этот водопад и сейчас бьет на горе Пэктусан. Водяные брызги у его подножия образуют семицветную радугу — это сияют мужественный дух и слава двух героев.

Такова легенда «Водопад Пэкту» из сборника «Легенды горы Пэктусан». Оригинал содержит множество отступлений, связанных с романтическими чувствами героев, я же сосредоточился лишь на изложении общей фабулы.

Этот рассказ представляет собой историю происхождения водопада и обладает типичными чертами топонимической легенды. К ним относится и героическая смерть персонажей. Однако в их мужественной кончине проступает нечто большее, чем просто героизм. На фоне страданий местных жителей, переживавших вражеские набеги, эта история приобретает особое звучание. Смерть двух героев, противостоявших врагам до последнего вздоха, преподносится как священный акт. Так же как и в случае с Пэк-чансу и тремя братьями Самтхэсон, велика вероятность, что эти двое почитались как местные божества.

Легенда снова демонстрирует нам историческое воображение ее создателей. Глядя на водопад, который для туристов всего лишь часть прекрасного пейзажа, местные видят далеких предков, погибших жестокой смертью от рук врага. Эта история волнует их сердца, пробуждая горячие чувства. Потому, думается, не будет ошибкой искать в этой легенде отголоски мифа. В конце концов, так ли важно, легенда перед нами или миф? Единственное, что имеет значение, — это запечатленный здесь след яркой жизни.

ПЭКЧО И КЫМСАН: КАК БОГИ ПОСЕЛИЛИСЬ НА ГОРЕ ХАЛЛАСАН

Давайте перенесем взгляд с далекой горы Пэктусан на гору Халласан. Чечжудо, со священной горой Халласан, называют «островом мифов». Существование в каждом селении своего божества и связанной с ним легенды делает это место поистине уникальным.

Кто же эти боги — хранители многочисленных островных деревень? Чхончжатто, выполняющий разные обязанности на небе и под землей, вышел из озера Пэнноктам на Халласане. Его внучка Пэкчо появилась на свет в бамбуковой роще на сеульской горе Намсан; проведя какое-то время в подводном царстве Ёнвангук, она оказалась на горе Халласан. Богиня святилища Пульдоттан, Пульдосамсынтто, — изгнанная с небес младшая дочь Нефритового императора Окхван-санчже. В святилище Чхильмориттан почитают госпожу Ёнванхэсин из подводного царства, которая прибыла на остров после замужества. Боги из святилища в Хамдоке — Кыпсохванханыль, появившийся в водах Нанномуль в Сеуле, и его жена, дочь короля-дракона. Бог святилища Альсондан, Соросочхонгук, — уроженец Чечжудо, а его супруга Пэкчутто появилась на песчаном берегу в королевстве Каннам-чхончжагук. Квенегитто из святилища Квенегиттан в Кимнённи — их шестой сын. В святилище Кхындан в Кимнённи обитают три сестры из королевства Каннам-чхончжагук: Чончжун, Квансечжон и Мэнхо. Парамутто из святилища Иллеттан в Тхосане — младший сын Сочхонгука и Пэкчутто; его первая жена — Иллечжунчжо, вторая — младшая дочь подводного короля. В святилище Ёдыреттан в Тхосане обитает прекрасная, как фея, богиня-дева, появившаяся на свет на горе Кымсонсан в Начжу. В святилище в Сагвипхо — Ильмунгван Парамутто и Чисангук, прибывшая из Китая. Расположенную неподалеку деревню Сохон опекает сестра Чисангук — Косангук.

Далекий остров Чечжудо был местом ссылки. Там в изобилии камней, ветра и печали появилось множество богов, и немало прибыло туда из других краев. Чем притягивал богов этот небольшой клочок земли? Что значила для них гора Халласан?

Чхончжатто появился из озера Пэнноктам на вершине священной горы Халласан. К семи годам он освоил множество наук, а когда ему исполнилось пятнадцать, взял стопку книг, горсть кистей, приготовил чернила из трех тысяч чернильных камней и стал выполнять разные поручения на небесах и под землей. По велению Небесного императора он отправился в деревню Сансехвари, поставил на холме Сондыран-мару большой дом в восемь канов и сделался хранителем той земли. Люди приносили ему подношения — белый тток, сладкое вино и яйца.

В то время в молодой бамбуковой роще на сеульской горе Намсан появилась на свет внучка Чхончжатто и дочь Имчжонгука — Пэкчо. К семи годам она успела опостылеть отцу и матери, и ее выгнали из дома. Пэкчо отправилась в подводное царство к своим семерым дядьям. Те научили племянницу семи волшебствам и дали ей синий мешочек с синей мукой, белый мешочек с белой мукой, красный, черный, золотистый и зеленый мешочки с мукой и оранжевый узелок.

В восьмой день третьего месяца врата подводного царства раскрылись, и Пэкчо отправилась к родителям, чтобы загладить вину за свои проступки. Однако отец с матерью велели ей идти куда хочет и снова выставили за порог. Обливаясь слезами, Пэкчо рассталась с родителями и отправилась в путь вместе со служанкой. По звездам она узнала, что на горе Халласан живет ее дед. Путь лежал в сторону юга. Девушка прошла базарные улицы, где торговали рисом, ттоком, одеждой и деревом и за холмом встретила ученых юношей, которые играли в разные игры.

— Пойди попроси у них сладкозвучный барабан чангу, или цитру комунго, или скрипку хэгым, или бамбуковую флейту тхунсо, — велела она служанке.

Служанка подошла к юношам и попросила комунго.

— Да как ты смеешь с нами заговаривать?! — возмутились те. — От женщин одни неприятности. Даже во сне увидеть женщину сулит беду.

Служанка передала эти слова Пэкчо. Тогда девушка взяла горсть синей муки из синего мешочка и развеяла ее синим веером.

«Ой, бедные мои глаза!», «Ой, бедные мои уши!» — вскричали юноши. Невыносимая боль пронзила их глаза, уши, грудь — они были едва живы. Тогда один сообразительный юноша принес Пэкчо комунго и, попросив прощения, взмолился:

— Мы отдадим вам все, что попросите. Только пощадите!

После этих слов Пэкчо сняла магическое заклятие, и ученые юноши остались живы. Девушка взяла комунго и излила в музыке печальную историю о своей разлуке с родителями. Слушая ее игру, юноши тоже роняли слезы.

Попрощавшись с ними, Пэкчо отправилась к Южному морю, чтобы плыть на остров Чечжудо. Однако моряки не дали ей лодку.

— Женщинам с острова не положено его покидать, а женщин с материка не пускают на остров, — сказали они.

Тогда Пэкчо взяла синий веер и помахала им в сторону востока и запада. В ту же минуту море заволок густой туман, поднялись волны и ветер, и моряки не смогли отчалить. Они обратились к предсказателю и узнали, что туман рассеется и волнение стихнет, если выполнить просьбу Пэкчо. Ничего не оставалось, как взять девушку с собой. Стоило ей ступить на корабль, небо тут же прояснилось.

Приплыв к острову Чечжудо, Пэкчо сошла на землю в Чочхоне возле мыса Сэёк. Она отправилась в Апсондо поприветствовать госпожу Чончжун.

— Меня зовут Пэкчо, я дочь Имчжонгука. Я появилась на свет в бамбуковой роще за западными воротами Сеула, — представилась девушка.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Чончжун.

— Я ищу своего деда Чхончжатто, он живет на горе Халласан возле озера Пэнноктам. Будьте добры, пожалуйста, проводите меня к нему.

Госпожа Чончжун позвала Иллетто с горы Чангвидонсан и велела ему показать девушке дорогу. Вслед за ним Пэкчо пересекла Мугынбэндиват, Сэбэндиват, Чинмарутонсан, Альнунмигымсантхоль, Нунми, холм Тан-орым, перешла через мост Андари и подошла к ручью, где был мост Сэттари.

В это время мимо проходила какая-то девушка.

— Ты кто такая? — спросила Пэкчо.

— Я дочь Хосончжана.

— Нет ли у тебя дома свободной комнаты? Мне сегодня негде ночевать.

— Да, место для вас найдется. Идемте!

Приведя Пэкчо в дом и усадив ее, девушка спросила:

— Какие угощения вам предложить?

— Я не ем еду, которой касались руки, — от нее пахнет кожей. Я не ем еду, которую резали ножом, — от нее пахнет железом. Я ем медовые фрукты, разрезанные ниткой, похожий на копыто лошади тток пэктоллэ, белоснежный тток пэксиру, ем жертвенный рис с латунного блюда, пью сладкое вино, а закусываю редькой и яйцами.

Хозяйка стала щедро потчевать гостью ттоком, сладким вином, редькой и яйцами. Пэкчо переночевала в ее доме, а наутро, собравшись уходить, дала ей один из своих мешочков со словами:

— Если случится нужда, достань этот мешочек и вспомни обо мне. Я трижды приду тебе на помощь. Я буду часто посещать твой дом и принесу тебе счастье и благополучие.

Пэкчо отправилась в путь. Она миновала святилища Альсондан, Витсондан, горный гребень Кемимок и поднялась к озеру Пэнноктам, но никак не могла найти деда. Погадав по звездам, девушка поняла, что он отправился на северо-восток. Когда Пэкчо стала спускаться, она увидела на тропе Мёндонсочхонгука в охотничьей одежде и с собакой.

— Эй, охотник, вы не знаете, где сейчас господин Чхончжатто?

— Я его советник. Следуйте за мной, я отведу вас к нему.

Мёндонсочхонгук снял с себя охотничью одежду и нарядился, как столичный аристократ янбан: в штаны из синего шелка, чогори из белого шелка, цветные башмаки, обвязал голову повязкой из конского волоса, украсил ее павлиньим пером и в таком виде пошел впереди, показывая дорогу. Идет Пэкчо за ним следом и видит, что зашли они в какое-то зловещее место: всюду валяются звериные кости и стоит страшное зловоние. Наконец Пэкчо догадалась, что ее обманули и что провожатый ее конокрад и скотокрад. Только собралась она бежать прочь, как Мёндонсочхонгук схватил ее за руку. Тогда Пэкчо вытащила из-за пазухи клинок с изображением огненного дракона и говорит:

— На вид ты благородный человек, но ведешь себя как зверь. На что мне теперь рука, которой касался негодяй?

С этими словами она отсекла собственную кисть. Обвязав культю шелковым поясом, девушка поднялась к деревне Сансехвари и нашла холм Сондыран-мару, где жил ее дед Чхончжатто.

— Ты откуда такая взялась? — спросил дед.

— Я Пэкчо, дочь Имчжонгука, родившаяся в бамбуковой роще за западными воротами Сеула. Вы мне приходитесь дедом по матери. Можно я останусь с вами? Я буду носить воду для чернил.

— А что ты ешь? — спросил Чхончжатто.

— Я ем медовые фрукты, разрезанные ниткой, похожий на копыто лошади тток пэктоллэ, белоснежный тток пэксиру, ем жертвенный рис с латунного блюда, пью сладкое вино, а закусываю редькой и яйцами.

— Тогда можешь остаться со мной. А что ты умеешь?

— Я научилась от своих семерых дядек из подводного царства семи магическим заклятиям и получила от них семь оберегов.

— Заходи в дом!

Усадив внучку в комнате, дед вдруг почувствовал запах крови. Пэкчо поведала ему о случившемся:

— Я попросила Мёндонсочхонгука показать мне дорогу, но он схватил меня за руку и не отпускал. Пришлось отрезать себе кисть драконьим клинком.

— Неужели есть на свете такой негодяй? Как посмел этот разбойник, этот злодей напасть на мою внучку?! Я этого так не оставлю!

Чхончжатто созвал сорок восемь старших шаманов, тридцать восемь средних и двадцать восемь новоначальных и сказал:

— Один негодяй собирался надругаться над моей внучкой. Разделите землю и воду. Не будем пить с ним из одного источника и ходить одной дорогой. Пусть люди из его деревни и нашей не сватаются друг к другу. Пускай жители Сехвари не ходят в Канмари, а уроженцы Канмари не ступают в Сехвари.

После того как Чхончжатто разделил земли, Пэкчо подарила шаманам из Сехвари волшебные силы своих мешочков и стала их богиней. С тех пор ей делают подношения в двенадцатый день второго лунного месяца на обряде ёндынсон-мачжи, когда рыбаки и ныряльщицы молят о богатом улове; в двенадцатый день седьмого месяца — на обряде мабуллим, который проводят после сезона дождей для избавления от сырости и плесени; а в двенадцатый день десятого месяца — на обряде симангок, когда земледельцы возносят благодарность за урожай.

Такова история о Пэкчо (Пэкчотто) и Чхончжатто, входящая в «Сехва понхяндан понпхури», где содержатся сказания о божествах деревни Сехвари вблизи уездного города Кучваып. Этот понпхури широко известен, существует большое число его записей. Я опирался на рассказ одного из величайших шаманов Чечжудо — Ли Тальчхуна (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Полное собрание корейской классической литературы, 29. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Главную героиню мифа зовут Пэкчутто (Пэкчу, Пэкчуним) или Пэкчотто (Пэкчоним). Ли Тальчхун использует имя Пэкчутто (Пэкчу, Пэкчуним), но, так как могла возникнуть путаница с одноименной героиней из «Сондан понпхури» и «Квенегиттан понпхури», я решил вслед за Чо Саноком называть героиню Пэкчо (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991).

Судя по содержанию мифа, Чхончжатто, появившийся на вершине горы Халласан, отличается могуществом и благородством. Он представлен как самобытное существо, выполняющее обязанности и на небе, и под землей. Иначе говоря, в его распоряжении вся вселенная. Источник его божественной силы — уходящая в небеса священная гора Халласан.

Влияние Чхончжатто не ограничивается только этой горой и островом Чечжудо — оно распространяется на весь мир. Он имеет семерых сыновей в подводном царстве Ёнвангук, у него есть дочь, живущая в столичном городе. Родившаяся там же внучка, неординарная Пэкчо, обучившись магии в подводном царстве, перебралась к деду на Халласан. Этот рассказ отражает гордость жителей Чечжудо за свою землю, для них Халласан — источник жизни, подобие отца. Такой взгляд противостоит общепринятому отношению к Чечжудо как к далекой, пограничной земле.

Необыкновенное величие Чхончжатто и его внучки Пэкчо проявляется в способности творить чудеса, но еще более явно — в их особой культуре. Они едят исключительно чистую пищу и не прикасаются к тому, что может быть осквернено. Целомудрие для них равноценно жизни. Такая высокая моральная культура удивит тех, кто считает гору Халласан дикой землей. Пренебрежительное отношение ученых юношей к будущей богине Чечжудо было продиктовано полным неведением.

Можно сказать, что Чхончжатто и Пэкчо видят этот перевернутый мир в истинном свете. Центр и периферия, дикость и цивилизация, мужчина и женщина, гении и бездари — все эти безосновательные, дискриминирующие шаблоны надлежит разрушить, чтобы осталось только главное — ценность самой жизни. Те, кто почитал Чхончжатто и Пэкчо как своих богов, кто видел в них себя, уже были свободны от подобных клише. Место, где мы живем, находится в центре мира — именно такую установку транслируют создатели и хранители этого мифа, и в ней заключена философия самоуважения.

Еще одним интересным аспектом в этой истории являются отношения богов и людей. В мифе упоминаются старшие, средние и новоначальные шаманы. Это те, кто почитает богов и получает их покровительство. Как становятся шаманами? Связь между человеком и богом устанавливается тогда, когда, как в случае с дочерью Хосончжана, человек узнает бога и всеми силами служит ему. Тогда бог изливает на него свою милость и дарует долголетие и благополучие. Отныне бог и человек существуют в единстве, они становятся своего рода «парой». Этот союз продолжается на протяжении всей жизни, а затем переходит к потомкам. Для шаманов божество становится их вторым «я».

Другой примечательный факт, описанный в мифе, — это размежевание островных селений в зависимости от почитаемых божеств. Миф показывает острый конфликт между Пэкчо, богиней деревни Сехвари, и Мёндонсочхонгуком, которому поклоняются жители Камари. Внешне их конфронтация представлена как попытка Мёндонсочхонгука надругаться над Пэкчо, однако в ее основе — разница культур. Пэкчо представляет земледельческое общество, Мёндонсочхонгук — охотник. Они являют собой две разные культурные идентичности. Конечно, их столкновение можно трактовать и как обычный конфликт между соседями, но правомерно видеть в нем и стремление каждого селения к независимости и сохранению самобытности. Кроме того, подобные примеры лишний раз подтверждают, что мифы не просто вымышленные истории — в них заключена реальная движущая сила жизни.

Разумеется, различия в характерах божеств не всегда приводят к противостоянию или вражде. Единение и сосуществование также возможны. Пример этому можно увидеть в третьей части «Сэхва понхяндан понпхури» — «Кымсанним понпхури», который представляет собой продолжение истории и Чхончжатто, и Пэкчо.

Кымсан появился на горе Намсан в Сеуле. Его отцом было небо, а матерью — земля. Он был огромного роста, имел лицо черное, как уголь, глаза как у феникса, острые усы и клиновидную бороду. Он носил железный шлем, железные доспехи, железные сапоги, а на поясе — меч ущербной луны онвольдо. Кымсан был величайшим воином на свете.

Грозным взглядом филина взирал Кымсан со своей горы на королевский дворец. Оттого во дворце день и ночь случались пожары и стоял дым столбом, люди были не на шутку встревожены. Собрав высших министров и важных чиновников, король позвал звездочета и велел ему изучить небо. Пророчество, которое он услышал, поразило его:

— На вершине горы Намсан появился воин невиданной силы, он может восстать против вас.

— Как нам от него избавиться? — спросил король.

Посовещались министры и предложили королю объявить во всех восьми провинциях, что поймавший неизвестного воина получит в награду огромное богатство и высокий титул. Со всех уголков страны ко дворцу стали стекаться солдаты и полководцы. Огромное войско под предводительством командиров из восьми провинций окружило гору Намсан и пошло в наступление. Тогда Кымсан обратился к солдатам:

— Будь вас хоть легион, я мог бы поразить всех одним взмахом меча. Но мне известно, что вы здесь ради награды. Так и быть, я не трону вас.

И Кымсан остался спокойно сидеть на своем месте. Тогда солдаты ринулись на него, заковали в железо, взвалили на телегу и привезли к столичному дворцу.

— Ты кто такой? — спросил король.

— Я Кымсан. Мой отец — небо, а мать — земля.

— Воинами становятся по королевскому приказу, и никак иначе. В противном случае ты никто иной, как бунтовщик. Ты должен дать письменную клятву, что не боишься умереть. И подписать ее кровью.

Как только Кымсан подписал клятву, король приказал убить его. Однако, сколько его ни топтали, сколько ни закидывали камнями, Кымсан не умирал. Казалось, нет никакого способа отправить его на тот свет.

— Как его убить? — спросил король приближенных и получил такой ответ:

— Надо запереть его в железной комнате в железном доме, засыпать туда тысячу мешков угля и жечь три месяца и десять дней.

По приказу короля построили железный дом с железной комнатой, приготовили тысячу мешков угля и заперли там Кымсана на три месяца и десять дней. Но Кымсан пошел на хитрость: он написал на бумаге иероглифы «лед» и «снег» и положил себе под ноги, потому жар не тронул его. По прошествии ста дней загремел засов и дверь открылась.

— Ах вы негодяи! Как вы посмели запереть меня в таком холоде?! — закричал Кымсан солдатам. — Смотрите, у меня вся борода в сосульках!

Не на шутку перепугавшись, солдаты поспешили снова запереть дверь. Тогда разгневанный Кымсан снял свой железный сапог, трижды ударил им о дверь — и та рухнула.

«Неужели я не найду, где жить?» — подумал Кымсан, покидая столицу. Он пошел к реке Ханган и увидел в порту Тончакнару корабль. Кымсан запасся продовольствием и, взяв с собой следовавших за ним солдат, поплыл прочь. А направился он за двенадцать морей на остров Чечжудо со вздымающейся посредине горой Халласан. Задержавшись ненадолго в бухте Умуккэ на островке Сосом, Кымсан поплыл к деревне Сансехвари. Но Чхончжатто, заметив чужака, дунул в его сторону, и корабль помчался вдаль, точно убегающая лисица. Однако Кымсан, борясь с ветром, снова направился к деревне. Он опустил паруса, пересел в лодку и, высадившись на берег, пошел на холм Сондыран-мару поприветствовать Чхончжатто.

— Ты кто такой? — спросил тот.

— Я Кымсан с горы Намсан. Мой отец — небо, а мать — земля.

— Зачем ты сюда явился?

— Звезды говорят, что нам с Пэкчо суждено стать супругами.

— Тогда скажи мне, какую пищу ты ешь?

— Я ни в чем себе не отказываю. Могу кувшинами пить вино, могу за раз съесть горшок ттока и горшок риса и проглотить целую свинью.

Чхончжатто нахмурился:

— Как гадко! Ступай отсюда. Тебе с нами не по пути.

Кымсану ничего не оставалось, как понурив голову отступить. Но тут его окликнула Пэкчо:

— Эй, воин! Если нам с тобой и правда суждено вступить в брак, тебе следует воздержаться от такой пищи.

Кымсан подумал и решил, что дело стоит того. Он снова обратился к Чхончжатто:

— Отныне я буду воздерживаться от пищи, которую ел до сих пор.

— Свари-ка кашу из красной фасоли и прочисть горло. Омойся в водке сочжу, в чистом рисовом вине чхончжу и прополощи рот сладким вином чхонкамчжу, — сказал ему Чхончжатто.

Кымсан так и поступил, после чего связал себя брачными узами с Пэкчо. Но прошло три месяца и десять дней — и без привычной пищи великий воин настолько истощал, что остались только кожа и кости. Сжалившись над мужем, Пэкчо принялась умолять деда:

— Дедушка Чхончжатто, неужели вы хотите из-за меня уморить голодом великого воина?

— Как же ему помочь?

— Думаю, что нам стоит есть отдельно. Пускай Кымсану дают мясо и рис.

Чхончжатто подумал и дал согласие.

Один из жителей деревни Сехвари, чиновник Ким, держал трех свиней. Пэкчо поколдовала и наслала на его старшую дочь тяжкий недуг — девица стала задыхаться. Перепуганный отец позвал шамана.

— Вижу, у вас есть большая свинья, — сказал шаман. — Надо устроить для Кымсантто обряд жертвоприношения.

— Так и я сделаю, — пообещал Ким.

Он облил свинью водой и, отрезав ей левое ухо, заколол и приготовил жертвенную трапезу. После того как Кымсан наелся мяса с рисом и ттоком и напился вина, силы к нему вернулись.

Так Кымсан остался жить с Пэкчо и вместе с ней помогал Чхончжатто. Он тоже стал одним из божеств, почитаемых в Сехвари. Столы с жертвенной пищей для богов накрывают отдельно. Чхончжатто и Пэкчо подносят засахаренные фрукты, тток пэктоллэ, тток пэксиру, рис в латунном блюде, сладкое вино чхонкамчжу и яйца на закуску. А для Кымсана готовят кувшины вина, горшки риса и ттока и неизменно закалывают свинью: щетину, кровь и копыта кладут как жертвенные дары, а огромное блюдо с вареным мясом ставят рядом с другими яствами. После трапезы Кымсан омывается в сочжу и чхончжу, полощет рот сладким вином чхонкамчжу и садится рядом с Чхончжатто и Пэкчо.

Таково продолжение истории о Чхончжатто и Пэкчо, рассказанное Ли Тальчхуном. Как и выше, я использовал имя Пэкчо вместо Пэкчу (Пэкчутто). Имя Кымсан также встречается в разных вариантах: Кымсантто, Кымсанним, Кымсан-чансу. Кымсантто героя стали называть после того, как он сделался богом. Как мы помним, суффикс «тто» указывает на божественный статус.

Появившийся на свет в Сеуле на горе Намсан, Кымсан — настоящий герой. Он презирает столичный двор и чинит королю неприятности; он может одним взмахом меча расправиться с воинами из восьми провинций. Подобного ему найти непросто. Чего только стоит сцена, в которой мы видим Кымсана сидящим в раскаленной докрасна комнате с сосульками на бороде! Обладая такой небывалой силой, можно в одно мгновение стать властелином мира.

Однако его сила не была воспринята благосклонно. Жители королевства Чосон оказались слишком узколобы, чтобы принять Кымсана. Он представлялся им опасным мятежником, и ему грозило в любой момент быть уничтоженным. Решение Кымсана покинуть столицу было обусловлено не сожалением или страхом, а скорее тем, что это тесное, несуразное пространство виделось ему неподходящим для жизни. Землей надежды для него стал остров Чечжудо с горой Халласан. Так он сделался богом на этом острове.

Однако стать своим на Чечжудо было непросто из-за культурных различий, которые в мифе выражаются через пищевые привычки. С одной стороны мы видим людей, питающихся легкой пищей, с другой — того, кто привык к грубой. Преодолеть этот разрыв крайне сложно. Кымсан отказывается от своей обычной еды и пытается адаптироваться к иной культуре, но подобные вещи не происходят насильственным путем. Однако в итоге находится прекрасное решение: каждый продолжает держаться привычного образа жизни. От Кымсана требуется только ополаскивать рот, чтобы устранить запах. Принимать различия и уважать друг друга — вот мудрость, необходимая для гармоничного сосуществования. Так культура расширяется и обогащается. В этом следует видеть не временную полумеру, а составную часть прогресса. Дорожащий своей самобытностью остров Чечжудо, благодаря такой терпимости к инаковости, даже несмотря на свои сравнительно небольшие размеры, дал простор для динамичной жизни, полной духовного и культурного разнообразия.

В образе отвергнутого столицей и ставшего богом на далеком острове Кымсана отчасти отражена история Чечжудо — места ссылки великих ученых и героев. Типичный пример — выдающийся политик и каллиграф Ким Чонхи (1786–1856). Остров приветствовал ссыльных, делал их своей жизненной силой. Принятие Кымсана и возведение его в ранг местных божеств было естественным. Возможно, изгнанные с материка и таившие в душе горечь, герои тем сильнее любили новую землю и защищали ее жителей.

Если взглянуть на путь Кымсана, можно заметить, что этот великий воин, при всех его выдающихся способностях, не сделал ничего значительного. Его таланты проявились, когда он противостоял тем, кто хотел его убить, но это была скорее защита. Бегство на Чечжудо можно рассматривать как поражение, однако стоит помнить, что это перемещение означало не конец, а начало. Только на острове Кымсан проявляет себя как герой — вернее, как божество. Ради жителей деревни у горы Халласан он сполна использует свои недооцененные способности.

Деревня, покровителями которой стали Чхончжатто с горы Халласан, Пэкчо, научившаяся волшебству в подводном царстве, и, наконец, величайший в мире воин Кымсан, — эта деревня с удивительным названием Сехвари, «миниатюрный цветок», несомненно, благословенное место. Должно быть, там царят мир и счастье. Если вам доведется побывать на Чечжудо, не ограничивайте себя одними достопримечательностями — загляните и в такие места, чтобы проникнуться их атмосферой.

ЗАЩИТНИКИ УГНЕТЕННЫХ ГУБЕРНАТОР ЯН И КО ТЭЧЖАН

Как уже было сказано выше, в образе Кымсана, не нашедшего признания на материке и уплывшего за море, отражена история острова. Край ветров, остров Чечжудо. Печальное место, знакомое больше со страданиями, чем с состраданием. Земля с богатыми ресурсами и непростой судьбой. Ее суровое прошлое породило множество героев-бунтарей, которых она приняла как своих богов-покровителей. Давайте теперь познакомимся с рассказом о губернаторе Яне. Среди героических мифов, связанных с жизнью людей на пограничной земле, эта история из «Яни-мокса понпхури» оставляет особенно яркое впечатление.

В старину в королевстве Тамна на Чечжудо, в крепости с тремя воротами, жил человек по фамилии Ян. По приказу королевского двора он стал правителем острова. Так его и называли — губернатор Ян, или Яни-мокса. В те времена раз в году жители Чечжудо отправляли в столицу сто белых лошадей. Ни одному из местных правителей еще не удавалось уклониться от этой повинности. Вот и Ян следовал королевскому наказу. Но сделав это раз, другой, третий, на четвертый он задумался и написал во дворец такое послание: «Из-за обременительной повинности народ на острове бедствует и страданиям нет конца».

Открыв всю правду, Ян позвал конюхов и сказал:

— До сих пор обязанность доставлять лошадей во дворец была возложена на вас. Но в этот раз я все сделаю сам.

Услышав это, конюхи несказанно обрадовались. Каждый год часть лошадей во дворце отвергали, и конюхам приходилось самим искать им замену. Это была их главная беда.

Конюхи и местные жители погрузили на корабль сто лошадей, и Ян отправился в путь. Он оставил корабль у порта Токчжин в Йонаме, а сам направился в столичный город Ханьян. Побродив по городским улицам, Ян продал всех лошадей, на вырученные деньги накупил разных товаров и вернулся на остров. Там он всё продал, а деньги раздал людям.

В столице ждали лошадей с острова, да так и не дождались. Ян пропускал королевские приказы мимо ушей — один раз, другой, третий. Из дворца послали людей, чтобы расследовать случившееся, и, когда правда открылась, Ян сделался для короля злейшим врагом. Король позвал прокурора и палача и приказал убить Яна. Но тот, предвидя такой исход, попросил у судовладельца Ко небольшое судно и вместе с ним отправился по быстрине в Хэнам.

В море их догнал незнакомый корабль — на нем плыли прокурор и палач.

— Что это за судно? — спросил прокурор.

— Это судно господина Яна с острова Чечжудо, — ответил Ко.

Ян обливался потом.

— И кто же здесь господин Ян? — вскричал прокурор, мигом перепрыгнув на соседнюю палубу.

— Это я. — Ян поднялся на ноги.

Прокурор обнажил меч, палач вытащил нож, и оба набросились на Яна, точно тигры. Заслоняясь одной рукой, другой Ян мгновенно обезоружил палача. Лезвие сверкнуло, как молния, — и обезглавленный палач канул в морских волнах. Сотрясая воздух громовыми криками, прокурор снова кинулся на Яна, но оказался против него бессилен. Не успел он и глазом моргнуть, как стоял перед правителем острова на коленях и молил о пощаде, не в силах пошевелиться, точно был связан по рукам и ногам.

— Я знал, что так будет! А ну слушай меня, прокурор! — загремел над ним Ян. — Служители короля обещают людям хорошую жизнь, народ старается служить королю верой и правдой. Но каково жителям Чечжудо! Каждый год они посылают во дворец по сто белых лошадей. Неужто король еще не насытился? Я тоже решил было, не хуже короля, присвоить лошадей, да при мысли о бедных островитянах чуть не подавился. Думал-думал, как быть с лошадьми, а потом продал их, купил разного товара, привез на остров и вырученные с него деньги раздал людям. Я им помог! Если теперь я сложу голову, Господь меня не оставит. Так и передай королю.

Тогда прокурор вскочил с колен и схватил Яна за волосы, собранные в пучок. Разметались волосы, точно водоросли, а прокурор, привязав Яна к мачте, велел моряку Ко держать его. Тот дрожащими руками взял веревку.

— Ну давай же, руби мне голову, — крикнул Ян.

Обливаясь слезами, прокурор взмахнул мечом — и отрубил голову правителю острова, а тело рассек пополам. Упавшие за борт останки Яна обратились в трех драконов и уплыли в подводное царство. Судовладедец Ко вытащил из воды его голову и, отерев кровь, положил на палубу. Оставшаяся без тела голова вдруг заговорила, обращаясь к судовладельцу Ко с последним напутствием:

— Если мои потомки будут передавать мою историю из рода в род, я буду вечно оберегать их.

Прокурор прибыл во дворец и доложил королю, что губернатор Ян казнен. Благодаря его жертве народ Чечжудо был освобожден от тяжкой повинности. Судовладелец Ко, вернувшись на остров, рассказал семье Яни-моксы о случившемся. Родственники устроили поминальный обряд, чтобы душа погибшего обрела мир и покой. Так Яни-мокса сделался божеством, он дарует потомкам процветание и хранит каждый уголок своей деревни.

Это пересказ «Яни-мокса понпхури» — версии, исполненной шаманом Ан Саином (Ким Хонсон, Хён Ёнчжун, Кан Чонсик. Исследования понпхури о божественных предках острова Чечжудо. Издательство «Погоса», 2006). Миф не относится к категории обычных понпхури или понпхури о местных божествах — это попхури о божественном предке. Главный герой, губернатор Ян, почитается в семье Янов родом из древнего королевства Тамна (старое название Чечжудо). Обожествление предков, создание преданий о них и передача их из поколения в поколение — отличительная черта культуры Чечжудо. Возникшие на острове мифы о предках хорошо известны в Корее. Насчитывается более двух десятков их записей.

На примере этого мифа можно убедиться в том, что содержание понпхури о божественных предках не ограничивается частной историей одной семьи. В этом мифе запечатлена печальная и достойная восхищения жизнь островитян. Случай Яна ярко отражает их драматичное прошлое. Как мы уже отмечали ранее, в островных мифах запечатлены картины жизни людей, привыкших к притеснениям и лишениям.

Эта исполненная пафоса история передает обиду и гнев угнетенных. Кончина Яна заставляет вспомнить о судьбах святых мучеников, полных трагизма и высокого самопожертвования. Перед нами словно повторение судьбы Ичхадона — буддийского монаха, советника короля Силлы и первого в корейской истории мученика за веру[55]. Хотя этот миф иногда воспринимается как историческая легенда, на мой взгляд, в нем на редкость ярко проступает божественное начало. Воплощающий всем своим существом идею сопротивления и гордости, губернатор Ян вполне достоин называться святым народным героем острова Чечжудо. Эта история излучает священную силу, побуждающую людей довериться ее герою и восстать вместе с ним. Послушайте только его клокочущие гневом крики, адресованные королю! Послушайте последний завет, который произносит лишенная тела голова! Неколебимый и бескомпромиссный, со страстным взглядом изливающий все, что у него на душе, Ян демонстрирует несокрушимое мужество. Он не просто покровитель жителей Чечжудо — он достоин быть божественным заступником всех угнетенных в этом мире.

Как я уже упомянул, известно более двадцати мифов о божественных предках. Среди них стоит познакомиться с историей «Герой горы Халласан». Имя этого героя — Команхо Ко Тэчжан, он шаман.

В старину, во времена правления короля Сунчжона, когда в стране царили мир и благодать, Ли Хёнсан по прозвищу Ёнчхон был назначен губернатором на Чечжудо. Прибыв на остров, он сжег пятьсот алтарей в окрестностях горы Халласан и разрушил пятьсот буддийских храмов. В то время в крепости у южных ворот под деревом каркас стояло святилище, в котором жила младшая дочь Небесного императора. Она поселилась на острове, чтобы помогать людям. Губернатор Ёнчхон вознамерился разделаться и с этим святилищем.

— Мне известно, что в крепости есть шаман, имеющий связь с богами. Приведите его! — приказал он.

В то время главным шаманом был Ко Тэчжан из Мугынсона. Когда он закрывал глаза — переносился на тот свет, когда открывал — возвращался на землю; он общался и с горним, и с дольним мирами. Ёнчхон вызвал Ко Тэчжана в канцелярию, поставил его на колени и сказал:

— Если ты шаман и имеешь связь с духами, значит, ты можешь творить чудеса?

— Могу.

— Ну как-нибудь проверим, на что ты способен.

Подумал Ёнчхон, подумал, а потом увидел в святилище Каксидан у южных ворот восемь флагов и снова позвал Ко Тэчжана.

— Сделай так, чтобы те флаги оказались прямо здесь, в канцелярии.

— Я не могу молиться один, дайте мне семь дней, — сказал Ко Тэчжан.

— Что ж, пусть будет так, — согласился Ёнчхон.

Вернувшись домой, шаман позвал Мёнхянсу из Мёнгонвона, Тохянсу из Тогонвона и на седьмой день, принеся во двор канцелярии музыкальные инструменты, начал кут. Успокоив три тысячи воинов-призраков, он перенес через крышу канцелярии сосуд с вином, отверз врата Окхван и Пульдо, открыл двери святилища и главного храма и стал призывать богиню из святилища Каксидан. Надев на правую руку браслет духов, шаман приготовился к встрече с богиней. Внезапно небо и земля содрогнулись, дерево зашумело всеми ветвями, затрепетало листьями, словно на него налетел ветер, а флаги задрожали между небом и землей.

Изумленный, Ёнчхон произнес:

— Я своими руками сжег все святилища за крепостными стенами. Но, похоже, те, что в крепости, обладают чудодейственной силой.

Так и не сумев истребить все святилища, губернатор покинул остров. С тех самых пор и до сегодняшнего дня в крепости на острове остались святилища Каксидан и Кваняндан, за западными воротами — Нэваттан и Понданханчжип, за восточными воротами — Унчжудан и Косырактан, а ближе к горе — святилище Ёнгун Чхильмориттан.

Была еще такая история.

Случились на Чечжудо семь лет засухи и девять лет неурожая. Молитвы и обряды были бессильны справиться с бедствием, люди умирали. Как-то раз, сидя за чаркой вина, шаман Ко Тэчжан обмолвился, что обряд киучже поможет вызвать дождь. Его слова дошли до деревенского старосты, и тот велел шаману провести обряд.

Ко Тэчжан позвал Тохянсу из Тогонвона, Мёнхянсу из Мёнгонвона и еще много других шаманов. Они поставили шатер на поляне возле озера с водопадом, сделали из соломы дракона в пятьдесят пять палей, голову и тело водрузили на святилище, а хвост опустили в озеро. После этого начали обряд чхогамчже[56], призывая всех небесных и поднебесных богов. Семь дней они возносили молитвы, но небо оставалось чистым, не было ни намека на то, что может пойти дождь. Провожая богов, Ко Тэчжан горестно воскликнул:

— Хорошо вам, боги! Поживились — и уходите довольные. А мне теперь не сносить головы. Как всемогущие могут быть настолько жестокими?

Он продолжал лить слезы и молиться, как вдруг из-за вершин Саранбон и Сансанбон показались черные как смоль тучи. Они вмиг заволокли ясное небо, посыпались мелкие капли, крупные капли — и скоро всю землю на многие ли вокруг поливал дождь. Люди, подняв огромного соломенного дракона на плечи, под звуки музыки направились к канцелярии. Там их тоже встретила музыка, а начальник с чиновниками четыре раза поклонились дракону. После этого шамана Ко Тэчжана посадили в паланкин и стали носить из дома в дом, собирая дары и угощения. А потом во дворе канцелярии устроили пир горой, и люди праздновали все вместе до самого конца дождя.

Долгожданный дождь наполнил водой все низины и впадины, и на следующее утро округу огласили звуки песен — это пахари вышли в поля с быками и коровами, чтобы сеять зерно. С тех пор на четырнадцатый день седьмого месяца по лунному календарю, когда на небе светит полная луна, шаманы берут зерно и проводят обряд пэкчжун-тэчже, моля богов о богатом урожае.

Это немного сокращенная версия «Ко Тэчжан понпхури», исполненного шаманом Ку Ёнханом. Ко Тэчжан почитается как божественный предок в семье Ко Манхо из района Самдодон. Подобно «Яни-мокса понпхури», эта семейная легенда одновременно отражает жизнь и прошлое всего острова.

Миф разворачивает перед нами картину жизни на острове, где долгое время люди и боги существовали бок о бок. Возможно, жителям других регионов не столь привычно видеть шаманов и они представляются какими-то экзотическими существами, но на Чечжудо все иначе. Для поселенцев острова шаманы — почитаемые священнослужители, устанавливающие связь между людьми и богами. Без этих заступников, стоящих на страже жизни в отверженном холодном мире, страдания были бы невыносимыми. Но прибывшие извне представители власти этого не знают. Они считают своим долгом искоренять шаманские обряды, принимая их за суеверия. Тем самым над местной культурой совершается страшное насилие. Потому Ко Тэчжан, который, рискуя жизнью, противостоял такому произволу и отстаивал исконные традиции Чечжудо, вполне заслуживает называться героем горы Халласан.

Сложно сказать, насколько исторически достоверна эта история. Скорее всего, в ней присутствуют некоторые преувеличения. Однако с мифологической точки зрения здесь нет противоречий. Если человек проявляет искреннюю веру, боги отвечают ему благосклонностью. Разве такую веру можно назвать пустой? Это не абстрактная логика, а философия, порожденная жизненным опытом.

Предок из рода Анов из Чочхона, бывший покровитель Киманчхана в Начжу, перебравшийся на Чечжудо; старушка Кусиль из дома Кимов в Начжу; мать по фамилии Ян из рода Янов в Намвоне; Ко Чжончжок, предок семьи Ко из Мёндоама; Юн Тэчжан из рода Юнов в Чочхоне; Ли Мангён из рода шамана Ли в Чочхоне; девица Кванчхон, домашнее божество семьи Сонов в Тонгимнёне… Как мы видим, помимо губернатора Яна и Ко Тэчжана, на Чежудо обитает огромное множество семейных божеств. Это остров, в каждом углу которого поклоняются какому-нибудь богу, земля, которая никогда не останется без божественного покровительства[57].

Часть IV. Боги рядом с нами, боги внутри нас

Глава 13. Боги есть везде, даже в кромешной тьме

— Скажите, господин, что вам больше всего по душе?

— Мне больше всего по душе тот, кто ест мои ноги, — ответил Самдугуми.

— Скажите, господин, а что вам больше всего ненавистно?

— Я терпеть не могу сырые яйца, ивовые ветки в кувшине с водой и железо, — ответил старик.

— Почему вы их ненавидите?

— Скоро сама узнаешь.

Ли Чхунчжа (Чечжудо) «Самдугуми-пон»

Мифы — это универсальные истории, ставящие фундаментальные вопросы о человеке и жизни. И в то же время эти истории очень реалистичны. Исполнявшемуся во время священного ритуала мифу приписывалась особая сила. Считалось, что он способен решить реальные проблемы, с которыми сталкивались люди: помочь с рождением и воспитанием детей, принести урожай, исцелить недуг. Подобная сила мифов объясняется тем, что они повествуют о всемогущих божествах.

Итак, в корейских мифах, звучавших во время шаманских обрядов, сильна практическая, реалистичная составляющая. Часто это истории о богах, управляющих повседневной жизнью. Самые яркие из подобных мифов — «Тангым», «Пари-тэги», «Чхильсон-пхури», «Чанчжа-пхури» — повествуют о божествах, тесно связанных с реальными аспектами человеческой жизни: судьбой, богатством, счастьем. Люди всегда искали опору в высших силах, и мифы были для них способом выразить свою веру и упование.

Однако не все божества несут свет. Рядом со светом всегда присутствует тень, так что существование зловещих духов тьмы вполне естественно. Эти существа «низшего ранга», называемые «чапкви» или «чапсин», то есть призраки, злые духи, являются теми, кто вызывает отвращение и страх. В мифах они обычно выступают в роли врагов и неизменно караются. Их функции второстепенны; случаи, когда они играют сколь-либо значимую роль, крайне редки. На память приходит разве что «Самсын-хальман понпхури», в котором строптивая дочь дракона короля Восточного моря становится Чосын-хальман — нянькой из загробного мира. Прочие злодеи — Сумёнчанчжа из «Чхончжи-ван понпхури», Хусиль из «Чхильсон-пхури», жена Кваянсэна из «Чхаса понпхури» — получают свое возмездие и исчезают с лица земли.

Однако в народных преданиях второстепенные божества не всегда превращаются в изгоев. Встречаются случаи, когда они играют в сюжете значимую роль и даже сами выступают главными героями. Такие примеры можно найти на острове Чечжудо, который во всех отношениях является сокровищницей мифов. Это трехглавый и девятихвостый дух земли Самдугуми, призрак отхожего места Ноильчжодэ, одурманивающие людей резвые токкэби, богиня бед Чичжан.

Должна была существовать веская причина, почему эти злобные существа стали почитаться как боги и сделались героями мифов. Не исключено, что в них мы сможем обнаружить архаические божественные образы, отличающие их от богов основного пантеона. Не сомневаюсь, так оно и будет. Стоит подчеркнуть, что истории об этих существах не просто сказки, а самые настоящие мифы.

ДУХ ЗЕМЛИ САМДУГУМИ, ИЛИ ТАНАТОС

Выше, рассматривая «Хогун-эги понпхури» и «Сэминхвачже понпхури», мы отмечали присутствие в этих мифах архаических элементов. История, с которой мы познакомимся теперь, «Самдугуми понпхури» в исполнении Ли Чхончжа (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991), также один из оригинальных понпхури Чечжудо, крайне необычный по содержанию. Главный герой Самдугуми — зловещее существо, пожирающее людей; при этом смысл его поступков остается неясным. Однако, если внимательно изучить его образ, мы обнаружим в нем поразительный мифологический символ. Кто же такой этот трехглавый и девятихвостый Самдугуми?

В стране Тхочжу в деревне Тхочжуголь жил седой старик по имени Самдугуми. Был он не то человек, не то дух. Жена его умерла, и он решил жениться снова. Однажды пришел он в Синсангот и увидел дровосека, собиравшего сухие ветки. У того дровосека было три дочери, семья его жила в бедности.

— Как ты смеешь собирать тут дрова, не спросив разрешения?! — грозно вскричал Самдугуми.

— У меня три дочери, мы едва сводим концы с концами. Я хотел раздобыть немного дров, чтобы потом продать их и выручить хоть какие-то деньги, — пролепетал дровосек.

— Я могу взять в жены одну из твоих дочерей, а тебе заплачу, — предложил Самдугуми. — Что скажешь?

— Это было бы славно, — не раздумывая согласился дровосек.

Он пригласил Самдугуми в дом и, получив от него щедрую плату, отдал ему в жены старшую дочь. Старик увел девушку в свое жилище. Дом его, хоть и находился в горной глуши, показался дочери дровосека роскошным дворцом.

Самдугуми провел девушку в гостиную, оторвал свои ноги и сказал:

— Я пойду в деревню, а ты к моему возвращению должна это съесть.

Дочь дровосека не на шутку испугалась и пожалела, что согласилась стать женой чудного старика, да было уже поздно. Ноги она съесть не могла, потому засунула их под половицу. Прошло время, и вот Самдугуми вернулся и спрашивает:

— Ты съела мои ноги?

— Съела, — ответила девушка.

— Ну что ж, проверим, правду ли ты говоришь. Эй, ноги! — крикнул Самдугуми.

— Мы тут! — донеслось из-под половицы.

В тот же миг Самдугуми обратился в трехглавое и девятихвостое чудище.

— Ты кого пыталась обмануть?! — взревел он, набросился на дочь дровосека и растерзал ее.

После этого Самдугуми снова принял вид седовласого старика, пошел к дровосеку и прельстил его вторую дочь. Приведя девушку в свой дом, он, как и в первый раз, оторвал ноги и велел до его возвращения съесть их. Вторая дочь тоже не стала выполнять его наказ и спрятала ноги. Когда обман раскрылся, она разделила участь сестры.

Самдугуми снова отправился к дровосеку и стал заговаривать его младшую дочь:

— Твои сестры вышли замуж за богачей и живут припеваючи. На днях они собираются посетить отчий дом. У них много вещей — одним нести тяжело. Идем, поможем им.

Младшая дочь дровосека последовала за Самдугуми. Шли они, шли — и вот посреди гор показался роскошный дом, похожий на дворец. Девушке стало боязно, но она поборола страх и ступила на порог. В доме никого не оказалось, поэтому она спросила:

— А где мои сестры?

— Хватит нести чушь! — разозлился Самдугуми.

Только тогда дочь дровосека поняла, что ее обманули. «Надо его усмирить», — подумала она.

— Скажите, что мне делать? Разве я посмею вас ослушаться?

Самдугуми оторвал ноги и сказал:

— Я пойду в деревню, вернусь через девять дней. А ты к моему возвращению должна съесть мои ноги.

— Хорошо, — пообещала девушка. — Скажите, господин, что вам больше всего по душе?

— Мне больше всего по душе тот, кто ест мои ноги, — ответил Самдугуми.

— Скажите, господин, а что вам больше всего ненавистно?

— Я терпеть не могу сырые яйца, ивовые ветки в кувшине с водой и железо, — ответил старик.

— Почему вы их ненавидите?

— Скоро сама узнаешь.

Самдугуми отправился в деревню, а младшая дочь дровосека, оставшись одна, залилась слезами. Она никак не могла придумать, что делать с ногами старика, и в конце концов развела большой костер и сожгла их. Ноги сгорели — остался только кусок кости величиной с ладонь. Девушка положила его в мешочек и заткнула за пояс. После этого она раздобыла сырые яйца, ивовые ветки и железо и спрятала в укромном месте.

На рассвете десятого дня вернулся Самдугуми.

— Я ждала вас, господин! — приветствовала его младшая дочь дровосека.

— Ты съела мои ноги?

— Съела.

— Эй, ноги! — крикнул Самдугуми.

— Мы тут! — раздалось со стороны живота девушки.

Самдугуми поверил, что она и правда съела его ноги.

— Вот ты достойна быть моей женой! — похвалил старик девушку.

— А как ваше имя? — спросила она.

— Я Самдугуми, дух земли.

— А отчего вас пугают сырые яйца, ивовые ветки и железо?

— Однажды дух неба спросил, как у меня дела на земле. Пришлось признаться, что я сумел все подчинить, кроме яйца, ивовой ветки и железа. Яйцо заявило: «Ничего не знаю. У меня нет ни глаз, ни рта, ни носа, ни ушей». Ивовая ветка, простирающаяся на восток, такая жесткая, что от ее удара отнимаются конечности и тело каменеет. А железо ничем не возьмешь, оно и в огне не горит, так что я над ним не властен, и это скверно, — сказал старик.

— Есть ли еще что-то, что вам ненавистно?

— Скверно, если яйцо попадет в глаза — ничего не разглядеть. Скверно, если в грудь попадет кусок железа — можно задохнуться.

Тогда младшая дочь дровосека говорит:

— Господин, давайте я вычешу вшей из вашей головы.

Она сделала вид, будто собирается ловить вшей, а сама незаметно достала припрятанные вещи: ивовую ветку, яйцо и кусок железа.

— Ах, что это? Вы только посмотрите! — воскликнула девушка.

Самдугуми в тот же миг обернулся трехглавым и девятихвостым чудовищем и, обливаясь потом от страха, вскричал:

— Немедленно убери это! Скорее!

Он стал пятиться, махая руками.

— Я лишь хочу проверить, правду ли вы говорите.

Сказав это, девушка ударила его ивовой веткой, а когда Самдугуми пустился бежать на восток, бросила в его глаза яйцо, а в грудь — кусок железа. Самдугуми тотчас упал как подкошенный, силы покинули его, и он испустил дух. Девушка обмакнула кисть в чернила и, написав на яйце: «Мирное небо, мирная земля», положила его под мышку Самдугуми.

Потом она стала искать сестер. Открывая одну за другой двери комнат, девушка звала:

— Где вы, сестры мои? Выходите! Я за вас отомстила.

— Мы здесь! — отозвались сестры.

Бросилась младшая сестра в спальню, откуда послышались голоса, и увидела там только голые кости. Она сложила их в подол и побежала домой. А когда прибежала, оставила кости возле дома и рассказала обо всем отцу.

— Ах, бедные мои дети! — воскликнул отец. — Во всем нищета виновата.

Дровосек сколотил гроб и, положив в него кости дочерей, предал их земле. После этого отец и младшая дочь, запасшись ивовыми ветками, отправились в горы. Когда они пришли к дому Самдугуми, тот уже почти ожил. Тогда дочь с отцом ударили его ивовыми ветками еще сто раз, чтобы он окончательно умер. Потом положили тело в ступу, истолкли в порошок и развеяли прах по ветру.

С тех пор пошел такой обычай: когда переносят могилу, то сначала тело кладут в ста шагах от нового места и проводят обряд сонбокчже. После этого покойника опускают в землю, а вместе с ним кладут три яйца, кусок железа и, засыпав землей, втыкают сверху ивовые ветки, чтобы защитить его от духа земли Самдугуми.

История весьма необычная и крайне любопытная. Можно решить, что ее не совсем правильно называть мифом. Главный герой Самдугуми — грозное чудовище, наказанное за сотворенное зло. Получается, в этой истории нет явного присутствия божества. Приписывать божественное начало младшей дочери дровосека тоже не совсем верно. В борьбе с Самдугуми девушка проявляет необычайную смекалку и отвагу, но не более. Она больше похожа на жертву, которой удается уйти от злодея. Нет никаких признаков того, что дочь дровосека обрела божественную природу.

Эта история от начала и до конца строится вокруг образа Самдугуми. Отсюда и название — «Самдугуми понпхури». Кто же он такой на самом деле? Что за сущность скрывается за обликом седовласого старика и чудовища с тремя головами и девятью хвостами? Кто этот некто, отрывающий свои ноги и отдающий их женщинам на съедение? Почему такое могущественное существо боится яиц, ивовых веток и железа?

Самдугуми назван земным духом. Он своего рода бог земли, но, вероятно, из-за устрашающей внешности и жестокости именуется не божеством, а духом. Самдугуми приписывают связь с местами захоронений. Считается, что, когда хоронят человека или переносят могилу в другое место, надлежит задобрить Самдугуми, чтобы не вызвать его гнев. В противном случае он может причинить вред телу покойного — разорвать его на части и съесть, как он сам отрывал свои ноги и отдавал на съедение. Образ трехглавого и девятихвостого чудовища, пожирателя мертвецов, заставляет содрогнуться.

Кровожадного Самдугуми можно назвать злым демоном. По жестокости он превосходит даже Сумёнчанчжу и жену Кваянсэна. Вполне понятно, почему от подобного существа избавляются. Однако возникают некоторые вопросы. Каким образом Самдугуми становится неоспоримым главным героем понпхури? Неужели он всего лишь злобный земной дух? Или все же нечто большее? Вслед за этим встает другой вопрос: а действительно ли он умер? Дровосек с младшей дочерью убили Самдугуми и истерли его тело в порошок, однако люди продолжают проводить связанные с ним охранительные обряды, что намекает на его бессмертие.

В связи с этим обращает на себя внимание упоминание о духе неба. Самдугуми рассказывает, что однажды тот интересовался, как у него дела. Под духом здесь, вероятно, подразумевается бог. Это наталкивает на мысль, что и сам Самдугуми является богом — повелителем земли, составляющим пару небесному владыке. Если небесный бог олицетворяет свет, то земной, соответственно, должен быть воплощением тьмы.

В конце этой цепочки умозаключений на меня внезапно снизошло озарение. Уж не является ли Самдугуми Танатосом, которого сейчас предали забвению? Это первобытное божество, воплощение тьмы, смерти и разрушения, существует на противоположном полюсе света, жизни и созидания. Самдугуми не просто злобный демон и пожиратель мертвецов — он может быть могущественным богом, воплощающим разруху и погибель.

Если пересмотреть сюжет этой истории, мы увидим, что образ Самдугуми тесно связан с идеей уничтожения и смерти. Об этом свидетельствует и отрывание героем своих ног, и повеление съесть их, и безжалостное убийство дочерей дровосека. Его способность перевоплощаться из седовласого старика в кровожадное чудовище наводит на мысль о неожиданной кончине, подстерегающей человека в любой момент. Его три головы и девять хвостов — своего рода щупальца смерти, способные дотянуться куда угодно. Путешествие безногого Самдугуми в деревню также заставляет подумать о смерти, которая, не имея ног, беспрепятственно ходит по свету.

Но зачем Самдугуми отрывает ноги и отдает их на съедение? Этот поступок можно истолковать как повеление бога смерти людям безропотно принимать свою кончину. Однако живым свойственно стремление избегать смерти, что противоречит требованию Самдугуми. Естественный отказ дочерей дровосека выполнять его повеление приводит Самдугуми в ярость, и он посылает насильственную смерть тем, кто его отвергает. Он будто говорит: «Неужели вы думаете, что можете от меня уйти?» Парадоксально как раз поведение младшей дочери, которой удается преодолеть страх и подпустить смерть так близко.

Уверившись, что девушка съела его ноги, Самдугуми счел, что он стал с ней единым целым, и раскрыл ей свои страхи. Но что такого особенного в яйце, ивовой ветке и железе? Отчего они пугают его? Здесь обнаруживается убедительное доказательство того, почему Самдугуми можно считать воплощением Танатоса. Эти три вещи обладают общей чертой — они находятся на противоположном от смерти и разрушения полюсе жизни. Легко понять, почему железо, которое неспособен сокрушить даже огонь, является врагом смерти. Яйцо, заключающее в себе еще не проявленную жизненную силу, можно назвать началом жизни. Смерть невластна над ним, оттого оно ей ненавистно. А что насчет ивовой ветви, простирающейся на восток? Ива, которая весной раньше других деревьев покрывается листвой, также символизирует жизнь. Говорят, ветка ивы пустит корни, даже если вставить ее в землю вверх ногами. В срезанной ветви играют жизненные соки, это и пугает смерть.

Самдугуми — бог смерти и земли, но не поверхности, а ее недр. Умерших предают земле, поэтому естественно, что мир подземелья связывается со смертью. И то и другое ассоциируется с тьмой. Среди корейских мифов не так просто найти истории о богах подземелья. В основном мифология строится вокруг образа небесного владыки. Повествование о смерти сведено к рассказам о мире по ту сторону реки Хванчхонсу (или Юсуган). Даже порядки в потустороннем мире устанавливает сын небесного бога Тэбёль-ван. Таким образом, в корейской мифологии огромный подземный мир был утерян. Это объясняет, почему Самдугуми, вместо того чтобы быть почитаемым как великий бог, представлен зловещим чудовищем.

Если эта гипотеза верна, тогда «Самдугуми-пон» приобретает чрезвычайно важное значение, поскольку дает ключ к реконструкции утерянного архаичного мифа. В этом мифе, с одной стороны, воплощенное в образе смерти темное начало наделяется божественной силой и представляется как объект поклонения, с другой — показана борьба древних людей со смертью, стремление освободиться от ее власти. Однако пока это лишь предположение, требующее более глубокого исследования.

ХРАНИТЕЛЬНИЦА КУХНИ ЧОВАНСИН И ХРАНИТЕЛЬНИЦА ОТХОЖЕГО МЕСТА ЧХЫККАНСИН

Один из главных мифов острова Чечжудо — «Мунчжон понпхури». Мунчжонсин — дух дверей, хранитель входов. Помимо него в мифе рассказывается и о других домашних духах: Чоннансине, Човансин, Чхыккансин. Чоннансином, духом ворот, стал человек по фамилии Нам; Човансин, хранительницей кухни, — госпожа Ёсан (другие варианты ее имени — госпожа Тхочжо и дочь Чочжонсына), а Чхыккансин, хранительницей отхожего места, — Ноильчжодэ (дочь Ноильчжедэгвииля, дочь Ноильгука). Госпожа Ёсан была супругой Намсонби, а Ноильчжодэ — его наложницей. Сыновья же Намсонби и госпожи Ёсан, согласно мифу, стали богами всех сторон света и хранителями входов.

По содержанию «Мунчжон понпхури» очень напоминает рассмотренный выше миф «Чхильсон-пхури». В системе персонажей прослеживаются явные параллели: ученый Нам — это Чхильсон, госпожа Ёсан — госпожа Ённё (Мэхва), Ноильчжодэ — Хусиль (Оннё, Ёнъе). Однако содержание и колорит в «Мунчжон понпхури» совсем иные. Если в «Чхильсон-пхури» ключевую роль играют отношения родителей и детей, то в «Мунчжон понпхури» на первый план выходит конфликт между мужем, женой и любовницей. В этом мифе особенно привлекает внимание образ Ноильчжодэ. Ее активные нападки на законную супругу героя отличают ее от Хусиль из «Чхильсон-пхури». Наряду с другими героями мифа, Ноильчжодэ также наделяется божественным статусом — она становится хранительницей отхожего места. Давайте познакомимся с историей столь необычного духа.

В давние времена жили муж и жена. Мужа звали Нам, родом он был из Намсон-коыль, а жену — Ёсан, родом из Ёсан-коыль. Было у них семеро сыновей. Жили они бедно.

Однажды жена говорит мужу:

— Семья у нас большая, прокормить непросто. Может быть, поедешь на рынок продашь зерно?

Нам согласился, погрузил в лодку мешки с зерном, простился с супругой и малолетними сыновьями и, подгоняемый ветром и волнами, отправился в деревню Одон-коыль. Услышав, что в их края прибывает Нам, Ноильчжодэ выбежала на пристань. Скоро и правда показалась лодка.

— Ах, дорогой гость! Идемте развеемся, сыграем в падук, чанги! — залепетала женщина, пытаясь обольстить приезжего гостя.

— Ну давайте! — согласился Нам.

Стали они жить вместе и играть в падук и чанги. Нам и не заметил, как все привезенное на продажу зерно закончилось. Тогда он поселился в соломенной хижине с рогожей вместо двери. Там он сидел целыми днями и клевал носом, временами отгоняя собак.

Ждала-ждала мужа Ёсан, но прошло три года, а он не возвращался. Позвала она сыновей и говорит:

— Вашего отца все нет и нет — верно, что-то случилось. Ступайте-ка в горы, срубите там прямое дерево и сделайте лодку. Я поеду искать вашего отца.

Братья выполнили просьбу матери: поднялись на гору, срубили дерево и смастерили лодку. Ёсан простилась с сыновьями, простилась с родной деревней Намсон-коыль и, подгоняемая ветром и волнами, отправилась в Одон-коыль. Сойдя на берег, она пошла к деревне и по пути встретила в просяном поле детей. Они разгоняли птиц и приговаривали:

— Птички-птички, не думайте, что вы такие ловкие. Ученый Нам тоже считал себя ловким, да Ноильчжодэ его приворожила, и теперь у него ни зерна, ни лодки — ничего больше нет. Живет он в соломенной хижине — сидит, обняв горшок с варевом из мякины, и отгоняет собак: «Пошли вон! И ты, и ты, и ты!» И вы, птички, пошли вон: и ты, и ты, и ты!

Ёсан ушам своим поверить не могла.

— Повторите-ка, что вы только что сказали! А я вам за это цветные ленты подарю.

— Птички-птички, не думайте, что вы такие ловкие. Ученый Нам тоже считал себя ловким, да Ноильчжодэ его приворожила, и он продал все, что имел. А теперь живет в соломенной хижине — сидит, обняв горшок с варевом из мякины, и отгоняет собак: «Пошли вон! И ты, и ты, и ты!» — повторили дети.

— А скажите, милые дети, где хижина ученого Нама? Как его найти?

— Он живет вон там, за холмами. Перейдите этот холм, а потом еще один — и увидите соломенную хижину с деревянными петлями и рогожей вместо двери.

Ёсан подарила детям цветные ленты и пошла вперед. За холмами показалось жилище Нама.

— Уже ночь на дворе. Приютите странницу! — попросила Ёсан.

— Бедняжка, некуда мне гостей пускать — тут и одному тесно, — послышалось в ответ.

— Что же делать? Не станешь же дом с собой носить. Мне и кухня сгодится.

Намсонби пустил ее в дом. Ёсан пошла на кухню и заглянула в горшок. Он был пуст, только на дне лежали засохшие остатки варева из мякины. Трижды вымыв горшок, Ёсан сварила к ужину каши из лучшего белоснежного риса, выращенного в Начжу. Съев первую ложку, Намсонби со слезами произнес:

— Ах, когда-то и я ел такую еду. Я Нам из деревни Намсон-коыль. Приплыл сюда зерно продавать, да попался на чары Ноильчжодэ и потерял все, что имел. И вот что со мною стало. И умереть не умрешь, и жизнь такую жизнью не назовешь.

— Ах, несчастный Нам! — воскликнула Ёсан. — Неужели ты меня не узнаёшь? Я твоя жена!

Схватив друг друга за руки, супруги завели душевную беседу. А в это время вернулась Ноильчжодэ — она ходила куда-то подзаработать и принесла в подоле мякины.

— Ах вы мерзавцы, да чтоб вам сгинуть! — взбеленилась женщина, застав Нама с другой. — Я тут спину гну, чтобы добыть хоть горсть зерна и каши сварить, чтобы ты, негодяй, сыт был. А ты первую встречную тащишь в дом и любезничаешь с ней!

— Не сердись, дорогая, — сказал Нам. — Это моя законная супруга Ёсан.

— Ах, госпожа Ёсан пожаловала! — всплеснула руками Ноильчжодэ. — Вы, верно, утомились в дороге — вон какая жара стоит. Идемте-ка освежимся, а потом поужинаем и будем отдыхать.

— Идемте, — согласилась Ёсан.

Они пришли к пруду Чучхонган, и Ноильчжодэ сказала:

— Раздевайтесь, госпожа Ёсан. Я полью вам воду на спину.

Ёсан сняла с себя одежду и наклонилась. Тогда Ноильчжодэ, сделав вид, будто собирается потереть ей спину, изо всех сил толкнула ее вперед, прямо в пруд. Разметались волосы Ёсан, точно водоросли, и она утонула. А Ноильчжодэ, переодевшись в ее одежду, вернулась к Наму и сказала:

— Любезный мой супруг, Ноильчжодэ была злодейкой. Я утопила ее в пруду Чучхонган.

— И правильно сделала! — обрадовался Нам. — Она получила по заслугам. Пора возвращаться в родные края!

Они сели в лодку и, простившись с Одон-коыль, поплыли в Намсон-коыль, где семеро сыновей вышли на пристань встречать их. Старший сын сделал мост из своей головной повязки-мангона, второй сын — из плаща-турумаги, третий — из рубашки-чоксама, четвертый — из жакета-чамбана, пятый — из портянок-хэнчжон, шестой — из носков-посон, а смекалистый младший сын Ноктисэнин вместо моста поставил острием вверх нож.

— Как ты встречаешь родителей?! — возмутились старшие братья, увидев такой мост.

— Ах, любезные братья. Отец-то — наш родной, а вот вместо матушки с ним кто-то другой, — ответил младший брат.

— Как бы нам это проверить?

— А вот посмотрим, найдет ли она сама дорогу к дому.

Вышли родители из лодки, обнялись с сыновьями. Ноктисэнин и говорит:

— Отец, матушка, идемте домой!

Заметалась Ноильчжодэ: то в один переулок зайдет, то в другой — дороги не знает. Дома тоже всё перепутала: мужу накрыла стол, за которым ели сыновья, а сыновьям поставила отцовский. Убедились братья, что это не их мать, и думают: «А где же наша матушка?» День и ночь они лили слезы, тоскуя по матери.

Однажды, когда братьев дома не было, Ноильчжодэ схватилась за живот, стала кататься по полу из угла в угол и стонать, будто вот-вот испустит дух. Испуганный Намсонби не знал, что и делать. Тогда Ноильчжодэ говорит ему:

— Любезный мой супруг, коли желаешь меня спасти, ступай вниз по улице — там сидит гадалка с соломенным мешком на голове. Спроси у нее, что делать.

Едва Нам вышел за дверь, Ноильчжодэ побежала туда же коротким путем и села у дороги, надев на голову мешок.

— Погадайте! — обратился к гадалке подошедший Нам.

— На что тебе погадать?

— Моя жена захворала и, кажется, вот-вот умрет. Скажите, каких богов мы прогневали?

— Господин Нам, у вас ведь семеро детей? — спросила Ноильчжодэ, сгибая пальцы.

— Так и есть.

— Недуг отпустит бедную женщину, если она съест печень ваших семерых сыновей.

Нам пошел обратно, а Ноильчжодэ бросилась к дому короткой дорогой, легла и схватилась за живот.

— Ну, что сказала гадалка? — спросила она, когда Нам вернулся.

— Сказала, что недуг отпустит, если ты съешь печень семерых сыновей.

— Не надо сокрушаться. Если я останусь жива, то трижды рожу по три сына — и будет у тебя девять сыновей вместо семи.

Нам рассудил, что жена права, и стал точить нож. А в это время пришла соседка старушка Магу попросить огня.

— Нам, ты чего это нож точишь? — удивилась она.

— Да вот супруга расхворалась, при смерти лежит. Гадалка сказала, что надо накормить ее печенью семерых сыновей. Вот я и точу нож, чтобы вырезать их печень.

Старуха поспешила к братьям и рассказала им о том, что услышала. Те еще сильнее загоревали. Но тут смышленый младший брат Ноктисэнин говорит:

— Не плачьте, любезные братья. Оставайтесь здесь, а я постараюсь забрать у отца его нож.

Юноша пошел в дом и спрашивает:

— Отец, отец, для чего вы точите нож?

— Ваша мать расхворалась, при смерти лежит. Гадалка сказала, что надо накормить ее печенью семерых сыновей. Вот я и точу нож.

— Отец, это вы правильно решили. Но только если вы сделаете это собственными руками, вам придется нас хоронить, землей засыпать. На каждого по корзине уйдет — а значит, целых семь корзин придется таскать. Лучше дайте нож мне, а я отведу братьев подальше в горы и вырежу их печень. Если матушке полегчает, тогда уж мою печень вы сами заберете.

— А ты дело говоришь, — согласился отец.

Ноктисэнин взял нож и вместе с братьями пошел в горы Кульмикульсан. По дороге юноши прилегли на поляне и задремали, и вот во сне им привиделась почившая мать.

— Бедные мои дети! Скорее откройте глаза! С горы спускается олень. Поймайте его и пригрозите смертью. Глядишь, он вам и поможет, — сказала женщина.

Открыли братья глаза и увидели спускающегося с горы оленя. Юноши поймали его и пригрозили смертью. Тогда олень им говорит:

— Не убивайте меня, любезные юноши. Следом за мной бежит кабаниха с шестью кабанятами. Кабаниху не трогайте — она еще потомство принесет, а поросят зарежьте и возьмите их печень.

— А ты правду говоришь?

Взяв с оленя честное слово, братья обрубили ему хвост и прилепили сзади клочок бумаги. С тех пор у оленей белые зады и короткие хвосты. Скоро показалась кабаниха с кабанятами. Братья не стали трогать кабаниху-мать, а у кабанят вырезали печень и пошли в обратный путь.

— Любезные мои братья, разойдитесь по четырем сторонам света и ждите. А когда услышите мой крик, тот же час прибегайте, — сказал Ноктисэнин.

Взяв печень шестерых кабанят, пошел он в дом и отдал ее мачехе.

— Скушайте это, матушка, и будьте здоровы.

— Хорошо, дитя мое. Но только негоже смотреть, как больная лечится. Выйди-ка за дверь, — сказала хитрая женщина.

Ноктисэнин вышел из комнаты, но далеко не пошел, а продырявил бумажную вставку в двери и стал наблюдать за мачехой. Видит — та печень есть не стала, а спрятала ее под половицу, только губы кровью измазала. Через некоторое время Ноктисэнин снова вошел в комнату и спрашивает:

— Ну что, матушка, подлечились? Полегчало ли вам?

— Чуток отпустило. Вот бы еще одну печень съесть — совсем бы все прошло, — ответила женщина.

Тогда разъяренный Ноктисэнин схватил Ноильчжодэ за горло и повалил наземь, а потом, взяв в руки печень, поднялся на крышу и закричал:

— Люди добрые! У кого в семье есть мачехи и пасынки! Посмотрите на меня и хорошенько подумайте. Бегите сюда, братья мои!

Бросились братья к дому со всех сторон. Нам не знал, куда деваться. Побежал он прочь со двора, да с размаха ударился о ворота и упал замертво. А Ноильчжодэ проскребла насквозь стену и, пробравшись в отхожее место, повесилась на своих волосах. Нашли ее семеро братьев, оторвали ноги — положили в нужник над выгребной ямой; оторвали голову — сделали из нее корыто для свиней; бросили в море волосы — те превратились в водоросли; бросили в море губы — те превратились в анчоусов; ногти стали моллюсками, пуп — личинкой цикады, «нижние врата» — большим и малым морским ухом. Истолкли братья тело мачехи в порошок и развеяли по ветру, и обратился ее прах в комаров-кровососов.

После этого отправились семь братьев на цветочную поляну под западными небесами и попросили у хранителя поляны цветок возрождения. А потом пришли к пруду Чучхонган и, воздев головы к небесам, взмолились:

— О, всемогущий повелитель неба! Осуши этот пруд. Мы хотим найти тело нашей матушки.

Вода тут же ушла, и на дне показались кости. Разложили их братья в нужном порядке, положили сверху цветок возрождения, ударили золотым веером — и матушка ожила.

— Ох, и сладко же я поспала! — промолвила она, зевая и потягиваясь.

Потом братья взяли земли, на которой лежала их мать, скатали в ком и, по очереди надавив кулаками, сделали шесть отверстий, а младший брат Ноктисэнин локтем сделал седьмое в центре. Ровно столько отверстий с тех пор в горшках сиру, в которых готовят паровой тток.

Привели братья мать домой и говорят:

— Матушка, вы лета и зимы пролежали в воде — верно, замерзли. Становитесь хранительницей кухни Човансин. Будете трижды в день топить печь и есть горячую пищу.

Так их мать стала Човансин, или бабушкой Чован, Чован-хальми.

После этого братья решили судьбу отца и собственные судьбы.

— Наш отец умер у ограды — пусть он будет Чонсальчжисином, хранителем ворот. Первый и второй братья будут воеводами востока и юга, третий и четвертый — воеводами запада и севера, пятый — воеводой центра, шестой — хранителем задних дверей.

Младший же брат, Ноктисэнин, стал хранителем главного входа Мунчжоном. С тех пор в поминальные дни после совершения обряда в честь Мунчжона — мунчжончже, ставят два подноса с жертвенной пищей: один на крышу, а другой внизу — для Човансин.

А дух Ноильчжодэ, нашедшей свою кончину в отхожем месте, так там и остался, и стали ее называть госпожа Чхыкдо. С тех пор кухню и уборную никогда не ставят рядом, и эти два помещения никак не сообщаются друг с другом.

«Мунчжон понпхури» — один из самых известных мифов Чечжудо. Существует немалое число его записей. Выше приведено содержание версии Ан Саина (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). В этом источнике женщина, которую Нам встречает в селении Одон-коыль, зовется дочерью Ноильчжедэгвииля. Однако такое наименование показалось мне слишком сложным и не совсем ясным, поэтому, обратившись к другим источникам (версиям Ли Чхуна, Син Мёнока и др.), я заменил имя на часто встречающееся Ноильчжодэ. Имена других персонажей, как и общий ход истории, соответствуют версии Ан Саина.

Как уже было сказано, при внешней схожести «Мунчжон понпхури» с «Чхильсон-пхури» между этими мифами прослеживаются существенные различия. Если в «Чхильсон-пхури» мотив воссоединения сыновей с отцом становится важным моментом их взросления и играет значимую роль в сюжете, то в «Мунчжон понпхури» этого нет. Здесь на первое место выходит конфликт госпожи Ёсан с Ноильчжодэ. Наложница, или вторая жена, встречается с законной супругой, убивает ее и, переодевшись в ее одежду, выдает себя за покойную. Оригинальными в «Мунчжон понпхури» являются мотив кары для мачехи и мотив воскрешения матери с помощью цветка возрождения. Еще одним уникальным отличием этого мифа можно считать указание на характер дальнейших взаимоотношений женских персонажей. Даже став домашними духами и обитая под одной крышей, они продолжают враждовать друг с другом. Острое противостояние между персонажами является отличительной особенностью этого мифа.

Особое внимание обращает на себя образ Ноильчжодэ. С самого начала, с момента соблазнения Нама, она только и делает, что создает проблемы. Подобная активность поразительна еще и потому, что исходит не от мужчины, а от женщины. При внимательном взгляде можно заметить, что ее действия носят эксцентричный характер, а ее амплуа не совсем понятно. С одной стороны, Ноильчжодэ напоминает типичную мошенницу: она полностью разоряет приезжего гостя, заставляя его расстаться со всем имуществом. С другой — мы видим, что для мошенницы у нее будто не хватает корысти, ведь Ноильчжодэ сама делит нищенский кров с Намом и даже идет работать, чтобы содержать его. Можно понять ее желание избавиться от законной жены любовника, но вот зачем она переодевается в ее одежду и выдает себя за нее, остается загадкой. Не совсем понятно также ее стремление избавиться от сыновей Нама, притворяясь их матерью.

Соблазнившая и сокрушившая Нама, Ноильчжодэ принадлежит к типу «роковых женщин» — смертоносных красавиц, которые прельщают и убивают мужчин или подвергают их немыслимым мукам. Встреча с ней действительно сыграла в судьбе героя роковую роль: обвороженный ею, он теряет все, что имел, и оказывается на самом дне. Она ослепляет Нама и заставляет начисто забыть законную жену. Эта опасная женщина определенно обладает неодолимой чарующей силой.

Думается, что и сыновья Нама несвободны от роковых чар Ноильчжодэ. Шестеро старших братьев снимают с себя разные предметы одежды, чтобы сделать из них мосты для прибывающей в Намсон-коыль незнакомки. Их действия свидетельствуют о безнадежном ослеплении юношей. Братья считают Ноильчжодэ своей матерью — это намек на то, что они попали под власть иллюзии и более неспособны рассуждать трезво. Они приходят в себя лишь благодаря Ноктисэнину — ему одному удается до конца сохранить здравомыслие.

Итак, перед нами роковая женщина, властвующая над множеством мужчин, от отца до сыновей. Опасная соблазнительница, Ноильчжодэ в более общем и абстрактном смысле воплощает сексуальное влечение и позывы к дефекации. От этих базовых инстинктов не свободен ни один человек. Попав в капкан сексуального влечения, ученый Нам теряет все и остается жалок и наг. Эта ловушка крайне опасна. Оказавшись в ней, трудно представить, насколько страшным может быть исход. Герой ничего перед собой не видит. Мало того что Нам игнорирует смерть жены, он еще и готов ради любовницы собственными руками убить детей и вырезать у них печень. Это яркая иллюстрация внутреннего состояния человека, которым движут инстинкты.

Если рассматривать образ Ноильчжодэ как воплощение сексуального влечения, ответ на поставленный ранее вопрос, почему она не бросает Нама и остается с ним до конца, словно верная жена, находится сам собой. Лишившись всего и став нищим, Нам по-прежнему пребывает в ловушке, которая и довела его до такого состояния. Даже когда за ним приходит жена и у него появляется возможность вернуться к прежней жизни, он, забыв обо всем, выбирает путь влечения. В итоге, не сумев найти себе места, герой погибает у ворот собственного дома. Можно задаваться вопросом, как он дошел до такого жалкого состояния, но ответ прост: виновата мужская, человеческая природа.

Ноктисэнин с братьями убивают мачеху и расчленяют ее тело. Их действия знаменуют попытку избавиться от влечения. Однако Ноильчжодэ не исчезает — она находит себе место в этом мире. И кто бы мог подумать где — в уборной! Превращение роковой женщины в хранительницу отхожего места поразительно точно отвечает ее натуре. В конце концов, позывы к испражнению — это то, от чего человек не в состоянии избавиться. Они составляют часть его природы. Из них вырастает жизнь[58]. Это низменная, темная сторона существования, но и для нее должно быть место. Можно сказать, что в наделении Ноильчжодэ божественным статусом госпожи Чхыксин (Чхыкдо), хранительницы уборной, символически отражена эта жизненная логика.

Стоит отметить сбалансированность мифа. Все десять персонажей, включая Ноильчжодэ, наделяются божественным статусом. Миф утверждает, что Ёсан, ставшая хранительницей кухни, и Ноильчжодэ, превратившаяся в хранительницу отхожего места, никогда не встречаются друг с другом. На первый взгляд это может показаться следствием их антагонизма, но, скорее всего, здесь отражено представление о границах. В рамках домашней жизни телесные желания и потребности людей занимают свое законное место, однако если они нарушают жизненный ритм, то могут принести проблемы. В уборную ходят не напоказ, ее дверь надлежит держать закрытой. Точно так же следует быть скрытыми от посторонних глаз и другим телесным желаниям и потребностям.

Рассмотрим божественные функции ученого Нама и его семерых сыновей. Заняв каждый свое место в жилище, они напоминают людям о границах, которые надлежит соблюдать в повседневной жизни. Нам, ставший хранителем входа во двор, предупреждает о ловушках желаний, подстерегающих людей при выходе из дома на улицу. Семеро братьев, ставшие богами четырех сторон света, центра, переднего и заднего входов, являются своего рода зеркалом, помогающим людям не терять бдительности и хранить здравый рассудок каждый день и час.

Не так уж сложно рисовать в воображении величественных и прекрасных богов, существующих где-то в ином измерении. Было бы замечательно, если бы подобные боги, обладающие могущественной силой, всегда приходили нам на помощь. Но почему же в мифах богами становятся такие ничтожные и злобные существа, как ученый Нам и Ноильчжодэ? Возможно, потому, что они отражают истинный облик человеческой души. Божественное находится не где-то далеко — оно присутствует в нас самих. Я сам и есть Нам, по правую руку от которого — Ёсан, а по левую — Ноильчжодэ.

ПОРТРЕТЫ МЕЛКИХ ДУХОВ ТОККЭБИ

Пугающие и в то же время такие привычные гоблины-токкэби — наши старые знакомые. Вероятно, немногие знают, что эти неизменные герои старинных преданий также почитались как божества. В некоторых рыбацких деревнях до сих пор существует обычай совершать в честь них жертвенный обряд, прося о богатом улове. Во время обряда звучит молитвенное воззвание: «О, чхамбон над водой! О, чхамбон под водой! Даруй нам богатый улов!» Под «чхамбоном» здесь подразумевается токкэби.

В других местах этим мифическим существам приписывалась способность насылать пожары и болезни, поэтому для защиты от них проводились специальные охранительные ритуалы. В некоторых деревнях в Намхэ существовал обычай женских ночных «гуляний» с токкэби, их целью было защитить селение от бедствий. А на острове мифов, Чечжудо, где токкэби уважительно называют «ёнгам», то есть «господин», существует обряд ёнгам нори и миф «Ёнгам понпхури». Что же за существа эти мифические токкэби?

Свое происхождение ёнгамы ведут от сыновей Ким Чхибэка, жившего за южными воротами Сеула. К пятнадцати годам они настолько измучили соседей и запятнали грязными слухами местных девиц, что оставлять их безнаказанными сулило деревне большие беды. Потому было решено сослать их в далекую Маньчжурию.

Братья поселились у старика Сона и заявили хозяину:

— Господин, дом ваш небогат, но вот какое дело: каков стол — такова и плата. За хорошую еду мы заплатим хорошую цену.

— Что же вы хотите?

— Мы готовы съесть за раз целого быка и свинью. Можно и курятиной попировать. Хорошо бы и вина, а на закуску — сорговых лепешек и кашу с мясом. А мы уж вас отблагодарим — будут вам и богатство, и почет.

— Что ж, ждите доброго угощения.

И вот старик Сон заколол свинью, наготовил сорговых лепешек и каши и устроил пир горой. Наелись братья и говорят:

— Господин, хорошо бы вам взять в аренду землю под рисовое поле.

Старик Сон послушался их совета и не успел и глазом моргнуть, как дела его пошли в гору. Тогда он заколол быка и снова устроил пышный пир. На этот раз братья велели ему занять побольше денег и заняться торговлей лошадьми и волами. Сон так и поступил и скоро еще больше разбогател. В округе стали поговаривать:

— Старый Сон раньше бедствовал, а с тех пор как приютил у себя гостей, вон как разбогател! Они, небось, не люди, а живые токкэби! Если от них не избавиться, они его погубят!

Соседи тайком поведали Сону, что его гости не те, за кого себя выдают. Узнав об этом, хозяин стал думать, как от них избавиться, и наконец придумал.

— Всё-то вы, любезные, можете-умеете. А вот перенесите-ка землю Андон из провинции Кёнсандо прямо ко мне под окна. Сделаете так — можете навсегда остаться здесь жить, а нет — придется вам покинуть мой дом.

— Что ж, так тому и быть. Пойдем к кузнецу, попросим его наковать девяносто девять железных кольев.

Вооружившись кольями, братья отправились в Кёнсандо, но, как ни старались, не могли сдвинуть землю с места. Прошло три месяца и десять дней, и они вернулись с пустыми руками. Под этим предлогом хозяин решил наказать братьев и повесил их на дереве возле дома. Потом он взял острую секиру и рассек их тела натрое-начетверо. И стало братьев девять, стало их двенадцать. Так живые токкэби превратились в мертвых токкэби.

Старик Сон сделал все, чтобы гости не смогли вернуться в его дом: он заколол белую лошадь, вывесил ее шкуру в переулке, разбрызгал вокруг жилища кровь и над каждой дверью повесил кусок лошадиного мяса. Помаялись братья токкэби и, не сумев войти в дом Сона, разбрелись: первые трое отправились в западные страны, вторые трое — в святилища Японии и кузницу, третья троица направилась в столицу, а последние три брата дошли до Кангёна и уселись на обломке скалы, отколотом молнией.

Посидели они на скале, погадали о судьбе и вдруг, словно по воле неба, решили отправиться на остров Чечжудо. Как раз в это время мимо проходили два уроженца Чечжудо — судовладелец Чан из деревни Тонбонни и торговец Чха из Кимнённи. Они приплыли на большую землю, чтобы продать зерно. Когда они проходили мимо камня, на котором сидели братья, те спросили:

— Вы откуда будете и куда путь держите?

— Живем мы на острове Чечжудо, а сюда приплыли зерно продать.

— Отвезите нас на Чечжудо, да платы не берите, — попросили братья. — А мы вас за это щедро отблагодарим — будете жить в богатстве и почете.

— Что ж, пусть будет по-вашему.

Сели они на корабль и поплыли. Море было спокойно, дул попутный ветер, и скоро показался остров.

— Где бы нам лучше причалить?

— Лучше всего в Кимнённи.

— Тогда плывем туда!

Братья высадились на остров и остались там веселиться и развлекаться. Они посетили Мокгван, Чонъи и Тэчжон, побывали внутри крепости, съели по целой свинье и корове. Еще они наведались на островок Сосом, сходили в Большую и Малую Чанори и к «пятистам воинам» — скалам, окружающим вершину горы Халласан.

В то время с гор спустился охотник с ружьем и тремя собаками — синей, черной и рыжей. Он нес добычу — больших и малых оленей. Охотник преподнес братьям в дар оленью шкуру и горячую кровь, мясо и вино и чествовал их как духов солнца и луны. Посетили братья и святилище в деревне Накчхонни, что в волости Хангёнмён, принимая дары и награждая дарителей по мере их щедрости. Побывали они и в Ёнхвадоне — в святилище на Колючей поляне в деревне Чхонсури; и в долине Норанголь в деревнях Синпхённи и Ённанни, что в уезде Тэчжонып; и в Чхильчжондоне в деревне Косанни, что в волости Хангёнмён; их чествовали как куль-хальман и куль-харабана — «пещерную бабушку» и «пещерного дедушку»; побывали они в святилище Харабана за домом Кимов из деревни Токсури, что в волости Андокмён; и в Тонпхульму и Сонпхульму в деревне Токсури. Еще они были на Сувольбоне, пике горы Тансан, в деревне Косанни, что в волости Хангёнмён; и на холме Салле-мару в деревне Тумари, что в волости Хангёнмён; посетили братья и святилище Сульильдан в деревне Кымнынни, что в уезде Ханнимып, принимая подношения и награждая дарителей по мере их щедрости.

Одиннадцать братьев, двенадцать приятелей, девять братьев, семь приятелей — гуляли и веселились ёнгамы-токкэби, нарядившись в остовы от головных уборов, в швы от жилетов-кхвечжа, украшенные костями; в воротник от плаща-топхо, в манжеты от носков-посон, в завязки от башмаков. Надели соломенные сандалии, взяли курительные трубки короче ладони, зажгли красно-синий, черно-синий фонари. В одно мгновение братья преодолевали тысячу ли, в другое — десять тысяч. Ветер был им опорой, облака — друзьями. Так они путешествовали из края в край, принимая дары и награждая дарителей по мере их щедрости.

«Ёнгам понпхури» опубликован в «Энциклопедии шаманских песен Чечжудо» (издательство «Минсоквон», 1991). В разделе «Особые понпхури» представлены четыре версии этого мифа. Я опирался на самую полную из них — версию Чо Сульсэна. В разных источниках упоминается разное число братьев: их то три, то семь, то девять. Местом их рождения называются Сеул, острова Чиндо и Вандо или скала в Кангёне. Все версии повествуют о том, что братья в итоге разошлись и те из них, кто больше всего любил развлечения, приплыли на Чечжудо и остались там[59].

В народных преданиях токкэби часто изображаются как «низменные» существа. Они могут проделывать диковинные трюки и очень любят шутить. Однако иметь с ними дело непросто: если их разозлить, они способны причинить вред. Эта черта токкэби отражена и в мифе. В юности сыновья Ким Чхибэка изводили соседей и распускали грязные слухи о деревенских девушках, иначе говоря, проявляли «дурной нрав Нольбу»[60]. Их попытки с помощью семидесяти девяти кольев «оторвать» земли Андона также можно расценить как очередную авантюру. Три брата приплывают на Чечжудо и предаются всевозможным развлечениям, демонстрируя ненасытную до забав натуру. Чего стоят одни только их наряды!

Заклейменные на родине как нарушители устоев, братья отправляются в изгнание в Маньчжурию, где находят приют в доме старика Сона. После того как он выполняет просьбу гостей — закалывает для них свинью и корову, — они решают отблагодарить его за доброту и помогают ему разбогатеть. Но в какой-то момент местные жители понимают, что чужаки — «живые токкэби», и начинают их сторониться. Забыв об оказанной ему помощи, Сон хитростью избавляется от гостей — и не просто прогоняет их, а уничтожает даже их тела. Чтобы предотвратить возмездие духов, он разбрызгивает вокруг дома кровь белой лошади.

Токкэби по натуре существа зловредные, поэтому в таких хладнокровных и решительных действиях есть своя мудрость. Однако и братьев можно пожалеть. Они были не такие, как все, отчего и стали изгоями. Их история напоминает истории гонений на меньшинства. Какими несчастными и оскорбленными, должно быть, чувствовали себя эти невинные шутники перед человеческой предвзятостью, воплощенной в запахе лошадиной крови.

Но примечательно то, что, несмотря на ненависть и гонения со стороны окружающих, братья не исчезают. Старик Сон разрубает их тела на части, а братья, умножившись числом, превращаются в призраков и рассеиваются по свету. Они направляются на запад и восток, поселяются в Сеуле и на острове Чечжудо, то есть в буквальном смысле расселяются по всему миру. Среди прочих мест особый восторг у токкэби вызвал Чечжудо. Именно туда направляются три младших брата и находят там себе пристанище. Жители этого небольшого острова, будучи сами «отщепенцами», радушно встречают гостей как богов и приносят им дары. Братья путешествуют от селения к селению, принимая угощения и даруя хозяевам награду по мере их щедрости.

Благодушно принявшие токкэби, жители острова не испытывают к ним ужаса и отвращения. Для них братья становятся духами, дарующими удачу и процветание. Хотя можно сказать, что такова роль всех духов, токкэби имеют отличительную черту. Наряженные в смешные одежды, эти любители забав вызывают необыкновенно теплые дружеские чувства. Обряды и игры в их честь (ёнгам нори) дарят радость и самим участникам. Что это, как не истинное проявление божественного?

И еще одно, возможно излишнее, замечание. Что в итоге случилось с Ким Чхибэком и стариком Соном, которые так жестоко обошлись с братьями? В мифе ничего не говорится об их судьбах. Но небо знает ответ на этот вопрос.

ВОПЛОЩЕНИЕ БЕД, ЧИЧЖАН — ТОЖЕ ДУХ

Люди признавали богами и духами зловещего духа земли, отвратительную и злобную хранительницу отхожего места и даже смехотворных токкэби. Следующая на очереди — Чичжан. Это имя вызывает в памяти бодхисатву Кшитигарбхи (по-корейски — Чичжан-посаль), однако на самом деле оно ближе к другому значению «чичжан» — «препятствие, помеха». Чичжан — некая сила или напасть, приносящая беды и скорби. Разумеется, люди стараются избегать контактов с ней. И тем не менее Чичжан получила божественный статус и о ней сложили понпхури. Этот миф, «Чичжан понпхури», также возник на Чечжудо. Он является неотъемлемой частью большого кута.

Чичжан была дочерью Намсана и Ёнсан. Супруги очень горевали оттого, что у них не было детей. Но после обряда сурюкчжэ, проведенного в храме Самдончжоль, с небес спустился цветок рождения и на свет появилась дочь.

В год Чичжан резвилась на коленях матери, в два года — на коленях отца, в три года — на коленях бабушки, в четыре — на коленях дедушки. Однако, когда ей исполнилось пять лет, умерла ее мать, через год умер отец, еще через год умерла бабушка, и год спустя покинул белый свет дедушка. Идти девочке было некуда, и ее приютил дядька. Кормил он племянницу из собачьей миски, а потом и вовсе выбросил на улицу умирать. Тогда из небесного дворца прилетела сова: одно крыло на землю постелила, другим бедняжку накрыла.

К пятнадцати годам слухи о доброте Чичжан разлетелись на запад и восток. От Мунсина, бывшего жениха Сосуван, к девушке прислали сватов. Убедившись по гаданиям, что судьба благоволит молодым, сыграли свадьбу. Но через пару лет умерла свекровь Чичжан, еще через год умер свекор, а за ними ушли на тот свет их родители. Наконец, когда Чичжан исполнилось двадцать, умер и ее муж.

— О, какое проклятие, какое проклятие! Куда мне теперь идти?

Девушка думала остаться жить с сестрой мужа, но та лишь проклинала ее и грозила смертью. Все, что нажила Чичжан, — это вши и блохи.

Пошла Чичжан прочь из дома, дошла до перекрестка. Смотрит — с одной стороны идет монах, с другой — шаман.

— Откройте мне мою судьбу. Скажите, какая меня ждет доля, — попросила их девушка.

Совершили монах и шаман гадание Вончхонгана и говорят:

— В молодости вы будете счастливы, но в зрелые годы вас ждут напасти. Однако, хотя это и так, закат своих дней вы проведете в благоденствии. Принесите богам в дар тысячу мотков шелка. Трижды проведите обряд об упокоении матери и отца, бабушки и дедушки, свекра, свекрови, их родителей и вашего мужа. Поставьте поминальные таблички с именами усопших.

Чичжан нашла шелкопряда, стала ухаживать за ним — и шелкопряд сделал кокон. Девушка вытянула из кокона шелковую нить и села за ткацкий станок. Прошел день, другой, прошла половина месяца — и она выткала тысячу шелковых полотен. После этого Чичжан провела обряды ради умерших отца и матери, родителей мужа и его самого: чхосэнам-кут, исэнам-кут и самсэнам-кут. Она поставила таблички с именами усопших и сделала все, чтобы они обрели перерождение. Чичжан сотворила много добрых дел, а после смерти переродилась в «сэ мом» — проклятое существо.

Прогоним прочь небесную пагубу чхонвансэ, прогоним прочь земную пагубу чивансэ, прогоним прочь человеческую пагубу инвансэ. Прогоним прочь духа пагубы, приносящего беды во все долины. Пусть каждый гонит из дома духа пагубы, накликающего беды. Сосуван не смогла выйти замуж за юношу Муна, заперлась в своей комнате, иссохла и умерла. Ее снедала ревность к Чачхонби, она источала мстительность из глаз, муки из носа, злобу изо рта. Прогоним прочь духа пагубы, приносящего беды в каждую долину.

Здесь приведена история, рассказанная шаманом Пак Намха из Чунмуна (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). В ее содержании много неясностей. Непонятно, в каком конкретно облике возродилась Чичжан (Чичжан-аги, Чичжан-агасси), а также какие отношения связывают ее с Сосуван. Среди других источников версия Пак Намха показалась мне наиболее приемлемой, поэтому я остановился на ней.

Героиня этого мифа, Чичжан, с одной стороны, была для родителей долгожданным чадом, с другой — ее рождение принесло с собой беды. Первые годы девочка росла, окруженная любовью семьи, но затем ее близкие один за другим умерли. Череду трагедий продолжила прискорбная жизнь на иждивении у родственника. Оказавшись на улице, Чичжан по милости небес выживает и обретает новую семью, однако беда не дремлет. После смерти мужа и его родителей ей снова некуда идти. Она остается с мужниной сестрой, но вдвоем им не жить. Все, что девушка слышала в свой адрес, — это угрозы и проклятия; все, что приобрела, — это вши и блохи. Чичжан достается в полном смысле слова злая доля, каждый ее шаг обречен на неудачу.

Оказавшись без крова, убитая горем Чичжан обращается к монаху и шаману с просьбой открыть ей судьбу и делает все возможное, чтобы избавиться от своей проклятой участи. Она заводит шелкопряда, ткет тысячу мотков шелка, трижды проводит сэсам-кут для упокоения душ близких. И результат всего этого — перерождение в проклятое существо. Это значит, что Чичжан не смогла вырваться из порочного круга несчастий. Учитывая, что она сделала все возможное, такой финал выглядит несколько обескураживающим. Тем более он озадачивает потому, что в конце жизни Чичжан были предсказаны счастливые дни. Как такое могло произойти?

Стоит обратить внимание на историю Сосуван, с которой связана горькая участь Чичжан. Согласно сюжету мифа, к Чичжан посватался жених Сосуван и она вышла за него замуж. Не знаю, помнит ли читатель, но мы уже встречались с Сосуван в «Сегён понпхури». Она была невестой юноши Муна. После того как он ушел от нее к Чачхонби, девушка закрылась в комнате, уморила себя голодом и превратилась в духа пагубы. Проблема в том, чтобы понять, какие отношения связывают ее, а также Чачхонби с героиней этого мифа — Чичжан. Поскольку сказано, что Чичжан вышла замуж за жениха Сосуван — Мунсина (вероятно, имеется в виду юноша Мун), считать ее и Сосуван одним и тем же лицом не получится. Вряд ли можно отождествить ее и с Чачхонби — их истории слишком непохожи друг на друга. Тогда как же стоит трактовать отношения между этими персонажами? Здесь мои соображения таковы: в жизнь Чичжан вторгся дух пагубы по имени Сосуван. Она особенно склонна вредить отношениям в паре, и Чичжан, связав себя узами с мужчиной, на которого Сосуван положила глаз, становится для нее объектом ненависти. Брак лишил Чичжан возможности избавиться от духа пагубы. Так маленькая неосторожность повлекла за собой большие беды.

Чем в итоге закончились мытарства Чичжан, остается неясным. В мифе говорится, что она переродилась в «сэ мом». Хочется интерпретировать это выражение как «новое тело», однако контекст подсказывает другое значение — «проклятое существо»[61]. Если трактовать его так, то становится страшно: единственная ошибка способна не только перевернуть всю жизнь и погубить человека, но и после смерти не будет давать ему покоя. Потому так важно избавиться от духа пагубы. При таком прочтении заклинательные строки в конце выглядят весьма уместными. Нельзя, чтобы кто-либо на свете страдал так же, как героиня этого мифа.

Если разделить божеств на светоносных и мрачных, Чичжан, несомненно, относится к последним. Ее место — в самом темном и холодном углу. Но люди и такое существо не оставили без внимания, наделили божественным статусом, сложили о нем мифы. В настоящее время записи этого мифа известны только на Чечжудо, но, если вернуться в прошлое, несомненно, мы обнаружим немало подобных историй во всех уголках Кореи. Такие мифы дают представление о верованиях и космологии наших предков. И все они сообщают нам одно: «Боги есть везде. Всё на этом свете божественное».

Глава 14. Откуда происходит божественное

— Я дочь министра Хо.

Сейчас я незамужняя девица, но скоро, по велению родителей,

должна буду выйти замуж.

Я хочу знать, что и как положено делать.

Давайте поменяемся одеждой

и, пока все спят, разыграем свадьбу.

Ан Саин (Чечжудо) «Кванчхон понпхури»

Мифы называют «священными историями». Священное, или божественное, — это некая пробуждающая, животворящая сила, нечто глубокое и светлое. Божественное универсально, но не уникально. Оно существует повсюду и может отличаться в зависимости от эпохи, региона или даже индивида.

Мне было бы интересно узнать, какие чувства вызвали у читателей предыдущие мифы. Если вы ожидали от них искрометных красок, то, возможно, были разочарованы. В целом эти истории могут оставить довольно мрачное, даже удручающее впечатление. Но ведь божественный свет сияет не только на дивных вершинах. Крошечный огонек, пробивающийся сквозь непроглядный мрак, бывает не менее ценен.

Меня нередко спрашивают, в чем существенное отличие корейских мифов от западных — греческих и римских. На этот вопрос я отвечаю так: если западная мифология — это ухоженный сад, то корейская — луг, поросший дикими травами. Корейские мифы развивались и продолжали существовать исключительно за счет собственных сил, не получая поддержки со стороны правящего класса и ученых. На них смотрели свысока, их маргинализировали и подавляли, но они выстояли. Эти мифы пережили холода, зной, ветра — и наконец расцвели. И хотя они не бросаются в глаза и могут показаться незначительными, их жизненная сила и красота делают их поистине стоящими. Таковы мои соображения по поводу корейской мифологии.

Мне очень нравится фильм «Мирян»[62]. Заключительная сцена в нем незабываема. Во двор, где отрешенно сидит отчаявшаяся женщина, потерявшая любимого сына, вдруг проникает солнечный луч. На этом фильм заканчивается. Но мы знаем, что в итоге свет, который был и есть всегда, спасет героиню. Божественное в корейских мифах мне видится подобным этому лучу.

Давайте познакомимся с несколькими историями, которые сияют, точно свет во мраке. Они заставляют глубоко задуматься над тем, что такое божественное и откуда оно происходит. Хочется заранее подчеркнуть: это и есть корейские мифы.

КАК ИЗГНАННИК АНСИНГУК СТАЛ БОГОМ

Традиционно в Корее хранителем дома считается Сончжусин. История о нем содержится в «Сончжу понпхури», где главными героями являются Хван Уян и его супруга Манмак. Однако существует еще одна, совершенно иная история о хранителе человеческих жилищ. Это миф о Сончжосси (очевидно, под этим словом подразумевается Сончжусин). Главного героя зовут Ансингук, а его жену — Кехва. В отличие от Хван Уяна с супругой, эта пара с самого начала столкнулась с большим несчастьем, случившимся по вине Ансингука. И тем не менее он становится богом. Давайте разберемся, как это вышло.

Откуда произошел дух Сончжо? Он пришел не из Китая или Кореи, а из страны Сочхонгук. Его отец — великий король Чхонгун, мать — госпожа Окчжин, дед по отцу — Кунбанван, бабка — госпожа Вольмён, дед по матери — Чонбанван, бабка — госпожа Мая, его жена — госпожа Кехва.

Отец Сончжо король Чхогун и его супруга Окчжин жили бездетно, пока им не исполнилось тридцать семь и тридцать девять лет. Один день был печальнее другого, и однажды гадалка сказала им:

— До тридцати лет детей посылает судьба, а на четвертом десятке надо молить Будду и совершать подношения — тогда получите в дар сына.

Услышав это, Окчжин принялась истово исполнять наказ. Срезав ветки сосен и бамбука на высокой горе, королева стала взывать к небесам. Она жертвовала золото и шелка в величайшие святилища гор и долин, припадала к ногам будды Майтреи. Она совершала подношения духу семи звезд и ученикам Будды, устраивала стодневные подношения горному духу и Чесоку[63]. На берегу больших морей женщина молила морского царя, в храме неба — небесных богов. Она строила приюты для нищих, хоронила бездомных, кормила неимущих рожениц супом из морских водорослей. Она молилась хранительнице кухни Чован и хранительнице земли Хоту-синнён, со всей искренностью приносила жертвы на священных холмах, обращалась к божественному воеводе Чхоёну и духу земли.

Разве рухнет башня, построенная с таким старанием? Разве сломается дерево, выращенное с таким усердием? И вот однажды, выбрав благодатный день, супруги возлегли на брачное ложе, и ночью Окчжин увидела три сна. В начале ночи ей приснилось, будто к ней на живот опустились две птицы с синими букашками в клювах и будто на ее подушке расцвели три хризантемы. В середине ночи приснилось, будто спустилась к ней с небес звезда Чамисон и принесла на золотом подносе три красные жемчужины. А под утро ей приснилось, будто собрались в ее комнате цветные облака и среди них показался верховный шаман на желтом журавле. «Не пугайтесь, — сказал он. — Я прибыл к вам с Небес Тушита. Ваши преданность и добродетель тронули небеса, и будды велели послать вам дитя».

Получив благословение солнца, луны и звезд, божественный пришелец сотворил младенца и, отдавая его матери, произнес: «Дайте ему имя Ансингук, а прозвище — Сончжо».

С того дня Окчжин понесла дитя. В месяц-два ребенок был что капля росы, в три-четыре стал походить на человека, в пять был уже на полпути в этот мир, в шесть у него развились все внутренности, в семь стали крепнуть кости и плоть, к восьмому месяцу проявились мужские признаки, к девятому уже были все тридцать восемь тысяч и четыре сосуда, конечности и разум, и на десятом месяце дитя появилось на свет. Король Мёндок благословил, король Покдок благословил, король Пунчжоп приподнял ноги, король Камтхан взял ключ и отпер дверь утробы. Король с королевой были бы рады и дочери, но им повезло еще больше — родился драгоценный сын. Окчжин позвала предсказателя, который читал по лицам, чтобы он взглянул на ребенка.

— У него высокие виски — значит, он с малых лет преуспеет. У него высокий нос — значит, его ждут богатство и честь. Однако межбровье глубокое — значит, он дурно обойдется со своей женой. А низкие кости лба сулят трехлетнее изгнание на необитаемый остров, где нет ни людей, ни гор, и случится это до его двадцатилетия — когда ему будет восемнадцать.

Услышав это, мать горько заплакала. Сердце ее разрывалось от жалости.

— Ах, и к чему все эти подношения? Если бы я только знала, я бы не стала тебя вымаливать! Не такой судьбы я желала моему чаду, — говорила она сыну. — Я молилась, чтобы у тебя были богатство и почет, но вместо этого ждет тебя трехлетнее изгнание. О, жестокий Будда, жестокая Самсин! Но кого теперь корить, кому сетовать?

Служанки и повивальные бабки со слезами утешали Окчжин, говоря ей добрые слова. Погрустив, королева вспомнила сон и перестала плакать. Она назвала сына Ансингук и дала ему прозвище Сончжо.

Сончжо рос крепким и здоровым. В год он научился ходить, и с тех пор не было для него никаких преград; в два заговорил, да так, будто обладал красноречием великих китайских дипломатов Су Циня и Чжан И; в три научился проявлять почтение к старшим; в четыре пошел в школу и отличился небывалым умом. Время текло, как река, и вот незаметно Сончжо вырос, к пятнадцати годам прочитал десять тысяч книг и разбирался во всем на свете.

Однажды, размышляя, какой путь выбрать, чтобы сделать мир лучше и оставить яркий след, Сончжо оглянулся вокруг. Он увидел, что звери и птицы разговаривают, деревья и камни ходят, растения дают одежду и пищу, так что людям не в чем нуждаться. И несмотря на это изобилие, многие не имеют крова и спят на земле, страдая летом от жары, а зимой от холода.

«Я спущусь в подземелье, нарублю деревьев и построю дома, чтобы дать людям укрытие от жары и холода. Я буду учить людей праведному пути, и тогда имя Сончжо прославится на века», — решил он.

Сончжо получил у родителей благословение и спустился в подземелье. Там росло множество деревьев. Но одно оказалось обителью горного духа — его нельзя было рубить, другое почиталось священным, третье служило жилищем для ворон и сорок. Оказалось, что рубить там и нечего. Сончжо доложил об этом самому Небесному императору. Сжалившись над ним, император велел послать Сончжо три маля пять тве и семь с половиной хопов[64] сосновых семян. Вернувшись в подземелье, Сончжо посадил их на ничейной голой горе.

Незаметно пролетели еще три года, и Сончжо исполнилось восемнадцать. Как-то раз король Чхонгун и королева Окчжин созвали подданных и, обсудив государственные дела, решили найти сыну невесту. Один из министров, поклонившись до земли, поведал королю о принцессе из дворца Хванхвигун — девушке прекрасной души и благородных манер. Король одобрил его предложение, послал сватов и получил согласие. Назначили день свадьбы. Сончжо нарядился в золотой костюм-чобок, надел на голову высокую шляпу-самогвандэ и отправился во дворец Хванхвигун, торжественно восседая в нефритовом паланкине. Совершив обряд чонан с подношением гуся и поклонами, он золотой нитью связал свою судьбу с судьбой принцессы Кехвы и стал ее спутником на всю жизнь.

Молодые удалились в брачные покои, налили друг другу вина, зажгли цветные свечи и провели первую ночь вместе. Но небеса оказались неблагосклонны к их союзу, а узы — непрочны. Скоро Сончжо стал неласков с женой, и чем дальше, тем хуже. Прошло четыре-пять месяцев — Сончжо предался распутствам и совсем забросил государственные дела. Наконец придворные вознегодовали и донесли на него королю. Король внимательно изучил законы. За неуважение к родителям, холодность к супруге, раздоры с соседями, вражду с родственниками полагалось трехлетнее изгнание на необитаемый остров, где нет ни гор, ни людей. Как ни болела у короля душа за сына, закон надлежало соблюдать, поэтому он отдал приказ сослать Сончжо на остров Хвантхосом. Пришел Сончжо к матери, и оба горько заплакали.

— Ох-ох, неужели твоя судьба такая никчемная? Неужто это все, чего ты достоин? За какие провинности можно сослать юношу на далекий остров, куда не ступала нога человека? Да еще и на три долгих года? Лучше уж я вместо тебя отправлюсь в изгнание! — сокрушалась королева.

— Матушка, с давних времен повелось, что дети могут брать на себя ношу родителей, но не наоборот. Берегите себя, матушка!

Со слезами расставшись с матерью, Сончжо вышел за дворцовые ворота. Простились с ним королевские подданные и родственники, простились с ним три тысячи придворных дам. После этого без лишних церемоний Сончжо отвезли на повозке к реке, посадили в лодку, погрузили туда же пищу и одежду, подняли паруса, подняли якорь — и отправили в путь. Сидя на высокой корме, Сончжо глядел по сторонам на горы и ручьи, на проплывавшие мимо селения. Страна Сочхонгук исчезала вдали, а остров Хвантхосом становился все ближе.

«О безжалостный ветер! Не гони мою лодку. Вокруг уже нет знакомых гор и ручьев. Как мне вынести трехлетнюю ссылку в месте, где нет ни души, а только рыскают хищные звери?» — сокрушался Сончжо.

Наконец лодка подплыла к острову. Одежду и запасы еды на три года вынесли на берег, Сончжо простился с гребцами и остался один на необитаемой земле.

С тех пор компанию ему составляли звери и птицы, слезы стали его неразлучными друзьями. Прошел день, другой, промчался месяц, потом еще один — так незаметно и год пролетел, а за ним и второй, и третий. Сончжо ждал вестей из родных краев, надеясь, что его простят и ссылка закончится, и от этого ожидания каждый миг казался вечностью. Но миновало три года, а потом и четыре — а вестей все не было. Одежда его износилась, он мерз от промозглого ветра и снега. Запасы еды тоже давно закончились — приходилось жить впроголодь. Но жизненные силы не давали ему умереть. Сончжо обгладывал сосновую кору, собирал на берегу водоросли. Оттого что долгое время он ел только сырую пищу, все его тело обросло шерстью, так что и сам он стал походить на зверя.

Прошло время — и вот наступила весна, деревья вновь покрылись листьями, расцвели цветы, из-за моря прилетели кукушки и попугаи, вороны и утки-мандаринки, ласточки и белые журавли.

— О, печальная кукушка! Неужели мне суждено умереть на чужбине? — горько вздыхал Сончжо, вспоминая родные края.

Он сидел в одиночестве и грустил, как вдруг заметил синюю птицу-почтальона из своего королевства.

— Приветствую тебя, синяя птица! Где ты была, откуда вернулась? Раз уж ты прилетела вслед за весной в эти необитаемые земли, возьми мое послание. Когда вернешься в страну Сочхонгук, передай его в Чертоги светлой луны. Там живет Кехва, с которой я связан брачными узами на целый век.

Но у Сончжо не было ни бумаги, ни пера, чтобы написать послание. Тогда он оторвал клочок от своей истрепавшейся шляпы, надкусил палец и стал писать кровью:

«Приветствую вас, золотая моя супруга! Сколько уже лет прошло, как мы простились. Здоровы ли мои драгоценные отец и матушка? Супруг ваш терпит всякую нужду в изгнании на острове Хвантхосом. Закончились трехлетние запасы пищи, износилась одежда. Как описать все страдания от голода и холода?..»

Излив в письме свои горести, Сончжо попросил синюю птицу доставить послание домой. Птица взяла клочок шляпы в клюв, замахала крыльями и взмыла в небо. Глядя на запад, она легко пересекла безбрежное море и прилетела в столицу, к Чертогам светлой луны.

В это время Кехва поднялась в Павильон феникса полюбоваться весенними красотами. На каждом дереве распустились листья, каждая ветка дышала светом весны. Магнолии, чайные розы, шиповник, пионы, азалии — все было в полном цвету, всюду кружили парами бабочки и пчелы. Посмотрела Кехва в другую сторону — там плавали утки-мандаринки, летали зимородки, кукушки и ласточки. Подумала Кехва о муже — и на глазах ее заблестели слезы.

— Ласточка, улетевшая прошлой осенью, снова вернулась. О, какая тоска! Прошли уже долгие четыре года, как мой супруг Сончжо отправился в изгнание на остров, а его все нет и нет. О, синяя птица! Добрейшая синяя птица! Ты летаешь по всему белому свету. Если тебе случится побывать на острове Хвантхосом, разузнай, жив ли мой супруг Сончжо или нет.

Не успела Кехва договорить, как синяя птица уронила на ее колени письмо. Развернула молодая жена письмо и увидела почерк мужа, но капли слез тут и там размыли слова — ничего толком не разобрать. С трудом дочитав послание до конца, Кехва понесла его в южный флигель, чтобы показать матери Сончжо. Измученная мыслями о сыне, королева лежала на одре болезни и не вставала.

— Очнитесь, матушка. Смотрите — я принесла послание от вашего сына, — сказала Кехва, сев рядом.

От такой неожиданной вести королева тут же поднялась. Не веря своим глазам, она взяла в руки письмо. Каждое слово было пропитано горечью.

— О бессердечный король! О бессердечные подданные! Три года давно миновали, а они и не думают возвращать из ссылки моего сына, — простонала королева. — Как ему прожить без теплой одежды под студеным ветром? Как выжить голодной весной без пропитания? О, какая жестокость! Какая невиданная жестокость!

Вслед за королевой разрыдались всей толпой и служанки, причитая на все лады. В это время король Чхонгун, восседая на троне, обсуждал государственные дела. Услышав плач, он велел узнать, что случилось.

— Пришло послание от принца, сосланного на остров Хвантхосом, — доложил один из подданных, упав перед королем на колени.

Король Чхонгун приказал немедленно принести ему письмо. Он прочел послание, где каждое слово было пропитано горечью. Опечаленный, король велел прокурору и двум министрам вернуть принца на родину.

Тогда прокурор позвал самого искусного плотника, чтобы тот построил сосновую лодку в девять кханов, с шелковыми парусами.

— Далеко ли этот остров? Скорее в путь! — торопил он гребцов и кормчего.

На мачту повесили королевский флаг, и гребцы, подгоняемые кормчим, направили судно в сторону острова Хвантхосом. Ветер был тих, вода неподвижна — и скоро лодка достигла бескрайнего моря. Принц Сончжо изо дня в день вглядывался в даль, ожидая от Кехвы ответа. И вот увидел он лодку, над которой развевался королевский флаг.

— О, какая радость! Что это за лодка? Может, в ней плывут торговцы? Может, они везут еду для солдат? Согласятся ли они отвезти меня домой?

Поднявшись на высокий холм, Сончжо закричал:

— Эй там, в лодке! Спасите погибающего от голода и холода!

Смотрят люди — голос человеческий, а на вид — зверь зверем.

— Кто ты — зверь или человек?

— Я Сончжо, принц из королевства Сочхонгук. Меня сейчас, верно, не узнать, ведь я уже который год живу в изгнании, горячей пищи не ем и весь оброс. Но это я!

Прокурор велел пристать к острову, и двадцать четыре гребца налегли на весла. С честью поприветствовав принца, министры усадили его на почетное место. Придя в себя, Сончжо принялся расспрашивать их, все ли ладно в королевстве, здоровы ли родители, как поживают подданные. Его поили отваром из женьшеня и оленьих рогов, кормили жирным мясом и рисом, и скоро шерсть с него спала. Когда Сончжо омылся в чистой воде и оделся в новые одежды, люди увидели перед собой писаного красавца. Когда он убрал голову цветами и гордо сел посреди лодки, все убедились, что он в самом деле принц.

Кормчий провел молебный обряд, сделал богам щедрое подношение, и лодка тронулась в путь. Стояла середина лета. С неба лился яркий лунный свет, кружили чайки, изредка пролетал легкий ветерок, вода была спокойна, как зеркало. Налюбовавшись местными красотами, путешественники направились обратно и через несколько дней были дома. Все королевство радостно приветствовало их. Сончжо поспешил во дворец, предстал перед отцом и поклонился. Растроганный и счастливый, король в честь возвращения сына приказал отпустить узников из темниц, вернуть ссыльных и устроил пир горой. Когда королева услышала весть о возвращении сына, трехлетний тяжкий недуг оставил ее. Она выбежала навстречу сыну, схватила его за руки, и всю ее печаль как рукой сняло.

В полночь Сончжо направился в Чертоги светлой луны и впервые за долгие годы излил Кехве всю свою любовь и нежность. Супруги пили сладкое вино, закусывали изысканными яствами и вели задушевные беседы, а потом, любясь и милуясь, возлегли на подушки с вышитыми утками-мандаринками, под изумрудное оделяло. Той ночью небесный дух благословил супругов десятью чадами.

Время шло, у госпожи Кехвы родилось пятеро сыновей и пятеро дочерей, и все они росли счастливыми и здоровыми. Сончжо пошел восьмой десяток, волосы его покрыла седина. Когда он оглядывался, то чувствовал себя мотыльком в огромном мире, крошечным зернышком в безбрежном море, и вся его жизнь казалось ему пустой.

«Солнце, скрывшееся за горами, снова появится утром, но утекшая в море вода уже не вернется. Поседели мои черные волосы, мне больше не стать молодым. Прошло уже сорок девять лет с тех пор, как я посадил в подземелье сосновые семена из небесного дворца. Пора посмотреть, какой там вырос лес, и построить дома для людей», — думал он.

Взяв с собой всех своих детей, пять сыновей и пять дочерей, Сончжо спустился в подземелье и увидел на высокой горе густой лес. Вместе с детьми он подошел к ручью. С корытом в левой руке и черпаком в правой они стали искать на дне ручья железо. Зачерпнули раз — попались лишь негодные крупицы, зачерпнули второй — достали пять малей хорошего железа, пять малей среднего и пять грубого. Взяли они кузнечные мехи, большие, средние и малые, и принялись ковать инструменты: большие и малые топоры, большие и малые тёсла, большие и малые пилы, большие и малые щипцы, большие и малые зубила, большие и малые ножи, большие и малые рубанки, большие и малые шила, большие и малые линейки, грабли, тяпки, серпы, большие и малые гвозди. После этого позвали столяров, и те, с топорами на плечах, пошли на гору и нарубили деревьев — и больших, и средних, и малых. Потом, совершив жертвенное подношение богам и духам, принялись строить дворец и дома для простых людей.

Когда все было готово и на дома повесили благословения, Сончжо и его супруга Кехва стали покровителями жилища, пятеро их сыновей — духами земли, а пять дочерей — духами пяти сторон света: севера, юга, запада, востока и центра. Добродетельный и прозорливый Сончжо пришел в земной мир и построил дома для множества людей. Его добродетель необъятна, как море, его заслуги высоки, как горы.

Таково содержание «Сончжо-пхури», или «Сончжо синга», — «Священной песни о Сончжо» — мифа, родиной которого является район Тоннэ в провинции Кёнсан-Намдо (Священные песнопения Чосона / под ред. Сон Чинтхэ. Издательство «Хянтхомунхваса», 1930). Его рассказчик — Чхве Сундо, бывший председатель Общества слепых. Это довольно необычная история, трудно найти где-нибудь еще нечто подобное ей. Оригинал весьма пространный, с обилием детальных описаний, поэтому я сократил части, показавшиеся мне излишне громоздкими.

Нередко этот миф имеет подзаголовок «Песнь о происхождении бога жилищ». Главный герой Ансингук по прозвищу Сончжо и его супруга становятся покровителями семейного очага. Эта история перекликается с «Сончжу-пхури» из провинции Кёнгидо, герои которого, Хван Уян и госпожа Манмак, также стали домашними божествами. Однако два внешне похожих мифа весьма различны по колориту. Если «Сончжу-пхури» рассказывает историю супружеской любви и согласия, то в «Сончжо-пхури» повествование сосредоточено на испытаниях главного героя.

Ключ превращения Сончжо в хранителя жилища обнаружить несложно. Его образ, как и образ Хван Уяна, тесно связан с концепцией дома. Хван Уян был величайшим столяром и возвел небесный дворец, Сончжо впервые в мире дал кров обычным людям. Он сам вырастил деревья, чтобы построить дома для тысяч семей, и это делает его заслугу еще более значительной. Подробная красочная сцена, в которой герой вместе с детьми мастерит инструменты, а затем с помощниками-столярами берется за строительство, прекрасно демонстрирует благородство бога жилища.

Проблема в том, что в повествовании акцент делается совсем на другом. Трудно считать посадку деревьев и строительство домов ключевым событием мифа. В центре истории — рассказ о личной драме Сончжо: о его похождениях на сторону и холодном отношении к жене в самом начале их совместной жизни, о наказании и длительном изгнании на необитаемый остров, о возвращении на родину и воссоединении с семьей. Глядя на жизненный путь героя, недоумеваешь, как такой человек стал богом жилища. Муж, презиравший жену, мужчина, собственными руками разрушивший семью, становится покровителем семейного очага. В этом видится явное противоречие. Почему, оставляя в стороне тысячи верных семьянинов, на эту роль выбирается человек, пренебрегавший семьей?

Но то, что на первый взгляд кажется несоответствием, в рамках мифа обретает свою логику и смысл. Даже более того — можно сказать, что именно в этих кажущихся противоречиях и заключено божественное начало. Человек — вот о чем рассказывает миф.

Мы узнаём о том, что Сончжо был особым существом, даром свыше. Это драгоценное дитя, вымоленное горячими мольбами у богов неба и земли. Его способности не знают границ. Удивительного юношу окружают слава и почет. К тому же у него необычайно доброе сердце: он не может спокойно смотреть на то, как люди мучатся, не имея крова, и сразу берется решать эту проблему. Он самый человечный из людей. Однако этот как будто совершенный человек на поверку оказывается самым обыкновенным, подобным любому из нас. Однажды его жизнь резко меняется и все летит кувырком. Началом падения послужил брак. Не сумев поладить с женой, предавшись распутству, Сончжо из чудо-юноши превращается в подлеца.

Кехва выбрана для него как идеальная супруга. Ее называют принцессой из роскошного императорского дворца Хванхвигун, что не столько указывает на статус, сколько намекает на душевную красоту. Нельзя считать, что Сончжо сам отверг брачный союз, который все вокруг считали идеальным. Скорее всего, он, как никто другой, был взволнован и полон надежд. Но случилось нечто непредвиденное. Сончжо полностью закрывается и, отвернувшись от супруги, предается блуду.

Отчего же такое произошло? В мифе случившееся объясняется «неблагосклонностью небес» и «непрочностью уз». Иначе говоря, между супругами существовала какая-то изначальная труднообъяснимая несовместимость. Может быть, они просто были друг другу не пара? Стоит также вспомнить о том, что охлаждение к жене и изгнание на остров были предсказаны Сончжо еще в младенчестве. Это указывает на предопределенный характер супружеской драмы.

Итак, можно считать, что разлад с женой и блуждания были изначально предначертаны герою судьбой. В таком случае на первый план выходит фаталистическое начало. Однако, как и в мифе о Тангым, здесь возможна другая интерпретация. Если трудности, которые претерпевала Тангым, знаменовали ее превращение из девочки в женщину, то блуд и невзгоды Сончжо образуют путь становления мужчины. Его злоключения символизируют проблемы, с которыми сталкивается взрослый человек, начиная новую жизнь в союзе с другим.

Совсем непросто стать парой с кем-то, кто вырос в иной обстановке. Вышедшие из разных культурных сред, люди не могут избежать разногласий. Если не учитывать этого и не проявлять понимания, если вступать в новые отношения со старым образом мыслей, разочарования неизбежны. По всей видимости, причины блуда Сончжо глубоко связаны с этой проблемой. Вместо того чтобы перейти в новое состояние супруга и семьянина, герой продолжает вести себя как привык — как будто он сам по себе. Его распутство и «загулы» свидетельствуют о потакании собственным желаниям и неумении взять на себя ответственность.

За пренебрежение к супруге и распутный образ жизни Сончжо отправляют в трехлетнюю ссылку на необитаемый остров. На первый взгляд такое наказание кажется неожиданно жестоким, однако, если разобраться, то мы поймем, что это не так. Все беды и несчастья берут начало в человеческих отношениях, поэтому отвержение супруги, с которой полагается идти по жизни рука об руку, не просто мелкий проступок. И все же по-прежнему остается сомнение, не слишком ли сурово карать Сончжо ссылкой на остров, где нет ни одной живой души. Если он поступил нечестно по отношению к жене, не следует ли вернуть его в семью? Зачем, напротив, отправлять его за тридевять земель?

Здесь мое объяснение таково: решение сослать Сончжо на остров, где он обрастает шерстью и почти превращается в дикого зверя, исходило не от кого-то, а от него самого. Он сам себя отправил в ссылку на Хвантхосом — далекую необитаемую землю по ту сторону моря. В тот момент, когда он отверг супругу и ушел на сторону, когда разбил возложенные на него ожидания и тем самым себя разрушил, герой уже оказался изгнанником. В тот момент, когда он дал волю желаниям, в нем уже проявилось животное начало. Одиночество и голод, мучившие Сончжо на необитаемом острове, — это метафора душевной опустошенности героя.

Что же нужно сделать, чтобы вернуться из этого мучительного изгнания? Ответ ясен. Возвращение начинается тогда, когда герой осознаёт, что он один и вокруг больше никого, когда он видит, что превратился в животное. Именно тогда Сончжо пишет письмо, полное любви и тоски, и посылает его с синей птицей. В мифе говорится, что он написал послание не родителям, а супруге, что в свете произошедшего между ними кажется немного неожиданным. Но на самом деле это логично. Сончжо возвращается не в родительский дом, а к жене, с которой будет строить счастливые, гармоничные отношения и таким образом встанет на путь новой жизни.

Трехлетняя ссылка Сончжо растягивается на четыре года. В контексте вышесказанного становится понятен и скрытый смысл этой отсрочки. Сколько бы лет ни прошло — три, тридцать или триста, — пока не случилось внутреннее «возвращение», путь на родину закрыт. Если совершился душевный переворот, возвращение возможно и через тридцать дней, и даже через три. Эта идея кажется простой, но отчего-то дойти до нее необыкновенно трудно. Пока у Сончжо есть еда и одежда, он и не помышляет о возвращении. Только оказавшись на самом дне, герой с болью обращает взгляд на самого себя. Все верно, таков человек.

И вот изгнание закончилось, Сончжо возвращается на родину и воссоединяется с семьей. Он отправляется к супруге. Двое берут друг друга за руки. Наконец начинается настоящая семейная жизнь в мире и согласии. Рождение пятерых сыновей и пяти дочерей символизирует воцарившееся в семье безграничное счастье. Вместе с детьми Сончжо берется за строительство домов. Из-под его рук выходят не просто стены и крыши — он строит дома, в которых будет жизнь, полная любви. Неудивительно, что все члены его семьи становятся богами.

В мифе важны не результат, а процесс, не усилия, а случай. Безусловно, обретение героем семейного счастья имеет значение, но куда важнее история его мытарств: отвержение супруги, распутство, ссылка на необитаемый остров, где он живет, подобно дикому зверю, мучась от одиночества и голода. Я исхожу не только из тех соображений, что страдания обеспечили ему будущее счастье. История героя в полной мере отражает картину жизни любого человека. Мы рождаемся в одной семье и проводим в ней какое-то время, потом заводим другую. На этом пути трудно избежать разногласий и блужданий. Томящийся в изгнании Сончжо и одинокая, льющая слезы Кехва — это мы сами. Когда герои наконец воссоединяются и берутся за руки, мы тоже обретаем мир. Можно сказать, что так и проявляется божественное.

Как мы видим, в супружеской паре особая ответственность возлагается на мужа. В прошлом ключи от семейного счастья находились в руках мужчины. Первая брачная ночь двух незнакомцев — сколько же тогда случалось разладов? Однако супругам все равно приходилось принимать друг друга и искать способ полюбить. Женщине ничего не оставалось, как мириться со своей участью и терпеть все тяготы жизни в доме мужа. Мужчина, в отличие от женщины, мог уйти из дома и уходил. Когда муж бросает жену и уходит скитаться, точно дикий зверь, лодка под названием «семья» натыкается в непроглядном тумане на подводный риф. Холодность к супруге, это страшное преступление, придает изгнанию Ансингука сакральный смысл. По сравнению с распространенными «патриархальными» историями, герои которых при любом удобном случае отвергают жен и заводят новые связи, этот миф кажется священным.

При первом знакомстве «Сончжо понпхури» оставил у меня впечатление некоторой надуманности и искусственности. Я увидел в нем очевидную попытку облечь сюжет в романную форму и очень долго жил с этим предубеждением. Но однажды мне открылась обратная сторона этой истории — очень точная и горькая. Я увидел в ней самого себя. Это я метался на необитаемом острове в обличье зверя. И мне протягивали руку. С улыбкой на устах этот человек стоял рядом со своей женой. Нет, то был не человек, а бог. Так мифы подают нам руку помощи. Они словно солнечный луч, проникающий на самое темное дно.

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ БОЖЕСТВЕННОЙ КВАНЧХОН

Среди понпхури о божественных предках острова Чечжудо мне попалась одна история, полная пронзительной печали. Ее героиня, Кванчхон, покинула этот мир совсем юной. Она почитается божественной хранительницей в роду Сон из Кимнённи. Давайте познакомимся с ее скорбной историей.

Жил на Чечжудо в деревне Тонгимнён судовладелец Сон Тончжи из рода Сон. Однажды в канун Нового года по велению сельского старосты он поехал в столицу, в королевский дворец. Поднеся королю дары: грибы из горного леса, морскую капусту, раковины и осьминогов, — Сон Тончжи отправился обратно и по пути остановился переночевать в деревне Кванчхон-коыль, в доме министра Хо.

Когда он поужинал, за окном уже стояла кромешная тьма. Все крепко спали, только Сон Тончжи не спалось. Ни вечером, ни в полночь, ни глубокой ночью он не мог сомкнуть глаз. Промаявшись без сна, гость вышел во двор, огляделся и вдруг увидел в одном окне мерцающий свет. Затаив дыхание Сон Тончжи подкрался к двери и заглянул в щель. У окна, распустив волосы, задумчиво сидела девушка невиданной красоты. Когда Сон Тончжи повернул назад, она открыла окно и сказала:

— Заходите, господин Сон Тончжи. Я вам кое-что скажу.

Дрожа всем телом, не в силах унять выпрыгивающее из груди сердце, Сон Тончжи вошел в комнату.

— Не бойтесь, садитесь поудобнее, — сказала девушка и поставила перед ним вино с закусками — она будто заранее знала, что он придет. — Я все смотрела в окно до самой ночи, думала, может, выйдете. А вы словно угадали мои мысли. Видно, заскучали? Раз уж вам не спится, выпьем вместе вина да развеем скуку.

— Что ж, давайте, — охотно согласился Сон Тончжи.

Они выпили подряд несколько чарок, и девушка снова заговорила:

— Я дочь министра Хо. Сейчас я незамужняя девица, но скоро, по велению родителей, должна буду выйти замуж. Я хочу знать, что и как положено делать. Давайте поменяемся одеждой и, пока все спят, разыграем свадьбу.

Не успел довольный от выпитого вина Сон Тончжи кивнуть в ответ, как игра началась. И вот он уже сидел наряженный в розовый чогори и розовую юбку, с жемчужными шпильками в волосах. Поднял Сон Тончжи глаза и увидел напротив девушку в широкополой шляпе и белом топхо, с веером в руках. Едва их взгляды встретились, они поняли, что связаны навеки.

Тут же оба потеряли голову. Сцепились ледяные ладони, звякнули о пол жемчужные шпильки, упали шелковая юбка, шляпа и топхо. И уже не разбирали двое, сон это или явь. Сон Тончжи казалось, будто весь мир в его руках. Кванчхон дала ему все, о чем он только мечтал, чего только чаял.

Когда забрезжил рассвет, Сон Тончжи тайком пробрался в свою комнату и залез под одеяло, недоумевая, как теперь быть.

Он позавтракал, простился с хозяином и уехал. Но и до самого порта Пэчжингодальтто в Йонаме продолжал думать о случившемся, не понимая до конца, сон то был или явь.

Через некоторое время Сон Тончжи снова пришлось отправиться в столицу. На обратном пути он опять остановился в Кванчхон-коыль, в доме министра Хо. Сон Тончжи никак не мог дождаться ночи. Когда наконец солнце село и сгустились сумерки, он направился в комнату Кванчхон. Смотрит — по нефритовым щекам девушки градом катятся слезы.

Увидев Сон Тончжи, она потемнела лицом и показала на свой круглый, как горшок, живот.

— Что мне с этим делать?

Держа Сон Тончжи за полу плаща, она проплакала всю ночь.

В те времена женщинам с материка не полагалось ездить на остров, и наоборот. Дождавшись, когда Кванчхон выпустит из рук его плащ, Сон Тончжи выпрыгнул из окна, убежал в порт и спрятался на корабле.

А Кванчхон, боясь, что отец убьет ее, надела чогори из белого шелка и пышную розовую юбку, взяла большую корзину и отправилась в порт в Йонаме, где отыскала корабль Сон Тончжи.

— Я пришла встретиться с капитаном, — сказала девушка матросам. — Перебросьте мне мостик.

Матросы выполнили ее просьбу. Кванчхон подняла свое отяжелевшее тело на мостик, и матросы потянули его обратно. Девушка не удержалась и, вскрикнув, упала в воду. Разметались длинные волосы, словно водоросли. Так она и умерла — растаяла, точно облако в снежных горах.

Когда начался прилив и подул легкий бриз, Сон Тончжи велел морякам поднять якоря и отчаливать.

Подняли якоря, подняли флаги — и корабль направился в открытое море. И вдруг Сон Тончжи словно наяву увидел, как к носу корабля поднимается по мостику девушка с распущенными волосами и как она падает в воду.

«Видно, неспроста это», — подумалось ему.

Корабль приплыл на остров и причалил в порту Тонгимнен. Сон Тончжи пришла встретить его младшая дочь. Она ждала отца на берегу, распустив волосы, длинные, как водоросли. Девица была не в себе и никого из родных не узнавала. Внезапно она стремглав бросилась прямо в островерхие волны, но Сон Тончжи успел ее поймать.

— Что ты делаешь? — закричал он и в ответ услышал:

— Я Кванчхон из Кванчхон-коыль. Служанка-шаманка. Эгегей, споем сальгангитсори!

Сон Тончжи понял, что в его дочь вселился дух Кванчхон, и только тогда осознал, что натворил.

— Я утешу скорбящую юную душу. Я позову шамана, чтобы он провел кут.

Он пригласил шамана, и тот вызвал из подводного царства три души Кванчхон. Сон Тончжи назначил третьего сына пасынком Кванчхон. Он изо дня в день возносил мольбы и проводил чемачжи-кут, утешая горький, скорбный, мятущийся дух.

После этого Сон Тончжи неожиданно разбогател, а его третий сын стал военным начальником. Род Сон процветал, Кванчхон из Кванчхон-коыль благословляла поколение за поколением. Так всегда и бывает: если воздавать почтение предкам, даже неудачливые потомки обретут честь, довольство и долголетие.

Таково содержание «Кванчхон понпхури», рассказанного шаманом Ан Саином (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Существуют и другие версии этого мифа, принадлежащие шаманам Ли Чунчхуну и Яну Чханбо, они существенно отличаются от этой. В них Кванчхон названа дочерью Ким Тончжи или Ё Тончжи и о возникшей между героями привязанности рассказывается иначе. Я не стану останавливаться на этих различиях, а сосредоточусь на версии Ан Саина и попробую разобрать ее содержание.

Итак, Кванчхон, Кванчхон-аги или Хочжонсын — дочь министра Хо. Ее возраст не указан, но героиня представляется совсем юной. Однажды ночью она впускает в свою комнату постороннего мужчину — судя по обращению к нему «господин», уже немолодого, — поит его вином и заводит с ним сомнительную игру. Как все это понимать? Результат мятежного выбора героини — нежелательная беременность и смерть. И здесь некого винить — что посеешь, то и пожнешь.

Удивительно то, что Кванчхон становится хранительницей рода. Пускай даже ее почитают в одном-единственном роду, все равно это нечто исключительное. В ранг почетных духов возводится девушка, вступившая в связь с женатым мужчиной, зачавшая от него ребенка и наказанная смертью. После такого логичнее ожидать превращения ее в озлобленного духа, которого надлежит остерегаться и гнать прочь. С другой стороны, не поддается пониманию и поступок Сон Тончжи. Пускай инициатива исходила не от него, все равно Сон Тончжи, отца взрослых детей, трудно оправдать. Вместо того чтобы утешить девушку осторожным словом, он заключает ее в объятия и предается сладострастию, а после отказывается взять на себя ответственность, чем толкает Кванчхон на смерть. На его плечах огромный, непростительный грех. И в итоге такой человек обретает богатство, а перед его детьми открываются радужные перспективы. Как это произошло?

Здесь в некотором смысле миф открывает правду жизни. Возьмем образ Кванчхон. Перед нами не просто юная девушка. Стенающая от невыносимой страсти, она является воплощением всех несчастных молодых людей. Ее желание запретно и сулит беду, но в то же время оно даровано богом. Это касается даже своеобразной любовной игры с переодеванием мужчины в женщину и наоборот. Страсть, ниспосланная свыше, непреодолима, и в итоге Кванчхон сгорает от пламени, полыхающего в ее собственной душе. Это пламя не гаснет даже в холодной морской воде — оно превращается в душераздирающую скорбь. Разве можно называть его проклятием? Это божественный дар, который надлежит принять. Кванчхон — наш общий печальный портрет.

То же самое можно сказать о Сон Тончжи. Его поступок заслуживает бесконечного порицания, но в то же время герой всего лишь проявил человеческую слабость. Считается, что возраст обязывает блюсти достоинство и честь, однако тем сложнее бывает скрыть и подавить вспыхнувшую страсть. Сон Тончжи, оказавшийся не в силах побороть желание, убегает от последствий, и это неоспоримое зло. Однако пускай и поздно, но герой признает вину и раскаивается. Проведение шаманского обряда ради утешения скорбной души Кванчхон и было актом покаяния. Благодаря этому ее скорбь претворяется в божественную силу, способную обратить беду в радость. При таком взгляде богатство и счастье, пришедшие в дом Сон, где Кванчхон стали почитать как семейную покровительницу, уже не кажутся нелепой выходкой судьбы — это заслуженное воздаяние.

Интересно, как воспринимают эту историю сами представители клана Сон, считающие своими предками Сон Тончжи и Кванчхон? Может быть, они стыдятся и скрывают ее? Или, наоборот, гордятся мифом, в котором оживает прошлое их рода? Может быть, оправдывающая скрытые желания, эта история для них — ключ к свободе действий? Вряд ли это так. Думаю, прежде всего миф о Кванчхон является подобием зеркала, в котором отражается жизнь. Глядя в него, люди пытаются найти правильный путь и утешить боль этого мира. Если так, то справедливо будет сказать, что именно в этом и заключается хранящая их род могущественная сила.

Можно решить, что миф, родившийся в никому не известной семье, в деревушке на далеком южном острове, не более чем самобытная местная находка, но это не так. Перед нами больше чем просто семейный миф. Это история всех тех, кто таит в сердце болезненное желание и раскаяние. Это и мой миф. Возвращаясь к нему снова и снова, я омываю замутненную душу и вижу радугу.

ЗОЛОТЫЕ ШАГИ БРАТЬЕВ КОБУГИ И НАМСЭНИ

А вот и еще один пример воплощения светозарных божеств. Это братья Кобуги и Намсэни. Оба имени уничижительны и значат «черепаха». Как эти несчастные дети, проливавшие слезы в темноте, стали богами?

В давние времена жили на свете юноша Сугён и девушка Энён. Когда Сугёну исполнилось пятнадцать, а Энён четырнадцать, в дом девушки послали сватов. Первое предложение было отвергнуто, второе тоже, на третье не ответили ни да ни нет. Когда же потянулись друг к другу цветы у домов, стоявших по разные стороны холма, было дано полное согласие.

В третий день третьего лунного месяца было решено отвезти дары для невесты, в восьмой день четвертого месяца — посетить ее дом, а в полнолуние шестого месяца — ехать молодым в дом жениха. Дары подготовили на славу: был там и малиновый шелк из Китая, и тканный в ночи лунный шелк, и тканный при свете дня солнечный шелк — пять полотен для невесты и три для ее родных.

Стали молодые мужем и женой и зажили, не зная бед. Прошел год, другой, третий — а там и двадцать пролетели. Близился пятый десяток, а детей у супругов все не было.

Однажды в погожий весенний день отправился Сугён вместе со слугой в горный лес на прогулку. Все вокруг цвело и благоухало, щебетали ласточки, вернувшиеся из теплых краев, выглядывали из гнезд птенцы. Видит Сугён — принесла ласточка птенцам букашек и стала кормить одного за другим. С тяжелым сердцем вернулся он домой и лег, даже не поев.

— Ну вот, полюбовался весенними красотами — и в слезы. Что случилось? — удивилась жена.

— Ах, отчего у нас с тобою нет детей, как у других? Никто ни разу не назвал нас отцом и матерью. Даже звери и птицы окружили себя детенышами и заботятся о них. Как я им завидую!

— Слышала я, что в соседней деревне живет прорицательница. Ступай к ней, спроси, отчего у нас такая доля, — сказала Энён.

Взял Сугён золотую монету, сел на лошадь и поехал в соседнюю деревню. Прорицательница ему и говорит:

— Дети у вас родятся, только когда вы накопите заслуг и сделаете много добрых дел. Перенесите воду из нижнего рисового поля в верхнее, а из верхнего в нижнее, в тот же день посадите рис, в тот же день соберите урожай, в тот же день намелите три маля и три тве рисовой муки. Приготовьте свечи: белых — пять кынов, желтых — пять кынов, больших — пять кынов, всего пятнадцать кынов; приготовьте бумагу: желтой — пять кынов, белой — пять кынов, большой — пять кынов, всего пятнадцать кынов. Возьмите все это и ступайте в монастырь Кымсанса на горе Анэсан. Три месяца и десять дней возносите молитвы Будде, хранителям и богине чадородия.

Супруги так и сделали: пошли в монастырь Кымсанса на горе Анэсан и сто дней молились, а вернувшись домой, поставили расписные ширмы, легли под шелковое одеяло на подушки с вышитыми утками-мандаринками и, сплетясь, подобно двум драконам, стали единым целым. Скоро Энён зачала. В то время было ей уже сорок лет. Прошло три месяца — и женщине стало казаться, будто рис пахнет отрубями, тток — мукой, соевый соус — дрожжами. Ее мучил голод, и она готова была съесть все на свете.

К пяти месяцам дитя в ее чреве было уже на полпути в этот мир, и на десятом месяце на свет появился румяный малыш. Был он мил и пригож, как солнце и луна. Но мальчик не открывал глаз. Не открыл он их ни через три дня, ни через три месяца. Родители били кулаками землю и стенали:

— О, жестокие духи гор! О, безжалостные божества! Мы желали простого человеческого счастья. На что нам слепое дитя?

Назвали они сына Кобуги и отдали кормилице.

Когда Кобуги было три года, его мать снова зачала. Прошло три месяца — и ей стало казаться, будто рис пахнет отрубями, тток — мукой, соевый соус — дрожжами. Она готова была съесть все на свете, даже кислые дикие груши, что росли в горной долине. К пяти месяцам дитя в ее чреве было уже на полпути в этот мир, и на десятом месяце на свет появился малыш — тоже мальчик. Был он мил и пригож. Наученные горем, родители первым делом посмотрели на его глаза — они сияли, точно звезды. Но когда на третий день стали купать дитя, то увидели, что у него на спине горб и одна нога короче другой. Рассерчали родители и отдали сына кормилице. Назвали же его Намсэни.

Имущество у супругов было большое, да скоро они заболели от горя и умерли. Потерявшие родителей братья не выходили из дома. Мало-помалу все их наследство растаяло. Пришлось им взяться за руки и идти просить милостыню. Но люди, увидев двух калек, погнали их прочь — мол, нечего даром есть, больше не появляйтесь. Сели братья за воротами, прижавшись друг к другу, и горько заплакали.

И вот горбач Намсэни говорит:

— Пойдем на гору Анэсан в монастырь Кымсанса на поклон к Будде, хранителям и богине чадородия, благодаря которым мы появились на свет.

— Как мы туда пойдем? Я же ничего не вижу, — отозвался брат.

— А я ходить не могу, — сказал Намсэни, но тут же нашел выход. — Ты посади меня на спину. Я возьму твою палку и буду стучать по дороге, а ты иди на стук.

Посадил слепой горбатого на спину и пошел. Шли они шли и добрели до развилки, где расходились три дороги, осененные радугой: синяя вела на восток, красная — на юг, белая — на запад. Нашли братья нужную дорогу и дошли до монастыря. Тут увидел Намсэни — в лотосовом пруду что-то плавает, и говорит брату:

— Там что-то есть, как будто крышка от горшка. Попробуй-ка достать.

— Да как нам ее достать? Оставь, пойдем-ка лучше в монастырь.

Пришли они в храм. Монах-повар возвестил об этом Будде и услышал в ответ:

— Ради рождения этих детей их родители принесли в монастырь горы даров. Пускай они живут в южном флигеле и учатся читать и писать. Кормите их три раза в день белым рисом.

Поначалу все так и было, но как-то раз занятой монах, рассердившись, побил братьев и тайком от Будды погнал их из монастыря. Тогда братья ему говорят:

— По пути сюда мы видели золото. Не желаете взять его себе?

Прибежал монах к пруду, но вместо золота увидел огромного змея, который поднимался от земли до самого неба. Бедным братьям снова досталось. Когда же они вернулись к пруду, то снова увидели там золото. Достали братья слиток, принесли в монастырь и положили к ногам Будды. Покрыли тем золотом и статую, и храм, и тогда Будда сказал:

— Кобуги, пускай твои глаза прозреют! Намсэни, пускай твое тело распрямится!

Не успел он договорить, как Кобуги прозрел, а у Намсэни исчез горб и выпрямились ноги.

С тех пор жили братья в довольстве и радости и дожили до восьмидесяти одного года. А после кончины люди стали почитать их как покровителей детей — хонсу-сонинов.

Здесь я изложил содержание «Песни о Сугёне и Энён» из Хамгёндо. Ее исполнила в 1926 году шаманка Ким Ссандори. Эта история опубликована в книге «Священные песнопения Чосона» под редакцией Сон Чинтхэ (издательство «Хянтхомунхваса», 1930). В пояснении говорится, что это песнь-обращение к святым хонси-сонинам (хонсу-сонинам), исполняемая во время болезни детей. Название содержит имена родителей, Сугёна и Эгён, хотя очевидно, что заглавие «Хонсу-сонин понпхури» (понпхури о покровителях детей) или «Песнь о Кобуги и Намсэни» было бы уместнее, ведь именно братья являются главными героями мифа.

Дети, которые самим своим появлением на свет обрекли отца и мать на отчаяние и смерть. Дети, лишенные родительской любви и не надеявшиеся найти счастье. Братья Кобуги и Намсэни. Насколько жесток мир, встречающий их побоями! Как ни прискорбно, такова реальность. Недальновидным людям и невдомек, что они восстают против святости. Таким даже золотой слиток кажется змеей. Единственная их забота — удовлетворение собственных желаний.

Малодушные Сугён и Энён под стать Чхильсону из мифа «Чхильсон-пхури». Отвергая ниспосланных небом драгоценных сыновей только из-за их увечности, они тем самым отвергают самих себя. Горько принимать факт, что долгожданные дети родились инвалидами, но ведь далеко не все в мире происходит так, как мы того хотим. Когда находишь силы вынести то, что кажется невыносимым, открывается настоящая жизнь. Отвернувшиеся от детей Сугён и Энён и есть истинные слепцы и калеки. Совершенное ими преступление становится наследством, которое они передают детям.

На плечи братьев ложится тяжелое бремя: после смерти родителей они остаются совершенно одни, без опоры и поддержки. Они никому не нужны. Этим плачущим в обнимку детям жизнь представлялась кромешной тьмой. Умри они на месте, никто и не заметит. Однако в минуту отчаяния они находят в себе мужество не сломиться и встать на ноги. Их поддерживает божественная сила, заключенная в самом существовании. Путь братьев в монастырь Кымсанса — это путь поиска собственных истоков. Должно быть, они обратились к Будде со словами: «Кто мы такие? Для чего появились на свет? Неужели мы обречены навсегда оставаться ненужным бременем?»

Миф дает ответы на эти вопросы еще раньше, чем герои встречают Будду, — через образ золота в лотосовом пруду. Мы словно слышим: «Посмотрите на эти цветы. Посмотрите на золото. Увидьте красоту этого мира, свет бытия!» Братья сумели воспрянуть из глубины отчаяния и пошли, глядя вперед слепыми глазами, ступая по дороге немощными ногами. Их отвага не была бесполезной. Они оставляли после себя сияющие золотом божественные шаги. Они уже стали могущественными духами.

Любой из нас сталкивается с болью и растерянностью. В мире много увечных. Эта карма, порой настолько суровая, что хочется избавиться от самого себя, есть задумка Бога. Если не так, то что еще? Когда мы принимаем ее и начинаем борьбу, нам открывается божественный свет. И если, слившись с божественным, мы идем вперед, шаг за шагом, наступает момент, когда отвратительная змея превращается в золото, которое покрывает все вокруг раньше, чем мы успеваем заметить.

Откуда исходит божественное? Вовсе не от избранных высших существ, а из сердец побитых, отверженных детей. Оно рождается не в сиянии славы, а среди испытаний и невзгод; не где-то в небесной выси, а в самом низу. Там, где стоим вы и я — носители этой божественной силы. Именно так, в противоположность традиционному взгляду, представляет божественное корейская мифология.

Послесловие

НОВОЕ ОТКРЫТИЕ СТАРЫХ ИСТОРИЙ. ПУСТЬ НАШ ПУТЬ СТАНЕТ МИФОМ!

1

Где и когда возникли многочисленные истории, представленные в этой книге? Мы не можем этого знать. Долгое время они передавались из уст в уста и только в ХХ веке стали записываться. Многое оказалось забыто и кануло в Лету.

Однако мы знаем, что в мифах заключена жизнь веков и тысячелетий. В образах и сюжетах этих священных историй оживают древние символы и смыслы. Мифы о творении, такие как «Чхансега» или «Чхочживан понпхури», представляют собой первые попытки осмысления мира и человека. Идея рассматривать тексты, записанные менее ста лет назад, как творения даже не Средних или древних веков, а доисторической давности может показаться сомнительной, но только если недооценивать силу устной традиции. Устная информация обычно легко искажается и забывается, однако с оформленными сюжетами дело обстоит иначе. Хорошо сложенная история способна преодолеть сотни и тысячи лет. Я убежден, что космогонические мифы в Корее появились намного раньше мифов о возникновении страны.

Часто, когда речь идет о прототипичности того или иного мифа, люди задаются вопросом о времени его появления, но для меня важнее то, насколько полно в нем запечатлена картина существования человека и мира. Если миф проникает в самые корни бытия и ценностей, то он несомненно прототипичен, даже если был создан не так давно. Почти все известные мне корейские мифы таковы. Хотя в основе «Игон понпхури», «Самгон понпхури» или «Вончхонган понпхури» лежат народные предания, которым от силы несколько веков, прототипичность сюжетов превращает их в мифы с тысячелетней историей.

Я настаиваю на прототипичности корейских мифов не потому, что они обладают четкой структурой и несут в себе глубокие символы. Для меня самое главное в мифе — его пробуждающая и укрепляющая сила. Миф — не развлекательный рассказ о чем-то постороннем и потустороннем. Это не чья-то, а моя собственная история, переживаемая мною самим горячо и глубоко. Именно способность потрясти душу и при этом заставить человека осознать ценности и начать воплощать их в жизнь и делает историю мифом.

Первоначально эта книга называлась «Наши живые мифы», впоследствии я поменял заглавие на «Живая корейская мифология». Думаю, его смысл ясен: для меня все эти мифы действительно живые. Поначалу весьма непривычные, они в какой-то момент глубоко проникли в душу, потрясли и пробудили меня. Эти истории, особенно «Пари-тэги», стали историями моей жизни. Они подобны светильнику, освещающему мой путь. Они превращают этот момент в вечность. Это пробуждение и осознание и сейчас со мной.

2

Несколько лет назад весной я путешествовал по южным районам Кореи. Тот год я планировал посвятить исследованиям. Я решил на время забыть про все свои дела, просто взял рюкзак и отправился в путь. Те, кто был заранее предупрежден о моем исчезновении, думали, что речь идет о поездке за границу. Я отвечал, что собираюсь в космическое путешествие. Так оно и было. Я отправлялся на поиски космоса — и внутри себя, и снаружи.

В то путешествие я поехал с Пари, решив всюду следовать за ней. Я верил, что, если, подражая ей, ступлю на долгий и длинный путь самопознания, мне что-нибудь откроется.

Было неважно, куда ехать, но я нарочно выбрал места подальше. Добравшись до терминала в Хэнаме, я побрел пешком куда глаза глядят. Полдня я шел вдоль пустынного тростникового поля в Кончхонаме, пока не дошел до деревни Ттанккыт-маыль. Оттуда я перебрался на остров Погильдо. Пробыв там несколько дней, поехал на Чхонсандо, погулял по живописным горам и полям, а потом, посетив Вандо и Канчжин, прошел вдоль реки Сомчжинган по «дороге цветов», тянущейся от Куре к Хадону. Побывал я и в Намхэ — поднялся на гору Кымсан, побродил по сельским улочкам. Потом, снова через Сомчжинган и горы Чирисан, отправился в родные земли близ Нэпхо. Там я бродил среди полей по дорогам, овеянным воспоминаниями, а после гулял по побережью в Тхэане.

Путешествие получилось длинным, но, вопреки намерениям, с Пари мне долго побыть не удалось. Я слишком сосредоточился на самом себе. В одиноких прогулках по горам и долам четко нарисовался мой портрет — портрет существа с полным хаосом в голове. Дорога не разогнала навязчивые мысли. Несмотря на отчаянные попытки избавиться от них, они следовали за мной по пятам. Очистить голову, вернуться к истокам легко только на словах — на деле все иначе. Порой я по нескольку часов шел в полном одиночестве, но и тогда не был один. Мне неотступно досаждало намертво прилипшее ко мне собственное «я».

Как-то раз я решил проверить, сколько смогу пройти пешком. Нарочно замедлил шаг, и спустя некоторое время в голове прояснилось. Я вдруг услышал пение птиц, стал с нежностью замечать на дороге листья, ветки и камни. Мне стало намного легче. Тогда ко мне и пришла Пари.

Путь принцессы Пари… Я думал, что, следуя им, оставлю всю суету и буду двигаться лишь в глубину, к познанию себя. Но какой же вихрь мыслей настиг меня на этом пути! В голове бесконечно мельтешили пестрые воспоминания, непрестанно одолевали думы о будущем. В промежутках между мыслями волнами захлестывали чувства: радость и гнев, печаль и веселье, страсть и стыд. Путь Пари обернулся для меня столкновением со всевозможными душевными муками и одновременно борьбой с ними. Он оказался безмерно тяжелым и долгим, ему не было видно конца… Но стоило перестать усердствовать и замедлить шаг, и этот бесконечный путь стал вполне терпимым. Чем больше я спешил, чем больше старался успеть, тем длиннее казалась дорога. Когда же я пошел размеренным шагом, совершенно позабыв о своих намерениях, то очень скоро оказался там, куда стремился. Наверное, так же было и с Пари: должно быть, поначалу она торопилась, даже бежала, но в какой-то момент замедлила шаг и так незаметно достигла цели.

В водовороте мыслей мне вдруг заново открылся смысл пребывания Пари на том свете. Добыть целебную воду для отца было задачей, не терпевшей отлагательств, и тем не менее Пари остается на годы с жильцом иного мира, носит для него воду, топит печь, рожает детей. Я полагал, что эта вынужденная задержка доставила ей невыносимые страдания. Однако на самом деле время не отдалило Пари от отца и от родины. Это был неспешный путь очищения ума — путь, который вел прямиком в родные земли, к отцу. Путь, делавший возможным полное возвращение. Так и есть: тише едешь — дальше будешь…

Однако для меня осознание и пробуждение длились недолго. Скоро мой шаг снова ускорился, а значит, дорога опять стала длинной. Как-то раз в Намхэ, спустившись с горы Кымсан, я брел по побережью к месту ночлега, когда мне позвонил приятель, с которым мы давно не общались. Я с головой ушел в беседу и далеко не сразу заметил, что иду не туда. Пришлось возвращаться. Уже смеркалось. Я собирался сесть на автобус, но потом решил следовать изначальному плану и пошел горной тропой. Я был уверен, что дойду даже в темноте, и рассчитывал насладиться тишиной и покоем.

Путь оказался длиннее, чем я предполагал. И темнело довольно быстро. Незаметно падавшие с неба редкие капли дождя превратились в тяжелые струи. Скоро вокруг сгустилась кромешная тьма. Я шел дрожа всем телом и не знал, когда кончился эта дорога и скоро ли я доберусь до ночлега. Недавняя уверенность исчезла, как и ожидания; меня одолела страшная усталость. Внезапно я почувствовал себя изолированным от всего мира. Помимо изможденности и тревоги, временами накатывал страх. Единственное, чего хотелось, — побыстрее добраться до ночлега и наконец отдохнуть. Переполненный нетерпением, я все подгонял шаг. Меня трясло от холода, спина вспотела.

Тогда ко мне снова пришла Пари. И еще одно болезненное открытие.

Долгое время я отказывался видеть в странствии Пари на тот свет путь одиночки. Я утверждал, что, оставаясь наедине с собой, она в то же время пребывала со всем миром. На каждом шагу Пари встречала деревья и травы, птиц и бабочек, камни и землю, облака и ветер — все это не могло оставить ее равнодушной. Я настаивал, что встречи и беседы с этими «космическими» созданиями сделали ее путь легким и исполненным смысла.

Встреча с Пари на той темной, незнакомой, холодной тропе, по которой я шел беспокойным шагом, заставила меня устыдиться. Мои рассуждения о легкости и приятности ее пути были полностью оторваны от действительности. Даже если допустить, что у нее случались светлые минуты счастья — как долго они могли продолжаться? Моменты радости были коротки; девять десятых пути она прошла в темноте и холоде, мучимая усталостью и невыносимым одиночеством.

Облачившись в мужскую одежду, Пари поспешила в путь. Ночевала то в куче сухой листвы, то забившись в скальную расщелину. Подкрепляла силы дикими ягодами да отваром из хвои.

Она шла все дальше и дальше, не встречая ни одной живой души. День клонился к вечеру, переночевать было негде. Она ложилась спать где придется: то в сухой листве, то в скальных расщелинах. Дул холодный ветер, поливал дождь… Если даже я, зная, что скоро меня ждет теплый ночлег, настолько измотан парой часов в темном лесу, то каково приходилось Пари? Как ей дался тот суровый путь, на котором даже голову преклонить было негде?..

И вдруг меня осенило. Мне ясно открылся смысл эпизода с монастырем, который раньше я не совсем понимал.

Пари устроилась на ночлег возле скалы, но потом бросила взгляд вдаль и увидела между ветвями сосен мерцающий огонь. Принцесса ползком стала спускаться, путь оказался неблизок. То и дело поскальзываясь, она продиралась сквозь чащу, а потом и вовсе, споткнувшись, упала в колючие заросли. Юбка ее истрепалась и походила на клочья собачьей шерсти, белые ноги и руки сплошь покрывали царапины.

Я гадал, что заставило принцессу свернуть с пути и броситься к свету. Не понимал, зачем она стала бить в колокол. Теперь, когда я переосмыслил этот эпизод, на глаза выступают слезы. Как, должно быть, она истосковалась по людям! Как ей хотелось съесть чего-нибудь горячего и прилечь. Ударяя в колокол, Пари безмолвно кричала: «Эй! Я здесь! Я здесь!» Это открытие меня потрясло. Да, только испытав на собственной шкуре, можешь понять, что такое на самом деле одиночество.

Мое толкование эпизода с монастырем, представленное в восьмой главе этой книги, родилось во время того одинокого ночного пути. Монахи сердятся и наказывают чужака-Пари, но в то же время молятся за нее. Они кланяются ей и благословляют в путь. Их поддержка придает ей силы. Благодаря этому Пари удается добраться до царства мертвых и найти живую воду.

Когда мне случается читать лекции по мифологии, я упоминаю этот эпизод и говорю: «Наверняка в мире найдется немало людей, которые молятся за нас, как монахи молились за Пари. Думаю, благодаря этому мы и живем». В самом прямом смысле слова. Я знаю, что прямо в этот момент кто-то молится за меня. Знаю, что я не один.

Я отправился еще дальше. Острова Погильдо и Чхонсандо — туристические места, путешествовать там не составляет труда. Главное, на душе было спокойно. Казалось, нет ничего естественнее, чем просто шагать по дороге. Все маршруты пересекались, любой рано или поздно приводил к цели. Однако с обычными сельскими дорогами все оказалось иначе. Если большие еще были связаны друг с другом, то узкие, которые как раз и манили меня, неожиданно обрывались. В таких местах приезжий, должно быть, выглядел чудаком.

И вот я прибыл на остров Намхэдо. Мне не хотелось идти вдоль проезжей части, поэтому при любой возможности я сходил на боковые дороги. Несколько раз они вдруг заканчивались, и мне приходилось возвращаться. В какой-то момент показалась довольно широкая бетонная дорога. Я был уверен, что уж такая не оборвется. Кроме того, вдалеке виднелась деревня с несколькими десятками домов. Дорога определенно вела туда. Я со спокойным сердцем зашагал вперед, но через некоторое время бетонное покрытие закончилось и дорога попросту исчезла. Сначала я немного растерялся, но беспокоиться было не о чем. До деревни можно было дойти вдоль поля.

И вдруг раздался неприветливый женский голос: «Эй, вы чего там ходите? Там нет дороги! Возвращайтесь!» Слова женщины не столько смутили меня, сколько показались абсурдными. Я ведь не топтал посевы, а просто шел вдоль поля и уже был совсем недалеко от деревни. Неужели теперь придется возвращаться черт-те куда?! По натуре я человек робкий, но тогда мне стало обидно просто развернуться и уйти. Я нерешительно продолжил идти вперед и скоро вышел на дорогу, ведущую в деревню. И тут у меня на пути возник какой-то мужчина.

— Вы что тут делаете? — спросил он.

— Просто гуляю. Похоже, зашел не туда…

— Там нет дороги! Это частная земля.

— Прошу прощения…

Кое-как выкрутившись, я пошел дальше, осуждая про себя местных жителей: «Надо же быть такими грубиянами! Жалкие рабы собственности…»

И тогда вдруг снова перед глазами возникла Пари. Я вспомнил о старике-пахаре и старухе-прачке, которых она встретила на своем долгом одиноком пути. Их образы наложились на мои недавние встречи. Как эти персонажи отреагировали на вежливую просьбу Пари показать ей дорогу?

Некогда мне — дел невпроворот. Вон, поле еще не пахано.

Некогда мне — дел невпроворот. Вон сколько стирки.

Даже не пытаясь скрыть раздражения, они холодно отвернулись от Пари. Пускай у них и правда было много дел, но разве так поступают? Как можно было настолько бездушно оттолкнуть бедную девушку, которая проделала такой тяжелый путь и с детской доверчивостью обратилась за помощью?

В контексте мифа это сцена испытания Пари высшими силами. Естественно, я считал, что старик и старуха только притворяются неприветливыми. Однако на той сельской дороге на Намхэдо я вдруг осознал, что их поведение не было притворным — это была суровая правда. Неважно, в каких обстоятельствах находятся другие, будь они хоть при смерти, сам я вижу перед глазами только свои заботы и преследую исключительно собственные цели. Таково человеческое сознание в его истинном виде. Старик и старуха — типичные представители человеческого общества. Если чьи-то желания не совпадают с моими, этот человек мне чужой, он для меня ничего не значит и может только досаждать мне. Такова действительность, открывшаяся Пари. Это действительность, с которой сталкиваемся все мы на жизненном пути.

От таких мыслей становится горько и обидно до слез. Но вспомним, как поступила Пари:

Дедушка, давайте я поле вспашу.

Бабушка, вода в ручье ледяная. У вас, верно, руки болят. Давайте я вам помогу!

Принцесса с готовностью встает за плуг, не колеблясь принимается за стирку. Она вылавливает вшей из волос старухи, пока та спит. Ее никто не заставлял этого делать. Что было дальше — мы прекрасно знаем. Старик и старуха приветливо берут Пари за руки, неприязни нет и в помине. Они показывают ей дорогу. Они вернулись в облик милостивых богов, который был лишь ненадолго скрыт.

Но теперь я прочитываю эту сцену иначе. Неприветливость старика и старухи по отношению к Пари не были притворством с целью испытать ее. Это их истинная натура — натура людей этого мира. То, с чем мы вынуждены уживаться. То, с чем справилась Пари, тем самым положив начало переменам.

Упрямая, беспросветная холодность и резкость. Те сельские жители, гнавшие меня прочь, были точь-в-точь старики из мифа. Отчасти растерянный, отчасти расстроенный, я кое-как выкрутился из той ситуации. Для «старика» и «старухи» я был лишь случайным встречным, который хмуро прошел мимо. Что бы сделала Пари на моем месте? Наверное, она с улыбкой подошла бы ближе и заговорила с ними: «Какое большое поле! Уже и зелень появилась. А что там растет? Когда начинаете работу? Какой у вас замечательный дом!..» Тогда строгие лица селян озарила бы улыбка, и в ответ, наверное, я услышал бы: «Откуда пожаловали? Неужели из такого далека пришли пешком? Устали, наверное. Зайдете на чашку чая?» Божественное начало, которое несомненно таится в глубине их сердец, неожиданно для них самих расцвело бы полным цветом. Как это случилось с мифическими стариком и старухой.

Согласно сюжету мифа, в конце долгого пути Пари находит живую воду. Теперь я понял, что вода не была изначально волшебной — она обрела чудодейственную силу, когда ее коснулись руки принцессы. Проделанный шаг за шагом длинный путь был путем спасения, обращения смерти в жизнь. Вода в руках Пари получает живительную силу, сорванный ею цветок становится животворным. Душа, которую она берет под опеку, обретает вечную жизнь. Эти мысли, изложенные в комментариях к мифу о принцессе Пари, пришли ко мне в той самой деревушке на острове Намхэдо.

Конечно, мне далеко до Пари. Но мне кажется, те небольшие открытия изменили меня. Может быть, самую малость. А может быть, весьма значительно. Оглядываясь, я вижу, что в те часы, когда я ощущал рядом присутствие Пари, я по-настоящему жил. Потому я и говорю, что это живой миф.

3

Мое знакомство с историей Пари и другими мифами продолжается. В какой-то момент я вдруг осознал, что разговор Пари с горным духом — это диалог с моим вторым «я»; мне открылась извечная истина о том, что небо — наш отец, а земля — мать. Я понял, что Мэиль и Чансан из «Вончхонган понпхури», будучи воплощением мгновения и вечности, встретились в настоящем, которое и символизирует главная героиня Оныль. Такие открытия озаряют меня одно за другим. Они для меня и есть «божественное».

Я верю, что в подобных открытиях относительно наших мифов я не одинок. Верю, любой сможет встретить в этих старинных священных преданиях свое истинное «я». И я очень надеюсь, что мифы помогут нам обрести силы, чтобы пробиться сквозь окружающую тьму и выйти к свету.

Когда меня просят подписать книгу, я обычно пишу такие слова:

Пусть в вашей душе сияет божественный свет!

Пусть ваш путь станет мифом!

Ведь так оно и есть — в наших душах сияет божественный свет. И если нам удается раскрыть его, весь мир в наших руках. Тогда жизнь становится мифом.

Творимые тысячами и миллионами людей тысячи и миллионы мифов. Наступит ли день, когда они наполнят весь мир? Я слышу в сердце голос Пари, уверяющий, что непременно так и будет. Перед нами открыты пути — те самые семьдесят восемь бесконечных дорог, проложенных благородными богами. Среди них есть одна, куда едва протиснется муравьиная лапка. Если идти по ней с верой, то она обратится в миф.

Так пускай наш путь станет мифом!

Основные божества корейских мифов

Бог-творец Майтрея (Мирык)

Майтрея — бог-великан, разделивший небо и землю и создавший вселенную. Чтобы небесная и земная тверди не соединились снова, он установил между ними огромные колонны. Майтрея также устранил с небосвода второе солнце и вторую луну и превратил их осколки в бесчисленные звезды. Он соткал на гигантском ткацком станке первую в мире одежду; ему принадлежит открытие источников воды и огня. Какое-то время Майтрея правил первозданным миром, пока Шакьямуни хитростью не взял власть в свои руки. Имя Майтрея, видимо, имеет позднее происхождение и появилось под влиянием буддизма. Упоминания о нем содержатся в шаманской песни «Чхансега» из Хамхына.

Тосумунчжан почитается как бог-творец на острове Чечжудо. Как и Майтрея, он отделил небо от земли и создал новый мир. Тосумунчжан сорвал четыре глаза с головы Панго, вышедшего из земли мальчика в голубых одеждах, и бросил их в небо, где они превратились в два солнца и две луны. Сказание о Тосумунчжане содержится в шаманской песни «Чхогамчже» с острова Чечжудо.

Бог неба Окхван-санчже (Нефритовый император)

Нефритовый император — высший бог в корейской мифологии. Слово «окхван» означает «небесная страна». Окхван-санчже пребывает на небе и повелевает многочисленными богами, которым вверено управление миром. Он отдает приказы не только небесным божествам, но и владыке преисподней королю Чибу-вану, а также владыке морей королю-дракону. В мифах встречаются сцены, когда Нефритовый император назначает богами людей. Изредка он вмешивается в дела человеческого мира и помогает решить проблемы. Так, он призывает Мёнчжингук и делает ее богиней чадородия Самсын-хальман; услышав плач Чхончжон, устраивает ей встречу с супругом Тораном. Однако случаи такого участия Нефритового императора в человеческих делах крайне редки. Обыкновенно проблемы земного мира решают по своему усмотрению многочисленные боги и духи, отвечающие за конкретные аспекты жизни.

На Чечжудо высший небесный бог почитается под именем Чхончжи-ван или Чхончжу-ван. Встречающееся наименование Окхван-санчже Чхончжи-ван (Небесный император Чхончжи-ван) указывает на то, что, возможно, это одно и то же существо. Однако вопрос остается открытым, поскольку во многих источниках между этими богами проводится различие. Король Чхончжи выступает главным богом в мифах о творении — «Чхогамчже» и «Чхончжи-ван понпхури». Он спускается на землю, чтобы покарать Сумёнчанчжу (Свимена), и вступает в брачный союз с Пагиван (Чхонмён-пуин). Впоследствии, встретившись с сыновьями Тэбёль-ваном и Собёль-ваном, Чхончжи-ван дает им железные стрелы, чтобы навести порядок в небе, а затем поручает править миром живых и миром мертвых.

Богиня земли Пагиван (Чхонмён-пуин)

Пагиван — земная женщина, вступившая в брачный союз с небесным богом Чхончжи-вано и родившая двух сыновей-близнецов. Большинство источников называют ее Чхонмён: Чхонмён-пуин (Чхонмен-пуин), иногда встречается девичье имя Чхонмён-аги. Возвращаясь на небо, ее супруг король Чхончжи сказал ей: «Ты будешь зваться Пагиван и станешь владычицей земли». Таким образом, Пагиван и Чхончжи составляют пару мать-земля и отец-небо. Велика вероятность, что Пагиван не имя, а божественное звание.

Повелитель мира мертвых Тэбёль-ван

Тэбёль-ван — старший сын короля Чхончжи-вана и Пагиван, повелитель загробного мира. Узнав от матери о том, что его отец — небесный владыка, Тэбёль-ван вместе с младшим братом поднялся по тыквенным плетям на небо, чтобы встретиться с отцом. После этого он сбил железной стрелой одно из двух солнц и превратил его осколки в восточные звезды. В состязании с младшим братом за право владычества над миром живых Тэбёль-ван проявил превосходные способности, но Собёль-вану удалось хитростью заполучить победу, и Тэбёль-ван стал править миром мертвых. Упоминания о его дальнейших деяниях почти не встречаются.

Повелитель мира живых Собёль-ван

Собёль-ван — младший сын короля Чхончжи и Пагиван, установивший порядки в мире живых. Вместе с братом Тэбёль-ваном Собёль-ван поднялся на небо к отцу и сбил стрелой одну из двух лун, превратив ее осколки в западные звезды. Собёль-ван неправедно заполучил победу в состязании с Тэбёль-ваном, подменив свой цветок на цветок брата. Так ему досталось право владычества над миром живых. Собёль-ван разделил добро и зло и казнил злодея Сумёнчанчжу, чей развеянный по ветру прах превратился в комаров, мух и прочих кровососов. Это свидетельствует о несовершенстве порядков, установленных Собёль-ваном в мире живых.

Небожители

В мифах упоминаются божества из небесной страны, носящей имя Окхван. В «Чхончжи-ван понпхури» говорится, что король Чхончжи-ван спустился на землю в сопровождении владык грома и молний, огня, ветра и прочих великих. Каждый из них повелевает вверенной ему стихией, и вместе они составляют удивительную гармонию. Следующими по значению признаются небожители Мунсонван и Сосуван (дочь Сосувана) — отец юноши Муна и его невеста, так и не ставшая женой. Обращают на себя внимание и такие персонажи, как Тачжи-пакса из небесного дворца Чхонхагун («Принцесса Пари»), Чхонсаран («Сончжу-пхури»), Вонбокчжан («Чхаса понпхури»). В мифах встречаются образы многочисленных гонцов и служанок, исполняющих повеления Нефритового императора. Тонсучжа, отец сыновей принцессы Пари, и Чансан из «Вончхонган понпхури» также изначально были небожителями. Учитывая необъятность неба, можно предположить, что там обитает и множество других богов.

Сиван, десять судей загробного мира

В загробном мире существуют десять богов-судей, владык десяти адов. Их называют также «ёль-тэван», то есть «десять великих королей». Они назначают страшную кару грешникам и отправляют в рай тех, кто накопил заслуги и искренне стремился к добродетели. Связь между десятью богами и адскими мирами в разных источниках трактуется по-разному. В шаманской песне «Слово смерти» из Сихына провинции Кёнгидо говорится, что первый бог, Чингван-тэван, управляет Адом острых кинжалов; второй, Чхогван-тэван, — Адом кипящего железа; третий, Сончже-тэван, — Ледяным адом; четвертый, Огван-тэван, — Адом черных сечений; пятый, Ёмна-тэван, — Адом горячих испражнений; шестой, Понсон-тэван, — Адом ядовитых змей; седьмой, Тхэсан-тэван, — Адом раздора; восьмой, Пхёндын-тэван, — Адом вожделений; девятый, Тоси-тэван, — Адом пыток острыми гвоздями; десятый, Чонню-тэван, — Адом кромешной тьмы. Упоминание о происхождении богов загробного мира встречается в мифе «Принцесса Пари», согласно которому ими стали семеро (или десятеро) сыновей Пари и Мучжансына.

Ёмна-тэван (король Ёмна) — пятый из десяти великих судей загробного мира. В мифологии и народных религиях он выступает как их главный представитель. Его роль часто сводится к тому, чтобы отдавать приказы доставить на суд тех, чье земное время истекло, или же тех, кто творит неправые дела. Он не забирает жизни людей лично, а посылает для этого своих гонцов. Однако в «Чхаса понпхури» есть эпизод, в котором Ёмна-тэван, откликнувшись на призыв из мира живых, приходит на землю, чтобы раскрыть тайну насильственной смерти и покарать злодеев.

Король загробного мира Чибу-ван (Чибусачхонван)

Король Чибу-ван — бог, посылающий гонцов забрать тех, чей жизненный путь подошел к концу. Его роль во многом совпадает с ролью Ёмна-тэвана. Можно предположить, что Чибу-ван является посредником между Ёмна-тэваном и гонцами. В некоторых мифах он выступает как напарник Небесного императора, который наблюдает за происходящим на земле и докладывает владыке неба о неурядицах. Хотя имя Чибу-ван заставляет воспринимать его как владыку подземного мира («чи» — «земля»), в мифах трудно найти тому конкретные подтверждения.

Три вестника смерти

Задача вестников смерти — доставлять души умерших на тот свет. Их называют «чосын-сачжа», «чосын-чхаса», то есть «посланцы с того света», или же «сам-чхаса» — «три гонца». Они встречаются под именами Чхонхван-чхаса, Чихван-чхаса, Инхван-чхаса; Ильчжик-сачжа, Вольчжик-сачжа и Ивон-сачжа; Хэвонмэк, Идокчхун и Канним. Жрецы человеческих душ холодны и беспощадны, однако порой и они проявляют слабость. В ряде мифов — «Чанчжа-пхури», «Мэнгам-пон», «Хванчхон-хонси» — рассказывается о том, как благодаря щедрым дарам, преподнесенным вестникам смерти, людям удалось избежать кончины.

Канним — человек, которого король Ёмна-тэван назначил своим посланником. Он встречается под именами Канним-сачжа или Ивон-сачжа. Иногда его называют Кан-пхадо; вероятно, это слово восходит к «пхэду» — «главарь», «предводитель». Решительный и храбрый, он проявляет необыкновенную смекалку, чтобы схватить долгожителя Тонбансака. Однако, с другой стороны, не стоит труда его задобрить. Канним совершает роковую ошибку, когда теряет важный документ, определяющий порядок жизни и смерти. Иначе говоря, этот посланник из загробного мира проявляет совершенно человеческую натуру.

Райские божества

Рай — это место в загробном мире, где души, накопившие при жизни добродетели, находят отдохновение. В корейской мифологии образ рая представлен в шаманской песни «Слово смерти». В ней выведены многочисленные образы будд и бодхисатв во главе с буддой Амитхой (Амитабхой) и бодхисатвой Чичжаном (Кшитигарбхой), а также нимф, добрых духов и фей, пребывающих в веселье и радости.

Владыка морей король-дракон Ёнван

Подводным миром управляют божественные драконы, или Ёнваны. Они населяют каждое море, образуя морское королевство; отсюда такие выражения, как «владыки четырех морей» и «пять драконьих дворцов». Жену Ёнвана называют госпожой Ёнгун, его детей — Ёнчжа, драконами-принцами, и Ённё, драконами-принцессами. Море, с одной стороны, изобилующее ресурсами, а с другой — полное смертельных опасностей, отражает двойственную природу короля-дракона. Примером может служить история о Квенегитто: король-дракон Восточного моря щедро потчует зятя, а потом в один день гонит его прочь. Короли-драконы и их потомки не расцениваются как высшие божества; возможно, это связано с животным началом в их природе.

Дух вулкана Черный дракон

Черный дракон — мифическое существо, перекрывающее путь воде и приносящее бедствия. В легендах горы Пэктусан дракон запугивает людей, проглатывая солнце или иссушая водные источники. Его образ связывается со стихийными бедствиями, приносящими массовые страдания. Существует толкование, согласно которому Черный дракон символизирует вулкан. Лава и покрывающий небо и землю вулканический пепел лучше всего ассоциируются с этим мифическим чудовищем. Это божественное существо воплощает поразительную силу, которую таит в себе земля.

Дух земли Самдугуми

Самдугуми — трехглавое и девятихвостое существо, встреча с которым грозит человеку гибелью. В «Самдугуми понпхури» он назван «духом земли». Иными словами, это земное божество. Самдугуми тесно связан с могилами и смертью, отсюда возникает аналогия с богом смерти и разрушения Танатосом. Облик монстра с тремя головами и девятью хвостами наводит на мысль о всепроникающих щупальцах смерти.

Богиня Самсин, Тангым

Самсин — богиня, помогающая зачать и вырастить дитя. Часто ее называют Самсин-хальмони. Согласно мифу «Тангым-эги» (или «Чесон понпхури») с восточного побережья, Тангым-эги (Тангым-аги, Тангом-эги, Тангым-какси) родила от Будды (Сичжуннима, Шкьямуни, Чесокнима) троих сыновей, после чего стала богиней. В других районах Кореи ее называют Сочжан-аги, Сичжун-эги, дочь Чесока (Чесокним-тталь-эги), Саннам-аги, Чачжимён-эги. Тангым, единственная и любимая дочь в семье, однажды навлекла на себя гнев отца и братьев и была изгнана из дома. Однако она не пала духом, а, напротив, нашла в себе силы в одиночку, в темной пещере дать жизнь троим сыновьям и вырастить их достойнейшими людьми, которые впоследствии стали богами. Тангым своего рода богиня-мать, родившая детей вне брака.

Самсын-хальман, Мёнчжингук

Самсын-хальман — вариант имени богини чадородия Самсин-хальмони, используемый на Чечжудо. Помимо этого, в мифах ее называют Сэнбульван и Инган-хальман. Покровительницей чадородия стала земная девушка, принцесса из королевства Мёнчжин, победившая в состязании с дочерью короля-дракона, владыки Восточного моря. Примечательно, что эта роль достается незамужней деве. Некоторые источники рассказывают о богине так: Самсын-хальман построила дом в восемь этажей, окружила его двумя крепостными стенами; она видит вдаль за три тысячи ли; у нее есть шестьдесят помощниц-нянек в крепости и столько же за воротами, среди них Опке-хальман, Кудок-хальман и Колле-хальман… Так подчеркивается важность обязанностей, возложенных на богиню чадородия.

Чосын-хальман, дочь короля-дракона Восточного моря

Чосын-хальман, или нянькой загробного мира, стала принцесса из подводного дворца, дочь владыки Восточного моря Тонхэёнгук. Эта богиня насылает на детей болезни и забирает их на тот свет. «Самсын-хальман понпхури» рассказывает, что изначально строптивая дочь короля-дракона намеревалась стать богиней чадородия, но уступила в способностях принцессе Мёнчжингук. Считается, что, воздавая почести Самсын-хальман, необходимо задобрить дарами и Чосын-хальман, — только так можно отвести беду. По поверьям, умершие дети попадают на цветочную поляну в стране под западными небесами и там поливают цветы. Думается, что где-нибудь в углу на той поляне притаилась и Чосын-хальман и высматривает оттуда очередную жертву. Остается неясным, забирает ли она детей сама, замещая таким образом вестников смерти.

Братья Самбуль-чесок

Эти три божественных брата даруют людям долголетие и удачу. Их также называют Чесоксин. Они родились от союза Тангым и Будды (Сичжуннима, Шакьямуни), поэтому в их образах заметно глубокое влияние буддизма. Существует мнение, что изначально братьев называли Самсин-чесок, по имени матери — богини Самсин. Выросшие без отца, братья обладают удивительным талантом претворять смерть в жизнь. В некоторых источниках называются их имена: Хёнбуль, Чэбуль, Самбуль или Тхэсан, Пхёнтхэк и Ханган.

Духи болезней Тэбёльсан и мёнсин-соннимы

Это одни из наиболее известных духов болезней в корейской мифологии. Они насылают на детей оспу. Главного духа оспы обычно именуют Пёльсан или Пёльсон. Имя Тэбёльсан, наряду с другим — Очжонтто, встречается на острове Чечжудо в «Манура понпхури». В материковых районах духов оспы называют мёнсин-соннимы или соннимне — «гости». Считается, что их всего пятьдесят три, что живут они в Китае и временами наведываются в Корею. «Сонним кут» рассказывает историю трех мёнсин-соннимов: Мунсина, Хобана (или Чесока) и Какси. В гневе соннимы могут быть страшны, однако, если оказывать им должное почтение, они отвечают большой благосклонностью.

Кобуги и Намсэни (хонсу-сонины)

Братья Кобуги и Намсэни, которых также называют хонсу-сонины или хонси-сонины, — покровители детей и целители детских болезней. В «Песни о Сугёне и Энён» из Хамгёндо два брата, родившиеся один слепым, другой неходячим, приходят в храм, приносят к ногам Будды золото и исцеляются, а впоследствии становятся святыми. Другой источник, «Хванчхон-хонси», рассказывает о трех братьях, Соннимдони, Усудони (или Идони) и Самадони, которые с почтением встретили вестников смерти, благодаря чему избежали кончины и прожили долгую жизнь, а потом стали святыми. Можно сказать, что внутренняя сила, с помощью которой братья преодолевали невзгоды, после их смерти сделала их покровителями детей.

Принцесса Пари (Пари-тэги)

Пари — богиня, сопровождающая души умерших на тот свет. Больше всего она известна под именами принцесса Пари и Пари-тэги, но встречаются и другие: Пери-тэги, Пири-тэги, Пори-тоги. Пари была отвергнута сразу после появления на свет, из-за того что родилась девочкой. Узнав, что родителей (в некоторых источниках — только отца) поразил смертельный недуг, Пари отправляется в одиночку на тот свет, в Западные земли под западными небесами, за целебной водой. В конце долгого пути со множеством испытаний она добывает искомое и спасает родителей. Впоследствии Пари становится провожатой душ умерших в загробный мир. В некоторых источниках говорится, что она является мачжусином — божественным предком шаманов. Есть также упоминания о том, что рожденные ею сыновья стали десятью великими судьями в загробном мире. Это подчеркивает роль Пари как ответственной за судьбы умерших. Богиня-спасительница принцесса Пари — ярчайшая фигура в корейской мифологии. Ее образ и сегодня широко представлен в сказках, романах, мюзиклах и прочих жанрах современного искусства.

Братья Чхогонсин

Три брата — уроженца Чечжудо почитаются как божественные предки шаманов. Согласно «Чхогон понпхури», единственная дочь из семьи янбана в отсутствие родителей вступила в связь с буддийским монахом и родила трех сыновей — Понмёнду, Синмёнду и Саммёнду. Братья успешно сдали экзамен на государственную службу, однако под предлогом, что они сыновья монаха, результат был аннулирован. Братья стали шаманами и впоследствии наказали тех, кто их ущемлял. Эта история напоминает миф «Тангым-эги», а божественный статус главных героев как предков шаманов роднит их с принцессой Пари.

Смотритель цветочной поляны Халлаккун

Халлаккун (Халлаккуни) — обитатель загробного мира, хранитель поляны цветов, способных менять судьбу человека. Некоторые источники называют его Синсанмансан Халлаккуни. Его отец — Сара-торён (Вонган-торён), мать — Вонган-ами (госпожа Вонган). Согласно мифу, Халлаккун родился после того, как Сара-торён отправился на тот свет охранять поляну волшебных цветов. Выросший без отца, он вынужден мириться с горестями. В конце концов Халлаккун тоже отправляется на цветочную поляну под западными небесами, находит отца и прибывает на землю с цветком смеха, цветком огня и цветком возрождения. Отомстив богачу-злодею Чхоннёну (Чахёну), он оживляет мать. После этого Халлаккун возвращается на цветочную поляну и занимает место отца. Сара-торён становится Чосын-абаном, то есть отцом загробного мира, Вонган-ами — Чосын-омони, матерью загробного мира, а младшая дочь богача Чхоннёна — посланницей-служанкой. Халлаккун заботится о детях, которым пришлось рано покинуть землю, и поливает волшебные цветы. Подробный рассказ о нем содержится в «Игон понпхури».

Камынчжан

Изгнанная из дома, юная Камынчжан смогла в одиночку встать на ноги и спасти обнищавших родителей. Она является главной героиней «Самгон понпхури» с острова Чечжудо. Ее называют чонсансин — богиней предыдущей жизни. Камынчжан собственными руками строит свое счастье и потому считается покровительницей судьбы и удачи.

Богиня времени Оныль

Оныль — главная героиня «Вончхонган понпхури» с острова Чечжудо, посетившая страну Вончхонган и ставшая феей в небесном дворце. Это девочка, которая жила одна в пустынном поле и не знала даже своего имени. Проделав долгий путь в Вончхонган, она познала тайны вселенной. История гласит, что небесной фее Оныль поручено «запечатлевать Вончхонган». Учитывая, что это страна, где сосуществуют все четыре сезона, справедливо называть Оныль богиней времен года или богиней времени. Само ее имя Оныль, «сегодня», связано с идеей времени.

Три сегёна: книжник Мун, Чачхонби и Чон Сунам

Три божественных покровителя земледелия — герои «Сегён понпхури» с острова Чечжудо. Слово «сегён» означает «бог земледелия». Молодой ученый считается старшим сегёном, Чачхонби — вторая по значимости богиня, а Чон Сунам — младший. По преданию, эти трое составляют своего рода любовный треугольник. Чачхонби и Чон Сунам — хозяйка и слуга, родившиеся под одной крышей; Чон Сунама влечет Чачхонби. Книжник Мун — небожитель; на земле он проводит три года в школе вместе с Чачхонби и влюбляется в девушку. Позже Чачхонби поднимается на небо и, выдержав испытание — пройдя босиком по лезвию ножа, — становится женой юноши Муна. Впоследствии Чачхонби получает на небесах семена различных злаков и приносит их на землю. Взяв Чон Сунама себе в помощники, она становится сегёном. В мифе старший сегён Мун представлен воплощением неба; младший, Чон Сунам, — богом земли, защитником зверей и домашнего скота. Средний сегён Чачхонби, будучи посредницей между небом и землей, выполняет роль покровительницы земледелия.

Хранитель дома Хван Уян и хранительница земли госпожа Манмак

Эта семейная пара, помогающая в домашних делах, — герои шаманской песни «Сончжу-пхури» из Сеула и Кёнгидо. Хван Уян (Хванэян, король Хаух), сын небожителя Чхонсарана и обитательницы подземелья госпожи Читхаль, — великий мастер столярного дела. Ему удается восстановить небесный дворец, разрушенный после сильного урагана. Жена Хван Уяна — обычная земная женщина, что можно понять из ее имени — Манмак с горы Керёнсан. Она делает для мужа инструменты, с помощью которых он строит небесный дворец. Мудрой Манмак удается спастись от коварного похитителя Со Чжинвана (Со Чжиннана, Со Чжинмэна) и счастливо воссоединиться с мужем. Сообща успешно преодолевающие все трудности, Хван Уян и Манмак почитаются как покровители семьи. Жена стала хранительницей земельного участка, а муж — хранителем жилища.

Сончжосин Ансингук и Кехва

Эти домашние божества — герои шаманской песни «Сончжо-пхури» из Тоннэ. В ней рассказывается история принца Ансингука по прозвищу Сончжо. Многообещающий юноша, женившись на принцессе Кехве, предается распутствам, и его ссылают на необитаемый остров Хвантхосом, где он живет, точно дикий зверь. С большим трудом ему наконец удается вернуться на родину. Он мирится с женой, и у них рождается много детей. Ансингук строит дома для простых людей и вместе с супругой становится духом жилищ. Примечательно, что финал истории совпадает с концовкой «Сончжу-пхури», где оба супруга, Хван Уян и Манмак, также превращаются в покровителей жилища. Пятеро сыновей Ансингука становятся духами земли, а пять дочерей — духами пяти сторон света. Таким образом, все члены семьи Ансингука заняли место в сонме богов.

Чонсальчжисин, Мунсин, Човансин и Чхыккансин

Герои мифа «Мунчжон понпхури» с Чечжудо, все эти божества — члены одной семьи. Отец, ученый Нам, стал хранителем ворот Чонсальчжисином; мать, госпожа Ёсан, — хранительницей кухни Човансин; пятеро из семерых сыновей — воеводами всех сторон света, а шестой и седьмой братья (имя младшего — Ноктисэнин или Нокдусэни) — хранителями переднего и заднего входов в дом. Наложница Нама, Ноильчжодэ (дочь Ноильчжедэгвииля), стала богиней отхожего места Чхыккансин. «Мунчжон понпхури» можно назвать историей семейных бед. Помимо нищеты источником проблем является сам глава семьи — слабовольный и сладострастный Намсонби. После обольщения коварной Ноильчжодэ мужа и убийства его законной жены семья находится на грани краха. Благодаря проницательности и находчивости Ноктисэнина, братьям удается избавиться от мачехи и оживить мать, тем самым восстановив семью. Ноктисэнин, хранитель главного входа в дом, почитается на Чечжудо чрезвычайно важным богом. Загулявший глава семейства Нам становится Чонсальчжисином, богом входов и выходов, чья роль — охранять границы жилища. Не терпящим друг друга Ёсан и Ноильчжодэ вверяются роли хранительницы кухни и хранительницы отхожего места. Эти отделенные друг от друга пространства дома символически выражают антагонизм их божественных покровителей. Важно, что злодейка Ноильчжодэ не исключается и не уничтожается — ей тоже находится место в доме. Этим подчеркивается сосуществование в человеческой жизни разных аспектов жизнедеятельности: поглощение пищи и опорожнение кишечника неразрывно связаны друг с другом.

Боги солнца и луны ученый Кунсан и девица Мёнволь

Эта супружеская пара — хранители солнца и луны. О них рассказывает миф «Ильвольнорипхунём» из Пхёнандо. В «Кунсани-куте» из Хамгёндо имя главного героя — Кунсани. Мёнволь иначе называют Хэдангыми. Имена героев, Ильвольнорипхунён («ильволь» — «солнце и луна») и Мёнволь («мёнволь» — «яркая луна»), указывают на их божественные роли. Однако связь между представленной в мифе историей и божественной функцией персонажей неясна. Можно предположить, что муж и жена как пара сравниваются с парой небесных светил, но все равно уподобить бесталанного Кунсани солнцу очень затруднительно.

Семь братьев-звезд Чхильсонсин

Семеро братьев-близнецов родились в браке бога Чхильсона и дочери владыки Восточного моря госпожи Ённё (госпожи Мэхвы). Брошенные отцом, они отправляются на небо, чтобы найти его, но теряют мать. На их долю выпадает множество невзгод, в довершение всего братья едва не погибают из-за козней мачехи Хусиль (Оннё, Ёнъе). Но преодолев все испытания, они становятся небесными звездами. Некоторые источники уточняют, что четверо стали звездами четырех сторон света, а еще трое — тремя большими звездами Самтхэсон. На картинах шаманских богов над братьями изображаются звезды Большого Ковша, из чего можно заключить, что это и есть их посмертное воплощение. В мифе Чхильсон, что значит «семь звезд», — имя их отца, отсюда возникает путаница. По логике это наименование подходит именно семерым братьям. История о них содержится в «Чхильсон-пхури», который широко распространен в провинциях Чолладо и Чхунчхондо.

Божественные звезды

В отличие от даосизма, где многие звезды связаны с божествами, в корейской мифологии такие примеры встречаются не так часто. «Чхильсон-пхури» рассказывает историю превращения семерых братьев в звезды Большого Ковша, а их родителей — в звезды Кёну и Чиннё. В мифе «Принцесса Пари» говорится, что звездами Кёну и Чиннё стали король Оби и королева Кильдэ. Существует история о происхождении трех больших звезд Самтхэсон. Помимо «Чхильсон-пхури», она встречается в легендах горы Пэктусан, где представлена гораздо ярче. Трое братьев, победив дракона, проглотившего солнце, поднимаются на небо и становятся тремя звездами — вечными защитниками солнца.

Токкэби

Проказливых токкэби на Чечжудо называют ёнгамами. Истории о них передаются в ритуале ёнгам нори и мифе «Ёнгам понпхури». Уроженцы Сеула, токкэби были сосланы в Маньчжурию, но потом, изгнанные и оттуда, рассеялись по свету. Часть из них, оказавшись на Чечжудо, сделались божествами. Они умножились числом и расселились по разным деревням. Главные черты токкэби — их забавный неказистый вид и любовь к развлечениям.

Олицетворение бед Чичжан

Чичжан, прожившая крайне несчастную жизнь, после смерти превратилась в проклятое существо, олицетворение бед. Историю о ней рассказывает «Чичжан понпхури» с острова Чечжудо. Уже в детстве Чичжан лишается родителей и ближайших родственников. Претерпев множество ударов судьбы, она выходит замуж, но ее муж и новые родственники тоже один за другим умирают. Сама Чичжан, превратившаяся после смерти в проклятое существо, стала объектом гонений, поскольку считается, что она приносит беды.

Местные божества острова Чечжудо

«Остров мифов» Чечжудо считается обителью восемнадцати тысяч духов. Большинство из них местного происхождения и принадлежат конкретной деревне. Родоначальниками всех духов острова считаются Сочхонгук и Пэкчутто из деревни Сонданни. Уроженец Чечжудо Сочхонгук женится на Пэкчутто из страны Каннам-чхончжагук; родившиеся в этом союзе многочисленные дети становятся богами и расселяются по острову. Один из известных потомков Сочхонгука — Квенегитто, отвергнутый родителями. Могучий Квенегитто подчинил море и сушу, а впоследствии стал богом деревни Кимнённи. Историй о божествах Чечжудо не счесть. В деревне Сехвари в Кучвамёне почитают Чхончжатто, который появился на свет из озера Пэнноктам на горе Халласан; а также его внучку Пэкчо (Пэкчу), переселившуюся на Чечжудо к деду, и зятя — великого воина Кымсана с сеульской горы Намсан. В районе Согвипхо, в деревнях Хасогви, Тонхынни и Сохынни, почитают Ильмунгвана Парамутто и сестер Косангук и Чисангук — божеств, составляющих любовный треугольник. Изгнанная с небес Пульдосамсынтто; прибывшая на остров после замужества Ёнванхэсин из подводного дворца; Кыпсохванханыль из Нанномуль в Сеуле; Чончжун и Мэнхо из страны Каннам-чхончжагук; девять братьев, появившиеся на свет на склонах горы Халласан: Уллемаыль-харосан, Чесокчхонхан-харосан, Кобёнсатто-харосан, Косангукха-харосан, Самсибётквантто-харосан, Тонбэкчжа-харосан, Чесокчхонын-харосан, Нампхантольпхансантхэчжа-харосан, Чесокчхонван-харосан — эти и еще великое множество других божеств населяют остров Чечжудо.

Божественные предки Чечжудо

На Чечжудо сохранилась традиция почитания семейных предков. Среди самых известных — чиновник Ян, предок семьи Ян, живший во времена королевства Тамна; Ко Тэчжан из семьи Ко Манхо из города Чечжу; Кванчхон, почитаемая в роду Сон из деревни Кимнённи; Кусиль-хальман — божественный предок Кимов из Начжу; матушка Ян из семьи Ян из Намвона; Ко Чончжок из рода Ко из Мёндоама; Юн Тэчжан из рода Юн из Чочхона; Ли Мангён из рода Ли из Сончжу. Одни проявили себя как выдающиеся личности, судьба других оказалась крайне печальна. Многие истории о божественных предках Чечжудо перерастают рамки семейного и локального наследия, они близки и понятны всем и каждому.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Литературный редактор Марина Теплякова

Арт-директор Марина Королева

Иллюстрации в блок и на обложку huaepiphany

Цветокоррекция Андрей Сапронов

Корректоры Надежда Болотина, Елена Гурьева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Транскрипция имен собственных в книге выполнена по системе А. А. Холодовича. Прим. науч. ред.

2

Корейский вариант имени — Мирык.

3

Чхогамчже — начальная церемония шаманского ритуала на острове Чечжудо, в ходе которой шаман призывает богов.

4

Понпхури — миф о происхождении.

5

Кут — шаманский ритуал.

6

Ча — старинная мера длины, равная 30,3 см.

7

Чхи — старинная мера длины, равная 1/10 ча.

8

Кын — старинная корейская мера веса, равная 600 г.

9

Рассказ о небесных светилах взят из «Чхогамчже». «Чхогамчже» и «Чхончжи-ван понпхури» отчасти совпадают по содержанию и дополняют друг друга.

10

Встречающееся в источниках наименование «Нефритовый император Чхончжи-ван» указывает на то, что речь идет об одном персонаже. При этом однозначно утверждать сложно, поскольку иногда Нефритовый император и Чхончжи-ван предстают как два разных бога. Данный вопрос требует глубокого исследования.

11

Исследованию исторической трансформации образа Маго посвящена работа Чо Хёнсоля «Изучение мифа о Маго-хальми» (Институт фольклора, 2013).

12

Этот миф под заглавием «Вонтхёнган понпхури» опубликован в «Исследованиях корейского шаманизма» Акибы и Акаматцу (издательство «Окхо-сочжом», 1937). В «Энциклопедии шаманских песен Чечжудо» (издательство «Минсоквон», 1991) есть история со схожим названием — «Вончхонган-пон», однако ее содержание совершенно иное: в нем повествуется о женщине по имени Вончхонган, которая не оправдала доверия мужа. Эти два произведения трудно рассматривать как один и тот же миф.

13

В других версиях понпхури героиню могут звать иначе. Например, Нэиль. По-корейски «нэиль» означает «завтра», а «мэиль» — каждый день, то есть имя героини намекает на бесконечность ее деятельности, отложенный во времени результат, что противоречит активной «сегодня» — Оныль. Прим. науч. ред.

14

В научных кругах принято считать, что на восточном побережье шаманские песни сформировались позже, чем в Сеуле и провинции Кёнгидо. Встреченные во время экспедиций местные шаманы разделяют это мнение. Важно, что песни восточного побережья, глубоко впитавшие уникальные элементы фольклора, в то же время ярко передают мифологические смыслы. Можно предположить, что этому способствовала сохранившаяся в тех краях традиция общинного ритуала пёльсин-кут, в котором принимают участие местные жители.

15

Сыним — уважительное обращение к монаху.

16

Пондан — комната с земляным полом.

17

Содан — старинное корейское учебное заведение, в котором изучали китайскую письменность.

18

Киль — старинная мера длины, равная приблизительно 2,4–3 м.

19

Представление о судьбе Тангым как универсальной женской судьбе подробно раскрыто в работе Пак Сонын. По словам исследователя, изгнание героини из дома, одинокие роды и воспитание сыновей представляют собой типичные этапы жизненного пути женщины: замужество, рождение детей и забота о них. (Пак Сонын. Изучение литературного значения истории о Тангым-эги: дочь — мать — богиня. Магистерская диссертация. Университет Конгук, 2013, 2.)

20

Мангон — мужская головная повязка для поддержания собранных в пучок волос.

21

Топхо — старинная мужская верхняя одежда, длинный плащ с широкими рукавами.

22

На Чечжудо есть миф, близкий по содержанию к мифу о Тангым. Он известен под названием «Чхогон понпхури». Однако его главная героиня Чачжимёнван (Чачжимёнвансси или Ногаданпхунсси) становится не богиней чадородия Самсин (Самсын), а божественным предком шаманов. История о Самсин существует отдельно — это «Самсын-хальман понпхури».

23

Часто данную героиню называют «принцесса из страны Мёнчжингук». Мёнчжингук — фантастическая страна, связанная с янской энергией. Татхагата — это эпитет для Будды Шакьямуни, то есть можно сказать, что девушка — дочь Будды Шакьямуни. Прим. науч. ред.

24

На острове Чечжудо богиню Самсин называют также Кудок-самсын, Колле-самсын и Опке-самсын. На местном диалекте «кудок» значит «детская корзина», «колле» — «детский пояс», «опке» — «помощница».

25

Соннак — головной убор буддийских монахов, широкополая конусообразная плетеная шляпа.

26

Болезнь в традиционной Корее воспринималась как «вхождение» духа в тело человека. Прим. науч. ред.

27

Суннюн — рисовый отвар.

28

Мёндари — подвешенный к потолку кусок ткани с именем и датой рождения молящегося.

29

Хынбу — герой корейской сказки о добром и злом братьях. Хынбу был добрым и получил за это вознаграждение. Его брат, Нольбу, отличался злым нравом и коварством, а потому вместо награждения получил наказание. Прим. науч. ред.

30

Единицы измерения объема и веса. 1 маль — 18 кг, 1 тве — 1,8 кг.

31

В этом случае обычно Ума не остается в загробном мире навсегда. Благодаря заступничеству предков или покровительству Ёмна-тэвана ему даруется второе рождение.

32

Кан — старинная мера длины, равная 1,8 м.

33

Шаманский обряд проводов души в рай.

34

Частица «торён» указывает на статус мужчины из приличной семьи, обычно молодого. Прим. науч. ред.

35

Частица «тэги» указывает на низкий статус человека. Прим. науч. ред.

36

Шаманская песнь, исполненная Каном Пуни из города Кимхэ в 1983 году. Этот материал представлен в восьмом и девятом томах «Библиотеки корейского фольклора».

37

Другая версия этого мифа, «Книжник Торан», записана в 1966 году Кимом Тхэгоном от шаманки Ли Кобун (Собрание корейских шаманских песен, 3 / под ред. Кима Тхэгона. Издательство «Чипмундан», 1978). Имя главной героини — Чхончхон. Однако по полноте повествования эта версия уступает «Песни книжнике Торане и девице Чхончжон».

38

Корейцы традиционно считали, что ребенок вынашивается десять месяцев. Прим. науч. ред.

39

Падук — корейские шашки.

40

Сансинчже — подношение горному духу; пхёнтхончже — ритуальные подношения во время похорон; ночже — обряд оплакивания покойного; кильчже — подношения, совершаемые через 27 месяцев после смерти человека. Сэнам-кут — шаманское камлание для проводов души. Прим. науч. ред.

41

Сурюкчжэ — подношение духам земли и воды. Прим. науч. ред.

42

В облике Чисангук подчеркивается ее красота, которую можно рассматривать как атрибут цивилизации. Возможно, отвержение Парамутто старшей сестры Косангук и выбор младшей знаменует культурно-исторический переход от охотничьей жизни к сельскому хозяйству. Однако это лишь интуитивное предположение, требующее более глубокой проверки.

43

Сцена, где Чачхонби пронзает стрелой сову, может показаться жестокой, однако здесь есть своя мистическая логика: только умерев, дух может возродиться к жизни.

44

В обоих текстах упоминаются схожие географические пространства. Прим. науч. ред.

45

В данном мифе хранитель кухни Човансин — мужчина, дед Чован. Но чаще хранительницей кухни является женщина, бабушка Чован. Прим. науч. ред.

46

Это запись мифа, исполненного в 1933 году шаманом Чон Мёнсу из Канге провинции Пхёнандо и опубликованного Соном Чинтхэ в 28-м номере журнала «Чхонгухакчхон». Миф был также опубликован в 1940 году во 2-й части 7-го номера журнала «Мунчжан», а затем в 1996 году в 1-м томе «Шаманских песен» под редакцией Со Тэсока и Пак Кёнсина (Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996).

47

Это издание, в котором собраны в основном шаманские песни острова Чечжудо и пояснения к ним, стоит признать лучшим собранием корейских мифов. Первоисточником большинства опубликованных в нем материалов является «Энциклопедия шаманизма острова Чечжудо» под редакцией Хён Ёнчжуна (издательство «Сингумунхваса», 1980).

48

Имеется в виду предсказание по дате рождения: год, месяц, день и час. Прим. науч. ред.

49

Моси — ткань из волокон рами.

50

Имеется в виду ношение траурной одежды с точки зрения дуальности. Верхняя часть ассоциировалась с янской энергией, нижняя — с иньской. Траурный комплект следовало начинать надевать снизу, но снимать сверху. Верхняя часть была на завязках. Аналогично делали швы: нижние прятали, делали внутрь; верхние — показывали наружу. Прим. науч. ред.

51

Подобные доски клали поверх гроба. Прим. науч. ред.

52

Кын — мера веса, равная 600 г.

53

Комунго — корейский струнный музыкальный инструмент. Прим. науч. ред.

54

Этот материал опубликован также в отечественных изданиях. Я обращался к сборнику «Исследования легенд горы Пэктусан» под редакцией Чон Чэхо (Университет Корё, Институт изучения народной культуры, 1992).

55

Ичхадон (501–527) — буддийский монах, который пожертвовал собой ради распространения буддизма в Силла. Согласно легенде, он хотел построить храм в священном для силласцев лесу, чтобы укрепить положение буддизма. Ичхадона схватили и казнили, но, когда его голова упала с плеч, из шеи потекла кровь белого цвета, похожая на молоко. После этого силласцы более не препятствовали распространению буддизма. Прим. науч. ред.

56

Чхогамчже — первая часть большого кута на Чечжудо.

57

Семейные божества в шаманизме — это усопшие родственники, которые наделяются сверхъестественными силами. Считается, что они помогают живым и могут передавать вести из другого мира. В домах могут быть их изображения, в честь этих семейных божеств могут проводиться камлания. Прим. науч. ред.

58

Показательно, что в старину на Чечжудо выращивали свиней, которых кормили испражнениями.

59

В этом пересказе названия мест, где обосновались божества-ёнгамы, взяты из версии Чина Сонги, но эти названия неточны.

60

Нольбу — персонаж корейских сказок и легенд, олицетворение злобы и жадности.

61

В контексте фразы «Чичжан сотворила много добрых дел, а после смерти переродилась в “сэ мом”» это выражение вполне уместно трактовать как «новое тело», однако среди ученых такое мнение пока отсутствует.

62

В российском прокате — «Тайное сияние» (2007, реж. Ли Чхандон). Прим. науч. ред.

63

Чесок — один из богов в шаманизме, покровитель долголетия, зерна, одежды и удачи.

64

Маль, тве, хоп — старинные меры объема.

Content

Син Тонхын
Живая корейская мифология. Дракон, проглотивший солнце, легенды о волшебных странствиях и демоны-токкэби

Информация от издательства

Предисловие

Часть I. Мифы и боги

Глава 1. Архаические мифы. Дыхание мифов о творении

Глава 2. Мифы как истории о жизни и судьбе

Глава 3. Существа, которых считают богами

Часть II. Жизнь и смерть. Жизнь после жизни

Глава 4. Как надлежит встречать вестников смерти

Глава 5. «Тот свет»: далекий мир по другую сторону жизни

Глава 6. «Этот свет» и «тот свет». Человек между двумя мирами

Глава 7. «Принцесса Пари» — это настоящий миф

Часть III. Миф и жизнь

Глава 8. Родители и дети — одно целое

Глава 9. Между желанием и любовью: мужчина и женщина в мифе

Глава 10. Главные герои корейских мифов — женщины

Глава 11. Истории о мужах. Дыхание героических мифов

Глава 12. Герои гор Пэктусан и Халласан

Часть IV. Боги рядом с нами, боги внутри нас

Глава 13. Боги есть везде, даже в кромешной тьме

Глава 14. Откуда происходит божественное

Послесловие

Основные божества корейских мифов

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания