Грот танцующих оленей

и другие истории

Полное собрание рассказов Клиффорда Д. Саймака, том четвертый

Введение Дэвида У. Уиксона

Введение

Язык Клиффорда Д. Саймака

«Ну а когда рухнул наш сеновал, отец прямо заявил, что папа Малыша был прав. Мама едва удержала его, а то он собрался идти к Энди Картеру и всыпать ему как следует..»

— Клиффорд Д. Саймак, «Без своей жизни» (Перевод: П. Кириллов

Одной из наиболее примечательных особенностей произведений Клиффорда Д. Саймака, и особенно его ранних рассказов, было частое использование им разговорного языка; фактически, иногда его персонажи становились настолько «разговорными», что наводили на мысль о пародии. И такие случаи особенно раздражали, когда они исходили из уст людей, работающих в такой высокотехнологичной среде, как открытый космос (см. «Мр. Мик играет в поло», например). Современным ушам и глазам такой язык кажется совершенно нереалистичным. Кто бы мог подумать, что люди будущего будут такими примитивными, такими необразованными?

Я бы предположил, что в некоторых случаях это было сделано преднамеренно, кротескно и преувеличенно, чтобы напомнить нам о том, что в будущем все еще будет место для людей с простой жизнью, отражающей простые нравы, даже если им придется иметь дело со сложными технологиями. Как лучше показать, что характер, который обычно присущ простым деревенским жителям, сохранится и в будущем?

Не следует думать, что такой язык отражает то, как говорил сам Саймак. Имейте в виду, что до того, как заняться журналистикой, он несколько лет был преподавателем, проработал в журналистике на высоком уровне более 45 лет и что он писал и продавал как художественную, так и документальную литературу. (Научно-популярные книги, а также продолжительные серии, которые он создал для своей газеты, носили научный характер.) И я могу подтвердить по личному опыту, что ни Клифф, ни его брат не разговаривали в подобной манере.

Кажется вероятным, что Клифф, в юности живший в сельской местности в начале двадцатого века, знал людей, которые говорили грубо, и что, изображая похожие типы людей, он преувеличивал их характерную речь для пущего эффекта. Но это было всего лишь средство, используемое для того, чтобы подчеркнуть смысл историй. Клиффорд Саймак научился не позволять очевидному отсутствию лоска, видимости «цивилизованного» образа жизни вводить его в заблуждение и заставлять отвергать ценность этих людей, их способности и человечность.

Поэтому, когда Брейди говорит (в «Свалке»), что «есть планеты… … Я бы не очень возражал, если бы меня высадили на них, но это не одна из них. Это место — конечная точка творения», - не позволяйте этому заслонять от вас здравый смысл и присущее этому человеку достоинство.

Современному читателю использование Саймаком множества устаревших фраз, которые, возможно, когда-то были знакомы американцам Среднего Запада, но теперь вышли из обихода, может показаться странным.

Например, выражение «tin shinny» встречается в нескольких ранних рассказах Клиффа. Оно относится к игре, похожей на хоккей, в которую мальчишки играли на улицах, используя ветки деревьев и сплющенную консервную банку. И хотя одна из теорий гласит, что слово «шинни» происходит от старинной шотландской игры, дух американской игры — и того, как Клифф использовал это словосочетание, — лучше всего можно понять, если подумать о том, что может сделать с голенями человека резкий удар сплющенной консервной банкой. Если ты играл в «тин шинни», ты знал, как принимать удары и отдавать их в ответ; ты мог играть грубо.

Интернет помогает современным читателям (я отношу себя к их числу), которые оказываются озадаченными, даже застигнутыми врасплох, когда впервые сталкиваются с некоторыми формулировками, которые Клифф использовал в своих произведениях. И хотя минуту назад я называл себя «современным читателем», мне не нужно обращаться к компьютеру, чтобы понять смысл, лежащий в основе выражения «Party Line» (Новый вид связи). Я достаточно старый, для того чтобы иметь возможность пользоваться «Party Line» и понимать, что Клифф, используя эту фразу, проводил аналогию между ситуацией, описанной в рассказе, и эпохой, когда сельским телефонным абонентам часто приходилось пользоваться одной (проводной, как сейчас говорят) телефонной линией, протянутой от ближайший маленький городок в сельской местности. Как следствие, каждый абонент на этой линии мог, если бы захотел (и часто так и делал), подслушивать разговоры своих соседей.

И когда Клифф в своем романе упоминает «старого козодоя, копошащегося в дупле» (в других версиях — «пыхтящего»), он просто использует устаревшую сельскую речь, чтобы описать звук, издаваемый этим видом птиц, которые кричат по ночам откуда-то издалека. в дальнем конце небольшой долины. (Он также использует слово, имитирующее звук, — литературный прием, встречающийся во многих его рассказах.)

Пожалуй, более известна фраза «Dadburn the kid» (в русском переводе используется идиоматическое выражение «пропади ты пропадом»), которую Грэмп Стивенс бормочет на первой странице рассказа «Город». Клифф специально указал на это выражение, когда оформлял «Город» и связанные с ним истории в виде книги (City), с некоторым удовольствием описывая недоумение, которое оно вызвало у историков-собачников далекого будущего, которые явно не унаследовали обширный запас мягких ругательств человечества.

Фразы «Господи!», «Слава Богу!» и «Будь я проклят!» часто появлялись в его ранних рассказах, но в конце концов были отложены в сторону. Когда я впервые с большим перерывом после их издания, прочитал эти фразы в рассказах Клиффа, я подумал, что какой-то наборщик пропустил некоторые буквы, но как только я начал перечитывать большую часть этой старой художественной литературы за короткий промежуток времени, я понял, что одна и та же формулировка встречается слишком часто, чтобы быть ошибкой. Фразы всплывали так, как их писал Клифф, и, возможно, именно так их произносили в то время и в том месте, где Клифф прожил свою молодость.

Среди других выражений — индейский знак, который когда-то означал наведение проклятия или порчи на кого-то; привязывание к кому-то консервной банки, что означало увольнение с работы; а частые упоминания слова «радий» в ранних рассказах Клиффа, похоже, относятся к атомной энергии доатомного века.

Клиффорд Д. Саймак уже был профессиональным газетчиком, когда начал писать художественную литературу, и этот факт объясняет большую часть диалогов, встречающихся в его ранних рассказах. Например, он, как правило, не использовал сокращений — они нечасто использовались журналистами, — из-за чего его первые попытки вести диалог кажутся неестественными, по крайней мере, иногда.

Еще одна причина, по которой диалоги Клиффа были плохими в те первые дни, заключалась в том, что у него просто не было практики в написании диалогов — обычно в газетах этого не делают. Поэтому он научился создавать диалоги, читая истории других людей. А в 1930-х годах многое из этого было ужасным.

Но Клифф научился.

Дэвид У. Уиксон

Через речку, через лес

Over the River and Through the Woods

Перевод: Л. Жданов

Главный посыл рассказов Клиффорда Д. Саймака заключается в том, что простые сельские жители — и столь же простые нечеловеческие существа — могут проявлять больше понимания и меньше пугаться перед лицом странного и чуждого, чем многие могут подумать или ожидать; потому что уроки, извлеченные из их, казалось бы, однообразной жизни, не хуже других помогают им справляться с чем-то новым. Другими словами, система ценностей, известная нам как «здравый смысл», сохраняет свою ценность в меняющемся мире.

«Через речку, через лес» впервые появился в майском выпуске журнала Amazing Stories за 1965 год, и это трогательное отражение любви Клиффа Саймака к его бабушке по материнской линии, Эллен Паркер.

— dww

I

Была пора, когда варят яблоки впрок, когда цветут золотые шары и набухают бутоны дикой астры, и в эту-то пору шли по тропе двое детей. Когда она приметила их из окна кухни, то на первый взгляд показалось — дети как дети, возвращаются домой из школы, у каждого в руке сумка, а в ней, понятно, учебники. Будто Чарлз и Джемс, подумала она, будто Алис и Магги, да только давно минуло то время, когда эта четверка шагала по тропинке в школу. Теперь у них свои дети в школу ходят.

Она повернулась к плите помешать яблоки — вон на столе ждет широкогорлая банка, — потом снова выглянула в окно. Они уже ближе, и видно: мальчик постарше, лет десять ему, девочке-то никак не больше восьми.

Может, мимо? Да нет, не похоже, ведь тропа сюда приведет, куда еще по ней попадешь?

Не дойдя до сарая, они свернули с тропы и деловито зашагали по дорожке к дому. Ведь как идут, не задумываются, точно знают, куда идти.

Прямо к крыльцу подошли, и она вышла на порог, а они смотрели на нее снизу, с первой ступеньки.

Мальчик заговорил:

— Вы наша бабушка. Папа велел первым делом сказать, что вы наша бабушка.

— Но ведь это… — она осеклась.

Она хотела сказать, что это невозможно, она не может быть их бабушкой. Но, посмотрев вниз, на сосредоточенные детские лица, обрадовалась, что не произнесла этих слов.

— Меня звать Элен, — тоненьким голоском сказала девочка.

— А меня Пол, — сказал мальчик.

Она отворила затянутую сеткой дверь, дети вошли в кухню и примолкли, озираясь по сторонам, будто в жизни не видели кухни.

— Все как папа говорил, — сказала Элен. — Плита вот, и маслобойка, и…

— Наша фамилия Форбс, — перебил ее мальчик.

Тут женщина не выдержала.

— Но это невозможно, — возразила она. — Это же наша фамилия.

Мальчик важно кивнул.

— Ага, мы знаем.

— Вы, наверно, хотите молока и печенья, — сказала женщина.

— Печенья! — радостно взвизгнула Элен.

— Мы не хотим причинять вам хлопот, — сказал мальчик. — Папа говорил, чтобы мы не причиняли хлопот.

— Он сказал, чтобы мы постарались быть хорошими детьми, — пропищала Элен.

— Я уверена, вы постараетесь, — отозвалась женщина. — Какие уж тут хлопоты!

Ничего, подумала она, сейчас разберемся, в чем дело.

Она подошла к плите и отставила кастрюлю с яблоками в сторонку, чтобы не пригорели.

— Садитесь-ка за стол, — сказала она. — Я принесу молока и печенья.

Она взглянула на часы, тикающие на полке: скоро четыре. Вот-вот мужчины придут с поля. Джексон Форбс сообразит, как тут быть, уж он всегда найдется.

Дети вскарабкались, пища, на свои стулья и с важным видом смотрели вокруг — на тикающие часы, на плиту с алым отсветом в поддувале, на дрова в дровяном ящике, на маслобойку, стоящую в углу.

Сумки они поставили на пол рядом с собой. Странные сумки. Из толстого материала, может, брезента, но ни завязок на них, ни застежек. Да, без завязок и застежек, а все равно закрыты.

— У вас есть марки? — спросила Элен.

— Марки? — удивилась миссис Форбс.

— Не слушайте ее, — сказал Пол. — Ей же не велели спрашивать. Она всех спрашивает, и мама ей не велела.

— А что за марки?

— Она их собирает. Ходит, таскает чужие письма, только чтобы добыть с конверта марки.

— Ладно уж, поглядим, — сказала миссис Форбс. — Как знать, может, найдутся старые письма. Потом и поищем.

Она пошла в кладовку, взяла глиняный кувшин с молоком, положила на тарелку печенья из банки. Они степенно сидели на месте, дожидаясь печенья.

— Мы ведь ненадолго, — сказал Пол. — Как бы на каникулы. А потом родители придут за нами, заберут нас обратно.

Элен усердно закивала.

— Они нам так сказали, когда мы уходили. Когда я испугалась, не хотела уходить.

— Ты боялась уходить?

— Да. Почему-то вдруг понадобилось уйти.

— Времени было совсем мало, — пояснил Пол. — Все спешили. Скорей-скорей уходить.

— А откуда вы? — спросила миссис Форбс.

— Тут совсем недалеко, — ответил мальчик. — Мы шли недолго, и ведь у нас карта была. Папа дал нам карту и все как следует рассказал…

— Вы уверены, что ваша фамилия Форбс?

Элен кивнула.

— Ну да, как же еще?

— Странно, — сказки миссис Форбс.

Мало сказать — странно, во всей округе нет больше никаких Форбсов, кроме ее детей и внуков. Да еще этих детей, но они-то чужие, что бы сами ни говорили.

Они занялись молоком и печеньем, а она вернулась к плите, снова поставила на огонь кастрюлю с яблоками и помешала их деревянной ложкой.

— А где дедушка? — спросила Элен.

— Дедушка в поле. Он скоро придет. Вы управились с печеньем?

— Все съели, — ответила девочка.

— Тогда давайте накроем на стол и согреем обед. Вы мне не пособите?

Элен соскочила со стула на пол.

— Я помогу, — сказала она.

— И я, — подхватил Пол. — Пойду дров принесу. Папа сказал, чтобы я не ленился. Сказал, чтобы я носил дрова, и кормил цыплят, и собирал яйца, и…

— Пол, — перебила его миссис Форбс, — скажи-ка мне лучше, чем занят твой папа.

— Папа — инженер, он служит в управлении времени, — ответил мальчик.

II

Два батрака за кухонным столом склонились над шашечной доской. Старики сидели в горнице.

— В жизни не видала ничего похожего, — сказала миссис Форбс. — Такая металлическая штучка, берешься за нее, тянешь, она скользит по железной дорожке, и сумка открывается. Тянешь обратно — закрывается.

— Новинка, не иначе, — отозвался Джексон Форбс. — Мало ли новинок не доходит до нас тут, в нашей глуши. Эти изобретатели — башковитый народ, чего только не придумают.

— И точно такая штука у мальчика на штанах, — продолжала она. — Я подняла их с пола, где он бросил, когда спать ложился, взяла и положила на стул. Гляжу — железная дорожка, по краям зубчики. Да и сама одежда-то — у мальчика штаны обрезаны выше колен, и платье у девочки уж такое короткое…

— Про самолеты какие-то говорили, — задумчиво произнес Джексон Форбс, — не про те, которые мы знаем, а другие, будто люди на них едут. И про ракеты, опять же не для лапты, а будто в воздухе летают.

— И расспрашивать как-то боязно, — сказала миссис Форбс. — Они… не такие какие-то, вот чувствую, а назвать не могу.

Муж кивнул.

— И словно напуганы чем-то.

— И тебе боязно, Джексон?

— Не знаю, — ответил он. — Да ведь нету других Форбсов. То есть по соседству-то нету. До Чарли пять миль как-никак. А они говорят, совсем немного прошли.

— Ну, и что ты думаешь? — спросила она. — Что мы можем тут сделать?

— Хотел бы я знать, — сказал он. — Может, поехать в поселок потолковать с шерифом? Кто знает, вдруг они потерялись, дети эти? А кто-нибудь их ищет.

— По ним вовсе и не скажешь, что потерялись, — возразила она. — Они знали, куда идут. Знали, что мы тут. Сказали мне, что я их бабушка, про тебя спросили, назвали тебя дедушкой. И все будто так и надо. Будто и не чужие. Им про нас рассказали. Как бы на каникулы, видишь ли. Так и держатся. Словно в гости зашли.

— Ну вот что, — сказал Джексон Форбс, — запрягу-ка я Нелли после завтрака, поеду по соседям, поспрошаю. Смотришь, от кого-нибудь что-то и узнаю.

— Мальчик говорит, отец у них инженер в управлении времени. Вот и разберись. Управление — это же власти какие-то, как я понимаю…

— А может, шутка? — предположил муж. — Отец просто пошутил, а мальчонка за правду принял.

— Пойду-ка я наверх да погляжу, спят ли они, — сказала миссис Форбс. — Лампы-то я им оставила. Вон они какие маленькие, и дом чужой для них. Коли уснули, задую лампы.

Джексон Форбс одобрительно кашлянул.

— Опасно на ночь огонь оставлять, — заметил он. — А ну как пожар займется.

III

Мальчуган спал, раскинув руки, спал глубоким, здоровым сном юности. Раздеваясь перед сном, он бросил одежду на пол, но теперь все опрятно лежало на стуле — она сложила, когда приходила пожелать ему спокойной ночи.

Сумка стояла рядом со стулом, открытая, и два ряда железных зубчиков слабо поблескивали в тусклом свете лампы. И в ней что-то лежало — кое-как, в полном беспорядке. Разве так вещи складывают?

Она наклонилась, подняла сумку и взялась за металлическую скобочку, чтобы закрыть. Уж, во всяком случае, сказала она себе, мог бы закрыть, не бросать так, открытой. Потянула скобочку, и та легко заскользила по дорожке, пока не уперлась во что-то торчащее наружу.

Книга… Она взялась за нее, хотела засунуть поглубже, чтоб не мешала. И тут увидела название — стершиеся золотые буквы на корешке. Библия.

Она помедлила, держа книгу на весу, потом осторожно вынула ее. Переплет из дорогой черной кожи, потертый, старинный. Уголки помяты, погнуты, страницы тоже стертые от долгого употребления. Золотой обрез потемнел.

Она нерешительно раскрыла книгу и на самом первом листе увидела старую, выцветшую надпись:

Сестре Элен от Амелии

30 октября 1896 года

С самыми добрыми пожеланиями

У нее подкосились колени, она мягко села на пол и, притулившись подле стула, прочла еще раз.

Тридцатое октября 1896 года — ну да, ее день рождения, но ведь он еще не настал, еще только начало сентября 1896 года.

А сама Библия — да сколько ей лет? Сто, наверно, а то и больше будет.

Библия — как раз то, что подарила бы ей Амелия. Но подарка-то еще нет и не может быть, до числа, которое написано на листе, целый месяц.

Вот и ясно, такого не может быть. Просто глупая шутка какая-то. Или ошибка. А может, совпадение? Где-то еще есть женщина, которую звать Элен, и у нее тоже есть сестра по имени Амелия, а число — что ж, ошибся кто-то, не тот год написал. Будто люди не ошибаются.

И все-таки она недоумевала. Они сказали, их фамилия Форбс, и пришли прямо сюда, и Пол говорил про какую-то карту, по которой они нашли дорогу.

Может, в сумке еще что-нибудь такое есть? Она поглядела на нее и покачала головой. Нет, не годится выведывать. И Библию-то она зря достала.

Тридцатого октября ей будет пятьдесят девять лет — старая женщина, жена фермера, сыновья женаты, дочери замужем, под воскресенье и на праздники внуки приезжают погостить. И сестра Амелия есть, которая в этом, 1896 году подарит ей на день рождения Библию.

Дрожащими руками она подняла Библию и положила обратно в сумку. «Спущусь вниз, Джексону расскажу. Пусть-ка поразмыслит, может, что и надумает».

Она засунула книгу на место, потянула за железку, и сумка закрылась. Поставила ее на пол, поглядела на мальчугана на кровати. Он крепко спал, и она задула лампу.

В комнате рядом спала крошка Элен, лежа по-детски, ничком. Маленький огонек над прикрученным фитилем трепетал от легкого ветерка, который струился из открытого окна.

Сумка Элен была закрыта и бережно прислонена к ножке стула. Женщина задержала на ней взгляд, потом решительно двинулась мимо кровати к столику, на котором стояла лампа.

Дети спят, все в порядке, сейчас она задует лампу и пойдет вниз, поговорит с Джексоном, и может, ему вовсе незачем будет утром запрягать Нелли и объезжать соседей с расспросами.

Наклоняясь над лампой, она вдруг заметила на столе конверт с двумя большими многокрасочными марками в правом верхнем углу.

«Какие красивые марки, никогда таких не видела». Она нагнулась еще больше, чтобы лучше их разглядеть, и прочла название страны: Израиль. Но ведь нет на свете такого места. Это библейское имя, а страны такой нет. Раз нет страны, откуда марки?

Она взяла конверт в руки, еще раз посмотрела на марки, проверяя. Очень красивые марки!

Пол говорил, она их собирает. Таскает чужие письма.

На конверте была печать, и число должно быть, но проштемпелевано наспех, все смазано, не разобрать.

Из-под рваного края конверта, там, где его вскрывали, самую малость выглядывал краешек письма, и она поспешно извлекла его, от волнения трудно дыша, и холодок сжал сердце…

Это был конец письма, последняя страница, и буквы не писаные, а печатные, почти как в газете или книге.

Не иначе, опять какая-нибудь новомодная штука, из тех, что стоят в учреждениях в большом городе. Где-то она про них читала — пишущие машинки, что ли?

«…не думаю, — читала он, — чтобы из твоего плана что-нибудь вышло. Не успеем. Враг осадил нас, нам просто не хватает времени.

И даже если бы хватило, надо еще продумать этическую сторону. По совести говоря, какое у нас право лезть в прошлое и вмешиваться в дела людей, которые жили сто лет назад? Только представь себе, чем это будет для них, для их психологии, для всей их жизни!

А если ты все-таки решишь послать хотя бы детей, подумай, какое смятение ты внесешь в душу этих двух добрых людей, когда они поймут, в чем дело. Они живут в своем тихом мирке, спокойном, здоровом мирке. Веяние нашего безумного века разрушит все, чем они живут, во что верят.

Боюсь, ты меня все равно не послушаешь. Я сделал то, о чем ты просил. Написал тебе все, что знаю о наших предках на этой ферме в Висконсине. Как историк нашего рода, я уверен в достоверности всех фактов. Поступай, как знаешь, и пусть бог нас милует.

Твой любящий брат

Джексон

P.S. Кстати, если ты все-таки отправишь туда детей, пошли с ними хорошую дозу нового противоракового средства. Прапрапрабабушка Форбс умерла в 1904 году, насколько я понимаю, от рака. С этими таблетками она сможет прожить лишних десять-двадцать лет. И ведь это ничего не значит для нашего сумбурного будущего, верно? Что выйдет, не знаю. Может быть, это спасет нас. Может, ускорит нашу погибель. Может, никак не повлияет. Сам разбирайся.

Если я успею все здесь закончить и выберусь отсюда, я буду с тобой, когда придет конец".

Она машинально сунула письмо обратно в конверт и положила его на стол рядом с мигающей лампой.

Медленно подошла к окну и посмотрела на пустынную тропинку.

Они придут за нами, сказал Пол. Придут ли? Смогут ли?

Хоть бы им это удалось. Бедные люди, бедные, испуганные дети, запертые в западне будущего.

Кровь от моей крови, плоть от плоти, и столько лет нас разделяет. Пусть они далеко, все равно моя плоть и кровь. Не только эти двое, что спят под моей крышей сегодня ночью, но и все те, которые остались там.

В письме написано — 1904 год, рак. До тех пор еще восемь лет, она будет совсем старуха. И подпись — Джексон. Уж не Джексон ли Форбс? Может, имя из поколения в поколение передавалось?

Она словно окаменела. После придет страх. После она будет не рада, что прочла это письмо, не рада, что знает.

А теперь надо идти вниз и как-то все объяснить Джексону.

Она прошла к столу, задула лампу и вышла из комнаты.

Чей-то голос раздался за ее спиной:

— Бабушка, это ты?

— Да, Пол, — ответила она. — Что тебе?

Стоя на пороге, она увидела, как он, освещенный полоской лунного света из окна, присел подле стула и что-то ищет в сумке.

— Я забыл. Папа велел мне, как приду, сразу отдать тебе одну вещь.

Грот танцующих оленей

Grotto of the Dancing Deer

Перевод: А. Корженевский

"Грот танцующих оленей", лауреат премий "Хьюго" и "Небьюла", впервые появился в апрельском номере журнала Analog Science Fiction and Fact за 1980 год. Этот рассказ еще раз демонстрирует извечный интерес Клиффорда Саймака к бессмертию, доисторическому человеку и наскальным рисункам, а также раскрывает его постоянную тему одиночества.

— dww

1

Поднимаясь по крутой тропе, которая вела к пещере, Бойд слышал, как Луи играет на свирели. Собственно говоря, снова приходить сюда никакой необходимости не было: работа закончена, все измерено, нанесено на схемы, сфотографировано, вся доступная информация с места раскопок уже собрана. Это касалось не только рисунков. Археологи обнаружили в пещере обожженные кости животных, угли давно погасшего костра; небольшой запас разноцветной глины, из которой художники изготовляли свои краски; ремесленные поделки; отрубленную кисть человеческой руки (почему ее отрубили и оставили в пещере, где спустя столько тысячелетий она найдена учеными?); лампу из песчаника с выдолбленным углублением, куда вставлялся клок мха и заливался жир: мох служил фитилем и давал художнику немного света… Так сложились обстоятельства, что местечко Гаварни, — возможно, благодаря использованию новейших методов исследования — стало одним из наиболее важных открытий в истории изучения наскальной живописи. Пусть найденное не настолько впечатляет, как, скажем, обнаруженное в Ласко, но оно дает гораздо больше ценнейших сведений.

Да, никакой необходимости приходить сюда снова не было, и все же Бойда не отпускало странное беспокойное чувство, устойчивое ощущение, что он чего-то не заметил в спешке и увлечении, о чем-то забыл. Впрочем, говорил Бойд себе, может быть, все это игра воображения и, увидев пещеру еще раз (если там действительно найдется нечто такое, что вызывало это ощущение, другими словами, если за беспокойством и в самом деле кроются какие-то упущения), он мгновенно поймет, что беспокойство связано с мелочью, что это обманчивое, пустое впечатление, возникшее неизвестно почему, чтобы потерзать его напоследок…

И вот он снова взбирается по крутой тропе с геологическим молотком на поясе и большим фонарем в руке. Взбирается и слушает свирель Луи, который устроился на небольшой каменной террасе, у самого входа в пещеру, на той самой террасе, где он жил, пока продолжалась работа. В любую погоду Луи оставался там, в своей палатке, готовил на переносной плитке и исполнял назначенную самим себе роль сторожа, охраняющего пещеру от непрошенных гостей, хотя таких было немного: несколько любопытных туристов, случайно услышавших о раскопках и протопавших значительное расстояние в сторону от основного маршрута. Жители долины, лежавшей внизу, их совсем не беспокоили — этих людей археологические находки на склоне горы волновали меньше всего на свете.

Бойд знал Луи уже давно. Десять лет назад тот появился на раскопках пещер, которые ученый вел милях в пятидесяти от этих мест, и остался с группой на два сезона.

Луи взяли рабочим, но он оказался способным учеником, и со временем ему стали поручать более ответственные задания. Спустя неделю после начала раскопок в Гаварни, он появился в лагере и сказал:

— Я узнал, что вы здесь. Для меня найдется какая-нибудь работа?

Свернув по тропе за скалу, Бойд увидел, что Луи сидит, скрестив ноги, перед своей потрепанной палаткой и наигрывает на свирели.

Именно наигрывает, потому что музыка у него получалась примитивная, простая. Едва ли это вообще музыка, хотя Бойд признавался себе, что в музыке он совсем не разбирается. Четыре ноты… В самом деле четыре?… Полая кость с удлиненной щелью, куда дуют, и два высверленных отверстия вместо клапанов.

Решив как-то поинтересоваться у Луи, что это за инструмент, Бойд сказал:

— Я никогда не видел ничего похожего.

— Такое в здешних местах не часто увидишь, — ответил Луи. — Разве что в дальних горных деревнях.

Бойд сошел с тропы, пересек поросшую травой террасу и сел рядом с Луи. Тот перестал играть и положил свирель на колени.

— Думал, ты уехал, — сказал Луи. — Остальные-то уже два дня, как отбыли.

— Решил заглянуть сюда в последний раз, — ответил Бойд.

— Не хочется уезжать?

— Пожалуй, да.

Под ними бурыми красками осени стелилась долина. Небольшая речушка блестела на солнце серебряной лентой. Красные крыши домов вдоль реки выделялись яркими пятнами.

— Хорошо здесь, — произнес Бойд. — Снова и снова ловлю себя на том, что пытаюсь представить, как все это выглядело во времена, когда создавались рисунки. Видимо, примерно так же. Горы едва ли изменились. Полей в долине не было — только естественные пастбища. Кое-где деревья, но не очень много. Охота богатая. Хорошие угодья для травоядных… Я даже пробовал представить себе, где люди устраивали стойбища. Думаю, там, где сейчас деревня.

Он оглянулся на Луи. Тот все еще сидел со свирелью на коленях. Уголки губ его чуть сместились вверх, словно он улыбался каким-то своим мыслям. На голове у Луи прочно сидел черный берет. Круглое гладкое лицо, ровный загар. Коротко подстриженные черные волосы, расстегнутый ворот голубой рубашки. Молодой еще человек, сильный, и ни единой морщинки на лице.

— Ты любишь свою работу? — спросил Луи.

— Я ей предан. Так же, как и ты, — сказал Бойд.

— Но это не моя работа.

— Твоя или не твоя, ты хорошо ее выполняешь, — сказал Бойд. — Хочешь пройтись со мной? Бросить последний взгляд?

— У меня кое-какие дела в деревне.

— Ладно. А я, признаться, тоже думал, что ты уже уехал, — переменил тему Бойд, — и очень удивился, услышав твою свирель.

— Скоро уеду, — ответил Луи. — Через день-другой. Причин оставаться в общем-то никаких, но, как и тебе, мне тут нравится. А торопиться некуда — никто меня не ждет. И несколько дней ничего не решают.

— Можешь оставаться, сколько захочешь, — сказал Бойд. — Теперь ты тут единственный хозяин. Через какое-то время, правда, правительство наймет сюда смотрителя, но правительство, как ему и полагается, спешить не будет.

— Наверное, мы больше не увидимся…

— Я на два дня ездил в Ронсесвальес, — продолжил Бойд, — в то самое место, где гасконцы перебили в 778 году арьергард Карла Великого.

— Знаю.

— Мне всегда хотелось там побывать, но вечно не хватало времени. Часовня Карла Великого стоит в развалинах, но мне говорили, что в деревенской церкви все еще служат мессы в память об убитых паладинах. Ну а вернувшись из поездки, я не удержался и решил снова заглянуть в пещеру.

— Я рад, — сказал Луи. — Мне хотелось предложить кое-что, если я еще не надоел…

— Ну что ты, Луи…

— Тогда, может быть, мы пообедаем напоследок вместе? Например, сегодня вечером. Я приготовлю омлет.

Бойд хотел было пригласить Луи пообедать с ним в деревне, но передумал:

— С удовольствием, Луи. Я принесу бутылку хорошего вина.

2

Направив фонарь на стену пещеры, Бойд наклонился, чтобы получше разглядеть камень. Нет, ему не привиделось. Он оказался прав. Здесь, именно в этом месте, стена действительно была не сплошная. Камень растрескался на несколько кусков, но так, что это было почти незаметно. Обнаружить трещины можно было лишь случайно, и если бы он не смотрел прямо на них, не искал их, проводя лучом света по стене, Бойд тоже ничего бы не нашел. Странно, подумал он, что никто другой не заметил трещин, пока группа работала в пещере.

От волнения он задержал дыхание, чувствуя себя при этом немного глупо, потому что находка в конце концов могла оказаться пустой и никчемной. Может быть, камень просто растрескался от холода и влаги. Хотя нет, конечно, здесь не должно быть таких трещин…

Он отцепил от пояса молоток, переложил фонарь в другую руку и, направив луч света в нужное место, всадил острый конец молотка в одну из трещин. Сталь легко ушла в камень. Бойд слегка потянул рукоятку в сторону, и трещина стала шире. Когда же он нажал посильнее, камень выдвинулся из стены. Бойд положил молоток и фонарь на землю, ухватился за камень обеими руками и вытащил его. Под ним лежали два других, но они вынулись так же легко, как и первый. Бойд убрал еще несколько глыб, потом встал на колени и посветил в открывшийся ему лаз.

Туда вполне мог заползти взрослый человек, но некоторое время Бойд никак не мог решиться. Одному это делать небезопасно. Если что-то случится, если он застрянет, если камни сместятся и его придавит и завалит, некому будет прийти на помощь или, по крайней мере, прийти на помощь вовремя. Луи вернется к своей палатке и будет ждать, но когда Бойд не появится, скорее всего, решит, что это либо наказание за слишком фамильярное приглашение, либо просто проявление невнимания или даже презрения — чего еще ожидать от американца? Он никогда не догадается, что Бойд застрял в пещере.

Однако это — последний шанс. Завтра уже нужно будет ехать в Париж, чтобы успеть на самолет. А здесь такая загадка, которую просто нельзя оставить без внимания. Этот тоннель может привести к чему-то важному, иначе зачем так старательно маскировать вход? Кто и когда это сделал? Наверняка очень давно. В наше время любой, кто нашел вход в пещеру, сразу заметил бы наскальные рисунки, и о находке стало бы известно. Тоннель замаскировал, должно быть, человек, который не понимал важности этих рисунков или считал их делом вполне обычным.

Такую возможность, решил Бойд, упускать нельзя. Нужно лезть. Он закрепил молоток на поясе, подобрал фонарь и пополз в тоннель.

Футов сто или чуть больше тоннель шел прямо. Там едва хватало места для ползущего человека, но кроме этого — никаких сложностей. Затем совершенно неожиданно тоннель кончился. Бойд лежал на животе, направляя луч фонаря вперед, и напряженно вглядывался в гладкую стену, преградившую ему путь.

Очень странно. С какой стати будет кто-нибудь закладывать камнями вход в пустой тоннель. Конечно, Бойд мог пропустить что-то важное, но он полз медленно и все время держал фонарь перед собой, и если бы по дороге обнаружилось нечто необычное, то наверняка бы это заметил.

Потом ему в голову пришла новая мысль, и, чтобы проверить догадку, он начал медленно поворачиваться на спину. И направив луч света вверх, получил ответ на свой вопрос — в потолке тоннеля зияла дыра.

Бойд осторожно сел, затем поднял руки и, ухватившись за выступы камня, подтянулся вверх. Поворачивая фонарь из стороны в сторону, он обнаружил, что дыра ведет не в новый тоннель, а в маленькую, около шести футов в любом направлении, куполообразную камеру. Стены и потолок у камеры были гладкие, словно когда-то, в давнюю геологическую эпоху, когда вздымались и опадали эти горы, навечно застыл в твердеющем расплавленном камне пузырек воздуха.

Проведя лучом света по стенам камеры, Бойд судорожно втянул в себя воздух: все стены были украшены цветными изображениями животных. Прыгающие бизоны. Лошади, бегущие легким галопом. Кувыркающиеся мамонты. А в самом низу по кругу танцевали олени. Они стояли на задних ногах, держась друг за друга передними, и грациозно покачивали из стороны в сторону рогами.

— Боже милостивый! — пробормотал Бойд.

Словно диснеевские мультфильмы каменного века…

Если это действительно каменный век. Может быть, совсем недавно в грот забрался какой-нибудь шутник и разрисовал его стены? Бойд обдумал это предположение и отверг. Насколько он мог судить, никто в долине — и во всей округе, если уж на то пошло, не подозревал о существовании пещеры до тех пор, пока несколько лет назад на нее не наткнулся пастух, который разыскивал заблудившуюся овцу. Маленький вход в пещеру, по всей видимости, уже несколько веков до этого скрывался за густыми зарослями кустарника.

Да и выполнены рисунки были так, что в них чувствовалось что-то доисторическое. Из-за отсутствия перспективы все они выглядели плоско, как и положено выглядеть доисторическим рисункам. Фон тоже отсутствовал: ни линии горизонта, ни деревьев, ни трав или цветов, ни облаков, ни даже намека на небо. Хотя, напомнил себе Бойд, любой человек, хоть немного знакомый с пещерной живописью, мог знать обо всех этих особенностях и старательно их воспроизвести.

Конечно, такие шутливые рисунки совсем не характерны для тех времен, но изображения животных все равно производили впечатление подлинной доисторической живописи. Вот только кто, какой пещерный человек мог нарисовать резвящихся бизонов или кувыркающихся мамонтов? Здесь, в пещере, что они исследовали, наскальные рисунки были абсолютно серьезны (хотя это и не везде так). Консервативная по форме, честная попытка передать животных такими, какими их видел художник. Никакой легкомысленности, даже ни одного отпечатка исцарапанной в краске руки, какие часто встречаются в других пещерах. Людей, работавших здесь, еще не коснулось растлевающее влияние символизма, проникшего в доисторическую живопись, очевидно, гораздо позже.

Так кто же этот шутник, что в одиночку забирался в крохотную потайную пещеру и рисовал своих забавных зверей? Без сомнения, одаренный художник с безупречной техникой исполнения.

Бойд пролез через дыру и присел, согнувшись, на каменной площадке фута два шириной, которая охватывала дыру по кругу. Встать в полный рост было негде. Видимо, большинство рисунков художник сделал лежа на спине и протягивая руку к изогнутому потолку.

Скользнув по площадке лучом фонаря, Бойд заметил что-то на противоположном краю, вернул луч и поводил фонарем взад-вперед, чтобы получше разглядеть предмет — что-то, скорее всего, оставленное художником, когда он закончил работу и покинул грот.

Наклонившись, Бойд пристально вглядывался, пытаясь понять, что это такое. Предмет напоминал лопатку оленя. Рядом лежал кусок камня.

Бойд осторожно продвинулся по площадке. Да, он был прав. Это действительно лопатка оленя. На плоской поверхности остались комочки какого-то вещества. Может быть, краска? Смесь животных жиров с глиной, которую доисторические художники употребляли в качестве краски? Он поднес фонарь ближе. Так и есть: по поверхности кости, служившей палитрой, была размазана краска, рядом лежали нерастертые комочки, заготовленные художником, но так и не использованные. Краска высохла, окаменела, и на поверхности ее остались какие-то следы. Бойд наклонился ближе, почти к самой палитре, и увидел, что это — отпечатки пальцев, некоторые совсем глубокие. Словно подпись того древнего, давно уже умершего художника, который работал здесь, согнувшись в три погибели и подпирая плечами каменные своды так же, как сейчас Бойд. Он протянул было руку, чтобы потрогать палитру, и тут же ее отдернул. Конечно, символично желание коснуться предмета, которого касалась рука художника, творца, но слишком много веков их разделяют.

Он направил свет фонаря на небольшой камень рядом с лопаткой. Лампа. Выдолбленное в куске песчаника углубление для жира и клочка мха, который должен служить фитилем. И жир, и мох давно истлели, исчезли, но на краях углубления все еще сохранялась тонкая пленка сажи.

Закончив работу, художник оставил свои инструменты, оставил даже лампу, — может быть, еще коптящую — с последними остатками жира. Оставил все и в темноте выполз через тоннель. Наверное, ему и не нужен был свет. Он слишком хорошо знал дорогу на ощупь, не один раз, должно быть, забираясь в грот и выбираясь обратно, поскольку рисунки на стенах отняли у него довольно много времени, может быть, несколько дней.

Итак, он все оставил, выбрался из тоннеля, потом закрыл вход камнями, замаскировал его и ушел, спустившись в долину, где его заметили разве что пасущиеся на склонах животные — оторвались от еды, подняли головы, провожая человека взглядом, и снова уткнулись в траву.

Но когда все это произошло? Возможно, после того, говорил себе Бойд, как была украшена рисунками сама пещера. А может, много позже, когда эти рисунки потеряли свое значение для тех, кто здесь жил. Одинокий художник, вернувшийся, чтобы воплотить свои тайные замыслы в укрытом от глаз людских гроте. Пародия на помпезные, исполненные магического значения рисунки в главной пещере? Или протест против их строгого консерватизма? А может быть, это улыбка художника, всплеск жизни, радостный бунт против мрачности и однонаправленности охотничьего колдовства. Бунтарь, доисторический бунтарь. Интеллектуальный бунт? Или просто его взгляд на мир немного отличался от принятого в то время?

Но это все — о доисторическом художнике… А как поступить ему самому? Обнаружив грот, что он должен делать дальше? Конечно же, он не может просто повернуться спиной и уйти, как сделал художник, бросивший здесь палитру и лампу. Без сомнения, это очень важная находка. Новый, неожиданный подход к пониманию разума доисторического человека, новая сторона мыслительных процессов наших предков, о которой никто даже не догадывался…

Оставить все, как есть, завалить пока вход в тоннель, позвонить в Вашингтон, потом в Париж, распаковать багаж и остаться еще на несколько недель, чтобы поработать с находками. Вернуть фотографов и всех остальных членов группы. Работать так работать. Да, сказал Бойд себе, так, видимо, и нужно поступить…

В луче света мелькнул еще один небольшой предмет, лежавший за каменной лампой и не замеченный раньше. Что-то белое…

Пригнув голову, Бойд продвинулся ближе, шаркая ногами по каменной площадке.

За лампой лежал кусок кости, возможно, из ноги небольшого травоядного животного. Бойд протянул руку, подобрал ее и, поняв наконец, что это такое, замер в полнейшем недоумении.

В руке у него оказалась свирель, родная сестра той самой, что Луи постоянно носил в кармане куртки еще в пору, когда они впервые встретились много лет назад. Такая же щель вместо мундштука и два круглых отверстия. Наверное, в тот далекий день, когда художник закончил свои рисунки, он сидел здесь, сгорбившись, при свете мерцающей лампы и негромко играл сам для себя такие же простые мелодии, какие Луи наигрывал каждый вечер после работы.

— Боже милостивый, — произнес Бойд, словно и в самом деле обращаясь к всевышнему, — этого просто не может быть!

Так он и сидел там, замерев в неудобной позе и пытаясь прогнать настойчивые, тяжелые, как удары молота, мысли. Но мысли не уходили. Стоило Бойду отогнать их чуть-чуть в сторону, как они стремительно возвращались и захлестывали его, словно волны…

В конце концов он вырвался из оцепенения, в котором держали его собственные догадки, и принялся за работу, заставляя себя выполнять необходимые действия.

Стянув с плеч штормовку, он осторожно завернул в нее костяную палитру и свирель. Лампу оставил на месте. Затем спустился в узкий тоннель и пополз, старательно защищая сверток от ударов. Оказавшись в пещере, Бойд заложил вход в тоннель, тщательно подгоняя камни друг к другу, потом собрал с пола пещеры несколько горстей земли и размазал ее тонким слоем по камням, чтобы замаскировать вход.

На каменном уступе рядом с пещерой никого не было: Луи ушел по своим делам в деревню и, видимо, еще не вернулся.

Оказавшись в отеле, Бойд первым делом позвонил в Вашингтон. В Париж он решил не звонить.

3

Осенний ветер гонял по улицам последнюю октябрьскую листву. Над Вашингтоном светило бледное солнце, то и дело скрывавшееся за облаками.

Джон Робертс ждал его на скамейке в парке. Они молча кивнули друг другу, и Бойд сел рядом.

— Ты здорово рисковал, — сказал Робертс. — Если бы таможенники…

— Я не особенно беспокоился на этот счет, — перебил его Бойд. — У меня есть один знакомый в Париже, и он уже долгие годы занимается контрабандой, переправляя в Америку всякие вещи. Специалист в своем деле. И он кое-чем был мне обязан. Что ты узнал?

— Возможно, больше, чем тебе захочется услышать.

— Попробуй.

— Отпечатки пальцев совпадают, — сказал Робертс.

Тебе удалось снять отпечатки с краски оставшейся на палитре?

— Идеальные образцы.

— Через ФБР?

— Да. Это было непросто, но у меня там есть друзья.

— А возраст?

— Тоже не проблема. Самым сложным оказалось убедить того человека, что это совершенно секретно. Он все еще сомневается.

— Но он не будет болтать?

— Я думаю, не будет. Без доказательств никто ему не поверит. Это похоже на сказку.

— Ну?

— Двадцать две тысячи. Плюс — минус триста лет.

— И отпечатки пальцев совпадают? На бутылке и на…

— Я же говорил тебе, что совпадают. Но теперь, будь добр, скажи мне, каким образом человек, который жил двадцать две тысячи лет назад, мог оставить отпечатки пальцев на бутылке, изготовленной в прошлом году?

— Это долгая история, — ответил Бойд. — И я не уверен, что мне следует ее рассказывать. Кстати, где ты держишь палитру?

— В надежном месте, — сказал Робертс. — В очень надежном. Но могу вернуть тебе и палитру и бутылку по первому же требованию.

Бойд поежился.

— Пока не надо. Я не знаю, когда они мне понадобятся. Может быть, никогда.

— Никогда?

— Знаешь, Джон, мне надо все это обдумать.

— Черт, вот ерунда какая! — произнес Робертс. — Получается, никому это не нужно. Никто не осмелится хранить и выставлять эти вещи. Люди из Смитсоновского института к ним и близко не подойдут. Я не спрашивал, и они ничего еще не знают, но я просто уверен. Если не ошибаюсь, есть ведь какие-то законы о тайном вывозе изделий из страны…

— Да, есть, — ответил Бойд.

— А теперь и сам ты от них отказываешься.

— Я этого не говорил. Просто пусть они пока побудут у тебя. Место надежное?

— Вполне. А теперь…

— Я же сказал, это долгая история. Но постараюсь не очень растекаться. Короче, есть один человек… Баск. Он появился у нас в лагере десять лет назад, когда я занимался раскопками в пещерах…

Робертс кивнул.

— Я помню эту экспедицию.

— Так вот, он попросил работу, и я его взял. Он довольно быстро вник в суть дела и почти сразу освоил нужные приемы. Стал ценным помощником. С местными рабочими это часто случается. Они словно чувствуют, где кроется их древняя история. А когда мы начали работу в Гаварни, появился снова, и я, признаться, был рад его видеть. У нас сложились, можно сказать, дружеские отношения. В последний мой вечер перед отъездом он приготовил восхитительный омлет — яйца, помидоры, зеленый перец, лук, сосиски и ветчина домашнего копчения. Я прихватил бутылку вина.

— Ту самую?

— Да, ту самую.

— И что дальше?

— Он играл на свирели. На костяной свирели. Маленькая такая пищалка. И не бог весть какая музыка…

— Там была свирель…

— Это другая. Того же типа, но другая. Они почти одинаковые. Одна лежала у живого человека в кармане, другая — рядом с палитрой в гроте… И в нем самом тоже было что-то необычное. Ничего такого, что бросалось бы в глаза, но тем не менее я постоянно замечал всякие странные мелочи. Раз, потом другой. Порой с большими интервалами… Иногда даже забываешь, что привлекло внимание в первый раз, и трудно связать свои наблюдения. Чаще всего у меня возникало впечатление, что он слишком много знает. Какие-то мелкие подробности, которые вряд ли мог знать человек вроде него. Или что-то такое, чего вообще не может знать никто. В разговоре проскальзывали разные мелочи, а он этого, видимо, даже не замечал… И его глаза… Раньше я не осознавал. Только потом, когда нашел вторую свирель и начал задумываться обо всем остальном… Однако я говорил о глазах. Так вот, выглядит он молодо, этакий никогда не стареющий молодой человек, но глаза у него очень старые…

— Том, ты говорил, что он баск.

— Да, верно.

— Я когда-то слышал, что баски — это, возможно, потомки кроманьонцев…

— Есть такая теория. И я об этом думал.

— Может быть, этот твой друг — настоящий кроманьонец?

— Я тоже начинаю склоняться к этой мысли.

— Но сам подумай: двадцать тысяч лет!

— Да, понимаю, — сказал Бойд.

4

Свирель Бойд услышал еще у подножия тропы, которая вела к пещере. Неровные, словно обрываемые ветром звуки. Вокруг поднимались на фоне глубокого голубого неба Пиренеи.

Пристроив бутылку вина под мышкой понадежнее, Бойд начал подъем. Внизу лежали красные крыши деревенских домов в окружении увядающих коричневых красок осени, захвативших долину. Сверху все еще доносилась музыка, звуки то взлетали, то опадали, повинуясь порывам игривого ветра.

Луи сидел, скрестив ноги, у своей потрепанной палатки. Увидев Бойда, он положил свирель на колени, но продолжал сидеть. Бойд опустился на траву рядом с ним и вручил Луи бутылку. Тот принялся вытаскивать пробку.

— Я узнал, что ты вернулся, — сказал он. — Как прошла поездка?

— Успешно.

— Значит, теперь ты знаешь, — произнес Луи.

Бойд кивнул.

— Я думаю, ты сам хотел, чтобы я узнал. Почему?

— Годы становятся все длиннее, — ответил Луи, — а ноша тяжелее. Мне одиноко, ведь я один.

— Ты не один.

— Одиноко потому, что никто меня не знает. Ты первый, кто узнал меня по-настоящему.

— Но ведь это ненадолго. Пройдет сколько-то лет, и снова никто не будет о тебе знать.

— Хотя бы на время мне станет легче, — сказал Луи. — Когда ты уйдешь, я снова смогу взвалить на себя эту ношу. И еще…

— Да. Что такое, Луи?

— Ты сказал, что, когда тебя не станет, снова не будет никого, кто обо мне знает. Означает ли это…

— Если ты хочешь узнать, расскажу ли я кому-то еще, то нет, не расскажу. Если ты сам этого не захочешь. Я уже думал о том, что может с тобой случиться, если миру станет о тебе известно.

— У меня есть кое-какие способы защиты. Без них я вряд ли прожил бы так долго.

— Какие способы?

— Всякие. Давай не будем об этом.

— Пожалуй, это, действительно, меня не касается. Извини. Но есть еще один момент… Если ты хотел, чтобы я узнал, зачем такие сложности? Если бы что-нибудь пошло не так, если бы я не нашел грот…

— Сначала я надеялся, что грот не понадобится. Я думал, ты и так догадаешься.

— Я чувствовал, что здесь что-то не так. Однако все это настолько невероятно, даже дико, что я не доверился бы собственным догадкам. Ты же сам знаешь, насколько это невероятно, Луи. И если бы я не нашел этот грот… Это ведь чистая случайность.

— Если бы ты его не нашел, я просто подождал бы еще. Другого раза, другого года или кого-нибудь другого. Какого-то иного способа выдать себя.

— Ты мог бы просто сказать мне.

— Ты имеешь в виду — прямо так?

— Вот именно. Я бы тебе не поверил, конечно. По крайней мере, сразу.

— Как ты не понимаешь? Я не мог сказать тебе прямо. Скрытность уже давно моя вторая натура. Один из способов защиты, о которых я говорил. Я бы не смог заставить себя признаться ни тебе, ни кому другому.

— Но почему ты выбрал меня? Почему ты ждал все эти годы, пока я не появлюсь?

— Я не ждал, Бойд. Были и другие. В разные времена… Ничего из этого не выходило. Ты же понимаешь, я должен был найти человека достаточно сильного, чтобы он мог взглянуть правде в глаза, а не шарахаться от меня с дикими криками. Я знал, что ты выдержишь.

— Тем не менее мне потребовалось какое-то время, чтобы обдумать то, что я узнал, — сказал Бойд. — Я, видимо, уже свыкся с новыми фактами, принял их, но едва-едва. Ты как-нибудь можешь объяснить свое положение, Луи? Почему ты так отличаешься от всех нас?

— Не имею понятия. Даже не догадываюсь. Одно время я думал, что есть другие, подобные мне, искал их. Но никого не нашел. И теперь уже не ищу.

Луи вытащил пробку и передал бутылку Бойду.

— Ты первый, — сказал он твердо.

Бойд поднес бутылку к губам, сделал несколько глотков, потом вручил ее Луи. Глядя, как тот пьет, Бойд невольно задумался: неужели он действительно сидит тут и спокойно разговаривает с человеком, который прожил, оставаясь всегда молодым, двадцать тысяч лет? При мысли о неоспоримости этого факта ему снова стало не по себе, факт оставался фактом. Анализ лопатки и небольшого количества органического вещества, сохранившегося в краске, показал, что их возраст двадцать две тысячи лет. Никаких сомнений в идентичности отпечатков пальцев в краске и на бутылке тоже не было. Еще в Вашингтоне он спросил специалистов, надеясь обнаружить доказательства фальсификации, можно ли воссоздать древнюю краску, которой пользовались доисторические художники, чтобы затем оставить на ней отпечатки пальцев и подбросить в грот. Ему ответили, что это невозможно, потому что любая подделка красителя обязательно обнаружилась бы при анализах. Но ничего такого они не нашли. Красящему веществу исполнилось двадцать две тысячи лет, и ни у кого не было на этот счет никаких сомнений.

— Ладно, кроманьонец, — произнес Бойд, — расскажи, как тебе это удалось. Как может человек оставаться в живых так долго? Ты, разумеется, не стареешь, и тебя не берет никакая болезнь. Но, насколько я понимаю, ты не защищен от насилия или несчастных случаев, а в истории нашего мира масса всяческих бурных событий. Как можно двести веков подряд ускользать от роковых случайностей и человеческой злонамеренности?

— На заре моей жизни, — сказал Луи, — случалось, что я бывал близок к смерти. Довольно долго я просто не понимал, чем отличаюсь от всех прочих. Разумеется, я жил дольше и дольше оставался молодым. Но осознавать это я начал, видимо, только тогда, когда стал замечать, что все те люди, которых я знал раньше, уже умерли, причем умерли давно. Именно тогда я понял, что отличаюсь от остальных. И примерно в то же время на это обратили внимание другие люди. Ко мне начали относиться с подозрением. Кое-кто с ненавистью. Люди решили, что я какой-то злой дух, и в конце концов мне пришлось бежать из своего племени. Я превратился в вечно скрывающегося изгнанника. И вот тогда-то я и начал изучать принципы выживания.

— И что это за принципы?

Не высовываться. Не выделяться. Не привлекать к себе внимания. Ко всему относиться осторожно. Не быть храбрецом. Не рисковать. Оставлять грязную работу другим. Никогда не вызываться добровольцем. Таиться, бежать, скрываться в случае опасности. Отрастить толстую непробиваемую шкуру: тебе должно быть наплевать, что думают другие. Отбросить все благородные помыслы и любую ответственность перед обществом. Никакой преданности племени, народу или стране. Ты живешь один, сам, для себя. Ты всегда наблюдатель и ни в коем случае не участник. Ты все время с краю, никогда — в центре. И ты настолько сосредотачиваешься на себе, что со временем начинаешь верить, будто тебя не в чем обвинить, будто твой образ жизни — единственно разумный, будто ты живешь, как и должен жить человек… Ты ведь не так давно был в Ронсесвальесе?

— Да. Когда я упомянул о поездке туда, ты сказал, что слышал об этих местах.

— Слышал! Черт побери, я был там в тот самый день, 15 августа 778 года. Разумеется, я был наблюдателем, а не участником. Трусливый, никчемный человечек, который тащился за отрядом благородных гасконцев, победивших Карла Великого. Гасконцы! Как же! Это для них слишком красивое имя. Самые обыкновенные баски — вот кто они такие! Сборище негодяев, каких свет не видывал. Баски бывают благородными людьми, но только не эта банда. Вместо того чтобы сразиться с франками лицом к лицу, они спрятались в горах и завалили могучих рыцарей камнями в ущелье. Но их интересовали, конечно, не рыцари, а обоз. Они не собирались воевать или мстить за причиненное зло. Просто хотели ограбить богатый обоз. Хотя им это не пошло на пользу.

— Почему?

— Так уж вышло, — сказал Луи. — Они понимали, что основная часть армии франков вернется, если арьергард не догонит ее в скором времени, а им это совсем не улыбалось. Короче, они поснимали с рыцарей доспехи и дорогую одежду, золотые шпоры, кошельки с деньгами, погрузили все это на телеги и дали деру. Потом, отъехав на несколько миль, забрались далеко в горы и спрятались в глубоком каньоне, где, как им казалось, они будут в безопасности. Даже если бы их нашли, у них там получилось нечто вроде форта. Полумилей ниже того места, где они устроили лагерь, каньон сужался, резко забирая в сторону. Там произошел мощный обвал, и образовалась настоящая баррикада, ее могла бы горстка людей удерживать против целой армии. К тому времени я уже был далеко. Я чувствовал, что вот-вот произойдет что-то скверное. Это еще одна из сторон искусства выживания. У тебя развивается какое-то особое чувство, и ты способен заранее предсказывать неприятности. О том, что случилось в ущелье, я узнал гораздо позже.

Луи поднес бутылку к губам и сделал еще глоток, потом передал ее Бойду.

— Не томи, — сказал тот. — Что было дальше?

— Ночью, — продолжил Луи, — разразилась буря. Одна из тех внезапных свирепых бурь, что случаются в здешних местах летом. А тогда начался еще и жуткий ливень. Мои храбрые гасконцы погибли все до одного. Вот и плата за храбрость.

Бойд сделал глоток, опустил бутылку и прижал ее рукой к груди.

— Ты знаешь вещи, — сказал он, — которых не знает никто. Может быть, никто никогда и не задумывался о том, что случилось с гасконцами, которые разбили нос Карлу Великому… Видимо, тебе известно множество ответов на другие загадки. Боже, это как живая история. Ты ведь, наверное, не всегда жил здесь?

— Временами я отправлялся странствовать. Не сиделось на месте, многое хотелось увидеть. И, кроме того, я просто должен был кочевать: если я оставался в каком-то одном месте надолго, люди начинали замечать, что я не старею.

— Ты пережил Черную Чуму, — произнес Бойд. — Видел римские легионы. Сам слышал рассказы о завоеваниях Аттилы. Следил за крестовыми походами. Ходил по улицам древних Афин…

— Афины мне почему-то никогда не нравились, — сказал Луи, — зато я прожил какое-то время в Спарте. И Спарта, я тебе скажу, действительно того стоила.

— Насколько я понимаю, ты образованный человек… Где ты учился?

— Однажды в Париже, в четырнадцатом веке. Потом в Оксфорде. После этого — в других местах. Под разными именами. Так что, если кто попытается проследить мою жизнь по университетам, которые я посещал, ничего не выйдет.

— Ты мог бы написать книгу, — сказал Бойд, — и она побила бы все рекорды по числу проданных экземпляров. Ты стал бы миллионером. Одна книга — и ты миллионер!

— Я не могу позволить себе стать миллионером, потому что не могу быть на виду, а миллионеры слишком заметны. Кроме того, я не стеснен в средствах. И никогда не был стеснен. Для человека с моей биографией всегда найдутся только ему известные клады, и у меня есть несколько собственных тайников. Так что я вполне обеспечен.

"Конечно же, Луи прав, — подумал Бойд. — Он не может стать миллионером. Не может написать книгу. Ни в коем случае он не может позволить себе стать известным или хоть каким-то образом заметным. В любой ситуации он должен оставаться совершенно неприметным, безликим. Принципы выживания, говорил он. И это органическая их часть, хотя далеко на все. Луи упоминал искусство предвидеть неприятности, способность предчувствовать. Кроме того, нужны и мудрость, и смекалка, и определенная доля цинизма, которая приобретается человеком с годами, и опыт, и умение разбираться в характерах, и знание внутренних побуждений человека, и понимание власти — любой власти: экономической, политической, религиозной… Да полно, человек ли он? Или двадцать тысячелетий превратили его в какое-то высшее существо? Может быть, он уже сделал тот шаг, что вынес его за пределы человечества, в ряды существ, которые придут нынешнему человеку на смену?"

— Еще один вопрос, — сказал Бойд. — Как появились эти "диснеевские" рисунки?

— Они были выполнены позже других, — ответил Луи. — Но кое-какие из ранних рисунков в пещере тоже сделал я. Например, медведь, который ловит рыбу, — мой. Я давно знал о гроте. Нашел его когда-то случайно, но никому не говорил. Так, безо всяких причин. Просто люди иногда оставляют для себя такую вот ерунду, чтобы казаться самим себе позначительнее. Я, мол, знаю что-то такое, чего ты не знаешь… Глупая забава… Но позже я вернулся, чтобы расписать грот. Рисунки в пещере были такие серьезные, строгие… Столько в них вкладывалось этого глупого колдовства. А мне казалось, что живопись должна дышать радостью. Когда племя ушло из этих мест, я вернулся и расписал грот просто для собственного удовольствия. Как тебе, кстати, эти рисунки, Бойд?

— Отличные рисунки. Настоящее искусство, — ответил Бойд.

— Я боялся, что ты не найдешь грот, а помочь тебе никак не мог. Однако я знал, что ты заметил трещины в стене, потому что наблюдал за тобой, когда ты смотрел в ту сторону. Я надеялся, что ты вспомнишь об этом. И рассчитывал, что ты найдешь отпечатки пальцев и свирель. Все это, конечно, просто удачное совпадение. Я ничего не планировал, когда оставил в гроте свои вещи. Свирель, конечно выдавала меня сразу, и я надеялся, что ты по крайней мере, заинтересуешься. Хотя здесь, у костра, ты ни словом не обмолвился о находке, и я решил, что шанс упущен. Но когда ты припрятал и унес с собой бутылку, я понял, что мой план сработал… А теперь самый главный вопрос. Ты собираешься оповестить мир о рисунках в гроте?

— Не знаю. Мне нужно будет подумать. А как бы тебе хотелось?

— Я, пожалуй, предпочел бы, чтобы ты этого не делал.

— Ладно, не буду, — сказал Бойд. — По крайней, мере, какое-то время. Что-нибудь еще я могу для тебя сделать? Тебе что-нибудь нужно?

— Ты сделал самое для меня главное, — сказал Луи. — Ты узнал, кто я. Или что я. Сам не понимаю, почему, но это для меня очень важно. Видимо тревожит полная безвестность. Когда ты умрешь, — а это, я надеюсь, случится еще не скоро, — на свете снова не будет никого, кто знает. Но память, что один человек знал и, более того, понимал, поможет мне продержаться века… Подожди минуточку, у меня кое-что для тебя есть…

Он поднялся, забрался в палатку, потом вернулся и вручил Бойду листок бумаги. Своего рода топографический план.

— Я тут поставил крестик, — сказал Луи. — Чтобы пометить место.

— Какое место?

— Место неподалеку от Ронсесвальеса, где ты найдешь сокровища Карла Великого. Телеги с награбленным добром смыло потоками воды и пронесло вдоль каньона. Но они застряли на повороте, у той каменной баррикады, о которой я говорил. Ты там их и найдешь, очевидно, под толстым слоем галечника и нанесенного мусора.

Бойд оторвал взгляд от карты и вопросительно взглянул на Луи.

— Дело стоящее, — сказал Луи. — Кроме того, это еще одно доказательство в пользу моего рассказа.

— Я поверил тебе, и мне не нужно больше доказательств.

— Все равно. Это не помешает. А теперь пора уходить.

— Как "пора уходить"? Нам еще очень о многом нужно поговорить.

— Может быть, позже, — сказал Луи. — Время от времени мы будем встречаться. Я об этом позабочусь. Но сейчас пора уходить.

Он двинулся по тропе вниз, а Бойд остался сидеть, провожая его взглядом.

Сделав несколько шагов, Луи обернулся.

— Мне постоянно кажется, что пора уходить, — произнес он, как будто поясняя.

Бойд встал, но, не трогаясь с места, продолжал смотреть вслед удаляющейся фигуре. Ощущение глубочайшего одиночества вызывал у него уже один вид этого человека. И вправду, самого одинокого человека на всей Земле.

На путь исправления

The Reformation of Hangman's Gulch

Перевод: Н. Сечкина

Неизвестны редактор назвал "потрясающим убойным романом", рассказ "На путь исправления", который был впервые опубликован в декабрьском номере журнала Big-Book Western за 1944 год, стоимость которого в то время составляла пятнадцать центов. В этом и, возможно, в паре других вестернов Клиффорд Саймак демонстрирует свое очевидное восхищение тем, как один человек может так нагло одурачить другого.

— dww

Глава I

ПРИГЛАШЕНИЕ ПОД ДУЛОМ РЕВОЛЬВЕРА

От порыва ветра, поднявшегося над каньоном, труп на тополе начал раскачиваться. Веревка на суку заскрипела, и конь Стенли Пакарда испуганно прянул в сторону. Пакард утихомирил его: забормотал в ухо ласковые слова, погладил по шее. Когда животное успокоилось, Пакард подъехал поближе, чтобы разглядеть висельника. Что-то знакомое почудилось ему в этом жутком силуэте, вызвав в памяти смутный проблеск.

Луна вышла из-за тучи, и свет, хлынувший сквозь поределую осеннюю листву могучего дерева, на мгновение озарил лицо, нелепо вывернутое над узлом удавки.

Глаза трупа были выпучены от ужаса, челюсти, на которые давила тугая веревка, — крепко стиснуты, и все же Пакард безошибочно узнал мертвеца — слишком часто он видел эти черты, помнил недобрый прищур этих глаз за прозрачной струйкой дыма от зажатой в зубах сигареты. Тонкие холеные усы повешенного остались такими же, как при жизни; смерть не стерла и старый ножевой шрам на скуле.

Труп медленно качался, словно маятник, мертвые глаза пялились на луну. Ноги в сапогах беспомощно болтались, носки смотрели вниз, словно несчастный силился дотянуться до земли. Руки были связаны за спиной, из уголка рта к подбородку сбегал темный ручеек крови.

Пакарда внезапно пробил озноб, и вовсе не из-за холода осенней ночи. Чувствуя, как нарастает страх, он торопливо оглянулся по сторонам, но никаких признаков жизни не обнаружил, лишь вдалеке, на выходе из каньона, мерцали редкие огоньки, обозначавшие окраину городка Хэнгменз-Галч[1]. Вокруг не было ничего, кроме камней, зарослей кустарника да разбросанных там и сям деревьев, простирающих в темное небо голые ветви.

Пакард сунул руку за пазуху, пальцы нащупали во внутреннем кармане листок. Шелест бумаги убедил его, что письмо на месте. Он уронил руку и поежился. Получи он это письмо чуть раньше, и сейчас на суку висели бы два трупа, а не один.

Разумеется, Кардуэй не написал все в открытую, но догадаться, что он имел в виду, — прочесть между строк — не составляло труда. А что тут сложного? Пакард вспомнил тонкую прямую линию губ и свисающую изо рта сигарету, дым от которой поднимался к прищуренным в ухмылке глазам. Впрочем, теперь уже не узнать наверняка. Висельники, украшающие собой тополя, как правило, молчаливы. Пакард осторожно развернул коня, выехал на тропу и продолжил путь.

Стены каньона расступились, тропа превратилась в улицу, по обе стороны которой на крутых склонах лепились палатки и хижины, — это и был Хэнгменз-Галч. Конь, цокая копытами, трусил по улице, Пакард цепким взглядом изучал окрестности.

Перед курьерской конторой стоял распряженный дилижанс. В конторе ярко горел свет, вход стерегли два охранника, вооруженные винтовками. Из салуна под названием "Хрустальный дворец" доносился шум веселья: дребезжание расстроенного пианино, визгливый женский смех, пьяный гогот очередного золотоискателя, пропивающего намытый песок. В пустой закусочной, уложив голову и руки на стол, крепко спал китаец. В заведении по соседству энергично щелкал ножницами цирюльник, к которому выстроилась длинная очередь желающих подстричься и побриться. У платной конюшни, привалившись к стене, на стульях сидели двое; рядом возвышалось двухэтажное строение, над единственным освещенным окошком краской было коряво выведено: "Отель".

Пакард подъехал к конюшне и спешился. Один из двоих мужчин встал, с глухим стуком отодвинул стул, лениво вышел вперед и, ковыряя в зубах соломинкой, поинтересовался:

— Чего надо, приятель?

— Зерно для коня найдется? — спросил Пакард. — Он целый день провел в дороге.

Мужчина мотнул головой:

— Есть только сено. Недурное. Зерно сюда не возят — чересчур накладно выходит.

Пакард кивнул, вспомнив тропу через каньон. Перевозка по такой дороге действительно встанет дорого.

— Если ты едешь от самой Дьяволовой Горки, то понимаешь, о чем я, — сказал мужчина.

Пакард сухо улыбнулся. Он понял скрытый в словах собеседника вопрос — в этих местах спрашивать напрямую было не принято.

— А если и оттуда, что в том плохого?

Мужчина поскреб подбородок грязными ногтями.

— Уж и не знаю. А по пути кого встретил?

— Проклятье, Клинт, ну кого он мог встретить? — вмешался его напарник, не меняя позы. — Банду в каньоне интересуют только фургоны, набитые золотом.

— Я повстречал только одного человека, и он болтается на тополе неподалеку отсюда, — сообщил Пакард.

— А, этот, — сказал Клинт. — Приехал пару недель назад. Его линчевали.

— Линчевали?

— Слишком много вонял, — пояснил Клинт. — Люди из кожи вон лезут, чтобы в городе был порядок, а этот явился и устроил черт знает что. Нам тут таких не надо.

— Кого-то пристрелил? — осведомился Пакард.

— Вот именно, — подтвердил тот, что сидел у стены. — Охранника из курьерской конторы.

— Понятно, — кивнул Пакард. — Хотел поживиться денежками.

— Какое там, — возразил напарник Клинта. — Подошел к нему на улице среди бела дня и всадил пулю. Без всяких объяснений.

— Забавно, — пробормотал Пакард.

— И не говори.

— Видать, знал его раньше, — предположил Клинт. — Может, выследил. — Он взял лошадь под уздцы и увел в конюшню.

— Если хочешь умыться, водопойное корыто за углом, — сказал Пакарду напарник Клинта.

Пакард сухо улыбнулся:

— Так и сделаю.

— "Хрустальный дворец" — единственный салун в городе, а это, — говоривший кивнул на двухэтажную постройку, — единственная гостиница. Если не шибко любишь гостиницы, Клинт найдет для тебя местечко, где переночевать.

— Спасибо, — коротко поблагодарил Пакард.

В темноте какой-то человек сошел с дощатого тротуара и направился к ним. Пакард разглядел, что он невысок ростом и одет в костюм в черно-белую клетку. На животе поблескивала золотая цепочка от часов. Пухлые щеки делали его похожим на суслика, который набил их зерном и торопится обратно в нору; губы тоже были толстыми и выпяченными, из-за чего казалось, что он обиженно дуется. Нелепости образу придавали щегольские усики над верхней губой.

— Добрый вечер, джентльмены, — поздоровался он.

— Добрый вечер, — сказал напарник Клинта.

— Вот, ищу свой глаз, — сообщил человечек. — Случайно не находили?

Напарник Клинта, грохнув стулом, подался вперед и изумленно вытаращился:

— Чего-чего ты ищешь?

— Глаз. Он выпал и потерялся. — Клетчатый человечек показал пальцем на пустую левую глазницу. — Понимаете, он у меня искусственный. С виду напоминает стеклянный шарик.

Сидевший на стуле озадаченно крякнул.

— Не, я не находил. А с чего ты взял, что потерял его здесь?

— Я сам не знаю, где его потерял, — развел руками клетчатый. — Сильно набрался, а когда протрезвел, глаза уже не было.

— Ясно.

— Он мог закатиться куда угодно, — добавил человечек.

— Ладно, поищу поблизости, — пообещал напарник Клинта.

— Лучше бы он поскорее нашелся, — вздохнул клетчатый. — Я без него все равно что раздетый. — Он развернулся и побрел прочь, опустив голову, как будто искал что-то на земле.

Напарник Клинта посмотрел на Пакарда.

— Кто у нас тут только не шляется, — извиняющимся тоном проговорил он.

Облокотившись на барную стойку, Пакард вертел в руках стакан и смотрел в зеркало. В "Хрустальном дворце" бурлила жизнь. Сквозь гул голосов пробивалось звяканье стаканов, стрекот шарика в барабане рулетки, порой негромко клацали фишки на покерных столах в глубине зала. В углу старый скрипач и молодой аккордеонист выводили мелодию под аккомпанемент расстроенного пианино, безнадежно проигрывая в громкости раздражающему общему гаму в салуне.

Значит, Престон Кардуэй застрелил охранника курьерской конторы, и за это линчеватели вздернули его на дереве, а труп оставили висеть в назидание всем, кто будет ехать через каньон!

Предупреждение — вещь полезная, сказал себе Пакард, глядя в заставленную бутылками зеркальную стену, — хоть Кардуэю и пришлось ради этого умереть. Пальнул сгоряча, идиот, и человека нет. Не сомневался, что это, как обычно, сойдет ему с рук. В свое время Кардуэй перестрелял немало людей в разных городах — так же, на улице, средь бела дня, и выходил сухим из воды. С чего бы ему думать, что на этот раз обернется иначе?

Только что-то тут было не так. Что-то все же не сходилось. Хэнгменз-Галч не походил на город, в котором царит закон и порядок. Сомневался Пакард и в том, что правосудие здесь вершили линчеватели.

Во-первых, Хэнгменз-Галч — слишком молодое поселение, сам с собой рассуждал Пакард, типичный бум-таун[2], можно сказать, только-только вышедший из пеленок. Слишком много в нем пришлых людей, шума и пены. Стремление к добродетели возникает у жителей города не раньше, чем померкнет блеск новизны.

Какой-то человек протолкался сквозь толпу и уселся за стойку рядом с Пакардом. Пакард изучил его отражение в зеркале: белый воротничок, черный галстук и в нем — булавка с искрой брильянта, желтовато-коричневый жилет, из кармашка свисает изящная цепочка с золотой зубочисткой на конце. Губы незнакомца зашевелились.

— Вижу, вы не местный?

— Так точно, — ответил Пакард отражению. — Сегодня приехал.

— Я — Джейсон Рэндалл, — представился незнакомец. — Хозяин этого заведения. Увидел вас и решил поздороваться.

— А меня зовут Пакард, Стенли Пакард. Я тут проездом.

— Возможно, вам захочется задержаться у нас подольше, — сказал Рэндалл. — Многие остаются. Хэнгменз-Галч — хороший городок, до самого побережья лучше не найти.

Пакард разглядывал собеседника с нескрываемым интересом. Скользкий тип, решил он. Жестокий и хитрый, но в то же время лощеный и обходительный — точь-в точь паук, затаившийся в паутине.

Рэндалл оторвал глаза от Пакарда и оглянулся. Пакард тоже посмотрел назад. Через маятниковые двери в салун вошел человек — высокий, осанистый, безоружный. В свете покачивавшихся под потолком хрустальных люстр его седые волосы, зачесанные назад, казались сияющей серебряной короной. Высоко держа голову, человек обвел глазами толпу в мутном мареве табачного дыма, и на его лице мелькнуло что-то вроде жалости. Один из посетителей салуна его заметил и крикнул:

— Да это же пастор! Эй, пастор, иди промочи горло, я угощаю!

Человек не сдвинулся с места; его взгляд по-прежнему выискивал кого-то в толпе. Какая-то женщина засмеялась резким визгливым смехом, который заглушил и хриплые звуки музыки, и гомон голосов, и стрекот рулеточных колес.

Отыскав Рэндалла, вошедший вперил в него глаза. Их взгляды встретились. Потом высокий человек медленно двинулся вперед. Толпа расступилась, пропуская его. Седовласый остановился перед Рэндаллом.

— Мистер Рэндалл, мы можем переговорить наедине? — густым низким голосом спросил он.

— Преподобный, — загудел в ответ Рэндалл, — говорите прямо здесь все, что желаете сказать.

— Едва ли… — начал седовласый, но Рэндалл его перебил:

— Вы хотите, чтобы я закрыл заведение.

Священник кивнул.

— Воскресенье — день Господень, — промолвил он. — Не достойно устраивать…

— Вас, преподобный, заедает только одно, — рявкнул Рэндалл. — У меня публика есть, а у вас нет! И дело лишь в том, что ваши дрянные проповеди не сравнятся с тем, что предлагаю людям я.

— Моя просьба касается только воскресенья, — продолжал священник. — Скажем, с полуночи субботы и до утра понедельника. Я не возражаю против того, что здесь делается в остальные дни недели, но по воскресеньям, безусловно, следует блюсти тишину и приличия. Недопустимо, чтобы пьяные валялись на улицах и дамам, которые посещают службу в церкви, приходилось через них переступать.

Рэндалл плюнул на пол.

— Преподобный, не суй нос куда не следует. Я занимаюсь своим делом, а ты занимайся своим. Если мы оба так и поступим, то разойдемся миром.

Пакард сгреб Рэндалла за плечо и резко развернул, потом еще крепче ухватил туго натянувшуюся ткань сюртука и привлек владельца салуна к себе, так что их лица оказались в считаных дюймах друг от друга.

— Послушайте, вы, — прорычал Пакард, — там, откуда я родом, людей духовного сана принято уважать. Может, мы и не во всем с ними соглашаемся, но, по крайней мере, проявляем к ним должное почтение.

— Ах ты, грязный… — Рэндалл потянулся к кобуре, но священник молниеносным движением отвел его руку в сторону еще до того, как пальцы коснулись револьвера, вытащил шестизарядник Рэндалла, подбросил вверх и поймал на лету.

— Спокойно, преподобный, — негромко произнес Пакард. — Не стоит вам в это ввязываться.

Он с силой отшвырнул Рэндалла назад, отчего тот врезался в барную стойку.

— Все это время я держал палец на спусковом крючке, — сообщил Пакард. — Возьмись он за оружие, и я проделал бы дыру у него в брюхе. — Он устремил тяжелый взгляд на Рэндалла. — Не люблю грубиянов. Если ты или кто-то из твоих людей хотя бы пошевелится, будете жрать опилки. — В салуне повисла мертвая тишина — блистательная тишина, переливающаяся в свете люстр. — Закроешь ты свой кабак или нет, меня не волнует. Так или эдак, мне плевать. Но в следующий раз, когда захочешь поговорить с преподобным, не забудь о вежливости.

Вокруг царила та же тишина, звонкая и напряженная.

— Преподобный, — Пакард обратился к священнику, — вам, пожалуй, лучше уйти. С минуты на минуту здесь разразится адское…

В голове Пакарда что-то грохнуло и взорвалось. Во тьме расцвели фейерверки; со свистом рассыпа́лись фонтаны звезд… звезды кружились, становясь все больше и ярче, пока не превратились в ослепительные сгустки. Пакард падал в пенное море кипящего света, а упав, ушел в него с головой, и свет померк.

Глава II

СТЕКЛЯННЫЕ ШАРИКИ, ИСКУССТВЕННЫЙ ГЛАЗ

Сознание постепенно возвращалось. Пакард почувствовал головную боль — пульсирующую, острую, как удары ножа. Он потянулся руками к вискам.

— Тише, тише, юноша, — мягко сказал кто-то. — Лежи, не двигайся.

Пакард нащупал кобуру и обнаружил, что она пуста.

— Твое оружие на столе, — произнес тот же голос.

Пакард открыл глаза, и в них ударил резкий свет. Он снова зажмурился, но уже понял, что не лежит на полу "Хрустального дворца", не валяется в канаве или — бездыханным трупом — где-нибудь в темном переулке.

— Бармен ударил тебя по голове бутылкой, — сообщил голос.

Осторожно разлепив веки, Пакард увидел склонившегося над ним седовласого священника.

— А, преподобный, — с трудом выговорил он.

— Не зови меня так. Моя фамилия Пейдж, и ко мне обращаются "пастор Пейдж". Или просто "пастор".

Пакард оттолкнулся руками и сел, заодно выяснив, что лежал на старом вытертом диване. Он тяжело опустил ноги на пол и сгорбился.

— Как я сюда попал? — спросил он.

— Я тебя принес. — Пастор Пейдж усмехнулся. — Это меньшее, что я мог сделать после того, что случилось.

Пакард окинул глазами комнату. Несмотря на убогую обстановку, в ней ощущался… домашний уют. В углу стояло ветхое кресло-качалка, посередине — старенький прямоугольный стол с лампой на вышитой салфетке. На стенах висели картины и несколько полок с книгами. Револьверы Пакарда лежали на столе рядом с лампой.

— Значит, меня треснул бармен, — задумчиво произнес он. — А потом что?

— Потом один из стрелков Рэндалла выхватил оружие и стал целиться в тебя. Я прикрикнул на него и пригрозил револьвером, который отобрал у Рэндалла. Сказал им всем: "Джентльмены, мне очень не хочется вас убивать, но, если вы причините вред этому молодому человеку, я буду вынужден это сделать".

— И вы бы на самом деле выстрелили?

Священник поморщился:

— К счастью, решение принимать не пришлось.

Пакард, пошатываясь, встал, подошел к столу и забрал револьверы. По очереди проверил, уверенным движением откинув и прокрутив барабан, убедился, что патроны на месте, и спрятал оба в кобуры.

— Спасибо, пастор, — сказал он. — Спасибо за все.

— Разве ты уже уходишь?

— Конечно. У меня встреча с Рэндаллом.

Священник охнул:

— Не вздумай к нему идти! Они тебя поджидают, они…

— Отец, если он хочет уйти, не держи его, — раздался голос из дверей.

Пакард обернулся.

В дверном проеме стояла девушка. Любой с первого взгляда узнал бы в ней дочь Пейджа: то же спокойное лицо, те же серьезные глаза. Не красавица, подумал Пакард, но очень мила.

— Мой отец, — теперь девушка обращалась к нему, — постоянно кого-нибудь приводит в дом — то кочующих пастухов, уставших с дороги, то юных забияк, покалеченных в драке.

— Но, Элис, — запротестовал старик, — этот джентльмен встал на мою защиту! С тех пор как я тут живу, он первый, кто за меня вступился.

В наружную дверь яростно забарабанили. Пакард рывком развернулся, правой рукой инстинктивно выхватив револьвер.

— Спрячь оружие, — сказал священник, и в его тоне послышались стальные нотки. — Спрячь немедленно. В этом доме…

— Пастор, откройте дверь, — прошипел Пакард. — И будьте любезны, отойдите в сторонку.

— Никакой стрельбы! — отрезал Пейдж. — Это мой дом, и в нем…

Пакард шагнул к нему:

— Вы слышали, что я сказал? Открывайте, и поживее!

Пакард вскинул ствол; пастор проворно скользнул к двери и дернул ее на себя. В утреннем свете, падавшем на утрамбованный двор, стоял высокий мужчина с сединой на висках, загорелой дубленой кожей, изборожденной морщинами, и длинными вислыми усами в виде подковы.

— Здорово, пастор, — сказал он.

— Привет, Хёрли, — мрачно отозвался Пейдж.

Человек вперил взгляд в Пакарда.

— Если ты Пакард, — сказал он, — у меня к тебе разговор.

— Говори, — ответил Пакард.

Хёрли решительным шагом вошел в дом, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.

— Тебе лучше убраться отсюда, — заявил он. — Тебя ищет Стовер.

— Это еще кто?

— Стовер, — вмешался пастор Пейдж, — это лучший стрелок и правая рука Рэндалла. Говорят, бьет без промаха.

— Как и я, — бросил Пакард.

Хёрли не сводил с него внимательного взора.

— Главное, насколько ты хорош.

— Достаточно хорош, чтобы пристрелить Стовера. И любого другого паршивца, жаждущего моей крови. Выучил в цирке пару трюков. Впереди меня ехал человек и быстро подбрасывал в воздух стеклянные шарики. Я сбивал их на лету.

— Надо было оставаться в цирке.

— Я бы и остался, да мне велели проваливать.

Хёрли пожевал кончик уса.

— Выяснили, кто ты такой?

— Точно, — кивнул Пакард и посмотрел в лицо Хёрли, сурово поджав губы. — А ты откуда меня знаешь?

— Водил дружбу с твоим отцом, — сказал Хёрли. — Был рядом с ним, когда он погиб. Я сразу тебя узнал. Он тогда выглядел точь-в-точь как ты сейчас. — Хёрли перевел взгляд на Пейджа. — Вякнешь кому-нибудь хоть слово, проповедник, и, будь уверен, я лично скручу тебя в бараний рог.

— Джентльмены, — сказал Пейдж, — я ничего не слышал.

Взявшись за дверную ручку, Хёрли спросил у Пакарда:

— Так что, сынок?

Пакард убрал револьвер в кобуру.

— Просто покажи мне этого Стовера.

Заиндевелые доски поскрипывали под ногами, когда Пакард и Хёрли поднимались на крыльцо "Хрустального дворца". Внутри еще горели люстры, уборщик лениво помахивал метлой. Бармен за стойкой, зевая, вытирал полотенцем стаканы. В углу за столом дрых пьяница.

Хёрли провел Пакарда через весь зал к задней двери. Уборщик продолжал возить метлой по полу, бармен даже не повернул головы в их сторону. Пьяница храпел и во сне пускал слюни, раскинув руки на столешнице.

У Пакарда побежал мороз по коже: он почуял опасность. Что-то определенно было неладно. Слишком уж явно на них не обращали внимания… как будто ждали.

— Хёрли, — шепнул Пакард, — тут что-то…

Он успел уловить слабый звук: чуть слышно вздохнули маятниковые двери на входе. Пакард по-кошачьи крутанулся на месте, выхватывая оружие. Сразу за дверями стоял человек, чьи руки двигались с бешеной скоростью, а глаза-буравчики сверкали сталью — так же сверкает солнечный свет, отражаясь от стеклянных шариков, подброшенных в воздух.

Человек уже вскинул револьверы, а двери-крылья за его спиной еще качались туда-сюда — пусть все слабее и слабее, но качались.

Из стволов в руках Пакарда вырвалось пламя: заплясав, револьверы изрыгнули грохочущий огонь, и этот грохот сотряс все помещение. Незнакомец повалился на двери; град пуль отбросил его назад, словно снаружи кто-то ухватил вошедшего за шиворот и с невероятной силой поволок обратно. Он все еще сжимал один револьвер, но второй уже выпал из пальцев и запрыгал по посыпанному опилками полу.

А потом двери вновь заходили ходуном, и из-под них показались ноги в сапогах, носки которых смотрели в потолок.

Ошеломленный бармен застыл, распластав ладони на стойке.

— Будь я проклят, — прошептал он. — Будь я трижды проклят…

Уборщик, опершись на метлу, хлопал глазами. Пьяный очухался и теперь пытался зарыться в опилки под столом.

Задняя дверь распахнулась, из нее вышел Рэндалл. Пройдя несколько шагов, он остановился: его взгляд упал на подошвы сапог и качающиеся двери. Затем он медленно поднял глаза на Пакарда, и Пакард вскинул револьверы.

— Ты следующий? — поинтересовался он.

Рэндалл лишь молча смотрел на него.

— По справедливости, ему бы стоило тебя проучить, — угрюмо сказал Хёрли. — Ты нас надул. Поединок должен был быть честным.

— Какая разница? — пожал плечами Рэндалл. — Пакард победил.

— Четыре выстрела, — подал голос бармен. — И все точно в грудь. Четыре выстрела, и Стовер мертв.

— Что здесь происходит? — холодно осведомился Пакард. — Объясните-ка мне, джентльмены.

Рэндалл коротко расхохотался:

— Брось, Пакард. К чему злиться? Ты только что получил работу.

— Работу?

— Ну да. Место Стовера.

— Я говорил, парень что надо. Весь в отца, — сказал Рэндаллу Хёрли.

— Не нужна мне твоя дерьмовая работа, — сказал Пакард, развернулся и зашагал к выходу.

В тишине снова зашоркала по полу метла, испуганно сглотнул пьяница. С силой толкнув двери, Пакард обошел труп человека, который намеревался убить его выстрелом в спину.

Утренний воздух был свежим и бодрящим. Звезды уже потускнели, и Пакард вдруг почувствовал, что хочет есть и спать. Земля, прихваченная морозцем, похрустывала под ногами, когда он брел к гостинице, и внезапно у него закружилась голова, а следом вернулась и пульсирующая боль в затылке — там, куда пришелся удар бутылкой.

Пакард медленно прошел мимо конюшни — в окошке кассы красноватым светом горела закопченная лампа. Из темного проулка между конюшней и гостиницей кто-то тихо свистнул.

Пакард вздрогнул, правая рука уже схватилась за револьвер, однако голос произнес:

— Полегче, Пакард, я друг.

Продолжая сжимать револьвер, Пакард ступил в сумрак проулка и увидел перед собой лицо — испитое, бледное и одутловатое, с жирными губами.

— Я Крейг, — сообщил круглолицый. — Кардуэй велел тебя ждать.

— Кардуэй мертв, — отрубил Пакард. — Болтается на дереве. А ты как с ним связан?

Крейг подошел ближе:

— Ладно, управимся и без него. Поделим на двоих.

Пакард нахмурился:

— Кем был тот человек, которого он убил?

— Охранником в курьерской конторе, как и я.

— За что Кардуэй его шлепнул?

Обрюзглое лицо исказилось беспокойством.

— Джетт был заодно с шайкой Рэндалла. Он подслушал наш разговор.

Пакард крепко ухватил Крейга за рубашку, перекрутив в кулаке ткань, и притянул к себе.

— Говори по делу, — прорычал он. — При чем тут Рэндалл?

Крейг безуспешно задергался:

— Разве Кардуэй тебе не сказал?

— Нет. Просто написал в письме, чтобы я приехал. Вроде как тут что-то наклевывается.

— Золото, — прохрипел Крейг. — Уже готово к перевозке. Банда Рэндалла грабит дилижансы — это проще и безопаснее, чем нападать на контору.

— Выходит, этот Джетт был заодно с Рэндаллом. Предупредил, когда подвернулась большая партия.

Крейг энергично закивал:

— Ты быстро схватываешь. Не зря Кардуэй тебя хвалил. Сказал, твой папаша…

Пакард рывком подтянул круглолицего еще ближе:

— Говоришь, банда Рэндалла грабит дилижансы. Кто еще об этом знает? Весь город?

Крейг нервно сглотнул:

— Нет, сэр. Кроме меня, никто. Кардуэй вот узнал и передал мне, а теперь…

— И Кардуэй решил опередить Рэндалла. Задумал ограбить контору до того, как золото вывезут.

Крейг опять сглотнул и кивнул.

— Сколько тебе причиталось?

— Четверть. Кардуэй говорил, четверть — мне, а тебе и ему остальное. Но раз он мертв, может, пересчитаешь мою долю?

— Хочешь знать, сколько Кардуэй собирался отвалить тебе на самом деле?

— Четверть, так он сказал.

— Ни унции, — ледяным тоном сообщил Пакард. — Он бы использовал тебя, а потом прикончил. Видишь ли, я неплохо знал Престона Кардуэя.

— Но он ведь говорил…

— Какого черта ты подошел ко мне посреди улицы? — прошипел Пакард. — Больше так не делай. Не заговаривай со мной. Веди себя так, будто мы незнакомы. Я сам тебя найду. — Он отпустил рубашку Крейга и коротко приказал: — Топай отсюда.

С мрачной ухмылкой он наблюдал, как круглолицый засеменил по переулку и растворился в сумраке.

Вернувшись на улицу, Пакард уселся на ступеньки гостиницы и закурил. Значит, Кардуэй охотился за золотом. Подкупил охранников, готовых ограбить свою же контору. Возможно, дело и выгорело бы, если бы не Рэндалл. Тот, понятно, не позволил увести у него из-под носа жирный кусок и устроил спектакль с линчевателями.

Голова раскалывалась от боли, Пакард с трудом соображал, но сильнее всего клонило в сон. Глаза сами собой закрылись, и он задремал, не выпуская изо рта сигареты.

По дощатому настилу застучали шаги; Пакард резко подхватился. Перед ним стоял человек в клетчатом костюме.

— А, это вы, — пробормотал Пакард.

Человечек посмотрел на него, прищурив здоровый глаз.

— Не находили мой глаз? — спросил он. — Искусственный. Я его потерял и теперь везде ищу.

— Проклятье! — не выдержал Пакард. — Все, я спать.

Он встал и поднялся на крыльцо. Человек в клетчатом костюме так и остался глядеть ему вслед.

Глава III

ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ

Джейсон Рэндалл сидел в кресле у окна и курил сигару, а рядом на столе стояла бутылка виски. Именно это зрелище увидел Пакард, когда проснулся.

— Спишь как младенец, — заметил Рэндалл.

Пакард вскочил с постели, нашел сапоги, сунул в них ноги.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — сдерживая ярость, спросил он.

— Хотел с тобой поговорить, — невозмутимо отозвался Рэндалл.

— Не о чем мне с тобой говорить, — огрызнулся Пакард.

— Смотрю, ты не раздеваешься перед сном, — сменил тему Рэндалл. — Меры предосторожности?

— Просто слишком устал.

— Или готовился по-быстрому смыться?

Пакард поправил оружейный ремень.

— Послушай, Рэндалл, — сказал он, — я не собираюсь смываться. Из этого города я уеду верхом на своем коне, при свете дня.

— Надеюсь. От всей души надеюсь на это, — кивнул Рэндалл, хотя, судя по тону, испытывал большие сомнения. Он взял бутылку и наклонил ее над одним из двух стаканов, стоявших тут же, на столе. — Выпьешь?

Пакард кивнул. Глядя, как Рэндалл наливает виски, он обратил внимание на косые солнечные лучи в окне. Время к вечеру, определил он, примерно час до заката.

Пакард пересек комнату, взял стакан и присел на край стола.

— Давай начистоту, Рэндалл. Зачем ты пришел?

— Предложить тебе работу. Ту, от которой ты отказался.

— Я и сейчас отказываюсь.

Рэндалл разочарованно поцокал языком:

— В последнее время нелегко найти работу… и тем более удержаться на ней.

— Я найду, — уверил Пакард.

— Кого ты обманываешь? Работы тебе не видать, и ты сам это знаешь. Твой старик был бандитом, причем известным. Тебя отовсюду гонят в шею, как только прознают об этом. Ты пробовал сменить имя — не помогло. Слишком много народу слыхало о твоем отце.

— Ты говорил с Хёрли, — заключил Пакард.

— Конечно, почему нет? Хёрли работает на меня.

— Мог бы догадаться. То есть и насчет уговора со Стовером вы оба знали заранее. Только ты, верно, рассчитывал, что все закончится наоборот.

— Не вини Хёрли, — предостерег Рэндалл. — Если б не он, быть бы тебе сейчас кормом для стервятников. Признаться, ты меня крепко задел, и я велел Стоверу разделаться с тобой. Но Хёрли открыл мне, кто ты такой, и уговорил дать тебе шанс.

— Шанс! Это когда Стовер подкрался ко мне со спины?

— Мы так не договаривались. Поединок действительно должен был быть честным. Но Стовер, гнусный пес, обманул всех! Что ж, он получил по заслугам. Ты, конечно, счел все это подлостью, но я ничего не подстраивал. Ну а парня, который обращается с оружием так, как ты, грех отпускать.

Пакард мотнул головой:

— У меня другие дела.

— Например, ограбить курьерскую контору?

Стакан в руке Пакарда накренился, немного виски выплеснулось, однако на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Вроде того, — признал он.

Если Рэндалл в курсе, отпираться бессмысленно.

— По дороге видел Кардуэя? — спросил Рэндалл, а когда Пакард кивнул, произнес: — Паршивая смерть.

— Не собираюсь подыхать таким образом, — сказал Пакард.

— Кардуэй тоже не собирался. — Рэндалл опорожнил стакан и поставил его на стол. — Если тебе нужно золото, присоединяйся ко мне. Никакого риска. Я держу этот город. — Он побарабанил пальцами по столу. — Пока держу, во всяком случае. Хотя и немного распустил народ. Кое-кого пора поставить на место.

— Пастора Пейджа, — небрежно бросил Пакард.

Рэндалл кивнул:

— Он грозится подать запрос на введение военного положения, но я этого не допущу. Разберусь с Пейджем. Карты на стол, Пакард. Ты приехал сюда, чтобы ограбить курьерскую контору. Вероятно, раньше ты ничем подобным не занимался. А еще вероятнее, просто решил быть тем, кем тебя считают, раз уж честной работы не получить. Какого черта, подумал ты.

Пакард серьезно кивнул.

— Итак, — продолжал Рэндалл, — обчистить контору у тебя не выйдет: золото мое. Любой, кто хотя бы протянет к нему руку, подпишет себе смертный приговор. — Он вперил в Пакарда жесткий взгляд. — Так что, ты со мной?

— Да, — ответил Пакард.

— Отлично, — сказал Рэндалл. — Будем работать вместе. Все равно другой заработок тебе не светит. Тебя всегда будут выставлять за порог, узнав, кто ты, а мне такой человек как раз нужен.

— Полагаю, в случае отказа живым мне из города не уехать, — догадался Пакард.

— Ты поразительно ясно мыслишь, — сказал Рэндалл. — Но, разумеется, если у тебя есть собственные соображения…

— Никаких.

— О’кей, — кивнул Рэндалл, — ты нанят. Пять сотен в месяц и доля добычи.

— А что от меня требуется?

— Держись так, будто ты сам по себе. Пускай все думают, что ты жаждешь со мной разделаться. Я подыграю.

— То есть я как бы в стороне.

— Именно, — кивнул Рэндалл. — Только одна поправка: ты участвуешь в ограблении. Завтра через каньон повезут ценный груз. Готовься, выезжаешь ночью.

— Чтобы я тоже замарал руки. Стал одним из вас.

— В этом бизнесе не бывает святых и честных, — пожал плечами Рэндалл. — Твоей шее тоже должна грозить виселица, как и всем нам.

— Предпочитаешь не полагаться на случай, Рэндалл? Все просчитываешь, верно?

— До последней мелочи.

— Как я узнаю, что должен делать и куда ехать? — осведомился Пакард.

— Тебе скажут, — коротко ответил Рэндалл. Он встал с кресла и направился к выходу. У двери обернулся. — Имей в виду, ты под присмотром.

— Я так и понял, — отозвался Пакард.

Слушая, как удаляются шаги Рэндалла, Пакард потянулся к бутылке, налил себе виски, залпом выпил и поставил стакан на стол. Единственный способ остаться в живых — сделать вид, что согласен, сказал он себе, глядя на дверь. Откажись он от предложения Рэндалла, и меньше чем через час его найдут мертвым.

Пакард поправил оружейный ремень. Губы искривились в усмешке. Сперва он поест. Побренчав монетами, завалявшимися в кармане, он широко ухмыльнулся. Денежки Рэндалла ему пригодятся. Пожалуй, можно даже оказать Рэндаллу услугу авансом.

В китайской закусочной Пакард повесил шляпу на гвоздь, уселся за стол и сделал заказ. Подавая тарелки и приборы, китаец обратился к посетителю:

— Ты быть новый человек в городе?

— Допустим, — кивнул Пакард.

— Это ты застрелить Стовера?

— Допустим.

— Ты метко стрелять, — похвалил китаец и засеменил на кухню. — Пастор Пейдж спрашивать, заходил ли ты, — снова залопотал китаец, вернувшись. — Просить тебя идти к нему быстро-быстро.

— Спасибо, — поблагодарил Пакард. Он торопливо жевал и одновременно думал.

Хорошо, что Пейдж хочет с ним поговорить. Конечно, встречаться со священником опасно, но надо рискнуть. Если Рэндалл спросит, можно сказать так: он пошел к Пейджу, просто чтобы создать впечатление, будто он не на стороне Рэндалла.

Смеркалось. В небе на востоке тускло засветились первые звезды. Пакард прислонился к стене закусочной, свернул самокрутку, закурил и не спеша зашагал прочь. Узнав извилистую тропу, по которой они с Хёрли шли вчера, Пакард двинулся по ней. Тропа петляла, взбираясь вверх по склону.

На середине пути он остановился передохнуть. Подъем был довольно крутым, а Пакард не привык передвигаться на своих двоих. Внизу поблескивали огни Хэнгменз-Галча — горсть искр во мраке.

Послышались шаги. В сгущающейся темноте возникли очертания фигуры: сгорбленный, кривоногий человек неуклюже ковылял навстречу Пакарду. На расстоянии в пять футов человек остановился.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Гуляю, — ответил Пакард.

Темная фигура подошла ближе.

— Если ты топаешь туда, куда я думаю, лучше поворачивай обратно.

— Почему? — без выражения поинтересовался Пакард.

— Боссу не понравится, что ты идешь к Пейджу.

Пакард резко шагнул вперед. Человек схватился за револьвер, но Пакард ударом кулака выбил у него оружие, а потом еще двинул в челюсть. Человек зашатался и рухнул навзничь, дернувшись от столкновения с землей.

Пакард склонился над поверженным. Вытащил из его кобуры револьвер, зашвырнул в кусты. Сидя на корточках, закурил и при свете горящей спички взглянул в лицо противника. Нет, Пакард его не знал. Если и видел в "Хрустальном дворце", то не запомнил.

Незнакомец застонал и попытался сесть, осторожно ощупывая челюсть. Поймал взгляд Пакарда, разлепил губы.

— Босс этого так не оставит, — прошепелявил он.

— Он послал тебя следить за мной?

Человек кивнул.

— Он же не велел тебе меня останавливать?

— Нет, но…

— Но он не хочет, чтобы я встречался с Пейджем.

— Точно, — сказал незнакомец. — Он страшно разозлится. На нас обоих.

— А что, если это он отправил меня к Пейджу?

Незнакомец разинул рот:

— Кто, босс? Он сам…

— А вот это не твоего ума дело. — Пакард выпрямился. — Я пошел, — сказал он. — Хочешь идти за мной — пожалуйста. Только держись подальше. Не смей приближаться.

Пейдж открыл на стук, за руку втащил Пакарда в дом и похлопал по спине.

— Ты здесь, — удовлетворенно произнес он. — Значит, был у китайца.

— Не обольщайся, пастор, — нахмурился Пакард. — Я знаю, что ты задумал, и на это не пойду.

Пышные седые волосы старика отливали серебром в свете лампы; на стенах все так же висели картины, на полках стояли книги. С кухни доносился запах жареного мяса и проворный стук женских каблучков.

— Но ведь ты убил Стовера, самого быстрого стрелка в городе! Подстрелил его, хотя он целился тебе в спину.

— Что ты мне предлагаешь? — бесстрастно спросил Пакард.

— Звезду шерифа, — сказал Пейдж. — Звезду и парней в помощь.

— Звезды шерифа не валяются на дороге.

— Я сделаю так, что ты ее получишь.

— А чем мне заниматься, пока ты уговоришь власти сделать меня шерифом?

— Уезжай из города сегодня же ночью. Через горы ведет тропа, я дам тебе лошадь. Можешь привести своих людей.

— У меня нет людей.

— Но… — растерялся священник.

— Ясное дело, — хмыкнул Пакард. — Ты такой же, как остальные. Держишь меня за преступника. Думаешь, что я каждый день убиваю направо и налево. Что где-то прячутся мои приятели-головорезы, и, если я приведу их сюда, мы расстреляем из пушек банду Рэндалла и покончим с ним навсегда.

— Зато тебе и выгоды немало, — настаивал Пейдж. — Прощение всех проступков, полная амнистия и…

— Я не совершил ничего такого, за что требуется прощение. Разве что Стовера застрелил, но это была самозащита. И дружков у меня нет, так что не мечтай очистить город моими руками.

Старик тяжело опустился в кресло. На его лице вдруг проступила усталость.

— Я совершил ошибку, — промолвил он, обращаясь в пространство. — Так поступать — не по-человечески и не по-христиански, но мы не всегда мыслим ясно. Применять силу — неправильно, и для меня столь же неправильно, сколь и для Рэндалла. Я поддался искушению. Решил, что нашел способ навести в этом городе порядок…

— Мне жаль, пастор, — сказал Пакард.

— Не надо нас жалеть, — раздался голос со стороны двери. — Приберегите свою жалость для кого-нибудь другого.

Пакард рывком обернулся и увидел девушку.

— Добрый вечер, мисс, — сказал он, снимая шляпу.

— И зачем вы только явились! — раздраженно произнесла она. — Мало нам Хёрли, который ходит к отцу каждый день. Я давно говорю, что пора перебираться куда-то еще, где нет таких мерзавцев. Зачем оставаться здесь, если можно переехать в приличный город?

— Не обращай на нее внимания, — попросил Пакарда Пейдж. — Она просто злится из-за того, что я ее отсылаю — на восток, в пансион. Молоденькой девушке тут не место.

Пакард, не сводивший глаз с дочери священника, его даже не слышал.

— Мисс, — сказал он, — просто чтобы вы знали. Вряд ли вы мне поверите, ну да не важно. До того как пристрелить Стовера, я ни разу в жизни не убивал человека. Но мне надоели никудышные стрелки, которые хотят добавить меня в список своих жертв, чтобы потом хвастать, будто бы они убили сына Стива Пакарда. Я не жажду стать засечкой на кобуре у одного из них, мисс, и поэтому подумал, что единственный способ этого избежать — самому поставить несколько таких засечек.

Девушка молчала, но со своего места Пакард видел, как бьется жилка у нее на шее, как ее губы приоткрылись, а затем снова сомкнулись.

— Ты сильно обижен, сын мой, — сказал Пейдж, — и ты нетерпелив. В мире есть добро…

— Лично я его не видал, — перебил Пакард.

— Ты пришел сюда, — продолжал Пейдж, — с умыслом. Не знаю с каким, но лучше бы тебе выбросить его из головы. Он принесет тебе лишь горькие сожаления.

— Читай свои проповеди тем, кто желает их слушать, — отрезал Пакард. — Такие, как ты, толкают человека на путь, который ему противен, а потом, когда он все-таки следует этим путем, объявляют его средоточием пороков. — Он взялся за дверь и открыл ее, потом обернулся. — Ты прав, пастор. Я пришел сюда не просто так, и я выполню то, что задумал.

Пакард быстрым шагом двинулся вниз по тропе. Наступила ночь, и Хэнгменз-Галч превратился в чернильное пятно, испещренное мерцающими огоньками и наполненное гулом жизни.

Все зависит от того, в какой семье ты родился, рассуждал сам с собой Пакард. Если твой папаша убивал людей, грабил дилижансы и банки, ты будешь делать то же самое. Как бы ты ни старался жить иначе, судьба рано или поздно тебя настигнет. Как настигла его. В конце концов, надо же чем-то зарабатывать на хлеб.

У подножия склона, где тропа переходила в улицу, из-за дерева вышел человек. Пакард остановился, положив руки на револьверы.

— Лошади — там, — сказал человек.

Пакард бесшумно приблизился к нему, спросил:

— Ты со мной?

— Точно так, — сказал человек. — Я Блейд, Джон Блейд. Пожмем руки, дружище. Для меня честь ехать вместе с тобой.

Пакард не раздумывая протянул руку и нашел в темноте ладонь Блейда. Рукопожатие оказалось коротким и уверенным, крепким и теплым… и от этого тепла Пакард внезапно испытал что-то похожее на чувство товарищества.

— Для меня тоже честь ехать с тобой, Блейд, — сказал он.

Глава IV

СМЕРТЬ ЗА КРУПИНКУ ЗОЛОТА

Луна взошла поздно, ночь была темной и холодной. Осенний ветер завывал в вершинах скал, бился в стены каньонов. Казалось, Блейд знал дорогу с закрытыми глазами, и хотя продвигались они медленно, путь выбирал без колебаний. Пакард ехал следом.

Видимо, человек, приставленный за ним следить, ничего не сказал Рэндаллу, ведь если бы Рэндалл узнал, что Пакард встречался со священником, то по меньшей мере потребовал бы немедленных объяснений.

Рэндалл, несомненно, уверен, что поймал его на крючок, что у него нет другого выхода, кроме как принять поставленные условия. Пакард мрачно усмехнулся во тьме. Завтра что-то произойдет — он это чуял. Нечто такое, что даст ему долгожданный шанс.

А что, если пойти против Рэндалла? Задав себе этот вопрос, Пакард тут же с тоской понял: не стоит и пробовать. У него на самом деле нет выбора. Рэндалл прижал его по полной. Он знает, кто такой Пакард и зачем приехал в Хэнгменз-Галч.

В сущности, сказал себе Пакард, этот расклад устраивает его больше, чем сговор с Кардуэем. Грабить курьерскую контору под носом у Рэндалла, даже при потворстве охраны, — чистое безумие.

И речь идет не только о спасении собственной шкуры. Пакард испытывал глухую ненависть при мысли о том, что человек вроде Рэндалла захватил город и нагло правит им, какой бы шаткой ни была империя, возведенная при помощи шестизарядного револьвера; что человек вроде пастора Пейджа подвергает свою жизнь опасности, выступая против власти оружия; что даже золото можно красть лишь тому, кто застолбил за собой это право.

Пакард не особо-то и хотел связываться с Кардуэем, и только отчаяние заставило его принять участие в затее, которую Кардуэй описал лишь туманными намеками. Кардуэй, конечно, был неплохим парнем, но уж больно скользким. Пакарду вспомнилась сигарета, вечно торчавшая у него изо рта, и прозрачный дым, который поднимался к прищуренным глазам.

Вне всяких сомнений, Кардуэй намеревался его использовать. Сидел и смотрел, как Пакард сбивает стеклянные шарики, — чуял, какое преимущество дает такая меткость. Выяснил все о Пакарде и начал его обрабатывать: "Черт, малец, у тебя ни единого шанса. Тебе никогда не избавиться от клейма. Так уж устроен этот мир — люди всегда ищут, кого бы пнуть, и твой старик предоставил им отличную возможность запинать тебя. Хватит быть сосунком, малец. Ты так ловко обращаешься с пушками, что на этом надо зарабатывать деньги".

В его словах была правда, чертова уйма правды. Пакард успел поработать в цирке, до этого — на складе кормов для скота в Канзасе, а еще раньше целых две недели служил охранником в банке, пока трясущиеся от ужаса хозяева не узнали, кто он.

На востоке взошла луна, зависнув над горизонтом огромным алым шаром, который в эту минуту разделяла надвое косматая сосна на вершине скалы.

Блейд остановил коня; Пакард поравнялся с ним и тоже встал. Блейд вытащил кисет и принялся мастерить самокрутку. Пакард, сидя в седле, устремил взор на грубую, каменистую землю, наполовину освещенную красноватым сиянием луны, наполовину скрытую в сумраке.

Блейд протянул ему кисет и полоску бумаги:

— Угощайся.

— Спасибо, — поблагодарил Пакард.

Блейд чиркнул спичкой, зажег сигарету и выбросил спичку.

— Значит, ты ходил к Пейджу, — сказал он.

Пакард, который уже поднес самокрутку к губам, чтобы заклеить, уставился на своего спутника. Потом медленно лизнул свернутую полоску и сунул в зубы.

— Пожалуй, — наконец проговорил он, — зря ты задал этот вопрос.

— Может, и зря, Пакард. Но я знал, что ты к нему пойдешь. Рэндалл тот еще хитрец.

Пакард кивнул, раздумывая, что имел в виду Блейд. Очевидно, он считал, что к священнику Пакарда послал Рэндалл.

Блейд выпустил из ноздрей дым, который внезапно превратился в брызги крови. Блейд хотел крикнуть, но не издал ни звука. Его рот с прилипшей к нижней губе самокруткой так и остался широко раскрытым. Ночную тишину прорезал выстрел, Блейд начал заваливаться набок, сползая с седла, и его лошадь попятилась, словно хотела стряхнуть седока.

Пакард выхватил из кобуры револьвер, другой рукой пытаясь усмирить вставшего на дыбы коня.

— Опусти оружие, сынок, — послышался голос.

Пакард развернулся. Из небольшой купы сосен только что вышел человек с винтовкой в руках и теперь стоял на границе света и тени.

— Хёрли! — взревел Пакард.

— Он самый, — сказал Хёрли. — Сам себе помог. — Он вышел на дорогу, схватил за поводья испуганную лошадь Блейда и зашептал ей что-то ласковое. — Не мог же я допустить, чтобы ты сбежал домой, приятель, — сказал он. — И чтобы вернулся и сдал меня Рэндаллу — тоже.

— Я думал, ты в банде Рэндалла, — холодно произнес Пакард.

— Так и есть, — согласился Хёрли. — То бишь было. Теперь я в снова банде Пакарда. С ребятами Пакарда работать приятнее всего.

— Нет никаких "ребят Пакарда".

Хёрли сглотнул:

— Не хочешь ли ты сказать, сынок, что за тобой никого нет?

— Вот именно.

— Чтоб мне провалиться, — сказал Хёрли. — Вот это храбрость. Вот это характер! — Он усмехнулся. — Точно как твой отец. Тот тоже не набирал много народу. Дескать, только путаются друг у друга под ногами. Ты да я, да Джим с Чарли — вчетвером мы заберем все козыри и обставим Рэндалла.

В голове у Пакарда звякнул тревожный звоночек.

— Ты ошибся, Хёрли, — твердо сказал он. — Я вовсе не волк-одиночка, я работаю на Рэндалла. Он сделал мне предложение, которое я счел выгодным.

Хёрли вразвалку двинулся вперед. Подойдя к Пакарду, посмотрел на него снизу вверх. В эту минуту луна ярко освещала лицо Хёрли.

— Ты лжешь, малыш. Пакарды так не поступают. Ты просто задумал прибрать к рукам всю добычу. Люди Рэндалла нужны тебе, чтобы ограбить дилижанс, только золота Рэндаллу не видать.

— А ты хочешь, чтобы я с тобой поделился?

Хёрли сплюнул:

— Да, черт возьми. Я работал на твоего старика. Слушай, а Чарли в доле?

— Чарли?

— Ну да, Пейдж. Я, Чарли Пейдж и Джим Дэвис и были бандой Пакарда. Джим помер, Чарли ударился в религию, а…

Пакард набрал полную грудь воздуха и медленно его выпустил.

— Получается, Пейдж с самого начала знал, кто я. Подлый лицемер!

— Чарли не лицемер! — возмутился Хёрли. — Он действительно уверовал. Я просто подумал, может, он маленько разозлился… все мы люди.

— Пейдж знает про тебя, — заключил Пакард.

— Да, но помалкивает, и я тоже его не выдаю. Конечно, Рэндаллу все про меня известно, но насчет Чарли с Джимом он ни сном ни духом. Мы не успели прославиться, как твой отец. У него было громкое имя…

— Да, да, знаю, — нетерпеливо перебил Пакард.

— Стало быть, Чарли не будет, — вздохнул Хёрли. — Только мы с тобой.

— Вообще-то, надуть Рэндалла собираешься только ты, — вспылил Пакард. — Вон как раздухарился. Лично я ни слова насчет этого не сказал.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Хёрли. — Можешь говорить со мной откровенно, я ведь дружил с твоим стариком.

— Придется тебе ехать со мной, — сказал Пакард. — Я, видишь ли, не знаю дороги. — Он повернул коня и посмотрел на труп, лежащий на дороге бесформенной кучей. — Надеюсь, ты сумеешь объяснить, почему стал моим проводником вместо Блейда.

— Ерунда, легко объясню, — заявил Хёрли. — Парни не знают, кого послал Рэндалл, а мы про Блейда не скажем. Они подумают, я с тобой с самого начала.

— Не по душе мне, как ты обошелся с Блейдом, — признался Пакард. — Он был отличным парнем.

— Честно говоря, я и сам жалею, что убил его, а не кого-то другого. Есть парочка таких, кого я охотно поменял бы с ним местами. Блейд был… Так что у тебя за план?

— У меня нет плана.

— Брось прикидываться, сынок. Не можешь же ты…

Пакард перегнулся в седле.

— Ты едешь или нет? — рявкнул он.

— Еду, еду.

Хёрли привязал лошадь Блейда к сосне, оседлал свою и тронулся в путь. Пакард поехал за ним. Глядя на покачивающийся силуэт Хёрли, он чувствовал свинцовый груз отвращения.

Значит, вот так все и происходит, мрачно размышлял он. Убиваешь товарищей, предаешь своих, и все ради того, чтобы запустить жадные пальцы в мешок с золотом. У тебя больше нет чести. Ты горбишься и ждешь пули в спину, зная, что ее может пустить тот, кого ты считал другом, потому что в этом деле друзей не существует… есть просто чужие люди, и ты следишь за ними, гадая, когда они убьют тебя или ты убьешь их за пару крупинок золота, пачку банкнот, за что угодно. И пастор Пейдж такой же!..

Луна поднялась выше, где-то вдалеке одиноко завыл волк. Над головой Пакарда пронеслась сова — стремительное крылатое безмолвие, рассекающее ночь. Среди камней шныряли мелкие зверьки.

Дорога сделала крутой поворот, за которым открылась узкая долина, а в ней мерцал крохотный костерок.

— Наш лагерь, — бросил Хёрли через плечо.

Пакард кивнул.

— Ну как, сынок, есть что сказать мне?

— Нет, — ответил Пакард и мысленно продолжил: "Не верю я тебе, Хёрли. Откуда мне знать, что ты ведешь честную игру? А вдруг Рэндалл нарочно устроил все это, чтобы меня проверить? Если я и вправду открою свой план, не отплатишь ли ты мне пулей в лоб?"

С другой стороны, Хёрли не выдал Рэндаллу Пейджа, не рассказал, кем священник был раньше. А ведь для Рэндалла это была бы весьма ценная информация, учитывая, что Пейдж собирался потребовать ввести в городе военное положение. Узнав о прошлом пастора, Рэндалл получил бы увесистую "дубинку", при помощи которой заставил бы Пейджа либо замолчать, либо убраться из Хэнгменз-Галча. Неизвестно, как дальше поведет себя Хёрли, — в том-то и закавыка.

Собравшиеся у костра их уже ждали. Мужчины с суровыми лицами долго разглядывали Пакарда и Хёрли, не говоря ни слова. Наконец один из них вышел вперед.

— Привет, — сказал он. — Новичок?

Хёрли фыркнул:

— Верно, Пинки. Рэндалл хочет, чтобы мы опробовали его в деле. Пакардом звать. Сын Стива Пакарда.

Пинки расплылся в улыбке:

— Ну, если малец пошел в отца, то все в порядке. — Он подошел к Пакарду и протянул ему руку. — Я Трейнор, но ребята кличут меня Пинки.

Пакард пожал его ладонь.

— Знакомься, — сказал Пинки, — это Папаша Аллен, там — Маркс. Парня у костра зовут Сильвестр. Имечко — не выговоришь, да?

На мгновение левый глаз Сильвестра сверкнул, поймав и отразив пламя костра… и что-то во внешности этого человека показалось Пакарду смутно знакомым. Он порылся в памяти, перебирая события последних дней.

У Сильвестра были впалые щеки и тонкие губы, но этот угловатый подбородок, открытый лоб и зачесанные назад волосы Пакард уже видел — здесь, в Хэнгменз-Галче.

— Привет, Пакард, — сказал Сильвестр, шагнул к нему и протянул пухлую руку, казалось бы не созданную для того, чтобы держать оружие.

Пожимая ее, Пакард вгляделся в левый, уже не блестевший глаз Сильвестра и вдруг вспомнил, где видел его прежде. То же лицо, только с валиками, подложенными за щеки и губы, чтобы выпятить то и другое, исказить черты и сделать физиономию с дурацкими налепленными усиками неузнаваемой.

Тихо, одними губами, Пакард произнес:

— Вижу, ты нашел свой глаз.

Глава V

МЫ НЕ ТРАТИМ ПУЛИ ЗРЯ

Издалека послышался слабый скрип колес и приглушенный топот конских копыт. Скорчившись в зарослях можжевельника, Пакард смотрел на каменистую расщелину, которая глубоко прорезала толщу скал и, извиваясь, уходила вверх.

Снова раздался далекий скрип колес; Пакард напряг слух, весь подобрался, затем снова расслабился. Щурясь на утреннем солнце, он прикинул расстановку сил.

Пинки — на другой стороне, почти напротив Пакарда. Маркс — чуть дальше. Сильвестр и Хёрли засели между ним и Марксом, по обе стороны дороги. Папаша Аллен ждет в небольшом ответвлении каньона, держит лошадей.

Как объяснил Пинки, они вчетвером должны пропустить дилижанс и не высовываться, пока Маркс не преградит фургону путь и не пальнет — сперва в воздух, над головой кучера, а потом и в голову, если дернется.

Сильвестр и Хёрли должны взять на мушку стрелка, сидящего рядом с кучером, Пакард и Пинки — позаботиться о других охранниках, если таковые будут… а они, скорее всего, будут, сказал Пинки, на крыше дилижанса.

Пакард почувствовал, как по лицу под синим шейным платком, служившим ему маской, потекли струйки пота. Он с удивлением понял, что нервничает, хотя нервничать было нельзя. Еще никогда ему не требовалась такая железная уверенность в себе, такая твердая рука и верный глаз, как в предстоящие минуты. Шанс, на который он рассчитывал, выпадет в самом начале, когда Маркс выскочит на дорогу и вскинет револьвер.

Пакард снова прищурился и осторожно выглянул из кустов, стараясь разглядеть остальных. Он знал, где должен находиться каждый, но их присутствия ничто не выдавало: не затрепетал на ветру кончик платка, не мелькнуло цветное пятно в густых зарослях, не шелохнулась ни одна ветка.

Где-то там притаился Хёрли. Хёрли, который влез в дело, застрелив Блейда, когда тот его даже не видел. Пакард знал, что Хёрли наблюдает за ним в ожидании сигнала к действию. Хёрли не дурак, он чует, что Пакард что-то замыслил, и наверняка на не шутку разозлен тем, что сын старого друга и подельника не посвятил его в свой план.

Но ведь это невозможно, убеждал себя Пакард. Четкого плана у него нет, он не продумывал, как станет действовать, просто надеялся воспользоваться моментом. А когда такой момент наступит, уже будет не до планирования — действовать придется наудачу.

Да еще этот Сильвестр — каким он тут боком? Искусственный глаз у него так похож на настоящий, что никто из членов банды этого не заметил. В противном случае ему бы уже дали прозвище, отличающее его от прочих. Стеклянный глаз стал бы неиссякаемым поводом для шуток, насмешек и баек.

Если Сильвестр — настоящий член банды Рэндалла, зачем он ошивался в Хэнгменз-Галче, изменив внешность и вырядившись в клетчатый костюм? И даже если он действительно хотел остаться неузнанным, к чему разыгрывать нелепый спектакль с потерей искусственного глаза? Этим разве что привлечешь к себе лишнее внимание.

Громыхание колес и цокот копыт теперь отчетливо разносились по каньону. Из-за поворота вылетело облако пыли, поднятой в воздух дилижансом. Пакард в зарослях можжевельника пригнулся еще ниже, аккуратно вытащил оба револьвера и сжал их в ловких, уверенных руках.

Вслед за медленно оседающей пылью появился и фургон. Лошади с усилием тащили его в гору, упряжь скрипела от натуги. Кучер на козлах держал вожжи, расслабленно подавшись вперед, но при этом не забывал крутить головой по сторонам, внимательно оглядывая кусты на обочинах. Сбоку от него с прямой как стрела спиной сидел стрелок, вооруженный дробовиком. Приклад упирался ему в колено, дуло смотрело в небо; левой рукой стрелок обхватил ствол. На крыше вихляющегося дилижанса расположился второй охранник, он стоял на одном колене с винтовкой на изготовку.

Дилижанс прогремел мимо зарослей. Одно колесо скрипело; комья пыльной земли сыпались из-под медленно вращающихся ободьев и падали в колеи, которые еще дымились от соприкосновения с металлической обшивкой шин.

Затаив дыхание, Пакард следил за движением фургона. Он пошевелил пальцами, поудобнее перехватывая револьверы. Осторожно высунул голову, глядя вслед дилижансу. В голове мучительно медленно щелкали секунды.

Из кустов, как чертик из коробочки, выпрыгнул человек. Он закричал, выхватил револьвер и выстрелил. Кучер резко натянул поводья. Лошади встали на дыбы; кожаные ремни, раскинутые передние ноги, спутанные гривы — все смешалось в кучу. Стрелок рядом с кучером наставил дробовик на нападавшего, но тут грохнул выстрел, и он, дернувшись, согнулся пополам, словно его повесили на бельевой веревке. На мгновение он застыл в этой позе на фоне утреннего солнца — согнутый человек с дробовиком, уже выскальзывающим из рук, — а потом медленно нырнул носом вниз, как купальщик, который прыгает в воду с мостков — прямо под ноги лошадям.

Охранник на крыше вскочил и молниеносным движением вскинул винтовку на плечо. Позади него раздался сердитый сухой выстрел, похожий на шипение разъяренной кошки. Охранник замер, зашатался, рухнул и покатился по крыше, но не упал на землю, а наполовину свесился вниз, зацепившись ногой за невысокое ограждение. Его руки безвольно висели, покачиваясь, точно маятники, изо рта на пыльную дорогу капала кровь.

Внезапно все звуки стихли, слышно было лишь, как кучер, сдерживая страх в голосе, разговаривал с лошадями, стараясь их успокоить: обезумевшие животные неистово лягались и брыкались, мечась из стороны в сторону в попытках избавиться от окровавленного трупа, который перекатывался у них под копытами.

Пакард выпрямился в полный рост, но стоял неподвижно и даже не поднял оружие. Все произошло невероятно быстро — так хорошо была спланирована эта чудовищная расправа. Он посмотрел через дорогу на Пинки. Глаза Пинки над красным платком, закрывавшим лицо, возбужденно горели. Револьвер в волосатой руке еще дымился.

— Вот как мы действуем, сынок, — сказал Пинки. — Быстро и чисто. Время и пули зря не тратим.

Пакард вдруг осознал, что все так и есть. Считаные секунды прошли с того мгновения, когда Маркс выпрыгнул из кустов, всего три выстрела прозвучало, и вот уже два мертвеца.

Маркс приблизился к первой паре лошадей и попытался их усмирить. Хёрли держал под прицелом кучера, который все еще боролся с вожжами. Сильвестр разговаривал с кем-то, кто сидел в дилижансе, и голос его звучал непринужденно, точно он болтал с соседями о пустяках.

— Нет причин волноваться, мэм, — говорил он. — Парни не тронут и волоска на вашей голове. Просто выйдите и посидите в тенечке, пока мы с ребятами заберем груз. Ничего другого нам не надо. Мы возьмем золото и поедем своей дорогой.

Несмотря на любезный тон, Сильвестр не опускал револьвера. Подойдя к дилижансу, он нацелил дуло на салон, схватился за ручку и широко распахнул дверцу.

— Прошу вас, мэм, — сказал он, — будьте благоразумны. Крики и визги вам не помогут.

— Я не собиралась кричать и визжать, — ответила женщина. — Но выходить не буду. Я остаюсь здесь.

Пакард похолодел: ледяная рука ужаса стиснула его сердце. Он узнал этот голос, ведь слышал его не далее как прошлой ночью.

— Она говорит, что не желает выходить, — передал Пинки Сильвестр.

— У меня быстро пожелает, — прорычал Пинки.

Он решительно подошел к дилижансу и ринулся в салон. Раздался пронзительный женский вопль, Пинки рывком вытащил девушку наружу и отскочил в сторону, чтобы избежать ее острых ногтей. Потеряв равновесие, она упала в пыль.

— Руки вверх! — рявкнул обоим бандитам Пакард. — Поднять и не опускать! Теперь я тут главный.

Сильвестр и Пинки изумленно обернулись: дула револьверов Пакарда зловеще смотрели прямо на них.

— Совсем сдурел? — крикнул Пинки. — Только попробуй…

Револьвер Пакарда изрыгнул пламя и дым, шляпа Пинки взлетела в воздух, плавно заскользила вниз и шлепнулась на землю.

— Следующая пуля попадет тебе между глаз, — предупредил Пакард.

Вытаращив глаза, Пинки и Сильвестр высоко подняли руки.

— Отойдите в сторону, мисс Пейдж, — тихо сказал Пакард. — Возможно, мне придется стрелять, если эти джентльмены не будут вести себя прилично.

— Вы слишком добры к ним, — сказала девушка. — Почему бы не пристрелить их сразу?

— С дороги, — сдавленно прорычал Пакард. — Здесь все выполняют мои приказы! — Он повысил голос: — Маркс, иди сюда. Хёрли, заберись наверх и скинь золото. И оба бросайте пушки.

Ошеломительный удар в плечо развернул его на сто восемьдесят градусов, и в следующий миг Пакард уже валился вперед: земля неслась ему навстречу со скоростью экспресса. Сквозь рев в ушах пробился глухой треск мощной винтовки.

Аллен, догадался он, Папаша Аллен. Пакард совсем забыл о старом ублюдке. Но какого черта он встрял в эту заварушку? Ему полагалось ждать в боковом каньоне, держать чертовых лошадей.

Пакард рухнул на землю и разлетелся на осколки, часть — в одну сторону, часть — в другую… но в конце концов осколки снова стали единым целым, и он погрузился в пучину боли и жажды.

Чей-то голос произнес: "Он приходит в себя". Его осадил другой голос: "Прояви терпение, Маркс. Жалко будет, черт побери, если мы его повесим, а он об этом даже не узнает". "Надо отвезти его к Кардуэю и вздернуть рядом", — предложил третий участник разговора. "Слишком далеко, — возразил второй голос. — Кроме того, Рэндалл не хочет, чтобы о Хэнгменз-Галче пошла дурная слава. Если вешаешь кого в городе, это должно выглядеть как по закону — суд Линча и все такое".

Слова просачивались в сознание Пакарда; разум медленно пытался переварить услышанное. В левом плече монотонно пульсировала тупая боль, словно кто-то мерно ударял по нему колотушкой, подбитой войлоком. Горло тоже болело, и когда Пакард ощупал его правой рукой, то обнаружил на шее что-то жесткое и колючее. Он предпринял слабую попытку ослабить эту штуку, чтобы дышать посвободнее. Как выяснилось, он сидел на земле с вытянутыми ногами, прислонившись спиной к твердому и шероховатому стволу огромного дерева. Пакард сильнее прижал спину к опоре и почувствовал, как бугристая древесная кора впилась в кожу.

Итак, он сидит под деревом с веревкой на шее. Другой ее конец, вероятно, перекинут через какой-нибудь сук у него над головой. Один раз потянуть за веревку как следует — двое-трое мужчин сделают это без труда, — и он составит компанию Кардуэю… будет так же раскачиваться на ветру, что задувает в каньоне.

"Притворяется он, вот что я скажу, — объявил голос. — Дайте-ка мне ведро воды".

Вода обожгла лицо Пакарда, ледяными струйками потекла с волос на грудь и спину, промочила рубашку. Пакард затряс головой, открыл глаза и уставился на тех, кто стоял перед ним.

Глава VI

ГОРЯЧИЙ СВИНЕЦ

Пинки держал ведро, Хёрли стоял рядом, положив руку на рукоять револьвера. Маркс, привалившись к дереву, сжимал в руке свободный конец веревки, свисавший с ветки над головой Пакарда. Сильвестр сидел на корточках неподалеку от Хёрли. Папаша Аллен подкидывал дрова в небольшой, только что разведенный костер.

Позади Аллена Пакард разглядел Элис Пейдж, привязанную к другому дереву. Руки у нее были связаны за спиной, на лице темнела полоска грязи. Она потеряла шляпку, и выбившиеся из прически волосы падали на одно плечо. Платье тоже перепачкалось в пыли и грязи.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался Пинки.

— Лучше, чем почувствуешь себя ты, когда я до тебя доберусь, — огрызнулся Пакард.

— Мы тебя повесим, — сообщил Пинки. — Вздернем и оставим болтаться на корм воронам.

Маркс засмеялся — в обрамлении густой бороды блеснули зубы.

— Ты забыл, Пинки. Мы не оставим его болтаться. Это моя веревка, и мне она нужна. Слишком уж она хорошая и крепкая, чтобы бросать ее здесь.

Лицо Элис Пейдж исказилось ужасом. Ее и Пакарда разделяло всего несколько футов. Он поймал взгляд девушки и несколько секунд его удерживал.

— А с ней что намерены делать? — спросил он.

Маркс опять засмеялся высоким противным смехом.

— Подержим у себя, пока ее старик не станет покладистее, а то от него чересчур много шума.

Пакард снова посмотрел на девушку. Она по-прежнему не опускала головы — держала ее гордо и с тем легким наклоном, который пленил Пакарда раньше.

"Не обращай на нее внимания, — сказал тогда пастор Пейдж. — Она просто злится из-за того, что я ее отсылаю". Священник не упомянул, что Элис уезжает наутро, а Пакард не догадался спросить, на какой день запланирован отъезд. Он должен был предупредить старика, посоветовать ему не отправлять дочь следующим дилижансом. Но тогда Пакарда занимали другие мысли, и разговор шел о другом.

Рэндалл, конечно, все знал, каким-то образом пронюхал. Через Хёрли, наверно. Хёрли и Пейдж до сих пор приятели, вот Хёрли и доложил Рэндаллу. Ради своей выгоды он готов на что угодно.

Рэндалл устроил нападение на дилижанс не только из-за золота. Ему понадобилась и девушка — как средство против священника. Как способ прижать его, заставить забыть о требовании ввести военное положение и всех его призывах к порядку и благочестию.

Маркс дернул за веревку, и она туже затянулась на шее Пакарда.

— Какого черта мы ждем? — вопросил Маркс. — Пора уже разделаться с ним и убираться отсюда.

— Погоди, — подал голос Пакард.

Он медленно поднялся и оперся спиной о дерево. От усилия у него закружилась голова.

— Красноречие тебе не поможет, — злобно бросил Пинки. — Ты уже покойник. У нас есть полное право тебя прикончить. Чеши языком хоть сотню лет, в живых все равно не останешься.

Пакард посмотрел на Хёрли, и тот отвел глаза, не желая встречаться с ним взглядом. Сильвестр так и сидел на корточках, водя по земле палкой. Широкие поля шляпы скрывали его лицо.

— Если тебе есть что сказать, выкладывай, — разрешил Пинки. — Мы не станем лишать человека последнего слова. Ну и покури напоследок, если хочешь. Хёрли смастерит тебе самокрутку.

— К дьяволу его, — взбеленился Хёрли. Он выхватил револьвер — на ярком солнце блеснула сталь.

Пакард нервно вжался спиной в дерево и напряг мышцы живота, как будто это могло превратить их в броню и защитить от пули.

И тут в дело вступил Сильвестр. Он распрямился, словно сжатая пружина, и перехватил руку Хёрли. Револьвер сухо кашлянул, и пуля со звонким щелчком вонзилась в ствол дерева в каких-то дюймах от головы Пакарда. Шестизарядник выпал из руки Хёрли, он попятился, прижимая к груди вывернутое запястье.

— Ах ты, сукин сын, — зарычал он. — Я тебя…

— Давай, — подзадорил его Сильвестр. — Давай, попробуй. — Его пальцы зависли над рукоятью револьвера, словно ястреб над добычей.

Хёрли не двигался.

— Чего вы ждете? — крикнул он. — Вздерните уже его! Какого…

— Что-то ты слишком торопишься затянуть петлю на его шее, — заметил Маркс. — Видать, не без причины. Если так подумать, это ведь тебе он велел залезть наверх и сбросить золото. Выходит, не сомневался, что ты это сделаешь без возражений. Может, поговорим?

— Поговорим? — разъярился Хёрли. — Да вы, парни, только и чешете языками, а толку — ноль!

— Заткнись, — рявкнул Пинки.

Хёрли бросил на него испепеляющий взгляд.

Привалясь к дереву, Пакард закрыл глаза. Изматывающая боль в раненом плече отдавалась по всему телу. У него была надежда, что Хёрли придет ему на помощь, но этого не случилось. Хёрли бросил его, как только понял, что Пакард проиграл. Хёрли не из тех, кто поддерживает безнадежные затеи.

— Маркс прав, — сказал Пинки. — Хёрли, что ты знаешь о Пакарде?

— Ничего, — пожал плечами Хёрли. — Пришлый человек, и все.

— Я могу кое-что о нем рассказать, — вступил в разговор новый голос.

Пакард открыл глаза.

— Не вмешивайтесь, — процедил он.

Однако Элис Пейдж не обратила на него ни малейшего внимания. Она смотрела на Пинки, и в ее глазах сверкал вызов.

— Мистер Пакард — федеральный маршал! — объявила она. Воцарилась мертвая тишина — ледяная тишина, от которой всем стало не по себе. Слова Элис Пейдж зазвучали в ней звонко и отчетливо: — Если вы лишите его жизни, вас поймают и пристрелят, как бешеных псов. Правительство такого не прощает — это вам не абы кого убить.

Пинки медленно приблизился к девушке.

— Лжешь! — гаркнул он. — Тебе отлично известно, что никакой он не маршал. Он и держался-то совсем по-другому — велел Хёрли скинуть мешки с золотом. Разве федеральный маршал отдал бы такой приказ? И он даже не заикнулся о нашем аресте. Маршал всегда грозится кого-нибудь арестовать.

Пинки навис над Элис, но она не дрогнула и не опустила дерзко вздернутого подбородка.

— Тогда что же вы стоите? Вешайте его, и увидите, что будет. Это самый верный способ уничтожить вашу мерзкую банду!

Пинки занес руку для удара.

— Ты сейчас у меня получишь, — прорычал он, — грязная маленькая…

— Пинки! — крикнул Пакард.

Пинки крутанулся на сто восемьдесят градусов.

— Оставь девушку в покое, — приказал Пакард. — Она ни при чем, просто старается мне помочь.

— Запала на тебя, да? — осклабился Пинки.

— Будь ты проклят, Пинки — взревел Пакард. Он покрепче уперся пятками и оторвал спину от дерева, но Маркс резко дернул за веревку, и Пакарда потащило назад. Пятки заскребли по земле, петля на шее затянулась еще туже. Он схватился за дерево здоровой рукой и, сипло втягивая ртом воздух, с трудом выпрямился.

Глядя на Элис Пейдж через разделявшее их расстояние, он прохрипел:

— Хорошая попытка, мисс. Спасибо вам, только ничего не получится.

Пинки медленно развернулся, одновременно отводя руку в сторону, и ладонью с размаха ударил девушку по губам. Ее голова мотнулась в сторону; Элис не удержала равновесия и влетела в дерево. Ноги у нее подломились, но веревка, которой были связаны ее руки, не дала ей упасть, и она осталась стоять на коленях.

Со своего места Пакард видел белый отпечаток ладони Пинки на щеке девушки. Он решительно вынес ногу вперед, но затем остановил себя. Невероятным усилием воли Пакард сдержался, хотя гнев и ненависть клокотали в груди, словно раскаленная лава. Он понимал, что еще один рывок не даст результата. Маркс следил за ним, ухмыляясь в бороду, и был бы только рад, если бы Пакард попытался приблизиться к Пинки или Элис.

— В следующий раз, — в бешенстве прорычал Пинки, — я сверну тебе шею. — Он повернулся и, набычившись, посмотрел на Хёрли. — А ты рассказывай, и побыстрее.

Хёрли не терял времени на слова — он действовал сразу. Только что он, опустив руки, глядел на Пинки, а миг спустя уже бросился к револьверу, отобранному у него Сильвестром. Одним прыжком Хёрли подскочил к своему шестизаряднику и молниеносным движением подобрал его с земли.

Руки Пинки повторили ход поршня: вниз-вверх. Револьверы с шорохом выпорхнули из кобуры и плюнули огнем в полуденное солнце. Совсем рядом громыхнули еще три выстрела, слившиеся в один. Платок на шее Пинки подпрыгнул, как будто от внезапного порыва ветра, а Хёрли в ярком дневном свете начал валиться, неуклюже переступая с ноги на ногу в попытке устоять.

Оружие выскользнуло из руки. Хёрли потянулся за ним, но пальцы, не достававшие до земли, схватили лишь воздух. Наконец он кувырнулся в траву — аккуратно, как будто прилег, — и уже не встал.

Пинки наблюдал за ним, широко расставив ноги, а потом спокойно засунул дымящиеся револьверы за пояс и отвернулся. Когда он обратился к Пакарду, лицо его выражало едва ли не удовольствие:

— Полагаю, выкурить последнюю сигарету ты все-таки не успеешь. — Он кивнул Марксу. — Кончай его.

— Ну да, как же, — возмутился Маркс. — Думаешь, я справлюсь в одиночку? Этот твой Пакард весит не меньше двух сотен фунтов!

— Папаша, подсоби Марксу, — велел Пинки.

Папаша Аллен неторопливо встал и направился к дереву.

Пакард выпрямил спину, плотнее прижался к шершавому стволу. Мысли вихрем кружились в голове. Сейчас его повесят. Дюжий бородач и морщинистый старик затянут петлю на его шее, а человек по имени Пинки будет стоять и смотреть, и Пакард ничего не может с этим поделать. Абсолютно ничего.

— Какого черта, Пинки? — недовольно проворчал Папаша Аллен. — Почему ты его не пристрелишь? Только лишняя возня.

— Минуточку, — раздался голос.

Пакард вывернул шею и сбоку от себя увидел Сильвестра. Его широкополая шляпа была сдвинута на затылок, и в обеих руках он держал револьверы.

— Это еще что? — опешил Пинки. — Неужели обязательно надо устраивать балаган перед тем, как кого-то повесить?

— Не обязательно, — дружелюбно произнес Сильвестр. — Просто вешать ты никого не будешь.

Лицо Пинки внезапно перекосилось от бешеной злобы, пальцы уже почти коснулись оружейного пояса. Револьвер в левой руке Сильвестра вздрогнул и кашлянул, и Пинки взвыл: запястье пробила пуля.

Краем глаза Пакард видел, как Папаша и Маркс потянулись за оружием, но Сильвестр уже обернулся. Маркс выпустил веревку. Вот он, шанс, понял Пакард.

Он опустил подбородок, сгорбил здоровое плечо, напряг корпус и рванулся вперед. Веревка над его головой зашуршала, скользя по толстой ветке. Пакард врезался головой и боком во что-то мягкое, раненое плечо и руку пронзила острая, как нож, боль. В следующий миг Пинки, рухнув на спину, барахтался на земле, а Пакард, шатаясь, стоял над поверженным главарем банды.

Он едва избежал удара в живот сапогом со шпорой; неуклюже увернулся и вновь бросился вперед, на распростертое тело, правой рукой стараясь дотянуться до незащищенного горла противника. Глухой гнев Пакарда разгорался все жарче, пальцы ощутили мягкую плоть и, словно клещи, сомкнулись на шее Пинки. Извиваясь под ним, тот отчаянно пытался вытащить револьвер, слепо шаря левой рукой за поясом. Обезумевший от гнева Пакард еще сильнее вцепился ему в глотку и рванул на себя, словно хотел выдрать кадык, а после со всей силы, что еще оставалась в мышцах, принялся колотить Пинки затылком о землю. Раздался тошнотворный звук, похожий на треск яичной скорлупы. Ударяясь, голова Пинки подпрыгивала и жутко моталась из стороны в сторону. Пакард, однако, не разжимал хватку и лишь крепче стискивал пальцы, вспоминая белый отпечаток пощечины на лице Элис Пейдж.

За его спиной загремели выстрелы, но грохот в голове Пакарда заглушал все прочие звуки. Он почувствовал, что валится вперед; перед глазами встала красная пелена и все поплыло. Пальцы ослабели, он отнял руку и, ничего не видя, на четвереньках пополз прочь, точно дикий зверь.

— Вставай! — крикнул ему кто-то.

Пакард кое-как поднялся и подождал, пока в глазах прояснится. Тряхнув головой, он увидел Сильвестра, из-за плеча которого выглядывало бледное размытое пятно — лицо Элис Пейдж.

Сильвестр провел ладонью по лицу. Его оцарапало пулей, поэтому висок, скула и волосы с одной стороны были густо измазаны кровью.

Маркс лежал на земле, раскинув руки над головой. По его угольно-черной бороде стекала красная струйка. Папаша Аллен сидел, прислонившись спиной к дереву, и прижимал руки к животу. Как ребенок, подумал Пакард, — точно как ребенок, который объелся зеленых яблок и мучается резью.

Контуры лица Сильвестра обрели четкость, и Пакард обратился к нему:

— Мистер, я так и не понял, что это было.

— Я думал, ты догадался, — ответил Сильвестр. — Думал, что ты раскусил меня сразу, как понял насчет глаза.

— Я чувствовал, что что-то не так, — признался Пакард, — но не мог сообразить, что именно.

— Я — страховой сыщик.

— Чего-чего?

— Страховой детектив. Видишь ли, Рэндалл использовал двойную схему. Сперва страховал золото от ограбления, потом сам же это ограбление и устраивал. Прибирал к рукам золото, а после выжимал из нас страховку. — Сильвестр снова провел по лицу рукой, перемазав щеку кровью. — Нам лучше поскорее убраться отсюда. Сними уже с шеи эту веревку. Мисс Пейдж перевяжет тебе плечо, а я приведу лошадей.

— Я все же попрошу вас ненадолго задержаться, — неожиданно послышалось сзади.

Все трое резко обернулись и увидели на краю небольшой полянки мужчину верхом на крупном гнедом жеребце. Черный сюртук тонкого сукна, желтовато-коричневый жилет, белый шелковый галстук. Когда мужчина нацелил на них свой шестизарядник, в галстуке сверкнула искра бриллианта.

— Кажется, ваше положение не очень выгодное, — заметил Рэндалл. — Сильвестр, брось пушки и отойди в сторону.

Сильвестр медленно расстегнул оружейный ремень и бросил его на землю. Не выпуская из руки револьвера, Рэндалл жестом приказал Пакарду и Элис разойтись.

— Какая жалость, — хихикнул он. — У вас ведь почти получилось.

— Может, на этот раз не получилось, — звонко произнесла Элис Пейдж. — Может, этим двоим джентльменам и не повезло, но рано или поздно кто-то вас остановит.

Рэндалл учтиво приподнял шляпу, но револьвера не опустил.

— Вы совершенно правы, мисс Пейдж, — сказал он. — А теперь будьте любезны, встаньте чуточку подальше и не смотрите.

— Джентльмен остается джентльменом, — с горечью усмехнулся Пакард. — Никогда не позволит себе совершить убийство на глазах у женщины.

— Разумеется, — кивнул Рэндалл. — В конце концов, есть же какие-то светские приличия. — Он повернул коня и вскинул револьвер. — Мисс Пейдж, прошу вас…

— Нет! — крикнула Элис. — Нет, вы не посмеете…

Она уже бежала к Рэндаллу, раскинув руки, как будто хотела остановить пулю, готовую вылететь из дула.

— Элис! — оглушительно взревел кто-то, и девушка, затормозив, резко развернулась.

— Отец! — воскликнула она.

Возле дерева, под которым, откинув голову набок, лежал мертвый Пинки, стоял пастор Пейдж, и в руках он держал тяжелую винтовку.

— Отойди, дитя, — прогудел он.

Рэндалл поднял револьвер выше и вдруг оцепенел. Дуло винтовки в руках священника было нацелено точно ему в грудь. Если Пейдж выстрелит…

— Брось оружие, Рэндалл, — приказал старик, — и слезай с лошади.

Рэндалл заколебался. Пастор прищурил глаза.

— Я не из тех людей, — сказал он, — кто жаждет кровопролития, но если ты не выбросишь свою пушку, я всажу пулю в твои дрянные кишки.

Рэндалл швырнул шестизарядник на землю и спешился. Револьвер тут же подобрал Сильвестр. Пейдж медленным шагом направился к Рэндаллу.

— Проверь, нет ли у него другого оружия, — велел он Сильвестру.

Сильвестр проворно ощупал Рэндалла, похлопав по бокам, и отчитался:

— Нет, больше ничего.

Священник переложил винтовку на плечо.

— Руки вверх, — приказал он Рэндаллу. — Я тебя сейчас так поколочу, что своих не узнаешь.

Рэндалл прыгнул на него, одну руку выбросил вперед, а другую занес для смертельного удара. Пейдж увернулся, поднырнул под просвистевший кулак, и сам от души врезал Рэндаллу так, что тот едва устоял на ногах.

Рэндалл и Пейдж сцепились не на жизнь, а на смерть. Они боролись молча и лишь тяжело пыхтели, ожесточенно колошматя друг друга. Слышался глухой топот ног, чавканье мягкой плоти, хруст костей, сиплые вдохи, натужные хрипы и сдавленные стоны противников, охваченных лютой ненавистью.

Рэндалл слабел. Он отступал под градом мощных ударов священника и даже попытался сбежать, но пастор догнал его, ухватил за шиворот и заставил драться дальше.

Развязка наступила быстро. Рэндалл уже шатался, но Пейдж продолжал его избивать: нанес сокрушительный удар правой в челюсть, левой — в грудь, и еще раз правой, опять в челюсть. От последнего Рэндалла подбросило в воздух, а затем он рухнул на землю.

Старик долго стоял в ярких лучах солнца над телом Рэндалла, его грудь тяжело вздымалась и опадала, седые волосы, отливавшие серебром, трепетали на ветру. Наконец он развернулся и направился к троим свидетелям кровавой сцены, на ходу отряхивая сюртук и поправляя манжеты.

— Кому-нибудь из вас нужен этот человек? — осведомился он.

— Мне, — сказал Сильвестр.

Пастор сурово посмотрел на Пакарда:

— Я надеялся, его заберешь ты.

Пакард мотнул головой:

— Нет. Я, пожалуй, поеду своей дорогой. Возвращаться в Хэнгменз-Галч незачем.

Священник протянул руку и обнял дочь.

— Я волновался за тебя, дитя мое, — сказал он. — Понял, что нельзя было отправлять тебя с этим дилижансом, поэтому вскочил в седло и поехал следом. Надеялся, что догоню фургон и сам провожу тебя до места, чтобы уж не думалось. Но я опоздал. Услышал выстрелы и… — Пейдж потер глаза загрубелой рукой.

Пакард дотронулся до шеи и с удивлением обнаружил, что на ней все еще болтается веревка. Он со злостью растянул петлю, перебросил ее через голову, развернулся и побрел прочь.

Где-то в зарослях стояла привязанная лошадь. Он легко доберется до нее пешком, а там прыгнет в седло, и поминай как звали. Пакард был уверен, что утруждаться его поимкой никто не станет.

По большому счету он почти такой же мерзавец, как Пинки или другие бандиты. Может, не столь закоренелый, но это не потому, что за ним меньше грехов. Не стоит обманывать себя и других: Пакард тоже стремился заполучить это золото, стремился так же жадно, как остальные.

— Пакард!

Услышав шаги за спиной, он остановился, а затем неохотно обернулся и посмотрел в лицо старика.

— Что?

— Ты возвращаешься с нами.

— Нет, пастор. — Пакард покачал головой. — Теперь, когда с Рэндаллом и его шайкой покончено, Хэнгменз-Галч станет добропорядочным городом, и мне там делать…

— Выслушай меня, Пакард, — перебил его священник. — В воскресенье я взойду на амвон и признаюсь людям, кто я такой. И я хочу заключить с тобой уговор…

— Зачем? — ахнул Пакард. — Тебя считают уважаемым человеком. Нет причин так поступать.

— Есть. Я должен быть честен с самим собой. Не могу больше жить во лжи.

— Хорошо, делай как знаешь, — согласился Пакард. — Но при чем тут я?

— Я же сказал, что хочу заключить с тобой уговор. Если жители Хэнгменз-Галча меня прогонят, мы покинем город все втроем, ты, я и Элис. Но если мне позволят остаться, то и останемся мы вместе.

Пакард посмотрел через плечо священника на Элис. Ее глаза улыбались.

— Согласен? — спросил пастор.

— Согласен, — ответил Пакард, не сводя взгляда с девушки.

Игра в цивилизацию

The Civilization Game

Перевод: Т. Гинзбург

В одном из дневников Клиффорда Саймака отмечается, что 1 мая 1958 года он продал Горацию Голду рассказ под названием Apron Strings. Учитывая дату публикации, ноябрьский номер журнала Galaxy за 1958 год, и его тему "время игр для человечества", я думаю, что сейчас самое подходящее время для повторного появления "Apron Strings".

Эта история также является еще одним примером склонности Клиффа Саймака изображать пещерных людей в своей научной фантастике.

— dww

I

С некоторого времени Стэнли Пакстон слышал раздававшиеся на западе глухие взрывы. Но он продолжал свой путь, так как не исключено было, что преследователь его догоняет, идет за ним по пятам, а значит, он не мог отклоняться от курса. Потому что, если память ему не изменяла, усадьба Нельсона Мура находилась где-то среди тех холмов, впереди. Там он укроется на ночь, а может быть, даже получит средства дальнейшего передвижения. Всякая связь для него в данный момент исключалась — это он знал; люди Хантера прослушивали все линии, жадно ловя каждую весточку о нем.

Много лет назад он гостил у Мура на пасху, и сегодня ему то и дело казалось, что он узнает знакомые места. Но воспоминания его за столь долгое время, прошедшее после визита на эти холмы, потускнели, и положиться на них он не мог.

По мере того как день клонился к закату, страх быть выслеженным ослабевал. В конце концов, сзади могло никого и не быть. На одном из холмов Пакстон полчаса наблюдал из кустов за дорогой, но и намека на преследование не заметил.

Конечно, обломки его летательного аппарата давно обнаружены, но, может быть, когда это случилось, сам он был уже далеко и выяснить, в каком направлении он скрылся, не удалось.

Весь день он старательно наблюдал за пасмурным небом и радовался отсутствию там воздушных разведчиков.

Когда солнце спряталось за тонувший в грозовых тучах горный кряж, он вдруг почувствовал себя в полной безопасности.

Он вышел из долины и стал взбираться на лесистый холм. Странное, сотрясающее воздух громыхание слышалось теперь совсем рядом, а небо озарялось всполохами разрывов.

Он поднялся на холм и присел. Внизу площадь в квадратную милю, если не больше, дыбилась от взрывов, между которыми он слышал противное стрекотание, и мурашки бегали у него по спине.

Притаившись, он наблюдал, как волнами прокатываются то с одной, то с другой стороны вспышки огней, перемежаясь с резкими, оглушительными залпами артиллерийских орудий.

Немного посидев, он встал, плотнее завернулся в плащ и поднял капюшон.

С примыкавшей к подножью холма стороны поля смутно вырисовывалось в сумерках квадратное сооружение. А само поле казалось накрытым гигантской перевернутой чашей, хотя из-за темноты это впечатление могло быть обманчивым.

Сердито буркнув себе под нос, Пакстон сбежал вниз и увидел, что заинтересовавшее его сооружение было своеобразным наблюдательным пунктом, надежно укрепленным, высоко поднятым над землей и сверху закрытым до половины толстым стеклом. С одной стороны вышки свисала веревочная лестница.

— Что здесь происходит? — гаркнул Пакстон, но голос его был заглушен доносившимся с поля грохотом.

Чтобы выяснить, в чем дело, Пакстону пришлось карабкаться по лестнице. Когда глаза его оказались на уровне закрывавшего вышку стекла, он остановился.

Мальчик не старше четырнадцати лет был, по-видимому, целиком поглощен разыгрывавшейся впереди баталией. На шее у него болтался бинокль, а сбоку находилась массивная приборная доска.

Пакстон добрался до конца лестницы и проник внутрь вышки.

— Эй, молодой человек!

Мальчишка обернул к посетителю милейшую физиономию со свисавшим на лоб чубом.

— Простите, сэр. Боюсь, я не слышал, как вы вошли.

— Что здесь происходит?

— Война. Петви как раз начал решающее наступление. Я изо всех сил стараюсь сдержать его.

— Невероятно! — Пакстон задыхался от возмущения.

Мальчик наморщил лоб.

— Я не понимаю.

— Ты сын Нельсона Мура?

— Да, сэр. Я Грэм Мур.

— Я давным-давно знаю твоего отца. Мы вместе ходили в школу.

— Он рад будет видеть вас, сэр, — оживился мальчик, которому не терпелось спровадить этого невесть откуда взявшегося зануду. — Ступайте прямо на север, и тропинка выведет вас к нашему дому.

— Может, пойдем вместе? — предложил Пакстон.

— Сейчас никак не могу. Я должен отразить атаку. Петви добился перевеса, сберег боеприпасы и произвел некоторые маневры, а я их не сразу заметил. Поверьте, сэр, положение мое незавидное.

— Кто этот Петви?

— Противник. Мы вот уже два года воюем.

— Понимаю, — серьезно сказал Пакстон и удалился.

Он нашел тропинку, которая привела его в лощину между двумя холмами. Здесь, под сенью густых деревьев, стоял старинный дом.

Из дворика в виде патио женский голос окликнул:

— Это ты, Нельс?

Женщина сидела в кресле-качалке на гладком плитняке и казалась белым пятнышком: бледное лицо в ореоле седых волос.

— Не Нельс, — сказал Пакстон. — Старый друг вашего сына.

Здесь, он заметил, почти не слышен был шум битвы: благодаря каким-то особенностям акустики звук терялся в холмах. Только небо на востоке вспыхивало от взрывов ракет и тяжелых артиллерийских снарядов.

— Мы рады вам, сэр, — сказала старая дама, не переставая раскачиваться в своем кресле. — Но мне хотелось бы, чтобы Нельсон был дома. Не люблю, когда он бродит в темноте.

— Меня зовут Стэнли Пакстон. Я из политиков.

— Ах, да. Теперь припоминаю. Вы были у нас однажды на пасху, двадцать лет назад. Я Корнелия Мур, но зовите меня просто бабушкой, как все здесь.

— Я очень хорошо вас помню, — сказал Пакстон. — Надеюсь, я вас не стесню.

— Боже упаси! У нас редко кто бывает. Мы рады каждому гостю. Особенно обрадуется Теодор. Зовите его лучше дедей.

— Дедей?

— Дедушкой. Так Грэм, когда был малышом, называл его.

— Я видел Грэма. Он, похоже, очень занят. По его словам, Петви добился перевеса.

— Этот Петви слишком грубо играет, — слегка нахмурилась бабушка.

В патио неслышно вошел робот.

— Обед готов, госпожа.

— Мы подождем Нельсона, — сказала бабушка.

— Да, госпожа. Хорошо бы он вернулся. Нам не следует слишком долго ждать. Дедя уже второй раз принимается за бренди.

— У нас гость, Илайджа. Покажи ему, пожалуйста, его комнату. Это друг Нельсона.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Илайджа. — Попрошу вас пройти со мной. И где ваш багаж? Я могу, пожалуй, сходить за ним.

— Конечно, можешь, — сухо сказала бабушка. — И я просила бы тебя, Илайджа, не ломаться, когда у нас гости.

— У меня нет багажа, — смутился Пакстон.

Он прошел за роботом в дом и через центральный холл поднялся по очень красивой винтовой лестнице.

Комната была большая, со старомодной мебелью и камином.

— Я разожгу огонь, — сказал Илайджа. — Осенью после захода солнца бывает прохладно. И сыро. Похоже, собирается дождь.

Пакстон стоял посреди комнаты, напрягая память.

Бабушка — художница, Нельсон — натуралист, а вот чем занимается старый дедя?

— Старый джентльмен, — сказал робот, нагибаясь к камину, — угостит вас вином. Он будет настаивать на бренди. Но, если желаете, сэр, я могу принести вам что-нибудь другое.

— Нет, спасибо. Пусть будет бренди.

— Старый джентльмен чувствует себя именинником. У него найдется, о чем с вами поговорить. Он как раз закончил сонату, сэр, над которой трудился почти семь лет, и сейчас вне себя от гордости. Не скрою, случалось, дело шло крайне туго, и он делался тогда просто невыносим. У меня до сих пор осталась вмятина, поглядите, сэр…

— Я вижу, — с чувством неловкости признал Пакстон.

Робот стоял у камина. Дрова уже начали потрескивать.

— Я схожу за вином, сэр. Если я немного задержусь, не беспокойтесь. Старый джентльмен, без сомнения, воспользуется случаем прочесть мне лекцию о правилах обхождения с гостем.

Пакстон снял плащ, повесил его на стойку возле кровати, а затем вернулся к камину и сел в кресло, протянув ноги к огню.

Не следовало приезжать сюда, подумал он. Непозволительно впутывать этих людей в грозящие ему опасности. Они живут в ином, неторопливом, спокойном мире — мире созерцания и раздумий, тогда как его мир — мир политики — состоит из сплошной суеты, а иногда чреват тревогами и смертельным страхом.

Он решил ничего им не рассказывать. И он останется здесь только на одну ночь, он уйдет еще до рассвета. Как-нибудь он сможет связаться со своей партией. Где-нибудь в другом месте он отыщет людей, которые ему помогут.

В дверь постучали. Очевидно, Илайджа управился быстрее, чем рассчитывал.

— Войдите! — крикнул Пакстон.

Это был не Илайджа; это был Нельсон Мур.

Он вошел как был, в верхней одежде, в замызганных сапогах, и на лице его осталась темная полоска грязи, когда он ладонью откинул со лба волосы.

— Бабушка сказала, что ты здесь, — проговорил он, пожимая Пакстону руку.

— У меня две недели отпуска, — по-джентльменски солгал Пакстон. — У нас только что закончились учения. Если тебя это интересует, могу сообщить, что я избран президентом.

— Ну, это замечательно! — с энтузиазмом сказал Нельсон.

— Да, пожалуй.

— Давай сядем.

— Боюсь, из-за меня задержится обед. Робот говорил…

Нельсон рассмеялся.

— Илайджа всегда торопит с едой. Хочет побыстрее отделаться. Мы привыкли и не обращаем на него внимания.

— Я жажду познакомиться с Анастазией, — сказал Пакстон. — Помнится, ты писал мне о ней и…

— Ее нет здесь, — сказал Нельсон. — Она… в общем, она меня бросила. Почти пять лет назад. Ей было тесно в этом мирке. Нам вообще следовало бы вступать в браки только с теми, кто участвует в Продолжении.

— Прости. Я не должен был…

— Ничего, Стэн. Все это в прошлом. Некоторым наш проект просто не подходит. Я после ухода Анастазии не раз думал, что мы собой представляем. И вообще, имеет ли все это смысл.

— Такие мысли возникают порой у каждого, — сказал Пакстон. — Иногда мне приходилось вспоминать историю, чтобы как-то оправдать наши действия. Возьми, к примеру, монахов так называемого средневековья. Им удалось все же сберечь часть эллинской культуры. Конечно, цели у них были эгоистические, как и у нас, участников Продолжения, но выиграл-то весь человеческий род.

— Я тоже обращаюсь к истории и тогда кажусь себе дикарем, забившимся в темный угол в каменном веке и деловито пыхтящим над своим примитивным орудием, когда другие уже летают к звездам. Все это представляется такой бессмыслицей, Стэн…

— С виду, пожалуй. То, что меня сейчас выбрали президентом, не имеет ни малейшего значения. Но может настать день, когда знание политических методов окажется очень нужным. И тогда человечеству достаточно будет вернуться на Землю, чтобы найти все в готовом виде. Эта кампания, которую я провел, была грязным делом, Нельсон. Мне она не делает чести.

— Грязи в земной цивилизации предостаточно, — сказал Нельсон, — но, раз уж мы взялись сберечь эту цивилизацию, мы должны сохранить все как есть: порок рядом с благородством, грязь рядом с безукоризненной чистотой.

Дверь тихо отворилась, и в комнату мягко скользнул Илайджа с подносом, на котором стояли две рюмки.

— Я слышал, как вы вошли, — сказал он Нельсону, — а потому захватил кое-что и для вас.

— Спасибо. Ты очень любезен.

Илайджа нерешительно помялся.

— Не могли бы вы чуточку поторопиться? Старый джентльмен почти прикончил бутылку. Боюсь, как бы с ним чего не случилось, если я сейчас же не усажу его за стол.

II

После обеда Грэма отправили на боковую, а дедя со всей торжественностью откупорил новую бутылку хорошего бренди.

— Чудной мальчик, — объявил он. — Не знаю, что из него выйдет. Как подумаю, что он целый божий день ведет эти дурацкие баталии. Я всегда полагал, что он хочет заняться каким-нибудь полезным делом. Но нет ничего бесполезнее генерала, когда все войны кончились.

Бабушка сердито скрипнула зубами.

— Не то чтобы мы не старались. Мы перепробовали решительно все. Но его ничем нельзя было увлечь, пока он не ухватился за военное дело.

— Котелок у него варит, — с гордостью заметил дедя. — Но вообразите, на днях этот наглец обратился ко мне с просьбой написать для него военную музыку. Я! Я и военная музыка! — почти завопил дедя, колотя себя по груди.

— В нем сидит дух разрушения, — продолжала возмущаться бабушка. — Он не хочет созидать. Он хочет только уничтожать.

— Не гляди на меня, — сказал Пакстону Нельсон. — Я давно отступился. Дедя и бабушка забрали его у меня сразу после ухода Анастазии. Послушать их, так подумаешь, что они его терпеть не могут. Но стоит мне тронуть его пальцем, как оба они…

— Мы сделали все, что могли, — сказала бабушка. — Мы предоставили ему все возможности. Мы покупали ему любые наборы. Ты помнишь?

— Как не помнить! — ответил все еще занятый бутылкой дедя. — Мы купили ему набор для моделирования окружающей среды. И посмотрели бы вы, какую жалкую, несчастную, отвратительную планету он соорудил! Тогда мы попытались занять его робототехникой…

— Он ловко с этим разделался, — съязвила бабушка.

— Да, роботы у него получились. Он с увлечением конструировал их. Помнишь, как он бился, заставляя их воевать? Через неделю от них осталось только две кучки лома. Но я в жизни не видел такого увлеченного человека, каким был всю эту неделю Грэм.

— Его едва можно было заставить поесть, — сказала бабушка.

— Но хуже всего было, — сказал дедя, разливая по рюмкам бренди, когда мы решили познакомить его с религией. Он придумал такой немыслимый культ, что мы не знали, как с этим покончить.

— А больница, — подхватила бабушка. — Это была твоя идея, Нельсон…

— Оставим этот разговор, — помрачнел Нельсон. — Стэнли, я уверен, он неинтересен.

Пакстон, поняв намек, переменил тему:

— Я хотел спросить вас, бабушка, какие картины вы пишете. Нельсон, насколько я помню, никогда об этом не говорил:

— Пейзажи, — сказала славная старушка. — Я экспериментирую.

— А я ей толкую, что это неправильно, — заявил дедя. Экспериментировать не положено. Наше дело — соблюдать традиции, а не выдумывать что кому заблагорассудится.

— Наше дело, — обиделась бабушка, — не допускать технического прогресса, но это не значит, что нам не дозволен прогресс в чисто человеческих делах. А вы, молодой человек, — обратилась она за поддержкой к Пакстону, — разве не такого мнения?

Пакстон, очутившийся между двух огней, ответил уклончиво:

— Отчасти. В политике мы, естественно, допускаем развитие, но периодически проверяем, насколько оно логично и соответствует принципам человеческого общества. И мы не позволяем себе отбросить ничего из старых приемов, какими бы отжившими они не выглядели. То же касается и дипломатии. Я кое-что в этом смыслю, потому что дипломатия и политика взаимосвязаны и…

— Вот! — сказала бабушка.

— Знаете, что я думаю? — мягко сказал Нельсон. — Мы запуганы. Впервые в нашей истории человечество оказалось в меньшинстве, и мы дрожим от страха. Мы боимся, что среди великого множества существующих в Галактике разумных существ человеческий род затеряется, утратит свое лицо. Мы боимся ассимиляции.

— Ошибаешься сын, — возразил дедя. — Мы не запуганы, мой мальчик. Мы просто чертовски дальновидны, вот и все. Когда-то мы имели великую культуру, и зачем нам от нее отказываться? Правда, большинство современных людей приспособилось к галактическому образу жизни, но это еще не значит, что такой путь наилучший. Когда-нибудь мы можем захотеть вернуться к человеческой культуре или использовать какие-то ее разделы. И, чтобы этот путь навсегда остался открыт для нас, нам необходим Проект Продолжения. Заметьте, это важно не только для человеческого рода — какие-то аспекты нашей культуры могут когда-нибудь очень и очень пригодиться всей Галактике.

— Зачем тогда держать сам проект в тайне?

— Я не считаю это тайной. Просто никто не обращает особого внимания на человечество, а на Землю — и вовсе никакого. Человеческий род против всех остальных — так, мелочь, а Земля — одряхлевшая планета, о которой и говорить не стоит. Вы когда-нибудь слышали, что наше дело — тайна? спросил он Пакстона.

— По-моему, нет. Я всегда понимал это так, что мы не кричим о себе на всех перекрестках. На Продолжение я смотрю как на вверенную нашему попечению святыню. Пока все остальное человечество осваивает цивилизации других миров, мы храним здесь, на Земле, традиции нашего рода.

Старик хихикнул.

— Если говорить о масштабах, то мы всего лишь группка бушменов, но, попомните мои слова, мы высокоразвитые и даже опасные бушмены.

— Опасные? — спросил Пакстон.

— Он имеет в виду Грэма, — тихо пояснил Нельсон.

— Нет, — сказал дедя. — Не только его. Я имею в виду всех нас. Потому что, согласитесь, все, кто присоединяется к галактической культуре, что-то в нее вносят, но неизбежно и что-то теряют, отказываются от чего-то, не соответствующего общему духу. Это касается и человеческого рода, с той, однако, разницей, что он на самом деле ничего не теряет. Все, от чего он отказывается, он оставляет в надежных руках. Человечество знает, что делает! Не зря оно содержит нас, кучку варваров на старой, доброй планете, на которую члены этого замечательного галактического союза глядеть не хотят!

— Не слушайте его, — сказала бабушка. — Он ужасен. Вы не представляете, сколько в этом высохшем старикашке коварства и напористости.

— А что такое Человек? — вскричал дедя. — Он, когда надо, бывает коварен и напорист. Как достигли бы мы того, что имеем, не будь мы коварны и напористы?

Доля истины в этом есть, подумал Пакстон. Ведь и все, что человечество сейчас здесь проделывает, тоже сознательное надувательство. Впрочем, кто знает, на скольких еще планетах ведется такая же или аналогичная работа?

И если уж делать ее, то делать как следует. Нельзя просто поместить человеческую культуру в музей, потому что там она станет мертвым экспонатом. Выставка наконечников стрел может выглядеть любопытно, но человек никогда не научится изготовлять эти наконечники, просто глазея на них. Если хочешь сохранить искусство изготовления наконечников, надо продолжать выделывать их, передавая опыт из поколения в поколение еще долго после того, как нужда в самих наконечниках отпадет. Достаточно пропустить одно поколение — искусство будет утеряно.

Так же может затеряться и любое другое искусство или мастерство. И не только связанное с чисто человеческой культурой, но и с тем, что вносит человечество своего, уникального в общую для всех разумных существ деятельность.

Илайджа внес охапку дров, свалил ее у камина, подбросил поленьев в огонь и пошуровал кочергой.

— Ты весь мокрый, — сказала бабушка.

— На дворе дождь, госпожа, — ответил Илайджа, идя к двери.

Пакстон размышлял о Проекте Продолжения, призванном сохранить все накопленные человечеством знания и искусства.

Потому и секция политиков практикует прежние методы политической борьбы, и секция дипломатов старательно создает неразрешимые как будто трудности, чтобы затем преодолевать их. И команды промышленников ведут традиционную нескончаемую войну с профсоюзами. И разбросанные по всей Земле скромные мужчины и женщины создают произведения живописи, и скульптуры, и музыки, и изящной словесности, стремясь сберечь все, из чего складывается исконно человеческая культура, не дать ей раствориться в новой и замечательной культуре, возникшей из слияния духовных богатств многих звездных миров.

И на какой же случай мы все это бережем? — подумал вдруг Пакстон. Может быть, мы делаем это из обыкновенного и даже глупого тщеславия? Может быть, мы просто не в силах отбросить скептицизм и высокомерие? Или старый дедя правильно говорит, что наши действия полны глубокого смысла?

— Вы сказали, что занимаетесь политикой, — обратился к Пакстону дедя. — Вот эту деятельность нам особенно важно сохранить. Насколько я знаю, ей сейчас не уделяется должного внимания. Есть, конечно, администрация, и понятие о гражданских обязанностях, и прочая такая чепуха, но настоящая политика у этой новой культуры в загоне. Между тем политика может оказаться мощнейшим оружием, когда мы захотим чего-то добиться.

— Политика, — ответил Пакстон, — часто очень грязное дело. Это борьба за власть, стремление пересилить противника, морально его растоптать. А в конечном итоге у побежденного возникает комплекс неполноценности, от которого он страдает.

— И все же это, наверно, забавно. Даже, я бы сказал, волнующе.

— Волнующе — да. Эти наши последние учения предусматривали игру без правил. Мы так запланировали. Выглядело это, должен сказать, отвратительно.

— И тебя избрали президентом, — сказал Нельсон.

— Да, но ты не слышал от меня, что я горжусь этим.

— А следовало бы, — решительно заявила бабушка. — В старину стать президентом было очень почетно.

— Может быть, — согласился Пакстон, — но не таким путем, каким добилась этого моя партия.

Я мог бы пойти дальше, подумал Пакстон, и рассказать им все, чтобы они поняли. Я мог бы сказать: я зашел слишком далеко. Я очернил и опорочил своего противника сверх всякой необходимости. Я использовал любые грязные трюки. Я подкупал, и лгал, и шел на компромиссы, и торговался. И я проделал все это так ловко, что околпачил даже электронную машину, заменяющую прежних избирателей. А теперь мой противник выкинул новый трюк и испытывает его на мне.

Потому что убийство так же неотделимо от политики, как дипломатия или война. В конце концов, политика — это балансирование на острие насилия; мы предпочли моделировать не революцию, а выборы. Но политика во все времена переплеталась с насилием.

Он допил свой бренди и поставил рюмку на стол. Дедя схватил бутылку, но Пакстон покачал головой.

— Спасибо, не стоит. Если не возражаете, я скоро лягу. Мне необходимо на рассвете отправиться в путь.

Он не должен был вообще приезжать сюда. Было бы непростительно, если бы эти люди пострадали от последствий недавних учений.

Впрочем, он неправ, называя это последствиями: все происходящее является неотъемлемой частью все тех же учений.

Тренькнул дверной звонок, и было слышно, как Илайджа торопится открывать.

— Вот это да! — удивилась бабушка. — Кто мог прийти к нам так поздно? Да еще в дождь?

Это был представитель церкви.

Остановившись в холле, он потрогал рукой свой мокрый плащ и, сняв шляпу, стряхнул с ее широких полей воду. Затем он неторопливо и степенно прошел в комнату.

Все встали.

— Добрый вечер, епископ, — сказал дедя. — Хорошо, что в такую погоду вы наткнулись на наш дом. А мы рады вам, ваше преосвященство.

Епископ широко, почти по-приятельски улыбнулся.

— Я не церковник. Я только от Проекта. Но вы можете обращаться ко мне как к священнику. Это поможет мне не выйти из роли.

Илайджа, вошедший следом за ним, унес его плащ и шляпу. Епископ остался в богатом и нарядном облачении.

Дедя представил присутствующих и налил епископу бренди. Тот поднес рюмку к губам, почмокал и сел в кресло у камина.

— Думаю, вы не обедали, — сказала бабушка. — Ясно, нет. Здесь поблизости не найдется где пообедать. Илайджа, принеси епископу поесть, да побыстрей.

— Спасибо, сударыня, — сказал епископ. — У меня позади долгий, трудный день. Я признателен вам за ваше гостеприимство. Я ценю его больше, чем вы можете себе представить.

— У нас сегодня праздник, — радостно объявил дедя, в сотый раз наполняя собственную рюмку. — К нам редко кто заглядывает, а тут за один вечер сразу двое гостей.

— Двое гостей, — повторил епископ, не сводя глаз с Пакстона. — И впрямь славно.

III

У себя в комнате Пакстон закрыл дверь и плотнее задвинул засов.

Дрова в камине почти догорели, последние угольки, слабо тлея, бросали тусклый отсвет на пол. Дождь негромко барабанил по закрытому окну.

А Пакстон был объят тревогой и страхом.

Сомневаться не приходилось: епископ — убийца, посланный по его следу.

Никто без причины, и достаточно веской причины, не потащится осенней дождливой ночью через эти холмы. Кстати говоря, епископ почти не промок. С его шляпы упало всего несколько капель, а плащ был чуть влажным.

Более чем вероятно, епископ прилетел и был сброшен здесь, как сброшены, должно быть, еще в полудюжине мест другие убийцы: их разослали повсюду, где предположительно скрылся беглец.

Поместили епископа в комнате прямо напротив, и Пакстон подумал, что при других обстоятельствах все можно было бы закончить на месте. Он поднял лежавшую возле камина кочергу и взвесил ее в руке. Один удар этой штукой и конец.

Но он не мог пойти на такое. Здесь, в этом доме, не мог.

Он положил кочергу и направился к кровати, рядом с которой висел его плащ. Он взял плащ и стал медленно натягивать его, вспоминая события этого утра.

Он был дома один, когда позвонил телефон, и на экране возникло лицо Салливана — лицо насмерть перепуганного человека.

— Хантер охотится за вами. Он отправил к вам своих людей.

— Но он не смеет этого делать! — запротестовал Пакстон.

— Очень даже смеет. Он действует в рамках учений. Убийство всегда было одним из методов…

— Но учения кончились!

— Для Хантера не кончились. Вы позволили себе лишнее. Вам надо было придерживаться гипотез, связанных с проблемой; вы зря коснулись личных дел Хантера. Вы раскопали такое, о чем, по его убеждению, никто не мог знать. Как вы сумели, дружище?

— У меня есть свои каналы, — сказал Пакстон. — И в таком деле, как это, все средства годились. Он тоже боролся без перчаток.

— В общем, поторопитесь. Они явятся с минуты на минуту. У меня нет никого под рукой. Я не успею вовремя помочь вам.

И все могло бы обойтись, подумал Пакстон, если б не авария.

Ему вдруг подумалось, не было ли здесь саботажа.

Но так или иначе, ему удалось приземлиться, и он был в состоянии идти, и смог добраться сюда, в этот дом.

Он в нерешительности стоял посреди комнаты.

Было унизительно бежать второй раз, но ничего другого не оставалось. Он не мог допустить, чтобы превратности его собственной судьбы обрушились на этот дом.

И, если не считать кочерги, он был безоружен, потому что оружие на этой, ныне мирной планете сделалось большой редкостью — не предметом обихода, как в былые времена.

Он подошел к окну и, открыв его, увидел, что дождь прекратился и из рваных, быстро несущихся облаков выглядывает половинка луны.

Прямо под его окном была крыша портика, и, окинув ее взглядом, он решил, что босиком здесь можно будет пройти, а расстояние от края крыши до земли, верно, немногим больше семи футов.

Он снял туфли, сунул их в карман плаща и вылез через окно. Но с полдороги он вернулся назад, прошел к двери и тихонько отодвинул засов. Было бы не очень красиво сбежать, оставив комнату запертой.

Крыша была скользкой после дождя, но он благополучно добрался до края. Спрыгнув, он попал в кусты и немного оцарапался, но это, сказал он себе, — пустяки.

Он снова обулся и поспешно зашагал прочь от дома. Дойдя до опушки леса, он оглянулся. Позади было темно и тихо.

Он дал себе слово, как только вся эта эпопея кончится, подробно написать обо всем Нельсону и извиниться перед ним.

Он нащупал ногами тропинку и пошел по ней в призрачном полумраке луна по-прежнему едва пробивалась сквозь тучи.

— Сэр, — послышался голос совсем рядом с ним, — я вижу, вы решили прогуляться…

Пакстон от страха подскочил.

— Славная ночь для прогулки, — спокойно продолжал тот же голос. После дождя кругом все так чисто и свежо.

— Кто здесь? — вне себя от испуга спросил Пакстон.

— Это Петви, сэр. Петви — робот, сэр.

Пакстон издал нервный смешок.

— Ах, да. Теперь припоминаю: противник Грэма.

Робот вышел из-под деревьев и двинулся вместе с ним по тропинке.

— Только подумать, что вы захотели взглянуть на поле боя!

— А что! — ухватился Пакстон за протянутую роботом соломинку. Именно это я хочу сделать. Я никогда ни о чем подобном не слышал и, естественно, заинтригован.

— Сэр, — с готовностью произнес робот, — я весь в вашем распоряжении. Уверяю вас, никто лучше меня не сможет вам всего объяснить. Я с самого начала здесь, при мастере Грэме, и, если у вас есть вопросы, я охотно отвечу на них.

— Да, у меня есть один вопрос. Какова цель всей этой затеи?

— Ну, вначале, конечно, просто хотели развлечь подрастающего мальчугана. Но сейчас, с вашего позволения, сэр, я сказал бы, что дело куда важнее.

— Ты хочешь сказать, что это часть Продолжения?

— Ну да, сэр. Я понимаю естественное нежелание людей признаться в этом даже самим себе, но факт остается фактом: в истории человечества почти на всем ее протяжении война играла важную и разностороннюю роль. Пожалуй, ни одному из развитых им искусств Человек не уделил столько времени, внимания и денег, сколько он не пожалел уделить войне.

Тропинка пошла под откос, и в бледном, неверном свете луны проступил полигон.

— Не пойму, — сказал Пакстон, — моментами мне кажется, что поле накрыто чем-то вроде чаши, а потом она пропадает…

— По-моему, это называется экранирующим прикрытием, сэр, — ответил Петви. — Его создали другие роботы. Насколько я понимаю, сэр, это не новшество — просто вариант прежних способов защиты. Несколько, конечно, усиленной.

— Но такого рода защита…

— Мы пользуемся ППБ — полностью переработанными бомбами. Их у нас очень много, и каждая из сторон применяет их по мере своих сил…

— Но вы не можете применять здесь ядерное оружие!

— Эти бомбы вроде игрушечных, сэр, — весело возразил Петви. — Они очень маленькие, почти как горошины, сэр. Критическая масса, как вы сами понимаете, ничтожна. И опасное действие радиации очень недолговременно, что-нибудь около часа…

— Ну, джентльмены, — мрачно заметил Пакстон, — вы явно стараетесь добиться полной реальности.

— Естественно. Однако операторы не подвергаются ни малейшей опасности. Мы примерно в таком же положении, как генеральный штаб. И это нормально, потому что цель всей затеи — сохранить искусство ведения войны.

— Но это искусство… — начал было Пакстон — и умолк.

Что он мог сказать? Если решено сберечь старую культуру, сберечь ее действенной и пригодной для Продолжения, значит, она должна быть сохранена целиком.

Война, надо признать, — такая же часть этой культуры, как и все другие характерные, в той или иной степени уникальные приметы именно человеческого культурного наследия, подлежащего консервации здесь для того, чтобы оказаться под рукой, когда придет время пустить его в ход.

— Конечно, в том, что мы делаем, есть определенная жестокость, сознался Петви, — но для меня, сэр, как для робота, она, пожалуй, чувствительнее, чем для человека. Ведь потери среди воюющих роботов колоссальные. Но при огромной концентрации огневой мощи на столь ограниченном пространстве это неизбежно.

— Ты хочешь сказать, что у вас есть войска, то есть, что вы посылаете сюда роботов?

— Ну да. А как иначе пользоваться всем оружием? И потом, глупо ведь было бы разработать стратегию, а дальше…

— Но роботы…

— Они малюсенькие, сэр. Это необходимо хотя бы в интересах реальности. Мы стремимся создать иллюзию настоящего сражения, и потому все, чем мы оперируем, должно соответствовать масштабам поля боя. Наши войска комплектуются из самых примитивных роботов, наделенных только двумя особенностями: полным послушанием и стремлением к победе. При том массовом производстве, которое мы в своих мастерских наладили, мы не имеем возможности придавать роботам индивидуальность, да и все равно ведь…

— Да, да, понимаю. — Пакстон был несколько ошеломлен. — Однако сейчас мне, пожалуй…

— Но я ведь только еще начал объяснять, сэр, и ничего вам не показал. А здесь столько соображений, столько проблем.

Они подошли уже к самому краю насыпи, и Петви указал на ведущую вниз, на полигон, лестницу.

— Я хочу, чтобы вы увидели все своими глазами, сэр. — С этими словами он начал торопливо спускаться по ступенькам к закрытому щитом проему. Здесь у нас единственный вход на полигон. Через него мы в периоды перемирия посылаем вниз свежие войска и боеприпасы или проникаем, чтобы немного убрать поле.

Он нажал на кнопку с одной стороны щита, и тот бесшумно пополз вверх.

— Сейчас здесь беспорядок, потому что мы уже несколько недель сражаемся, — пояснил робот.

Через проем Пакстон увидел развороченную землю со всеми красноречивыми следами недавней битвы. Вид этого зрелища подействовал на него точно удар под ложечку. У него перехватило дыхание и закружилась голова; его едва не стошнило. Он оперся рукой о стенку траншеи, чтобы не упасть.

Петви нажал другую кнопку, и щит соскользнул вниз.

— Это только поначалу тяжело, — робот словно бы извинялся. — Но со временем привыкаешь.

Пакстон медленно перевел дух и огляделся. Проем был шире самой траншеи, и подножье лестницы имело форму буквы "Т". Пакстон увидел, что здесь прорублены узкие бойницы.

— Вы пришли в себя, сэр?

— Вполне, — с усилием отозвался Пакстон.

— А сейчас, — весело пообещал Петви, — я объясню вам, как ведется огонь и как работает контрольная установка.

Он засеменил вверх по лестнице. Пакстон шел следом.

— Боюсь, это дело затянется, — сказал он.

Но робот отмел возражение.

— Раз вы уже здесь, сэр, вы непременно должны все увидеть. — Тон его был умоляющим. — Вы не можете так уйти.

Я должен спешить, говорил себе Пакстон. Я не могу задерживаться. Как только епископ убедится, что все уснули, он пустится в погоню. Мне к этому времени надо уже быть далеко.

Петви в обход поля добрался до наблюдательного пункта, на котором Пакстон вечером побывал.

— Прошу вас, сэр, — робот указал на веревочную лестницу.

Пакстон, чуть поколебавшись, быстро залез наверх.

Авось мы тут не застрянем надолго, подумал он, не желая быть слишком резким с роботом.

Петви прошмыгнул в темноте мимо Пакстона и склонился к приборной доске. Щелкнул тумблер; панель осветилась.

— Вот здесь схематически отражается все, что происходит на поле. Сейчас экран пуст, конечно, — поле ведь тоже неподвижно. Но во время боевых действий вы получаете абсолютно точное представление о ходе дел. А вот эта панель служит для корректировки артиллерийского огня, следующая для отдачи команд войскам, эта панель… — увлеченно объяснял робот.

Отвернувшись наконец от приборной доски, он гордо посмотрел на Пакстона и, явно напрашиваясь на похвалу, спросил:

— Ну, как ваше мнение?

— Замечательно. — Пакстон готов был сейчас подтвердить что угодно, лишь бы побыстрей вырваться.

— Загляните сюда завтра, и вы увидите нас за делом.

И вот тут Пакстона осенило.

— Вообще-то, — сказал он, — я и сам охотно потренировался бы. В юности я почитывал военные труды и, хоть это, может, и нескромно с моей стороны, считал себя в некотором роде знатоком военного дела.

— Сэр! — Петви пришел в восторг. — Вы хотите попробовать?

— Если не возражаешь.

— Вы уверены, что сможете пользоваться пультом?

— Я очень внимательно слушал твои объяснения.

— Дайте мне пятнадцать минут. Как только я доберусь на свой пункт, я подам сигнал. После этого каждый из нас может в любой момент начинать атаку.

— Пятнадцать минут?

— Может, я уложусь и быстрее. Я буду стараться.

— А тебя все это не слишком затруднит?

— Сэр, — с чувством сказал Петви, — я буду только рад. Мы с мастером Грэмом уже насквозь изучили друг друга, и это становится неинтересным. Сами понимаете, сэр, скучно воевать все время с одним и тем же противником.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Пакстон.

Он выждал, пока Петви спустится и отойдет подальше, а затем спустился и сам.

Тучи почти рассеялись, луна светила ярче, и на открытом пространстве можно было теперь довольно легко ориентироваться. Однако густой лес по-прежнему тонул в темноте.

Выходя на тропинку, Пакстон заметил какое-то шевеление в кустах. Он быстро спрятался под дерево и стал ждать.

Вот снова промелькнула чья-то тень, а затем Пакстон увидел епископа. И тут у него неожиданно возникла идея: кажется, появилась возможность окончательно разделаться с врагом.

Епископ прилетел, когда было уже совсем темно и шел дождь. Полигона он наверняка не заметил. Правда, он может увидеть его сейчас, но едва ли догадается о его назначении.

Пакстон восстановил в памяти разговор, который велся после появления епископа. О Грэме и его военных забавах тогда уже как будто не говорили.

Попытка, решил Пакстон, не пытка. Даже если дело не выгорит, я потеряю лишь несколько минут.

Он бросился назад к полигону. Достигнув насыпи, он прижался к земле и оглянулся: епископ крадучись шел следом за ним.

До сих пор все развивалось по плану.

Пакстон нарочно пошевелился, чтобы обнаружить себя, а затем стал спускаться по ступенькам к закрытому щитом проему.

Он нажал на кнопку, поднял щит и отступил к бойницам.

Епископ медленно, соблюдая осторожность, подошел к проему и постоял, вглядываясь в развороченное поле. В руке он держал отвратительный, холодящий душу пистолет.

Пакстон, стараясь не дышать, плотнее прижался к земляному валу, но епископ даже не обернулся.

Немного постояв, он ринулся через проем на полигон. Слышно было, как шуршит его шелковый наряд.

Пакстон не двигался, пока епископ не отошел на достаточно большое расстояние, и только затем нажал пальцем другую кнопку. Щит тихо, медленно опустился.

Пакстон наконец облегченно перевел дух.

Все кончилось.

Хантер просчитался.

Пакстон неторопливо стал подниматься по ступенькам.

Ему незачем было больше спешить.

Он мог просто остаться у Нельсона, пока тот либо сам отправит его дальше, либо поможет организовать переезд в надежное место.

Хантеру не могло быть известно, какой из посланных им убийц напал на след противника. У епископа не было до сих пор возможности связаться со своими, да он, верно, и не решился бы.

Уже на самом верху Пакстон споткнулся и кубарем покатился с лестницы, и тут раздался оглушительный взрыв, потрясший, казалось, вселенную и ударом отдавшийся в его, Пакстона, мозгу.

Ошеломленный, он встал на четвереньки и, превозмогая боль, из последних сил потащился вниз, а сквозь треск и грохот настойчиво пробивалась одна-единственная мысль:

Я ДОЛЖЕН ВЫТАЩИТЬ ЕГО ОТСЮДА, ПОКА НЕ ПОЗДНО! Я НЕ МОГУ БРОСИТЬ ЕГО НА ВЕРНУЮ СМЕРТЬ! Я НЕ МОГУ УБИТЬ ЧЕЛОВЕКА!

Он слез с лестницы и продолжал ползти, пока не застрял в узком проходе.

И не слышно было орудийного огня, не рвались снаряды, не было тошнотворного стрекотания пулемета. На небе ярко светила луна, а вокруг царила умиротворенная тишина — как на кладбище.

Только смерть, с оттенком мистического ужаса подумал он, здесь не тихая. Она обрушивается на человека, убийственно страшная, сводящая с ума; тишина приходит потом, когда все уже кончено.

При падении он ушиб голову и теперь понимал, что треск и грохот, которые так потрясли его, раздались только в его мозгу. Но с минуты на минуту Петви начнет атаку, и тишина нарушится, и поздно будет что-либо предпринять.

А из глубин сознания возник вдруг внутренний голос, сердитый, язвительный, насмехающийся над глупым добросердечием.

Вопрос, говорил этот внутренний голос, стоит так: либо ты, либо он. Ты боролся за свою жизнь единственным доступным тебе способом. И любые твои действия оправданны.

— Я не могу этого сделать! — вскричал Пакстон; и все же он знал, что неправ, что поступает неразумно, что внутренний голос не напрасно издевается над его нелогичностью.

Он встал на ноги и, пошатываясь, побрел вниз. Голова у него раскалывалась, горло сжимал страх, но неопределенное, безотчетное побуждение, пересилившее страх, рассудок и боль, гнало его вперед.

Он дошел до щита, нажал на кнопку и через открывшийся проем выбрался на полигон, застыв от ужаса, потрясенный одиночеством и заброшенностью, которыми веяло от этой квадратной мили пространства, отгороженного от всей остальной Земли, точно место последнего, окончательного суда.

А может быть, так оно и есть, подумал он: место, где вершится суд над Человеком.

Юный Грэм, возможно, единственный из всех нас по-настоящему честен. Он истинный варвар, как называет его дедя; он не лицемерит; он видит наше прошлое таким, каким оно было в действительности, и живет по его законам.

Пакстон мельком оглянулся и увидел, что проем закрыт. А впереди, по искромсанному, исковерканному, перепаханному полю брела одинокая фигура это мог быть только епископ.

Пакстон с криком побежал к нему, а епископ обернулся и стал поднимать руку с пистолетом.

Пакстон остановился, отчаянно жестикулируя. Пистолет поднялся выше, из дула его вырвалось голубоватое облачко, и в тот же миг Пакстона словно полоснуло по шее, и он почувствовал на коже теплую влагу.

Отскочив в сторону, он бросился на землю, ударился и пополз к ближайшей воронке. Терзаемый страхом и унижением, он забрался в нее, весь кипя от гнева и ярости.

Он пришел спасти человека, а тот едва не убил его!

Я должен был бросить его здесь, подумал он.

Я должен был оставить его умирать.

Я убил бы его собственными руками, если бы мог.

Впрочем, теперь он действительно должен был убить епископа. Убить его либо самому быть убитым — иного выбора не было.

И не просто убить, но убить как можно быстрее. Пятнадцать минут, о которых говорил Петви, истекали, и надо было успеть покончить с епископом и выбраться отсюда, прежде чем Петви откроет огонь.

А можно ли отсюда выбраться? — подумал Пакстон. Если бежать, пригнувшись и петляя, есть ли надежда увернуться от пуль епископа?

Вот так и надо сделать. Не тратить времени на убийство, если только епископ не вынудит его к этому, а просто бежать. Епископа пусть убивает Петви.

Он поднес руку к шее, и пальцы его сделались липкими. Странно, подумал он, странно, что я не чувствую боли. Наверняка боль придет потом.

Он осторожно выбрался из воронки и, перекатившись через ее край, очутился в куче металла — всего, что осталось от воюющих роботов.

А прямо перед ним тускло поблескивало в лунном свете новехонькое, без единой царапинки ружье, выпавшее, должно быть, из рук погибшего робота.

Пакстон потянулся к ружью и в этот миг увидел епископа, который был уже совсем близко: шел убедиться, что прикончил его, Пакстона!

Бежать было поздно и — странное дело — не хотелось. Пакстон никогда еще не питал ни к кому настоящей ненависти, он даже не знал до сих пор, что это такое, но теперь он узнал это, теперь его обуяла дикая ненависть, теперь он был способен на убийство без пощады, без жалости.

Он поднял ружье, его палец судорожно обхватил курок; из дула вырвалось пламя, раздался громкий треск.

Но епископ все шел, все приближался, он не бежал, он шел большим, размеренным шагом, чуть подавшись вперед, как будто его тело вобрало в себя смертоносный огонь, но смерть отступила перед волей, перед желанием убить противника.

Пистолет епископа взметнулся, и что-то ударило Пакстона в грудь раз, другой, третий, и по телу его заструилась какая-то жидкость, а в сознании вдруг пронеслось: что-то здесь не так.

Потому что не могут двое людей с расстояния в дюжину футов палить и палить друг в друга, оставаясь при этом на ногах. Как бы плохо оба они ни стреляли, это невозможно.

Пакстон выпрямился во весь рост и опустил бесполезное ружье. А в нескольких шагах от него остановился епископ, отбросив пистолет.

Они стояли, глядя друг на друга в бледном свете луны, а гнев их таял и улетучивался, и на душе у Пакстона было противно.

— Пакстон, — тупо спросил епископ, — кто сотворил это с нами?

И было странно слышать его слова, как если бы он спросил: кто помешал нам убить друг друга?

На какую-то долю секунды Пакстон подумал, что, может быть, правильнее было бы не мешать им совершить убийство. Потому что некогда убийство почиталось доблестью, доказательством силы и мужества, может быть, даже доказательством права именоваться человеком.

Но им двоим не позволили убить друг друга.

Потому что нельзя убить, стреляя из пугача пластмассовыми пульками, наполненными похожей на кровь жидкостью. И нельзя убить, стреляя из ружья, которое с грохотом выплескивает какое-то подобие дыма и пламени, но заряжено холостыми патронами.

А может быть, и все это поле игрушечное? И роботы, в самые трагические моменты распадающиеся на части, будут собраны потом вновь и опять примут участие в игрушечной войне? И не является ли игрушкой вся эта артиллерия, все эти полностью переработанные бомбы, извергающие пламя и даже способные перепахать землю, но ни для кого по-настоящему не опасные?

Епископ сказал:

— Я чувствую себя последним дураком, Пакстон, — и добавил еще несколько слов, которых никогда не произнес бы настоящий епископ, даже если бы захотел сказать, каким дураком он себя чувствует.

— Пойдемте отсюда, — сказал Пакстон, чувствуя себя примерно так же, как епископ.

— Я не понимаю…

— Забудем об этом, — гаркнул Пакстон. — Главное сейчас убраться отсюда. Петви откроет…

Но он не закончил фразы, вдруг поняв, что, если даже Петви откроет огонь, ничего страшного не произойдет. И не откроет Петви никакого огня, потому что он знает, конечно, что они здесь.

Как кибер, надзирающий за расшалившимися детьми, он не препятствует их забавам, не вмешивается, пока они не подвергают себя угрозе утонуть, или свалиться с крыши, или еще какой-нибудь опасности. А затем вмешивается ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы не позволить им сломать себе шею. Может быть, он даже поощряет их шалости, чтобы они могли разрядиться, найти выход своей энергии — в чисто человеческом стиле подменить реальность игрой.

Как киберы, надзирающие за детьми, не препятствующие им воображать себя кем угодно, задаваться и важничать.

Пакстон направился к выходу с полигона, епископ в своем замызганном одеянии поплелся следом за Пакстоном.

Когда они были в сотне футов от проема, щит пополз вверх, а возле него стоял Петви, ожидая, пока они подойдут, и выглядел он, как и прежде, но все-таки чуть как будто значительнее.

Они подошли к проему и смущенно выбрались наружу, не глядя по сторонам и притворяясь, что не замечают Петви.

— Джентльмены, — спросил он, — не желаете ли поиграть?

— Нет, — сказал Пакстон. — Нет, спасибо. Я не берусь говорить за нас обоих…

— Можете говорить за обоих, дружище, — вмешался епископ. Продолжайте!

— Мой друг и я вдоволь наигрались, — сказал Пакстон. — А ты молодец, что подстраховал нас, не дал нам поранить друг друга.

Петви прикинулся удивленным.

— Но почему здесь должны быть несчастные случаи? Это ведь только игра.

— Так мы и поняли. Куда нам идти теперь?

— Ну, — сказал робот, — куда угодно, только не назад.

Поведай мне свои печали

Crying Jag

Перевод: О. Битов

Первоначально этот рассказ назывался "All the Sad Stories" (Все печальные истории), но впервые появился в февральском номере журнала Galaxy за 1960 год. Гораций Голд принял рассказ к публикации всего через восемь дней после того, как Клифф Саймак отправил его ему по почте. Этот рассказ вполне соответствует тематике Саймака, в нем рассказывается о пришельце, прибывающем в маленький городок (город, который, так часто упоминается в рассказах Клиффа, называется Милвилл).

Хуже, чем, когда слепой ведет слепого — это, когда пьяный ведет пьяного.

— dww

Была суббота, и дело шло к вечеру, так что я устроился на крылечке и решил как следует поддать. Бутылку я держал под рукой, настроение у меня было приподнятое и поднималось все выше, и тут на дорожке, ведущей к дому, показались двое: пришелец и его робот.

Я сразу смекнул, что это пришелец. Выглядел он в общем-то похожим на человека, но за людьми роботы по пятам не таскаются.

Будь я трезв как стеклышко, у меня, может, глаза слегка и полезли бы на лоб: с чего бы пришельцу взяться у меня на дорожке, — и я бы хоть чуточку усомнился в том, что вижу. Но трезв я не был, вернее, был уже не вполне трезв.

Так что я сказал пришельцу "Добрый вечер" и предложил присесть. А он ответил "Спасибо" и сел.

— Ты тоже садись, — обратился я к роботу и подвинулся, чтобы ему хватило места.

— Пусть стоит, — ответил пришелец. — Он не умеет сидеть. Это просто машина.

Робот лязгнул на него шестеренкой, а больше ничего не сказал.

— Глотни, — предложил я, приподнимая бутылку, но пришелец только головой помотал.

— Не смею, — ответил он. — Метаболизм не позволяет.

Это как раз из тех хитроумных слов, с какими я немного знаком. Когда работаешь в лечебнице у доктора Абеля, поневоле поднахватаешься медицинской тарабарщины.

— Какая жалость, — воскликнул я. — Не возражаешь, если я хлебну?

— Нисколько, — сказал пришелец.

Ну, я и хлебнул от души. Видно, чувствовал, что выпить надо позарез. Потом я поставил бутылку, вытер губы и спросил, нет ли чего другого, чем я могу его угостить. А то с моей стороны ужасно не гостеприимно было сидеть и лакать виски, а ему даже и не предлагать.

— Вы можете рассказать мне про этот город, — ответил пришелец. Кажется, его имя Милвилл?

— Милвилл, это точно. А что тебе надо про него знать?

— Всевозможные грустные истории, — сказал робот. Он, наконец, решил заговорить.

— Робот не ошибается, — подтвердил пришелец, устраиваясь поудобнее в позе, явно выражающей предвкушение. — Поведайте мне обо всех здешних бедах и несчастьях.

— А с чего начать? — поинтересовался я.

— Хотя бы с себя.

— С меня? У меня никогда не было никаких несчастий. Всю неделю я подметаю в лечебнице, а по субботам надираюсь в дым. За воскресенье мне надо протрезветь, чтобы с понедельника начать подметать снова. Поверь мне, мистер, — втолковывал я ему, — нет у меня несчастий. Сижу я на своем месте крепко. Свожу концы с концами…

— Но, вероятно, есть и другие…

— Что есть, то есть. Ты за всю жизнь не слышал столько жалоб, сколько нынче развелось в Милвилле. Тут у всех, кроме меня, целая прорва всяких бед. Еще бы куда ни шло, если б они не трепались про них направо и налево…

— Вот и расскажите мне, — перебил он.

Пришлось хлебнуть еще разок и рассказать ему про вдову Фрай, что живет чуть дальше по улице. Я сказал, что вся ее жизнь была сплошной мукой: муж сбежал от нее, когда сынишке едва исполнилось три годика, и она брала стирку и сдирала себе пальцы в кровь, чтобы прокормиться с ребенком, а потом, когда сыну сравнялось тринадцать или четырнадцать, не больше, он угнал машину и его отправили на два года в исправительную колонию в Глен-Лейк.

— И это все? — спросил пришелец.

— В общих чертах все, — ответил я. — Но я, конечно, упустил многие цветистые и мрачные подробности из тех, до которых так охоча вдова. Послушал бы ты, как она сама об этом рассказывает…

— А вы можете это устроить?

— Что устроить?

— Чтобы она сама мне обо всем рассказала.

— Обещать не могу, — заявил я честно. — Вдова обо мне невысокого мнения. Она со мной и говорить не захочет.

— Но я не понимаю…

— Она достойная, богобоязненная женщина, — объяснил я, — а я подлый бездельник. Да еще и пьяница.

— Она что, не любит пьяниц?

— Она полагает, что пить — грех.

Пришелец вроде как вздрогнул.

— Ясно. Видно, всюду, как присмотришься, одно и то же.

— Значит, и у вас есть такие, как вдова Фрай?

— Не совсем такие, но с такими же взглядами.

— Ну, что ж, — сказал я, приложившись еще разочек, — значит, другого выхода у нас нет. Как-нибудь продержимся….

— Вас не слишком затруднит, — осведомился пришелец, — рассказать мне еще про кого-нибудь?

— Что ты, вовсе нет, — заверил я.

И рассказал ему про Элмера Троттера, который зубами прогрыз себе дорогу в юридическую школу в Мэдисоне, не гнушаясь никаким занятием, лишь бы заработать на ученье — ведь родителей у него не было. Он закончил курс, сдал экзамен на адвокатское звание, вернулся в Милвилл и открыл собственную контору.

Я не мог передать пришельцу, как это случилось и почему, хотя про себя всегда считал, что Элмер был по горло сыт бедностью и ухватился за первый шанс зашибить деньгу. Никто, наверное, не понимал лучше его, что сделка бесчестная, он же был юрист, не что-нибудь. Однако он все равно не отступился, и его поймали.

— А что потом? — спросил пришелец, затаив дыхание. — Он был наказан?

И я рассказал ему, что Элмера лишили права на адвокатуру, а Элиза Дженкинс расторгла помолвку и вернула ему кольцо, и пришлось Элмеру стать страховым агентом и влачить самое жалкое существование. Как он только ни пыжился, чтобы вернуть себе адвокатскую практику, да ни шиша у него больше не вышло.

— Ты все записал? — спросил пришелец у робота.

— Все записано, — отвечал робот.

— Какие потрясающие нюансы! — воскликнул пришелец. — Какая жестокая, всеподавляющая реальность!..

Я не мог взять в толк, о чем это он, ну и попросту еще выпил.

А потом продолжал, не дожидаясь новых просьб, и рассказал про Аманду Робинсон и ее несчастливую любовь и про то, как она стала самой благонравной и унылой из милвиллских старых дев. И про Эбнера Джонса и его бесконечные неудачи: он никак не желал расстаться с убеждением, что родился великим изобретателем, и семья у него жила впроголодь и в рванье, а он только и знал, что изобретать…

— Какая скорбь! — воскликнул пришелец. — Какая замечательная планета!..

— Лучше бы вы закруглялись, — предупредил его робот. — Вам же известно, что будет дальше…

— Ну, еще одну, — взмолился пришелец. — Я ни в одном глазу. Одну самую-самую последнюю…

— Послушай, — сказал я ему. — Я не против рассказывать тебе байки, раз тебе этого хочется. Но, может, ты сначала расскажешь хоть немножко о себе. Я понимаю так, что ты пришелец…

— Разумеется, — ответил пришелец.

— И ты прилетел к нам в космическом корабле?

— Ну, не то чтобы в корабле…

— Но, если ты пришелец, отчего ты говоришь по-нашему так гладко?

— А, вот вы про что, — сказал пришелец. — Это для меня не очень приятный вопрос.

Робот сокрушенно пояснил:

— Они обобрали его до нитки.

— Значит, ты заплатил за это?

— Непомерно много, — ответил робот. — Они увидели, что ему невтерпеж, и взвинтили цену.

— Но я с ними расквитаюсь, — вставил пришелец. — Если я не сумею извлечь из этой поездки прибыль, пусть меня никогда больше не назовут…

И он произнес что-то длинное, заковыристое и совершенно бессмысленное.

— Это тебя так зовут? — спросил я.

— Конечно. Но вы зовите меня Вильбур. А робота — робота можете звать Лестер.

— Привет, ребята, — сказал я. — Очень рад с вами познакомиться. Меня зовут Сэм.

И я глотнул еще чуточку. Мы сидели на крылечке, и всходила луна, и светлячки мерцали в зарослях сирени, и мир готов был пуститься в пляс. Мне еще никогда в жизни не было так хорошо.

— Ну, еще одну, — умоляюще произнес Вильбур.

Тогда я пересказал ему несколько историй болезни, заимствованных из психолечебницы. Я старался выбирать случаи потяжелее, и Вильбур принялся реветь, а робот заявил:

— Сами видите, что вы наделали. У него пьяная истерика.

Но тут Вильбур вытер глаза и сообщил, что все в порядке и чтобы я только не останавливался, а уж он постарается как-нибудь сдержать себя.

— Что такое? — спросил я, слегка удивившись. — Ты что, хмелеешь от этих грустных историй?

— А вы что думали? — ответил робот Лестер. — Зачем бы ему иначе сидеть здесь и слушать вашу болтовню?

— А ты тоже хмелеешь? — осведомился я у Лестера.

— Конечно, нет, — ответил Вильбур. — Он лишен эмоций. Это просто машина.

Я хлебнул еще разок и хорошенько все обдумал, и все сделалось ясно как день. И я поведал Вильбуру свою жизненную философию:

— Сегодня субботний вечер, самое время налакаться и поплакаться в жилетку. Так что давай…

— Я — за, — всхлипнул Вильбур, — пока у вас язык ворочается, я за…

Лестер лязгнул шестеренкой, вероятно, выразив свое неудовольствие, но смолчал.

— Запиши все до слова, — приказал Вильбур роботу. — Мы заработаем на этом миллион. Надо же вернуть себе то, что переплачено за обучение. — Он тяжко вздохнул. — Нет, я не жалею о деньгах. Что за прелестная, преисполненная скорбей планета!

И я завелся и уже не снижал оборотов, и ночь становилась все краше с каждой благословенной минутой.

Где-то к полуночи я надрался до того, что едва держался на ногах, а Вильбур — до того, что икал от слез, и мы, вроде как по обоюдному согласию, сдались. Мы поднялись с крылечка и в обнимку прошли через дверь в дом, правда, я потерял Вильбура по дороге, но до кровати кое-как добрел, а больше я ничего не помню.

Когда я проснулся, то сразу понял, что уже воскресное утро. Солнце било сквозь окно, было ясно и пахло ханжеством, как всегда по воскресеньям в наших краях.

Обычно по воскресеньям тихо, и этого одного довольно, чтобы не любить воскресений. Однако сегодняшнее выдалось вовсе не тихим. Снаружи доносился ужасный шум. Словно кто-то швырял камнями в пустую консервную банку.

Я выкатился из постели, и вкус у меня во рту был такой пакостный, какого и следовало ожидать. Тогда я протер глаза, а то в них будто песку насыпали, и потопал в другую комнату, и только перешагнул порог, как едва не наступил на Вильбура.

Сперва я здорово испугался, а потом припомнил, кто это, и застыл, глядя на него и не слишком веря своим глазам. Подумал, что он, не дай бог, мертв, но тут же убедился — жив. Он лежал на спине плашмя, раскрыв свою плоскую, как у сома, пасть, и похожие на перья усики у него над губой при каждом вздохе вставали торчком, а затем опадали.

Я перешагнул через него и направился к двери разобраться, что за тарарам на дворе. Там стоял Лестер, робот, в точности на том месте, где мы оставили его вечером, а на дорожке собралась ватага ребятни и кидалась в него камнями. Ребятня попалась меткая, как по заказу. Что ни бросок, то в Лестера, почти без промаха.

Я цыкнул на них, и они бросились врассыпную. Им ли было не знать, какую я могу задать трепку.

Только-только я собрался вернуться в дом, как на дорожку влетела машина. Из нее выпрыгнул Джо Флетчер, наш констебль, и я сразу понял, что настроеньице у него — не приведи господи. Джо остановился перед крыльцом, упер руки в боки и принялся сверлить нас взглядом — сначала Лестера, потом меня.

— Сэм, — спросил он с отвратительной усмешкой, — что тут происходит? Один из твоих сиреневых слонов ожил и явился к тебе на постой?

— Джо, — сказал я торжественно, пропуская оскорбление мимо ушей, — разреши представить тебе Лестера.

Джо совсем уже изготовился заорать на меня, как вдруг в дверях показался Вильбур.

— А это Вильбур, — добавил я. — Вильбур — пришелец, а Лестер, как ты сам понимаешь…

— Вильбур кто? — гаркнул Джо.

Вильбур выступил на крыльцо и объявил:

— Что за скорбное лицо! И сколь благородное при том!..

— Он тебя имеет в виду, — пояснил я констеблю.

— Если вы вздумаете продолжать в том же духе, — прорычал Джо, — я засажу вас обоих в каталажку.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Вильбур. — Если я ненароком задел ваши чувства, то готов принести извинения.

Чувства Джо — с ума сойти можно!

— Вижу с первого взгляда, — продолжал Вильбур, — что жизнь вас не баловала…

— Чего не было, того не было, — согласился Джо.

— Меня тоже, — сказал Вильбур, усаживаясь на ступеньку. — А теперь настали деньки, когда, как ни старайся, не отложишь и цента.

— Мистер, вы правы, — откликнулся Джо. — Ну, точно это же я сказал своей хозяйке нынче утром, когда она взялась пилить меня, что у детишек башмаки прохудились…

— Просто чудо, как еще удается заработать себе на хлеб.

— Слушайте, вы же еще ничего не знаете…

И, разрази меня гром, не успел я и до трех сосчитать, как Джо уселся рядом с пришельцем и начал выкладывать ему свои горести.

— Лестер, — предупредил Вильбур, — не забудь записать все это…

Я поплелся обратно в дом и быстренько опрокинул стопку, чтобы успокоить желудок, прежде чем приступить к завтраку. Есть в общем-то не хотелось, но я понимал, что надо. Я отыскал яйца и бекон и задумался, чем же кормить Вильбура. Мне вдруг припомнилось, какой у него странный метаболизм, что не выносит спиртного, а если пришельцу не по нутру доброе виски, то не похоже, чтобы он набросился на яичницу с беконом.

Не успел я покончить с завтраком, как через заднюю дверь ко мне на кухню ворвался Хигмен Моррис. Хигги — наш мэр, столп церкви, член школьного совета, директор банка и вообще шишка на ровном месте.

— Сэм, — завопил он на меня, — довольно наш город от тебя натерпелся! Мы мирились с твоим пьянством, и с твоей никчемностью, и с отсутствием патриотизма. Но это уже слишком!

Я вытер яйца с подбородка.

— Что — слишком?

Хигги едва не задохнулся от негодования.

— Это публичное представление! Этот бесплатный цирк! Нарушение общественного порядка! И еще в воскресенье!..

— Вон оно что, — сказал я, — вы намекаете на Вильбура и его робота.

— Перед домом собирается толпа, мне звонили уже человек десять, а Джо сидит себе там с твоим… твоим…

— Пришельцем, — подсказал я.

— И они ревут обнявшись, как трехлетние дети, и… Что? Пришельцем?..

— Точно, — подтвердил я. — Кем же еще он, по-вашему, может быть?

Хигги дрожащей рукой подтянул к себе стул и бессильно опустился на сиденье.

— Сэмюель, — тихо сказал он, — повтори-ка свои слова еще раз. Кажется, я чего-то недослышал.

— Вильбур — пришелец, — повторил я ему, — из другого мира. Он и робот явились к нам, чтобы слушать грустные истории.

— Грустные истории?

— Точно. Ему нравятся грустные истории. Одним нравятся истории веселые, другим похабные. А ему вот грустные.

— Он пришелец, — произнес Хигги, ни к кому не обращаясь.

— Пришелец, пришелец, не сомневайтесь, — отозвался я.

— Ты в этом совершенно уверен?

— Совершенно.

Хигги разволновался.

— Неужели ты не понимаешь, что это значит для Милвилла! Наш малюсенький городок — первое место на Земле, которое посетил пришелец!

Я хотел только одного: чтобы он заткнулся и убрался восвояси — и дал мне опрокинуть стопку после завтрака. Хигги не употреблял спиртного, особенно по воскресеньям. Он, чего доброго, умер бы от ужаса.

— К нам теперь будут ломиться со всего света! — закричал Хигги. Вскочив со стула, он кинулся из кухни в комнату. — Я обязан официально приветствовать высокого гостя!..

Я поплелся следом за ним — я не простил бы себе, если бы упустил такое зрелище.

Джо успел уйти, Вильбур сидел на крылечке в одиночестве, и я-то видел, что он уже основательно нагрузился. Хигги приблизился к нему, выпятил грудь, простер вперед руку и завел торжественно, по полной форме:

— Мне как мэру города Милвилла доставляет величайшее удовольствие передать вам наш сердечный привет…

Вильбур пожал ему руку и сказал:

— Быть главой города — высокая честь и большая ответственность. Уму непостижимо, как вы не сгибаетесь под тяжестью подобной ноши.

— Признаться, временами… — вымолвил Хигги.

— Но вы, как видно, принадлежите к числу людей, озабоченных всецело благополучием ближнего своего, а потому, естественно, вынуждены повседневно сталкиваться с непониманием и неблагодарностью…

Хигги грузно опустился на ступеньки.

— Сэр, — обратился он к Вильбуру, — вы не поверите, сколько мук мне приходится выносить.

— Лестер, — произнес Вильбур, — не забудь записать…

Я ушел в дом. Этого я переварить не мог.

На улице уже собралась целая толпа — Джейк Эллис, мусорщик, и Дон Майерс, хозяин "Веселого мельника", и множество других. И там же — ее оттирали кому не лень, а она все равно высовывалась — крутилась вдова Фрай. Люди как раз шли в церковь, ну и останавливались по пути поглазеть, потом топали дальше, но на их месте тут же появлялись другие, и толпа нисколько не редела, а, напротив, росла и росла.

Я пошел на кухню и опрокинул свою стопку, вымыл посуду и опять задумался, чем бы покормить Вильбура. Хотя в данный момент он, судя по всему, не слишком-то нуждался в еде.

Потом я перешел в комнату, сел в кресло-качалку и скинул с ног сапоги. Я сидел в качалке, шевеля пальцами ног и размышляя о том, что за дикая у Вильбура привычка надуваться печалью вместо доброго алкоголя.

День выдался теплый, а я притомился, и покачивание, должно быть, навеяло на меня дремоту, потому что я вдруг очнулся и понял, что не один. Я не сразу увидел, кто это, но все равно знал, что в комнате кто-то есть.

Это оказалась вдова Фрай. Она надела свое воскресное платье — после стольких-то лет, когда она проходила мимо по противоположной стороне улицы, словно вид моей халупы или мой собственный вид могли осквернить ее зрение, — после стольких-то лет она явилась ко мне, разодевшись и сияя улыбкой! А я сижу себе похмельный и в одних носках.

— Сэмюель, — сказала вдова Фрай, — не могу не поделиться с тобой. По-моему, твой мистер Вильбур — просто чудо…

— Он пришелец, — ответил я. Я едва-едва проснулся и был еще порядком не в себе.

— Какая мне разница, кто он! — воскликнула вдова. — Он джентльмен, преисполненный такого сочувствия… Ни капельки не похож на жителей этого ужасного города.

Я вскочил на ноги, не зная, в сущности, что предпринять. Она застала меня врасплох, в самом что ни на есть непрезентабельном виде. Уж кого-кого со всего белого света я мог ждать к себе в гости, только не ее. Я чуть не предложил ей выпить, да хорошо — в последнюю секунду опомнился.

— Вы что, говорили с ним? — спросил я, заикаясь.

— И я, и все остальные, — сказала вдова Фрай. — Он такой обаятельный! Поделишься с ним своими заботами — и они вроде как улетучатся. Там целая уйма народу ждет своей очереди.

— Ну что ж, — сказал я ей, — рад слышать это от вас. Но как он выдерживает такую нагрузку?

Вдова придвинулась поближе ко мне и снизила голос до шепота.

— По-моему, он изнемогает. Я бы сказала… я бы сказала, что он в состоянии опьянения, если бы не боялась его обидеть.

Я быстренько взглянул на часы.

— Мама родная! — вырвалось у меня.

Было уже почти четыре часа дня. Вильбур просидел там шесть или семь часов подряд, поглощая без разбора все печали, какие только мог предложить ему этот городишко. Сейчас он, дело ясное, насосался до самых бровей.

Я кинулся к двери — и точно, Вильбур сидел на крылечке, слезы текли у него по лицу, и слушал он не кого-нибудь, а Джека Риттера, — а враля нахальнее, чем старина Джек, не встретишь ни в нашем округе, ни в соседних. Он, наверняка, выкладывал Вильбуру чистый бред, который выдумывал сходу.

— Извини, Джек, — бросил я, поднимая Вильбура на ноги.

— Но я как раз говорил ему о том…

— Ступай домой! — цыкнул я на него. — И остальные тоже! Вы его вымотали до упора…

— Мистер Сэм, — признался Лестер, — как я рад, что вы пришли. Меня он совсем не слушался.

Вдова Фрай придержала дверь, и я втащил Вильбура в дом и положил его на свою кровать, чтобы он проспался. Вдова подождала меня на крылечке.

— Знаете что, Сэмюель, — сказала она. — Я приготовила на ужин цыплят. Их у меня больше, чем я могу съесть одна. Не хотите ли зайти и составить мне компанию?

Я просто онемел на мгновение. Потом покачал головой.

— Спасибо за приглашение, только я должен последить за Вильбуром. На робота он — ноль внимания.

Вдова была разочарована.

— Может, как-нибудь в другой раз?

— Да, как-нибудь в другой раз.

Когда она удалилась, я вышел снова и пригласил в дом Лестера.

— Ты можешь сесть, — спросил я, — или должен стоять?

— Я должен стоять, — ответил Лестер.

Тогда я успокоился — пусть стоит, — а сам сел в качалку.

— Что ест Вильбур? — спросил я. — Он, наверное, проголодался.

Робот раскрыл дверцу посередине груди и достал странного вида бутылочку. Он встряхнул ее, и я услышал, как внутри что-то задребезжало.

— Вот его пища, — сказал Лестер. — Он принимает по бутылочке в день.

Лестер уже собирался отправить бутылочку обратно, как из дверцы выпала тугая объемистая пачка. Робот нагнулся и подобрал ее.

— Деньги, — пояснил он.

— Значит, у вас там тоже есть деньги?

— Эти нам дали, когда мы прошли обучение. Стодолларовые купюры.

— Стодолларовые!..

— Иначе получилось бы слишком громоздко, — учтиво ответил Лестер, запихнул деньги и бутылочку обратно вглубь груди и защелкнул дверцу.

Я сидел, как в тумане. Стодолларовые купюры!..

— Лестер, — посоветовал я, — не следовало бы, пожалуй, показывать эти деньги кому попало. Неровен час, попробуют отнять.

— Знаю, — ответил Лестер. — И держу при себе.

Он похлопал себя по груди. Такой хлопок без труда снес бы человеку голову с плеч.

Я сидел, покачиваясь в кресле, и от обилия разных мыслей мне казалось, что мозг мой тоже раскачивается взад-вперед в такт с креслом. Во-первых, Вильбур со своим диковинным способом напиваться, во-вторых, поведение вдовы Фрай, да еще эти стодолларовые купюры.

Особенно стодолларовые купюры.

— Слушай, что там у вас получилось с обучением? — поинтересовался я. — Ты упомянул, что оно нелегальное…

— Самое что ни на есть нелегальное, — ответил Лестер. — Этим занимается один растленный тип, который прокрался сюда и записал все на пленку, а теперь торгует потихоньку…

— Но почему прокрался? Почему потихоньку?

— Запретная зона, — ответил Лестер. — Вне пределов разрешенного. За чертой дозволенного. Ясно ли я выражаюсь?

— И этот растленный тип догадался, что можно продать вам информацию, записанную на пленку, и эту… как ты сказал?..

— Модель чужой культуры, — ответил Лестер. — Ваша логика ведет вас по верному пути, однако это в действительности не столь просто.

— Наверное, нет, — согласился я. — И тот же растленный тип заграбастал ваши денежки, не так ли?

— Вот именно. Заграбастал целую кучу денег.

Я посидел еще немного, потом пошел взглянуть на Вильбура. Он спал без просыпа, при вдохе втягивая усики в свою сомовью пасть, а при выдохе выплевывая их обратно. Тогда я отправился на кухню и приготовил себе обед.

Только-только я поел, как в дверь постучали. На сей раз это оказался доктор Абель из лечебницы.

— Добрый вечер, док, — сказал я. — Сейчас я организую чего-нибудь выпить.

— Проживу без выпивки, — отозвался док. — Лучше покажи мне своего пришельца.

Он двинулся в комнату, увидал Лестера, да так и остолбенел. Лестер, надо думать, понял, что доктор удивлен не на шутку, и постарался тотчас же его успокоить:

— Я так называемый робот пришельца. Невзирая на тот очевидный факт, что я просто машина, я в то же время преданный слуга. Если вы хотите поведать нам свои печали, можете конфиденциально сообщить их мне. А я не премину передать их своему хозяину.

Доктор как будто слегка попятился, но на ногах все же удержался.

— Вы принимаете любые печали, — спросил он, — или вам желателен какой-то особый сорт?

— Хозяин, — отвечал Лестер, — предпочитает глубокую скорбь, но не отказывается и от печалей всякого иного рода.

— Вильбур от них косеет, — вставил я. — Сейчас он в спальне, дрыхнет с перепою.

— Более того, — продолжал Лестер, — говоря между нами, такой товар нетрудно и продать. У нас дома найдется немало страстных охотников до первосортных горестей, присущих данной планете.

Брови у доктора взлетели так высоко, что почти коснулись шевелюры.

— Тут все по чести, — заверил я его. — Без всяких фокусов. Хотите взглянуть на Вильбура?

Док кивнул, я подвел его к кровати, и мы застыли у изголовья, глядя на Вильбура сверху вниз. Когда пришелец спал вытянувшись, то представлял собой премерзкое зрелище.

Док поднял руку ко лбу и с силой провел ею по лицу, оттягивая челюсть и приобретая сходство с ищейкой. Его большие, толстые, отвислые губы издали под ладонью хлюпающий звук.

— Будь я проклят! — произнес док.

Тут он повернулся и вышел из спальни, а я потащился следом. Он, не задерживаясь, направился к двери и вышел на улицу. Спустился немного по дорожке, потом остановился и подождал меня. А потом внезапно, вытянув руки, схватил меня за грудки — рубаха до того натянулась, чуть не лопнула.

— Сэм, — сказал он, — ты у меня работаешь много лет и вроде становишься стар. Большинство других на моем месте уволили бы тебя, старика, и наняли кого помоложе. Я вправе уволить тебя в любую минуту, когда захочу.

— Наверное, так, — ответил я и испытал гнусное чувство, потому что раньше ни разу не задумывался, что меня когда-нибудь уволят. Подметаю я в лечебнице на совесть и не чураюсь грязной работы. Представляете, как это будет скверно, когда придет очередная суббота, а у меня не окажется денег на выпивку!

— Ты был преданный и честный работник, — продолжал между тем док, вцепившись мне в рубаху, — а я — добрый хозяин. Я всегда ставил тебе бутылку на рождество и еще одну на пасху.

— Все точно, — подтвердил я. — Все до последнего слова.

— Ты же не станешь водить за нос своего друга доктора, — сказал док. — Всех остальных в этом глупом городишке, может, и станешь, а своего друга доктора нет.

— Но, док, — запротестовал я, — я и не вожу никого за нос…

Док, наконец, отпустил мою рубаху.

— Бог с тобой, я и не думаю, что водишь. Все действительно так, как мне говорили? Он сидит и выслушивает чужие беды, и те, кто побеседовал с ним, сразу чувствуют себя лучше?

— Вдова Фрай уверяет, что да. Говорит, посидела с ним — заботы вроде как улетучились.

— Святая правда, Сэм?

— Святая правда.

Доктор Абель разволновался. Он опять схватил меня за рубаху.

— Ты что, не видишь, что на нас свалилось? — чуть не закричал он на меня.

— На нас? — переспросил я.

Он не обратил на это внимания.

— Величайший психиатр, — изрек док, — какого когда-либо знал мир! Крупнейший вклад в психиатрию с самого начала времен! Понимаешь, к чему я клоню?

— Пожалуй, понимаю, — сказал я, хотя не понял ровным счетом ничего.

— Больше всего, — изрек док, — человечество нуждается в ком-то или в чем-то, на кого или на что можно перевалить свои заботы. В ком-то, кто одним магическим касанием изгонит все тревоги. Суть дела тут, разумеется, в исповеди — в том, чтобы символически переложить свою ношу на чужие плечи. Один и тот же принцип срабатывает в церковной исповедальне, в профессиональной психиатрии и в дружбе — дружба глубока и прочна лишь тогда, когда на плече у друга можно поплакаться…

— Док, вы правы, — сказал я, начиная помаленьку соображать что к чему.

— Беда в том, что принимающий исповедь тоже человек. И по-человечески ограничен, и тому, кто исповедуется, это известно. Исповедник не в силах гарантировать, что сумеет разделить любое несчастье, любую страсть. А здесь перед нами нечто принципиально иное. Пришелец — существо со звезд, не связанное человеческими предрассудками. Из самого определения следует, что он в состоянии принять любые печали и вобрать их своим нечеловеческим естеством…

— Док, — завопил я, — если бы вы заполучили Вильбура в лечебницу!..

Док мысленно потирал руки.

— Именно об этом я и подумал.

С каким удовольствием я дал бы себе пинка под зад за свой неумеренный восторг! Теперь я сделал все, что мог, лишь бы вернуть себе утраченные позиции.

— Не знаю, док. С Вильбуром, наверное, не сговориться.

— Ну что ж, давай вернемся и попробуем.

— Не знаю, — упирался я.

— Нельзя терять ни минуты. К утру слухи расползутся на много миль, и здесь будет не продохнуть от газетчиков, телевизионных фургонов и бог весть кого еще. Набегут ученые сопляки, правительственные агенты, и дело выскользнет из наших рук.

— Лучше я потолкую с ним с глазу на глаз, — сказал я. — У него, неровен час, язык с перепугу отнимется, если вы начнете путаться под ногами. А меня он знает и, может, послушает…

Как ни крутился док, как ни мялся, но в конце концов согласился.

— Я подожду в машине, — предложил он. — Если понадоблюсь, позовешь.

Хрустя гравием, он ушел по дорожке к своей машине, а я возвратился в дом.

— Лестер, — обратился я к роботу, — мне необходимо поговорить с Вильбуром. Это очень важно.

— Никаких грустных историй, — предупредил Лестер. — На сегодня с него хватит.

— Нет-нет. У меня к нему предложение.

— Предложение?

— Сделка. Деловое соглашение.

— Ладно, — сказал Лестер. — Я его подниму.

Поднять его оказалось не так-то просто, но в конце концов мы вынудили его проснуться и сесть в постели.

— Вильбур, слушай меня внимательно, — начал я. — Я тут припас кое-что специально для тебя. Есть такое место, где всех терзают страшные заботы и ужасающие печали. Понимаешь, не некоторых, а всех без исключения. Эти люди настолько озабочены и скорбны, что не могут жить с другими вместе…

Вильбур выбрался из постели и, покачиваясь, встал на ноги.

— В-веди м-меня туда немедля, — произнес он.

Я толкнул его обратно на кровать.

— Это вовсе не так просто. Туда нелегко проникнуть.

— Но вы как будто сказали…

— Понимаешь, у меня есть друг, который может это для тебя устроить. Но, пожалуй, потребуются деньги…

— Приятель, — заявил Вильбур, — денег у нас вагон. Сколько тебе нужно?

— Трудно сказать заранее.

— Лестер, передай ему деньги, чтобы он обо всем договорился.

— Хозяин, — воспротивился Лестер, — не знаю, стоит ли…

— Сэм заслуживает доверия, — заявил Вильбур. — Он не хапуга. Он не потратит ни на цент больше, чем необходимо.

— Ни на цент, — пообещал я.

Лестер отворил дверцу у себя на груди и вручил мне пачку стодолларовых купюр, а я кое-как запихал ее в карман.

— Ждите меня здесь, — объявил я им, — пока я не повидаюсь со своим другом. Я скоро вернусь.

И я быстренько занялся сложением и вычитанием, теряясь в догадках, какую же сумму можно вытрясти из доктора Абеля. Не мешает сперва заломить побольше, чтобы было что уступить, когда док примется рычать, стонать и плакать и напоминать мне, что мы с ним старые друзья и что он всегда ставил мне бутылку на рождество и еще одну на пасху.

Я собрался уже выйти из комнаты — и остолбенел.

В дверях стоял второй Вильбур. Хотя, едва я пригляделся к нему попристальнее, сразу уловил и некоторую разницу. И не успел новый Вильбур и слова вымолвить, не успел и шагу ступить, как я испытал тошнотворное чувство, что все покатилось вкривь и вкось.

— Добрый вечер, сэр, — сказал я. — Очень мило с вашей стороны заглянуть ко мне.

Он и ухом не повел.

— Я вижу, у вас гости. Прискорбно, но придется разлучить их с вами.

Лестер заскрежетал у меня за спиной, словно у него шестеренки поотваливались, а Вильбур — я видел уголком глаза — вытянулся, будто палку проглотил, и побелел как полотно.

— Ну, зачем же так, — вступился я. — Они едва-едва прибыли…

— Вы не улавливаете сути дела, — сообщил пришелец, стоящий в дверях. — Они нарушители закона. Я уполномочен забрать их.

— Приятель, — обратился ко мне Вильбур, — я искренне сожалею. Так я и знал, что ничего у нас не выйдет.

— Теперь, — заявил Вильбуру второй пришелец, — вы окончательно убедились в этом и оставите свои попытки…

Все было яснее ясного, если хоть чуточку пошевелить мозгами, — даже удивительно, как я не додумался до этого раньше. Ведь если Земля запретна для авантюристов, собиравших информацию для обучения Вильбура, то тем более…

— Мистер, — обратился я к тому пришельцу, что застрял в дверях, — тут имеется кое-что, в чем вы, по-видимому, не отдаете себе отчета. Не могли бы мы с вами обсудить это дело один на один?

— Буду рад, — отвечал пришелец вежливо до боли, — но, пожалуйста, поймите, что я обязан выполнить свой долг.

— Ну, о чем речь, — сказал я.

Пришелец отделился от двери, подал знак — и в комнату ввалились два робота, до того стоявшие за дверью, где я их не видел.

— Меры безопасности приняты, — заявил пришелец, — и мы вправе удалиться для разговора. Готов слушать вас со всем вниманием…

Тогда я вышел на кухню, а он следом за мной.

Я сел у стола, он напротив.

— Должен принести вам свои извинения, — степенно сказал он. — Этот негодяй проник на вашу планету и лично к вам обманным путем.

— Мистер, — сказал я в ответ. — Ничего-то вы не поняли. Мне этот ваш перебежчик нравится.

— Нравится? — переспросил он, потрясенный. — Но это немыслимо! Он ничтожный пропойца, более того…

— Более того, — закончил я за пришельца, перехватывая инициативу, — он приносит нам уйму пользы!

Пришельца будто током ударило.

— Вы не ведаете, что говорите! Он тащит из вас ваши печали и смакует их самым омерзительным образом, и записывает на пленку, чтобы пережевывать их снова и снова к вашему вечному стыду, и более того…

— Да вовсе это не так! — крикнул я. — Нам идет на пользу, когда мы вытаскиваем свои печали и выставляем их напоказ…

— Отвратительно! Более того — нескромно! — Он запнулся. — Что вы сказали?..

— Расписывать свои печали идет нам на пользу, — произнес я так торжественно, как только мог. — Это вопрос мироощущения.

Пришелец стукнул себя ладонью по лбу, и перья вокруг сомовьей пасти встали торчком и затрепетали.

— А вдруг это правда? — сказал он, объятый ужасом. — Если цивилизация столь примитивна, так погрязла в грехах и бесстыдстве…

— Как мы, например, — поддержал я.

— На нашей планете, — заявил пришелец, — нет ни тревог, ни печалей. Ну, во всяком случае, их не очень много. Мы в совершенстве приспособлены к жизни.

— Кроме таких, как Вильбур?

— Вильбур?..

— Ваш приятель, который в той комнате, — пояснил я. — Я не сумел выговорить его имя, так я назвал его Вильбуром. Между прочим…

Он провел рукой по лицу, и что бы он там ни болтал, было ясно, как день, что в тот момент его обуревали тревоги.

— Зовите меня Джейк. Зовите меня как вам заблагорассудится. Лишь бы найти выход из этого дурацкого положения.

— Нет ничего проще, — ответил я. — Оставьте Вильбура здесь, только и всего. На самом-то деле вы им вовсе не дорожите, не так ли?

— Им? Дорожим? — взвыл Джейк. — От него и подобных ему одни неприятности. Но мы их породили — нам за них и отвечать. Мы не вправе взваливать эту ношу на ваши плечи.

— Стало быть, есть и другие такие же, как Вильбур?

Джейк печально кивнул.

— А мы заберем их всех, — решил я. — И будем их очень любить. Всех до единого.

— Вы с ума сошли!

— Конечно, — подтвердил я. — Потому-то они нам и нужны.

— Вы в этом уверены, у вас нет и тени сомнения?

— Совершенно уверен.

— Приятель, — заявил Джейк, — тогда по рукам!..

Я протянул руку, чтобы он пожал ее, но он моей руки, кажется, и не заметил. Он поднялся со стула, и видели бы вы, какое безмерное облегчение отразилось на его лице. Потом он повернулся и горделиво пошагал из кухни прочь.

— Эй, погодите минутку! — завопил я. — Ведь надо бы еще утрясти кое-какие детали.

Но он, мне кажется, меня уже не слышал.

Я бросился в комнату, однако Джейком там и не пахло. Я — в спальню, но обоих роботов тоже след простыл. Вильбур и Лестер пребывали в блаженном одиночестве.

— Говорил я вам, — обратился Лестер к Вильбуру, — что мистер Сэм все уладит…

— Глазам своим не верю, — отозвался Вильбур. — Неужели они в самом деле ушли? Ушли навсегда? И ни при каких обстоятельствах не явятся обратно?

Я вытер лоб рукавом.

— Больше они вас не потревожат. Наконец-то вы от них избавились.

— Прекрасно! — воскликнул Вильбур. — Ну, как насчет той сделки?

— Сейчас, — ответил я. — Минуточку. Только выйду и повидаюсь с тем человеком.

Я выбрался на крылечко и постоял там чуток, чтобы унять дрожь в коленках. Джейк со своими двумя роботами чуть было не погубили все на свете. Хотелось выпить, как никогда в жизни, но я не смел замешкаться. Я должен был взять доктора за жабры, пока не стряслось еще чего-нибудь.

Я приблизился к машине.

— Сколько можно ждать? — раздраженно произнес док.

— Пришлось уламывать Вильбура, чтобы он согласился, — ответил я.

— Но он согласился?

— Да, согласился.

— А тогда, — спросил док, — чего же мы ждем?

— Десять тысяч долларов, — сказал я.

— Десять тысяч?..

— Такая у Вильбура цена. Я продаю вам своего пришельца.

— Твоего пришельца? Вовсе он не твой!

— Может, и не мой, — ответил я, — да велика ли разница! Скажу ему словечко, и никуда он с вами не поедет.

— Две тысячи, — провозгласил док. — Ни центом больше.

Поторговавшись, мы сошлись на семи тысячах долларов. Если бы я захотел убить на это всю ночь, то выколотил бы восемь с половиной. Но я был выжат до изнеможения, и стопка мне нужна была куда больше, чем лишних полторы тысячи. Так что мы сговорились на семи.

Мы вернулись в дом, и док выписал чек.

— Ты, конечно, сам понимаешь, что уволен, — сказал док, вручая его мне.

— Об этом я как-то еще не думал, — ответил я — и ответил честно. В руке я держал чек на семь тысяч долларов, а в кармане топорщилась пачка стодолларовых купюр, и сколько же выпивки можно накупить на такие деньги!

Я вызвал из спальни Вильбура с Лестером и сказал:

— Старина док соглашается взять вас.

И Вильбур ответил:

— Я так счастлив, так благодарен. Надеюсь, уговорить его оказалось не слишком сложно?

— Да, пожалуй, нет. Он не запросил лишнего.

— Эй, — окликнул нас док с кровожадным блеском в глазах, — что тут происходит?

— Ничего особенного, — заверил я.

— Мне померещилось…

— Вот ваш пришелец, — перебил я. — Забирайте его, если хотите. А если вдруг передумали, я буду рад оставить его себе. Найдутся и другие охотники…

И я протянул ему его чек обратно. Рискованная это была штука, но, по-моему, настала самая пора сблефовать.

Доктор отстранил чек — он по-прежнему подозревал, что его провели, только не мог сообразить на чем. Но и упустить Вильбура он не хотел ни при какой погоде. Я видел, что он уже все взвесил и намерен, держа инопланетянина в неволе, сделаться с его помощью мировой знаменитостью.

Правда, была тут одна тонкость, о которой он понятия не имел. Он и не догадывался, что пройдет немного времени, — и на Земле появятся другие Вильбуры. И я хохотал от души — про себя, конечно, — пока док бережно выводил Вильбура и Лестера за дверь.

Прежде чем перешагнуть порог, он обернулся ко мне.

— Что-то тут нечисто, — сказал он, — дай мне только докопаться, в чем дело, я вернусь и сдеру с тебя шкуру.

Я не ответил ни слова, просто стоял и слушал, как они втроем хрупают по гравию на дорожке. Когда я услышал, что машина отъехала, я отправился на кухню и достал бутылку.

Я хлопнул полдюжины стопок одну за другой. Потом опустился на стул у кухонного стола и попытался взять себя в руки. С этой целью я высосал еще полдюжины стопок, но с расстановкой.

Потом я принялся размышлять обо всех прочих Вильбурах, которых Джейк согласился прислать на Землю, и пожалел, что не сумел его хоть слегка подоить. Но я просто-напросто не успел: он вскочил и исчез в тот самый миг, когда я вознамерился приступить к делу.

Оставалось только надеяться, что он передаст их мне — или перед крыльцом, или на дорожке, — но ведь он ничего подобного не обещал. Какой мне интерес, если он возьмет да и бросит их, где попало!

Я недоумевал, когда же он их пришлет и сколько их в конечном счете окажется. Какое-то время ему, понятно, потребуется: ведь прежде чем отправить их на Землю, надо пройти с ними курс обучения, — а вот что касается их числа, тут я терялся в догадках. Из речи Джейка вроде бы следовало, что их наберется десятка два, если не больше. С таким-то отрядом нетрудно будет зашибить огромные деньги, если, конечно, взяться за это с головой.

Впрочем, коль на то пошло, у меня и так поднакопилась кругленькая сумма.

Я выудил из кармана пачку стодолларовых купюр и попробовал пересчитать их поточнее, но, режьте меня на части, не мог удержать цифры в памяти. Я был пьян — и даже не в субботу, а в воскресенье. Я остался без работы, зато теперь смогу надираться в любой день, когда захочу.

Так я и сидел, прикладываясь к бутылке, пока не отключился.

Проснулся я от чудовищного грохота и не сразу понял, где я. Спустя какое-то время до меня дошло, что я заснул за кухонным столом, — шею совсем свело, а уж похмелье было — страшнее не придумаешь.

Я с грехом пополам поднялся на ноги и посмотрел на часы. Десять минут десятого.

А грохот все продолжался.

Я перебрался из кухни в комнату, потом открыл входную дверь. Вдова Фрай чуть не растянулась на полу — так яростно она колотила по филенке.

— Сэмюель, — задыхаясь, произнесла она, — ты слышал?

— Ничего я не слышал, — ответил я ей, — пока вы не начали барабанить в дверь.

— Да нет, по радио!

— Вы же знаете, черт вас возьми, что у меня ни радио, ни телефона, ни телевизора. У меня нет времени на всякую новомодную ерунду…

— Про пришельцев, — сказала она. — Про таких же точно, как твой. Про славных, добрых, участливых пришельцев. Они повсюду. Повсюду на всей Земле. Их множество, куда ни глянь. Тысячи. А может, миллионы…

Я кинулся мимо нее к двери.

Пришельцы сидели на каждом крылечке вниз и вверх по улице, ходили взад-вперед по мостовой, а на пустыре неподалеку собрались гурьбой и затеяли игру, гоняясь взапуски друг за другом.

— И так теперь везде! — надрывалась вдова Фрай. — По радио так прямо и сказали. Их теперь хватит, чтобы каждый на Земле завел себе своего собственного пришельца. Ну, не чудо ли это?

"Грязный мошенник Джейк", — выругался я про себя. А говорил-то, словно их совсем-совсем немного, распинался, — мол, цивилизация у них такая культурная и совершенная, что и психов почти не осталось…

Хотя, говоря по чести, он ведь цифр не называл. И, может, все, кого он вышвырнул на Землю — лишь горстка по сравнению с численностью их цивилизации, если взять ее целиком.

И тут я внезапно вспомнил еще кое о чем. Я выхватил из кармана часы и поглядел на них снова. Было только четверть десятого.

— Миссис Фрай, — бросил я, — извините меня. У меня срочное поручение, я должен бежать…

И почесал вниз по улице быстро, как только мог. Один из Вильбуров отделился от группы и припустил рядом со мной.

— Мистер, — спросил он, — нет ли у вас печалей, которые вы хотели бы мне поведать?

— Нет, — отмахнулся я. — Нет у меня никаких печалей.

— Ну, хотя бы забот?

— Забот тоже нет.

Тогда-то мне и пришло в голову, что забота есть, да еще какая — и не для меня одного, для всей планеты.

Потому что с помощью всех тех Вильбуров, которых Джейк сослал на Землю, у нас вскоре не останется ни единого собственного психа. Не останется никого, кто будет чем-то опечален или озабочен. Ну, и скукотища же наступит, не приведи бог!

И все равно мне было не до того.

Я мчался по улице с предельной скоростью, с какой только меня несли ноги.

Я должен был попасть в банк раньше, чем док успеет приостановить платеж по чеку на семь тысяч долларов.

Голодная смерть

Hunger Death

перевод: Е. Монахова

Street & Smith Publications paid Clifford Simak $120 for "Hunger Death." It appeared in the October 1938 issue of Astounding Science Fiction. The story continues several themes of the author’s earliest fiction, including a Mars inhabited by more than one race of intelligent beings, the Earthian newspaper known as the Evening Rocket, its editor, and its sports editor. But those veins were playing out. …

— dww

I

Старый доктор Троубридж дремал в своем офисе, закинув ноги на стол, рядом с ним, на полу, валялась пустая бутылка из-под бокки. Ангус Макдоналд, начальник полиции Нью-Чикаго, осторожно потряс его за плечо. Доктор открыл один глаз и уставился на Ангуса с мягким упреком.

— Рейдиум-сити хочет поговорить с начальником отдела здравоохранения, — сообщил Ангус, — Я полагаю, с вами.

Доктор снял ноги со стола и медленно поднялся. Протирая глаза, он бросил взгляд на капли, что падали с плаща полицейского.

— Дождь все еще идет, — заметил он.

— Черт, на Венере всегда идет дождь, — сказал Ангус.

Доктор закинул руки за голову и зевнул.

— Лучше бы вам поторопиться, док, — наставительным тоном заметил Ангус. — Возможно, с вами хочет проконсультироваться кое-кто из медицинских светил Рейдиум-сити.

Доктор фыркнул. Прежде, возможно, он оскорбился бы в ответ на столь тонко скрытый сарказм. Но теперь доктор исключал для себя возможность быть оскорбленным. Десять лет на Венере, убогое существование и плохое спиртное взяли свое.

Доктор, пыхтя, надел плащ и последовал за Ангусом вниз по шаткой лестнице. Дождь обрушился на них, едва они вышли из дома и пошлепали по красному грязному болоту, которое было главной улицей Нью-Чикаго.

В радиостанции на краю посадочной площадки, единственном месте в городе, откуда можно было связаться с внешним миром, их приветствовал сын Ангуса, Сенди.

— Я вызову Рейдиум-сити, — сказал Сенди. — Мне показалось, у них есть важная информация.

— В Нью-Чикаго никогда не случается ничего важного, — проворчал доктор, — Ничего, с тех пор как умер старый Джейк Ханслер. И за это возложили ответственность на меня.

Сенди между тем заговорил в микрофон:

— Нью-Чикаго вызывает Рейдиум-сити. Ответьте, пожалуйста. Нью-Чикаго вызывает Рейдиум-сити. Ответьте, пожалуйста.

Из усилителя донесся голос оператора Рейдиум-сити:

— Рейдиум-сити отвечает Нью-Чикаго. Вы определили местонахождение доктора Троубриджа?

— Подождите секунду, — сказал Сенди.

Он выключил усилитель и вручил доктору наушники с микрофоном. Тот надел их и втиснул свое короткое толстое туловище в кресло оператора. Затем он слегка откашлялся и произнес в микрофон:

— Это доктор Троубридж.

— Доктор Троубридж, — сказал голос из Рейдиум-сити, — меня зовут Тони Полсон. Я репортер из Межпланетной пресс-службы. Я только хотел выяснить насчет нового заболевания — "голодной болезни". Есть ли подобные случаи в Нью-Чикаго?

— Голодная болезнь, — фыркнул доктор. — О чем вы говорите? Я никогда не слышал о такой болезни.

— Это нечто необычное, — сказал голос, — Новая болезнь. Она распространилась по всей Венере, также есть несколько случаев и на Земле. Пострадавшим кажется, что они не могут насытиться. Именно поэтому мы называем это "голодной болезнью".

— Никогда не слышал об этом, — объявил доктор.

— Есть ли другие доктора в Нью-Чикаго? — спросил репортер.

— Нет, — ответил доктор, — Я — единственный, и они вполне могли бы обойтись без меня, тем самым фактически лишив средств к существованию. Никогда за всю мою жизнь не видел более здорового места.

— Вы уверены, что в Нью-Чикаго никто не заболел? — упорствовал журналист.

— Уверен, я уверен! — возмутился доктор, — Последний случай какого-либо заболевания здесь был, когда дочь Стива Донагана, Сьюзен, болела корью. И это произошло три месяца назад.

— О’кей, — сказал голос, — Спасибо, доктор. Есть какие-нибудь еще новости в Нью-Чикаго?

— Черт, разве здесь может что-нибудь случиться? — заявил доктор.

— О’кей, спасибо и до свидания.

— До свидания, — сказал доктор, снимая наушники с ушей.

Он поднялся с кресла.

— Забытая всеми грязная дыра, — объявил он Ангусу и Сенди, — Вот я, доктор, ничего не знаю об этой новой болезни. А между прочим, когда-то меня считали авторитетом в диагностике. Но это было до того, как я прибыл в Нью-Чикаго. Парень из Рейдиум-сити говорит, что в городе есть случаи нового заболевания. Единственный симптом — сильный голод. Больше он ничего не сказал. Никогда ничего не слышал о чем-нибудь подобном, — Он печально покачал головой и направился к двери.

— Спасибо, что позвали меня, — сказал он и нырнул в дождь.

Начальник полиции и его сын наблюдали, как он быстро поковылял вниз по улице, двигаясь по направлению к бару "Цветок Венеры".

— Он будет рассказывать парням об этой новой болезни, — сказал Ангус, — и они купят ему выпивку. Еще до ночи он потеряет человеческий облик.

* * *

Артур Харт, редактор "Вечерней ракеты", ткнул пальцем в заметку в рубрике "Новости" на первой странице утреннего выпуска.

— Здесь кое-что интересное, — сказал он Бобу Джексону и покачал головой. — Дико интересное, — Он задумался.

Боб Джексон ничего не ответил. В воздухе запахло проблемами. Всякий раз, когда шеф начинал качать головой и бормотать себе под нос, это означало, что кому-то угрожают проблемы. У Боба возникло чувство, что на сей раз жертвой будет он.

— Послушай это, — велел Харт и начал читать: — "Единственное место на Венере, где нет случаев заболевания голодной болезнью, это Нью-Чикаго. Сегодня об этом сообщил Межпланетной пресс-службе доктор Андерсон Троубридж, начальник отдела здравоохранения".

— Здоровое место, — произнес Боб, задаваясь вопросом, правильно ли он сказал.

— Черт, слишком здоровое, — бросил Харт. — И в этом вся фишка. Эта голодная болезнь бесчинствует на всей планете, почему же Нью-Чикаго оказался в стороне? Люди повсюду мрут словно мухи, а жители Нью-Чикаго даже не испытывают никакого беспокойства.

Харт уставился на репортера, его взгляд был холоден и непреклонен.

— Вот туда ты и отправишься, — объявил он.

— Послушай, — Боб ощетинился, — если ты думаешь, что отправишь меня в какое-то заброшенное место на Венере, чтобы узнать, почему там никто не заболел, то лучше поищи мне замену. Однажды я уже побывал на Венере, и мне там не понравилось. Одно воспоминание о ней вызывает у меня дрожь. Все время идут дожди. Солнца не видно. Жарко, влажно. Даже дождь теплый. И жуки — старик, там их миллионы! Всевозможных форм и размеров. Я ненавижу проклятых жуков.

Харт положил газету на стол и тщательно разгладил ее.

— И все же, Боб, — сказал он мягко, — я прошу, чтобы ты сделал это, потому что ты — единственный, на кого я могу положиться. Если что-то можно найти в Нью-Чикаго, ты — тот человек, кто найдет это. А я думаю, что там кое-что имеется. Что-то невероятно важное.

Сейчас Земля столкнулась с одной из самых серьезных угроз за последние годы. Голодная болезнь — ты знаешь, что это такое. Ускорение метаболизма. Ускорение до такой степени, что человек должен есть почти непрерывно, чтобы поддерживать свое существование. И жертва этой болезни стареет прямо на глазах. Кожа покрывается морщинами, волосы седеют, зубы выпадают. За несколько дней он проживает годы, и через неделю или десять дней он умирает от старости, — Глаза Харта сузились, и его голос зазвучал резче, — У наших медиков нет никакого ключа к разгадке. Они не смогли определить, какой микроб или бактерия или что-нибудь еще является причиной болезни. Они знают, что это инфекция, и на этом их знания заканчиваются. Причина им неизвестна. Они не знают, как предотвратить или вылечить эту болезнь. Пока каждый, кто заболел, умирает — или вот-вот умрет.

Харт не спускал с Джексона холодного взгляда.

— Я даю тебе шанс, — сказал он, — оказать человечеству великую услугу. Должна быть какая-то причина, по которой Нью-Чикаго не был поражен болезнью. Если ты смог бы найти, в чем эта причина… неужели ты не понимаешь, Боб, это — шанс спасти Землю!

— Это — шанс для "Вечерней ракеты", чтобы заработать миллиард долларов. Первоклассная акция! — прорычал Боб, — Заголовки огромными буквами: "Репортер "Ракеты" находит средство для лечения голодной болезни".

Харт вздохнул.

— Есть только одна вещь, которая вызовет отклик в твоей противной душе, — сказал он, — У тебя нет ни капли человеческого сострадания. У тебя сердце из закаленной стали. Сколько "Ракета" должна заплатить тебе, чтобы ты отправился на Венеру?

Боб задумался.

— Я ненавижу эту планету, Харт, — сказал он наконец, — Мне вообще не нравится эта затея. Там слишком много жуков. Слишком много проклятых жуков. Скажем, премия… ну… так… приблизительно тысяч пять.

— Хорошо! — прорычал Харт, — Теперь скройся с глаз моих, прежде чем я потеряю контроль над собой. Ты отправишься на Венеру при первой же возможности… и, да поможет мне Ханна, если ты провалишь это задание, я запишу тебя в поминальную книгу, и, более того, клянусь дьяволом, у тебя будет повод остаться там.

Оказавшись за дверью, Боб мысленно дал себе пинка.

— Ну и чертов же ты дурень! — Это он тоже адресовал себе. — Надо было потребовать десять тысяч. Он сразу бы мне их заплатил.

II

Зик Браун с грустным видом сидел на сломанном двигателе пред ветхой хижиной и наблюдал за своим приятелем Лютером Бидвеллом, который направлялся к нему.

Лютер представлял собой неописуемое зрелище: одетый в синий комбинезон из хлопчатобумажной ткани, небритый, с грязным лицом. Его рваная шляпа свисала своими полями над копной спутанных волос, почти достигавших плеч. Он двигался неуклюже, то медленно, то почти переходя на галоп, — но так, словно ему не хотелось, чтобы кто-то подумал, что он спешит.

Зик издали приветствовал его:

— Здорово, Лютер.

— Здорово, Зик, — ответил тот.

Зик ждал, покуривая трубку, изучая взглядом свою жалкую венерианскую ферму. Поля, на которые уже вторгались джунгли, заросли сорняками, техника покрывалась ржавчиной, огромные лужи, от которых поднимался пар, затопили остатки посевов зерна. Из джунглей доносился пронзительный треск насекомых, которые в скором времени пожрут все, что смогут найти на полях.

Что-то зашуршало в зарослях сорняка около кучи досок; Зик, стремительно повернувшись, увидел пару острых ушей и два блестящих глаза, уставившихся на него. Быстрым движением он схватился за кобуру, что висела у него на бедре. Но пока он вытаскивал пистолет, дьявольская морда исчезла.

— Вот, черт… — беззлобно сказал Зик, — только высуни снова свою башку. Я достану тебя.

Но огромная ящерица исчезла. Зик с ворчанием убрал оружие в кобуру.

Снова бросив взгляд на дорогу, он увидел, что Лютер продолжал спускаться вниз, поднимая ногами небольшие фонтанчики грязи. Наконец Лютер миновал сломанные ворота и сел рядом с Зиком.

— Видел, как ты доставал пистолет, — сообщил он, — Кого-нибудь заметил?

— Сцинка, — сказал Зик, — долбаные твари наводнили все вокруг. Почти подчистую слопали цыплят. Осталось только несколько старых куриц.

— Они недавно обчистили и меня. Ночью это случилось, — сказал Лютер, — Расправились со всеми курами и затем забрались в свинарник. Попытались одолеть свиней, но, думаю, это оказалось им не под силу. Маловато их было, и хрюшки как следует с ними разобрались. Я после этого побоища не заходил в свинарник. Вонища страшная. Хуже, чем от хорьков в Айове. Впрочем, свиньям все равно, они их сожрали.

— Меня от них трясет, — сказал Зик. — Так похожи на людей, которые бегают на четвереньках. Голые, без единого волоска и такие мерзкие. Если их рассердить, они начинают гадить вокруг только из чистой вредности. Но мне удалось очистить от них опушку леса, — Он погладил кобуру.

— Знаешь, чего бы я хотел больше всего, Лютер? — спросил Зик.

— Нет, — отозвался тот.

— Хотел бы я схватить того скользкого парня, агента по продаже земельных участков. Я бы с удовольствием украсил его множеством отверстий. По этому придурку скучает моя пушка. Но он уже наверняка на Земле. Он чертовски хорошо знал, что после того, как засунул нас сюда, на Венеру, мы вряд ли позволили бы ему вернуться домой.

Помнишь, о чем он так гладко плел, когда прибыл к нам в Айову? О том, как замечательно быть фермером на Венере. Какую симпатичную картинку он нарисовал: никаких зим, и можно вырастить четыре или пять урожаев зерновых в год. Он говорил, что осадков здесь выпадает вполне достаточно. Из него прямо-таки лился поток болтовни о девственной, ни разу не вспаханной почве Венеры, которая только и ждет, чтобы на ней выросли небывалые урожаи и сделали бы нас всех богатеями. И для всего того, что мы вырастим, найдется спрос, потому что фермы находятся рядом с Нью-Чикаго. Помню, как он говорил нам, что Нью-Чикаго скоро превратится в большой город и его жители с удовольствием хорошо заплатят нам за наши продукты.

— Конечно, я помню это, — сказал Лютер, — Он то же самое говорил и мне. Так что мы с мамой обсудили все это и решили отправиться сюда. В конце концов мы вычислили, что Венера уже более трехсот лет как колонизирована, и полагали, что это довольно цивилизованное место. Признаю, все это звучало тогда довольно заманчиво. Это ведь факт, что почва на Земле заметно истощилась. Даже в штате Айова. Все лучшие места изрыты дренажными канавами. Нельзя же обрабатывать одну и ту же землю в течение более чем пяти тысяч лет, не заботясь о ней надлежащим образом, и надеяться, что зерно вырастет само.

Сцинк снова высунулся из сорняков около груды досок, и Зик злобно выругался, поскольку существо исчезло прежде, чем он сумел вытащить пистолет из кобуры.

— Дьявольское отродье! Я с тобой разберусь! — кричал он, размахивая оружием.

В ответ доносилось глумливое чириканье твари.

Убрав пистолет в кобуру, Зик принялся набивать трубку свежей порцией венерианского табака и вновь обратился к приятелю:

— Но этот парень много чего не рассказал, Лютер. Он не говорил нам, что на этой планете слишком много всяких диких животных и птиц, а также рептилий, в десять раз более ядовитых, чем гремучие змеи. И миллиард различных видов жуков, словно вырвавшихся из ада. Он предупреждал о ливнях — но не о том, что они зальют наши посевы. Он, так его и разэтак, не говорил о психах, которые съедают любую зелень на своем пути, когда их мучает голод, и он почему-то забыл упомянуть о ящерицах размером со слона, которые способны вытоптать поле быстрее, чем вы моргнете глазом. Он умолчал о влажности, от которой будут ржаветь машины и из-за которой даже хорошее железо здесь превращается в труху.

Лютер сплюнул с отвращением и добавил свои слова к обвинительному акту:

— И ни слова правды не сказал тот обманщик о том, что собой представляет Нью-Чикаго. Он сообщил нам, что это растущий город, преувеличив его размеры до неприличия. Маленькая вонючая фактория, всего лишь несколько магазинов, питейных заведений и притонов для охотников, старателей и торговцев, которые приезжают сюда раз в год, ну, может быть, два раза. Он сказал, что здесь мы будем продавать нашу продукцию. Конечно, про это вообще можно забыть, так как нам нечем торговать. Мы здесь пять лет и за все это время ничего не продали. Хорошо, если для нас самих находится еда.

— Вот уже месяц питаюсь дичью, которую подстрелил, фруктами и прочей зеленью из джунглей, — сказал Зик.

— Мы получили из дома немного муки и сахара. Не так много, но могу поделиться с вами, — предложил Лютер.

Зик покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Оставьте себе. У вас есть молодежь, которой это необходимо. А мы со старухой обойдемся. Какие же мы дураки, Лютер! Я лежу с открытыми глазами ночи напролет, пытаясь придумать, что делать. И не нахожу выхода. Мы, пятьдесят семейств, даже не можем собрать достаточно денег, чтобы купить хотя бы один билет на Землю. Тогда один из нас слетал бы туда и узнал, не может ли кто-нибудь помочь нам. Да и кто мы такие после этого — куча простофиль.

Лютер вздохнул.

— Как бы мне хотелось вернуться в Айову, — сказал он.

III

— Нет! — громко сказал доктор, — Мне нечего вам сказать об этом. Если бы вы не рассказали мне о голодной болезни, я ничего не знал бы о ней. Я впервые услышал о ней от журналиста, который позвонил мне из Рейдиум-сити. — Доктор отпил бокки и помахал бутылкой перед Бобом.

— Не хотите глотнуть? — предложил он.

Боб покачал головой.

— Еще утро. Слишком рано, чтобы начинать пить, — объяснил он.

— Послушайте, — сказал доктор, — для того, чтобы пить в Нью-Чикаго, подходит любое время дня или ночи. Черт, выпивка — единственная стоящая вещь на этой свалке. С тех пор как умер старый Джейк Ханслер, только она меня здесь развлекает. Кстати, интересный случай. Он что-то подцепил на Марсе. Жук его укусил или еще кто-то. Хотелось бы, чтобы он пожил подольше, тогда бы, возможно, я изучил его болезнь получше. Люди обвинили меня в его смерти. Сказали, что я был пьян. Какая разница, тем более что это была странная болезнь, — Он сделал глоток.

— Джейк Ханслер, — сказал Боб, — Знакомое имя. Я где-то уже слышал его.

— Уверен, слышали. Доктор Джекоб Ханслер, великий ботаник.

— Точно, — сказал Боб, — Я помню, что он умер на Венере.

— Он прибыл сюда, чтобы провести кое-какие эксперименты и изучить местную флору. — Доктор говорил оглушающе громко, — Чудной старикан. Местным жителям он не слишком нравился, потому что не уделял им слишком много внимания. Но со мной он разговаривал. Из нас могли бы получиться хорошие приятели. Он подробно рассказывал мне о том, что он делал, но сейчас мне уже не вспомнить. Сюда он привез горстку семян, которые нашел на Марсе. Семена найдены им среди руин старой лаборатории, относящейся к династии Гензик. Семена были сухими, и большинство из них не смогло бы взойти, но некоторые все же проросли, и он возился с ними. По его утверждению, возраст этих семян — не одна тысяча лет. Он привез их сюда, потому что считал почву и климат Венеры весьма подходящими для растительной жизни. Говорил, что, если растение не вырастет на Венере, оно не вырастет нигде.

— Что случилось с растениями после того, как доктор Ханслер умер? — спросил Боб.

Доктор фыркнул.

— Теперь можно увидеть, какой чертовщиной все обернулось, — сказал он. — Они — настоящие вредители. Эти сорняки заполонили город. Некоторые из них с крупными пурпурными цветами, похожими на розы. Очень симпатичные растения, и женщины возятся с ними, составляя букеты. Впрочем, нельзя сказать, что они требуют особого ухода. Другие — чем-то напоминают горох. Довольно вкусные. Есть еще один сорняк, гипоэстес[1] — тоже очень вкусный, что-то вроде шпината, но гораздо лучше.

— Судя по вашим словам, доктор Ханслер — интересный человек, — сказал Боб.

— Очень необычный старикан, — сказал доктор, качая головой. — Имел обо всем весьма забавные суждения. Упрямый, странный малый. Другие ботаники говорили ему, что семена с Марса не прорастут, им больше чем пять тысяч лет. Но он считал, что они прорастут, и занимался ими — и они дали всходы. И так — во всем.

У него еще была одна идея, над которой все смеялись, но он умер с мыслью, что это правильная идея. Она не относилась к его работе, поэтому он особо о ней не распространялся. Впрочем, мне он рассказывал. Вы ведь знаете о династии Гензик, не так ли?

Боб кивнул.

— В школе изучал курс марсианской истории, — сказал он.

— Ну, тогда, — сказал доктор, — вы должны помнить, что династия Гензик представляла собой группу ученых, которые фактически управляли Марсом; наверное, они были те еще старые придурки, потому что марсиане восстали против них и, как утверждает история, уничтожили всех до единого. Марсиане разрушили все созданные ими лаборатории и сделали все возможное, чтобы стереть любую память о них. В результате — там теперь мало кто о них знает.

— Марсианская история полагает, что они были высокоразвитой марсианской расой, — сказал Боб, — Я знаю, что о них ходят самые разнообразные мифы.

— Да, сэр, — сказал доктор, — у Джейка по этому поводу имелась сногсшибательная история. Он утверждал, что некоторые из них избежали общей резни и сбежали в пустыню и что их потомки все еще живут там. Узнал он это от представителей пустынных племен, которые утверждали, что знают о них все. И Джейк думал, что гензики были землянами, возможно жителями Атлантиды, которые достигли Марса тысячи лет назад, задолго до того, как существующая сейчас на Земле раса отправила туда космический корабль.

— Это что-то новенькое, — сказал Боб, — Никогда не слышал об этом. У вас есть какие-нибудь заметки Джейка? Он оставил записи или что-нибудь в этом роде?

Доктор захихикал.

— Вижу, вас зацепило, — сказал он.

— Шеф устроит мне ад на земле, если я не раздобуду что-нибудь за время своей командировки, — сказал ему Боб, — тем более что вы ничем мне не помогли, я имею в виду голодную болезнь.

Доктор с удовольствием допил бутылку, затем посмотрел ее на свет и вздохнул.

— Есть одна история, о которой вы могли бы написать статью, — сказал доктор, ставя бутылку на подоконник, в ряд с другими, — Об этом следует написать. Я имею в виду здешних фермеров. Компания "Участки на Венере" вытащила их сюда, зная, что тут они ничего не смогут вырастить, но это не остановило этих акул. Отобрали у них все подчистую и бросили их в местных джунглях. Вот как здесь учат несмышленышей. Компания подготовила фермерскую программу и продала ее группе бедных фермеров штата Айова. Хуже всего то, что фермерам даже не принадлежит земля, на которой они построили свои дома. Некоторые из них приходили ко мне, чтобы я помог вернуть их деньги. Понимаете, они считают, что доктор знает все, даже не представляя, как чертовски мало на самом деле знают доктора. Я просмотрел их контракты и нашел, что они неправильно составлены. Я обнаружил, что их поселили не на тех участках. Я спросил их, знают ли они, какую землю купили, и они сказали мне, что участки им указал представитель компании. Их уговорили поселиться с восточной стороны города, а земли, которые они купили, находятся на западной стороне.

— Они в курсе? — спросил Боб.

Доктор покачал головой.

— Нет, я не сказал им, — ответил он, — Какая разница? Компания не будет их больше беспокоить. Они получили то, что хотели, при том что земля эта ничего не стоит.

Раздался стук каблуков по ступенькам, и через мгновение в дверном проеме возник Ангус Макдоналд.

— Доктор, — сказал он, — дочь Стива Донагана снова больна.

Доктор поднялся со стула.

— Если бы остальное население Нью-Чикаго было похоже на Сьюзен, — сказал он, — возможно, я снова проникся бы к себе уважением. Она — единственная из тех, кто когда-либо здесь болел.

— Доктор, — сказал Ангус, и в его голосе явно слышался ужас.

— Да-да, продолжайте, — буркнул доктор.

Ангус сглотнул и начал снова.

— Доктор, Стив думает, что у нее голодная болезнь, — сказал он.

Джонни Мейсон, выпускающий редактор, положил лист желтой бумаги на стол редактору Харту.

— Специальный выпуск, только из Нью-Чикаго, — пояснил он.

Харт набросился на газету и прочитал:

"Нью-Чикаго, Венера. Голодная болезнь, к которой до сих пор эта отдаленная фактория была невосприимчива, сегодня нашла здесь свою жертву. Это Сьюзен Донаган, девяти лет, дочь мистера и миссис Стивен Донаган.

Доктор Андерсон Троубридж, единственный врач в городе, друг семейства, который способствовал появлению Сьюзен на свет и сопровождал ее от одной детской болезни до другой, сказал, что…"

Харт швырнул газету на стол.

— Джонни, — сказал он, — сейчас ты видишь пред собой самого последнего, черт побери, идиота в газетном бизнесе. У меня было предчувствие, и я послал Боба туда, за пределы Земли, за важнейшим репортажем. И вот прошло чуть больше десяти часов, и весь репортаж можно отправить к черту.

Зик Браун и его жена Мери сидели на пороге хижины и пристально вглядывались в очертания своей фермы.

Темнота опустилась на землю, и джунгли пробудились для ночной жизни. Завывания, рев, вздохи и визги смешивались и делали ночь отвратительным временем суток. Зик дрожал, вслушиваясь в эту какофонию, и его рука тянулась к оружию. На протяжении пяти лет он слышал этот ночной хор ненависти и убийства, но по-прежнему трясся от ужаса с каждым наступлением темноты.

— Скоро у нас должна появиться картошка, Мери, — сказал он, стараясь сдержать дрожь в голосе, — Я проверял сегодня грядки на том песчаном участке, который мы сумели довольно хорошо осушить. Наверняка у нее будет прекрасный вкус.

Он услышал тихие рыдания и увидел, что его жена плачет.

— Что случилось, Мери? — спросил он, — Черт побери, почему ты плачешь?

— Это из-за цыплят, Зик, — ответила она ему, — Я рассчитывала пополнить количество моих куриц. А теперь их нет. У нас не будет больше яиц.

Зик разразился проклятиями.

— В следующий раз, когда увижу сцинка, — сказал он, — я поймаю его и живьем окуну в один из тех водоемов с кислотой у реки.

Он потрепал жену по плечу.

— Не сомневаюсь, они запомнят, что их наказывают за наших цыплят, — сказал он.

Издалека донесся гул, и Зик быстро поднял глаза и устремил взгляд к горизонту. Рев становился громче и громче. По краю джунглей, изрыгая пламя из двигателей и резко снижаясь, несся аэролет.

Зик вскочил на ноги, размахивая руками и выкрикивая проклятия.

— Держись подальше от моего поля с картошкой, черт тебя побери! — кричал он. — Если ты повредишь мою картошку, будь уверен, я отыщу тебя.

Воздушное судно опускалось слишком быстро для безопасного приземления. Его нос врезался в картофельное поле, вспарывая, словно гигантский плуг, мягкую почву и отбрасывая в стороны огромные комья земли.

— Черт побери, что же ты натворил! Что же ты натворил! — вопил Зик, — Ты уничтожил мою картошку!

Он изо всех сил помчался через заросли сорняков, доходивших ему до пояса, которые отделяли хижину от картофельного поля.

Нос аэролета глубоко погрузился в податливую почву, но не было видно, чтобы корабль был поврежден. Как только Зик приблизился, дверь кабины открылась и оттуда вышел пошатывающийся мужчина. При виде Зика он издал жалобный вопль, похожий на крик животного.

— Еды, во имя небес, еды! — кричал он. — Я голоден!

В ярком свете, лившемся из двери каюты, Зик разглядел лицо незнакомца, и его гнев мгновенно превратился в жалость. Перед ним был старик — настоящий живой скелет: изнуренное тело, осунувшееся лицо, глаза, провалившиеся в глазницы, впалые щеки.

Мужчина сделал шаг вперед и упал как подкошенный; Зик поднял его и потащил к дому.

— Мери! — вопил он, — Дай какой-нибудь еды! Этот человек умирает от голода.

Из мрака донесся голос, это был Лютер, пришедший провести несколько часов со своим другом.

— В чем дело, Зик?

— Авария аэролета! — крикнул Зик, — Отправляйся в город за доктором. Там еще есть люди. Они выглядят неважно.

— Скоро вернусь с доктором, если он трезвый! — в ответ закричал Лютер.

Зик услышал, как с дороги донесся звук быстро удалявшихся шагов.

— Зик! — В голосе Мери слышалось отчаяние. — Я не могу ничего предложить, кроме тушеных овощей. Это неподходящая пища для больного.

— Это лучше, чем ничего, — сказал Зик, — Дай мне тарелку. Говорю тебе, этот парень умирает от голода.

IV

— Из того, что можно сказать о Нью-Чикаго, главное то, что вас здесь никто не побеспокоит, — сказал доктор Бобу, — Хорошее место для человека, желающего скрыться, если он не хочет, чтобы о нем знали.

Возьмите парня, который заправляет в баре "Цветок Венеры". В прошлом он был известным рэкетиром в Старом Чикаго на Земле. Прибыл сюда три или четыре года назад. Затем Ангус Макдоналд, вы видели его сегодня. Его настоящее имя — не Ангус Макдоналд. Люди говорят, что он был одним из тех пиратов, которые устроили самый настоящий ад на трассе Земля — Марс несколько лет назад. Потом есть еще старый Ханк Смит. Хороший парень, старина Смит. Но он возглавлял на Земле компанию, которая оказалась непрочной. Многие инвесторы хотели бы достать его с потрохами.

— А вы сами, доктор? — спросил Боб. — Неужели в вашем чулане не грохочут костями скелеты?

— Черт, нет! — сказал доктор, — Я всего лишь проклятый дурак, который прибыл сюда, чтобы взрослеть вместе с этим миром.

Доктор ласково погладил бутылку, которая стояла на столе.

— Вы, конечно, настоящий знаток спиртного, — сказал он, — Впервые за много лет я пью нечто подобное.

Он наклонил бутылку, и ее содержимое нежно забулькало.

С лестницы донесся грохот шагов.

Лютер Бидвелл ворвался в комнату.

— Доктор! — закричал он, — Только что на картофельное поле Зика Брауна упал аэролет. Некоторые из пассажиров находятся в плохом состоянии.

Доктор потянулся за плащом.

— Сегодня бизнес на подъеме, — прокомментировал он, — Два вызова за несколько часов.

Он сунул бутылку в карман плаща.

Возглавляемые Лютером, трое мужчин помчались вниз по лестнице и выскочили на улицу. Погода до некоторой степени улучшилась, но улица представляла собой сплошное грязное месиво.

Они бегом направились к дому Зика, который находился на расстоянии чуть больше мили.

Зик приветствовал их, стоя в дверном проеме.

— Терпеть не могу беспокоить вас, док, — сказал он, — но не знал, что делать в столь скверной ситуации. Голодный мужчина и четыре покойника. Выглядят так, словно они умерли от голода. Старики с седыми волосами, от них остались только кожа и кости. Парень, которого я принес, тоже был довольно плох, когда я подобрал его, но Мери покормила его, и он, кажется, теперь в порядке.

— Умерли от голода? — спросил доктор. — Вы имеете в виду, что они выглядели так, словно умерли из-за недостатка пищи?

— Именно так, — подтвердил Зик.

Боб оттолкнул фермера в сторону и бросился в хижину. Он увидел человеческую фигуру, лежащую на кровати. Он стремительно пересек комнату и склонился над мужчиной.

— Это вы — человек из потерпевшего аварию самолета? — спросил он.

— Да, это я, — ответил пилот, — Этот фермер говорит, что все остальные умерли.

— У вас была голодная болезнь? — уточнил Боб.

— Я предполагаю, да, — слабым голосом ответил мужчина, — Мы из поселка на Жемчужной реке. Мы слышали о болезни по радио и считали, что нам повезло, так как находились вне пределов досягаемости эпидемии. Думали, что в безопасности. Но позавчера заболели. Мы отправились в Рейдиум-Сити, думая, что там можно рассчитывать на помощь.

— Как вы чувствуете себя теперь? — спросил Боб.

Мужчина провел тонкой, как у скелета, рукой по своему

животу, нажал на него, потом несильно ударил кулаком.

— Боль совсем ушла, — объявил он. — Прекрасное чувство. Впервые за два дня я больше не испытываю голода. А до этого не имело значения, сколько я ел, потому что я всегда хотел есть.

— Вы ели здесь? Много?

— Нет, только тарелку с чем-то зеленым. Мне показалось, что еда сразу же заполнила мой желудок и дала мне большую силу. Некоторая слабость все еще есть, но я чувствую себя по-другому — как прежде. Мне кажется, дело пошло на поправку.

Боб поднялся и обернулся.

— Зик, — спросил он, — чем вы кормили этого мужчину?

На вопрос ответила Мери Браун:

— У нас были только тушеные овощи. Мне было так стыдно, но Зик сказал, что это лучше, чем ничего.

— Госпожа Браун, — спросил Боб, — Из чего было сделано ваше блюдо?

— Ну, из гипоэстеса, — ответила она. — Получается очень вкусно.

— Доктор! — закричал Боб.

Доктор проковылял через комнату.

— Послушайте меня, — сказал Боб, хватая доктора за плащ возле горла. — Все в Нью-Чикаго едят эти тушеные сорняки?

Доктор явно испытывал смущение.

— Почему бы нет? — сказал он, — Они всем нравятся. Что касается меня, то я ем все, что могу достать.

— Сьюзен Донаган ест это? Ей они нравятся?

— Нет, — сказал доктор, — дайте-ка подумать… нет. Она вообще не любит овощи. Это очень раздражает ее мать, потому что девочка даже не прикасается к этому "шпинату".

— Доктор, — сказал Боб, — слушайте меня и делайте то, что я скажу. Попытайтесь заставить ваши старые, затуманенные алкоголем мозги работать. Отправляйтесь к Донагану как можно быстрее. Накормите гипоэстесом Сьюзен — держите ее и заталкивайте ей в глотку эту траву. И затем наблюдайте. Если ее состояние начнет улучшаться, я сделаю вас знаменитым. Я напишу ваше имя огромными буквами и помещу вашу фотографию во всех газетах Солнечной системы на первой странице.

Доктор оживился.

— Вижу, Боб, что вам все ясно! — закричал он.

Доктор быстро развернулся и поспешил к двери.

Боб крикнул ему вслед.

— Помните, док, не вздумайте напиться! Вам понадобится весь ваш здравый смысл.

— Уверен в этом, — сказал доктор.

На половине пути он вытащил бутылку из кармана и швырнул ее в придорожные кусты. Но, сделав еще несколько быстрых шагов, он вернулся и, опустившись на четвереньки, принялся шарить возле дороги. Его рука коснулась чего-то гладкого. Он поднял бутылку, вытащил пробку зубами. Спиртное с бульканьем потекло по его глотке.

Продолжая двигаться к городу, доктор вытер рот рукавом плаща.

— Это не походило на обычное дрянное пойло, — сказал он себе. — Иначе его действительно следовало бы выбросить. Но поступить так с хорошим шотландским виски было бы настоящим святотатством.

Артур Харт мерил шагами пол своего кабинета.

Хэп Фолсуорс, спортивный редактор, сидел, закинув ноги на стол Харта, и курил местную сигару:

— Какого черта, ты думаешь, торчит там Боб? — обратился к нему Харт. — Он посылает мне сообщение, чтобы я ждал важную статью. И никаких намеков на то, о чем пойдет речь. И никакой статьи.

— Он сидит в венерианском баре и посмеивается над тобой, — сказал Хэп, — Решил расквитаться с тобой за то, что ты послал его туда.

Харт расправил обрывок ленты с текстом, который пришел по межпланетному телетайпу, и прочитал его:

ОСТАВЬТЕ МЕСТО ДЛЯ ОПУБЛИКОВАНИЯ ЭКСТРЕННОГО СООБЩЕНИЯ. САМОГО ВАЖНОГО ВАЖНОГО ВАЖНОГО СООБЩЕНИЯ. ПОКА ЕЩЕ ТОЧНО НЕ УВЕРЕН. БУДУ ЗНАТЬ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ЧАСА, ВОЗМОЖНО РАНЬШЕ. БОБ.

Харт бушевал:

— Для него была открыта связь на секретной волне с момента последнего выпуска. Театры скоро закроются, и мы потеряем все наши уличные продажи. Если он подшутил надо мной, я вышвырну его вон, как только он вернется.

Из-за двери выглянул мальчик.

— Получен сигнал из Нью-Чикаго! — крикнул он.

Харт быстро развернулся и помчался за мальчиком. Следом за ним неуклюжей походкой поспешил спортивный редактор.

В отделе местных новостей царило напряженное возбуждение.

— Только что получен сигнал, — сказал Джонни Мейсон. — Сейчас должно поступить сообщение.

Внутри телетайпа что-то пощелкивало и постукивало, но клавиши все еще оставались неподвижными. Затем машина пришла в движение.

Клавиши методично отстукивали:

БЫСТРАЯ КОРИЧНЕВАЯ ЛИСА ПЕРЕПРЫГНУЛА ЧЕРЕЗ СПИНУ ЛЕНИВОЙ СОБАКИ. БЫСТРАЯ КОРИЧНЕВАЯ ЛИСА ПЕРЕПРЫГНУЛА…

— Это проверка, — сказал Джонни. — Оператор в Нью-Чикаго включил проверку.

Машина какое-то время оставалась неподвижной.

— Ну-ка, энергичнее! — завопил Харт, стуча по телетайпу кулаком.

Клавиши снова медленно, до умопомрачительности методично задвигались:

НЬЮ-ЧИКАГО, ВЕНЕРА. ДОКТОР АНДЕРСОН ТРОУБРИДЖ, НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ И ЕДИНСТВЕННЫЙ ВРАЧ В ЭТОЙ КРОШЕЧНОЙ ФАКТОРИИ, ОБЪЯВИЛ СЕГОДНЯ, ЧТО ИМ НАЙДЕНО СРЕДСТВО ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ ГОЛОДНОЙ БОЛЕЗНИ. ЭТО СРЕДСТВО ПОЛУЧЕНО ИЗ СОРНОЙ ТРАВЫ, ИЗВЕСТНОЙ ЗДЕСЬ ПОД НАЗВАНИЕМ ГИПОЭСТЕС. ДРЕВНЕЕ РАСТЕНИЕ С ПЛАНЕТЫ МАРС ПОЯВИЛОСЬ ЗДЕСЬ ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД, БЛАГОДАРЯ ДОКТОРУ ДЖЕКОБУ ХАНСЛЕРУ, КОТОРЫЙ НАШЕЛ СЕМЕНА СРЕДИ РАЗВАЛИН ЛАБОРАТОРИИ, ОТНОСЯЩЕЙСЯ К ДИНАСТИИ ГЕНЗИК. ГИПОЭСТЕС…

Харт выскочил из крошечного закутка, где размещался телетайп.

— Херб! — крикнул он помощнику редактора. — Достань фотографии доктора Джекоба Ханслера. Фотографии Боба Джексона. Фотографии доктора Андерсона Троубриджа…

— Кто такой, черт возьми, доктор Андерсон Троубридж? — спросил Херб.

— Откуда, черт возьми, мне знать? — проревел Харт. — Звони в Международное медицинское общество. Они скажут тебе. Во что бы то ни стало достань фотографии! Он — самая большая новость за последние десять лет. Набери заголовки высотой в фут и тремя оттенками чернее ночи. Начинаем печатать через полчаса.

Он повернулся к Хэпу Фолсуорсу.

— Мы поборемся за это! — ликовал он. — Мы выйдем самым большим экстренным выпуском и, опубликовав эту сенсацию, сорвем самый большой куш, который этот город когда-либо видел.

V

Боб Джексон сидел на бревне с Зиком Брауном перед хижиной Зика.

— Зик, вам следует осознать, что вы и все остальные здешние фермеры богаты, — говорил Боб, — Вы чертовски непристойно богаты. Вам незачем было сеять зерно и разводить цыплят, потому что все это время у вас рос этот сорняк. И теперь вы можете назвать свою цену. Потому что здесь единственное место во Вселенной, где растет эта крапчатая трава. Воздушные суда с Земли и из Рейдиум-сити уже на пути сюда, чтобы взять на борт ценный груз. И вы, ребята, можете спросить столько, сколько пожелаете.

Зик сдвинул на затылок шляпу и почесал голову.

— Ну, понимаете, — сказал он, — так-то оно так. Но я и другие парни вовсе не испытываем сильного желания кого-нибудь ограбить. Мы понимаем, что другие люди нуждаются в этом сорняке, потому что у них такая гребаная неприятность, и мы можем назвать нашу цену. Но все, что мы хотим, — это справедливую цену. Прошедшие пять лет были трудными годами, и мы должны что-то извлечь из этого, но мы не собираемся спекулировать на страдании других людей.

— Да, я знаю это, — сказал Боб. — Но вы, ребята, не хотите же, черт побери, остаться в дураках. Это ваш огромный шанс. Шанс наверстать упущенное и получить хорошие деньги за каждый час этих ваших пяти лет.

Зик поднялся на ноги.

— Кто-то прилетел, — объявил он, — Слышали, как садился аэролет? Возможно, кто-то из тех, кому нужен сорняк.

— Прошло слишком мало времени, чтобы они успели добраться сюда, — заметил Боб.

Во главе группы из пяти человек, которая пробиралась от дороги через месиво красной грязи, был Ангус Макдоналд. Они остановились у ворот, и Ангус вышел вперед.

— Зик, — сказал он, — я должен вручить тебе бумаги. Не люблю делать это, но такова моя обязанность.

— Бумаги? — спросил Зик.

— Да, бумаги, — Ангус сунул руку во внутренний карман плаща и достал оттуда пачку документов, — Одна из них предназначена тебе, — объявил он, перебирая их.

— Что еще за бумага? — спросил Зик с подозрением в голосе.

— Заявление о том, что ты не имеешь права на эту землю, — ответил Ангус. — Должно быть, произошла какая-то ошибка. Вы, парни, живете здесь уже очень много лет. Казалось бы, если ты не владеешь этой землей, то мог бы уже давно узнать об этом.

Слова Зика источали холодную ярость:

— Кто же претендует на эту землю? Если не мы, то кто на самом деле ею владеет?

— Компания "Участки Венеры" утверждает, что это их земля, — объявил Ангус. — Мне неприятно делать это, Зик.

Зик смотрел мимо Ангуса, на четверых мужчин за его спиной.

— Полагаю, это вы, подлые твари, — представители "Участков Венеры", — резко заявил он.

Один из четверки выступил вперед.

— Вы правы, — сказал он, — это мы. И на вашем месте я не пытался бы что-либо предпринимать. Мы знаем, как обращаться с ловкими парнями, когда они пытаются устроить неприятности себе и другим.

Боб видел, что пальцы Зика легли на кобуру. И в этот момент Зик уже не был фермером, одетым в грязный комбинезон и рваную рубашку. Что-то в нем изменилось, он превратился в человека, готового бороться за свою землю.

Он заговорил медленно, но это не походило на его обычную манеру растягивать слова, и никто не сомневался в том, что каждое из слов было предупреждением об опасности.

— Если вы, хорьки, думаете, что сможете просто так сунуться ко мне, — сказал он, — то вы ошибаетесь. Это дело касается любого из живущих здесь. Если вы попробуете что-нибудь выкинуть, мы покроем вашими кишками все сорок акров пастбища.

— Не говорите со мной об исполнении закона! — ревел Артур Харт. — Подобный лепет мог бы впечатлить любого другого человека, но меня оставляет равнодушным. Вот что я хочу знать: вы собираетесь остаться в стороне и позволить шайке рэкетиров типа "Участков Венеры" ограбить бедных фермеров из Айовы во второй раз?.. Да, я знаю, что это признано клеветой, но вы не сможете ничего доказать, потому что нет никаких документов. И позвольте мне сказать вам, мистер, если вы не начнете, черт возьми, действовать, скоро я предоставлю вам кое-что, и тогда уже у вас будет возможность предъявить иск о клевете. Я сделаю так, что вы не получите больше ни одного нечестного голоса в поддержку любой общественной деятельности. До того как я покончу с вами, не стоит думать, что вы имеете дело с болтуном. У меня есть три или четыре истории в запасе, и, чтобы их прочесть, публика затеет драку. Например, случай с трестом "Универсальное питание". Я только скажу людям, какой ты на самом деле продажный старый скунс… и более того, я заставлю их в это поверить.

И хотя лицо на экране было фиолетовым от гнева, председатель Межпланетного суда Элмер Филлипс знал, что его разбили наголову.

— Господин Харт, — сказал он, — мне не нравится ваша позиция. Я отрицаю каждую вашу инсинуацию. Но я действительно вижу некоторый смысл в том, что вы предлагаете. Я сделаю это.

— Черт побери, конечно, вы сделаете это! — рычал Хат, — И более того, вы сделаете это немедленно. Если вы сейчас же не дадите мне статью с сообщением о том, что в судебном порядке прекращаете деятельность "Участков на Венере" или еще кого-нибудь из тех, кто рыскает вокруг заросших сорняками ферм, мы отправим в печать наш последний выпуск, и на ее месте будет другая статья, которая разнесет в пух и прах вас и вашу Комиссию по межпланетному правосудию.

— Можете быть уверенным, я сделаю это, — сказал судья Филлипс, — Я — человек слова.

— И я тоже, — сказал Харт.

Редактор швырнул на место видеотелефон и резко повернул кресло.

Хэп Фолсуорс передвинул сигару из одного угла рта в другой.

— Вот что я тебе скажу, — заметил он, — когда ты войдешь в раж, не позволяй такому пустяку, как шантаж, останавливать тебя.

— Это не было шантажом, — фыркнул Харт, — Судья и я понимаем друг друга. Он слишком хорошо знает, что мне нетрудно сделать достоянием гласности некоторые из трюков комиссии, и он готов сотрудничать. Вот и все.

Воротник его рубашки был расстегнут, галстук зацепился за ухо, волосы взлохмачены.

— Ты выглядишь так, словно участвовал в уличной драке, — Хэп окинул его взглядом.

— Послушай, Хэп, — сказал Харт, — да, я борец. Я борюсь с чиновничьей и правительственной глупостью и бюрократической волокитой. Борюсь за права бедных, простых фермеров, которым рэкетирская компания продала ничего не стоящую землю на Венере. И теперь, когда на этой земле выросло кое-что ценное, компания хочет снова одурачить их. Я собираюсь добиться, чтобы правительство объявило крапчатый сорняк общим достоянием и взяло это растение под свой контроль. Тогда негодяи и обманщики останутся с носом и справедливая цена будет гарантирована.

Хэп передвинул сигару на другой уголок рта.

— Ты все еще привержен идеалам, Харт, — поддразнил он, — Идеалы после восемнадцати лет работы в газете. Это нечто.

— Послушай! — прорычал Харт, — Возвращайся к своим дурацким состязаниям за дурацкий приз и дурацким играм в бейсбол и оставь меня в покое. Мне надо делать настоящую работу.

В дверь просунул голову Джонни Мейсон, держа в руках газету.

— Груз плохих новостей доставлен, — сказал он, — Странные новости.

— О чем ты? — спросил Харт.

Джонни положил перед ним газету.

— Из Рейдиум-сити в Нью-Чикаго отправились три аэролета, — сказал Джонни, — чтобы взять на борт груз — гипоэстес.

Они исчезли. Никакой радиосвязи. Никаких сообщений. Ничего.

Харт шумно дышал.

— Здесь действительно что-то странное, — сказал он.

— И это еще не все, — продолжал Джонни, — Грузовой корабль, который был отправлен из Нью-Йорка к Венере за гипоэстесом, возвращается. Едва он оказался за орбитой Луны, как начались неполадки с двигателями. Неподходящая топливная смесь.

Боб нашел доктора за столом в баре "Цветок Венеры".

— Как Сьюзен? — спросил Боб.

— Да все в порядке, — меланхолически ответил доктор, — Через несколько дней встанет на ноги.

Доктор погладил бутылку, затем с мрачным видом пристально посмотрел на нее и толкнул ее по столу к репортеру. Боб приложился к ней, и живой огонь марсианской бокки обжег его горло. Он поставил бутылку на стол и закашлялся.

— Боб, — сказал доктор, — я чувствую себя ниже, чем змеиное брюхо. Я не нахожу себе места и постоянно задаю себе вопрос, что же я собой представляю.

— Прекрасное состояние для человека, который нашел средство для лечения голодной болезни, — заметил Боб.

— Так-то оно так, — заметил доктор. — Понимаете, я не нашел то средство. Мне такое не пришло бы в голову и через сто лет. Но вы сказали людям, что именно я сделал это. И теперь Международное медицинское общество хочет, чтобы я прибыл в Нью-Йорк и был почетным гостем на большом банкете. Они собираются награждать меня. Об этом только что говорил по радио президент общества.

— Это прекрасно, — сказал Боб.

Доктор покачал головой.

— Ничего в этом прекрасного нет, — возразил он, — Я был похоронен в этой грязной дыре, и теперь я — мировой герой, потому что вы сделали меня им. Но докторам в Нью-Йорке не потребуется и пяти минут, чтобы понять, что я фальшивка. Я лишь старый пьяница. У меня почти не осталось мозгов, потому что слишком люблю спиртное. Все, на что я способен, это быть местным доктором. Я могу выправить сломанную ногу, могу вытащить больной зуб, могу лечить простуду, но больше я ни на что не гожусь.

— Вы пьяны, — сказал ему Боб, — Вы будете чувствовать себя по-другому, когда успокоитесь. Я сделал вас героем, и я сделаю все, чтобы вы таковым остались, даже если мне придется убить вас.

— Возможно, вы правы, — пробормотал доктор. — Во всяком случае, я не рад этой поездке в Нью-Йорк.

Они молча сидели и наблюдали, как дождь превращает улицу в реку.

— Как обстоят дела на фермах? — спросил доктор.

— Сейчас — мир, — сказал Боб. — Я надеюсь, что смогу сохранить его, пока Харт требует от суда объявить запрет. Из Рейдиум-сити прибыло около дюжины человек — представителей компании "Участки Венеры". Когда Зик оказал сопротивление и Ангус отказался вручать бумаги, те, кто сопровождал Ангуса, возвратились на аэролет за подкреплением. Потом целая толпа прибыла к хижине Зика, но там никого не оказалось. Зик и его жена убежали, чтобы предупредить своих друзей. Поэтому парни из "Участков Венеры" решили, я предполагаю, что у них есть некоторые права на землю. Зик поднял своих ребят, и теперь там вооруженный лагерь. Они охраняют каждую тропинку и взяли в кольцо хижину Зика. Достаточно ребятам из "Участков Венеры" сделать только одно неверное движение, и у фермеров будет повод для того, чтобы начать стрелять. Но я заставил Зика поклясться, что он будет сохранять мир максимально долго.

— Если кое-что не произойдет, причем довольно скоро, — сказал доктор. — Из города туда отправится вооруженный отряд. Никто здесь не испытывает большой любви к "Участкам Венеры".

— Все, что мы можем, это ждать, — сказал Боб, — Харт поменяет местами небеса и ад, но получит судебный запрет. Те корабли, которые были отправлены за сорняками, должны вскоре оказаться здесь. Фактически они уже должны быть здесь.

VI

— Что это?

По телефону доносился крик Марта:

— Я знаю, то, что ты должен сказать, важно, но подожди всего лишь секунду. Отдышись. Говори медленно, так, чтобы я мог понять тебя.

На экране видеотелефона Харт видел, что репортер сглотнул и сделал глубокий вдох.

— Похоже на то, — репортер теперь говорил медленно, короткими фразами, как будто включил тормоз для своего языка, — что парни из Межпланетного полицейского штаба в течение прошедших месяцев расследовали заговор, направленный против правительства Солнечной системы.

Заговор был раскрыт сегодня, когда полиция захватила одного из его участников. Они сделали ему некоторое внушение, и он заговорил. Он сообщил, что банда, членом которой он был, ответственна за голодную болезнь. Они распространили бактерии, которые явились причиной болезни на всей территории Венеры и Земли. Они также планировали распространить их на Марсе.

— Эдвардс! — прорычал Харт, — Ты уверен, что получил верную информацию?

— Можете держать пари на меня, — сказал репортер, — Главный рассказал мне об этом.

— Херб! — проревел Харт, обращаясь к своему помощнику, — Подключайся и слушай.

— Итак, — сказал он репортеру, — продолжай.

— Абсурдная история, но это проверенная информация, — предупредил репортер.

— Мне, черт побери, все равно, насколько она абсурдная! — кричал Харт. — Если это новости, мы печатаем их.

— Полиция не сообщила нам имя парня, который дал признательные показания, но я видел его. Это здоровый мужчина, ростом намного выше, чем обычный человек, сильно загорелый, почти черный, как будто он много времени провел на солнце.

— Скажи мне, — произнес Харт, — ты собираешься рассказать нам, что случилось, или намерен целый день ходить вокруг до около? Мне нужны факты, и чем быстрее я их получу, тем лучше это будет для тебя.

— Хорошо, — сказал Эдвардс, — вот они. Мужчина, которого схватила полиция, признался им, что он не был настоящим землянином. Сказал, что прибыл с Марса и был членом некой секретной организации. Я узнал, как она правильно называется. Главный сказал мне по буквам. Г-е-н-з-и-к. Гензик. Он утверждал, что его сородичи управляли Марсом — это было тысячи лет назад. Но марсиане взбунтовались и выдворили их, отправили в изгнание. С тех пор это племя, или как их еще можно назвать, живет в пустыне.

— Эдвардс! — прорычал Харт, — Это все из области истории. Династия Гензик правила на Марсе тысячи лет назад.

— О, именно так, — сказал Эдвардс, — Об этом я не смог как следует разузнать. Во всяком случае, этот парень сказал полиции, что в течение многих лет гензики планировали завладеть тремя мирами — Марсом, Землей и Венерой. Но их было слишком мало, чтобы организовать настоящий захват, поэтому они вывели бактерии голодной болезни. Кажется, что это были те самые бактерии, от которых однажды чуть ли не вымерло население всего Марса. Гензики послали своих людей на Венеру и Марс и распространили бактерии там, где были для этого благоприятные условия. Полиция разослала предупреждения всем своим отделениям, и они попытаются схватить остальных членов банды. Насколько я понял, на Венере и Земле несколько тысяч гензиков.

— Скажи, — рявкнул Харт, — главный сообщил тебе, что гензики ответственны за исчезновение трех кораблей, которые вылетели из Рейдиум-сити?

— Да, — сказал Эдвардс, — я как раз хотел рассказать про это. Он также сообщил, что они были ответственны за неисправность земного грузового судна, которое отправилось на Венеру за этим сорняком. Понимаете, они знали об этом растении. Именно оно спасло жителей Марса несколько лет назад, когда голодная болезнь угрожала полностью уничтожить их. Но они не знали, что это был именно гипоэстес, пока не прочитали об этом в газете вчера вечером.

Этот парень утверждал, что, после того как марсиане выгнали гензиков, научные исследования на планете прекратились. По его словам, гензики были интеллектуалами и многое сделали для марсиан, но когда те ополчились против них, это привело гензиков в бешенство. Он сказал, что гензики давным-давно, тысячи лет назад, прибыли с Земли. Из какого-то места — что-то вроде Атлантики…

— Из Атлантиды? — уточнил Харт.

— Да, именно так, — обрадовался Эдвардс.

— Слушай, — сказал Харт, — не хочешь ли ты сказать, что даже не знаешь древнюю историю об Атлантиде? Ты также не знаешь как следует марсианскую историю, например, кто такие гензики. Ты думал, что это была какая-то банда. Ты, возможно, предполагал, что столкнулся с сенсацией, но даже не мог представить, черт побери, ее значимость. Теперь я хочу, чтобы ты снова отправился в полицейский штаб и действовал там не как чертов немой. Я пошлю туда других парней, и когда они прибудут, можешь возвращаться. Я определю тебя на должность курьера, и если будешь плохо работать, выгоню тебя вон.

Харт закончил разговор и переключился на своего помощника.

— Ты слышал, Херб? — возбужденно спросил он, вглядываясь в экран.

Тот кивнул.

— Тогда все в порядке, — сказал Харт, — приступай к работе. Пошли одного из фотографов, чтобы тот попытался снять этого молодчика, пойманного полицией. Пошли кого-нибудь на смену Эдвардсу. Он слишком туп. Пусть кто-нибудь займется историей древних гензиков и придумает какую-нибудь забавную небылицу. Используйте линию мести. После того как марсиане их выдворили, парни скрывались где-нибудь на Марсе в течение столетий, едва сдерживали ненависть и планировали месть. Усильте линию Атлантиды. Кто-то когда-то предложил теорию, что гензики были или из Атлантиды, или из цивилизации Му. Расскажите, как они строили космический корабль. Когда наши предки все еще раскачивались на деревьях, те отправились на Марс основывать династию. Не могу вспомнить, кто эту теорию предложил, но получилось очень забавно.

— Я знаю, кто это был, — спокойно сказал Херб, — Это наш старый друг, доктор Джекоб Ханслер. Все знают, что он был малость того.

Харт стукнул кулаком по столу.

— Херб, — сказал он, — вот еще одна линия. Снова старый Джейк. Это можно увязать прямо с сорняком — как Джейк нашел траву, и прочее.

Редактор снова переключил телефон на свой кабинет.

— Я собираюсь вызвать начальника полиции и узнать, какие он принимает меры, чтобы защитить Нью-Чикаго. В любую минуту там разверзнется ад. Или гензики попытаются уничтожить поля с сорняком, или я грязный космический мерзавец.

Но как только он взял трубку, раздался тихий сигнал зуммера.

Бросив взгляд на экран, Харт увидел лицо судьи Филлипса.

— О, это вы, — сказал он.

— Да, господин Харт, — сказал судья, — Я звоню вам затем, чтобы сообщить, что я действовал согласно вашему предложению. Власти Нью-Чикаго уже уведомлены относительно судебного запрета и проинструктированы, чтобы действовать соответственно.

VII

Ангус Макдоналд подвернул брюки и переместил жвачку в другую сторону рта.

— За все годы на посту начальника полиции этого города, — объявил он, — я никогда не испытывал ничего подобного. Я собираюсь получить удовольствие от этой работы. Уверен, я хорошо проведу время, вышибая тех сосунков из "Участков Венеры" с фермы Зика.

Он сложил вместе свои мощные кулаки и с восхищением уставился на них.

— Я определенно надеюсь, что они будут сопротивляться, — задумчиво заметил он.

Он сунул в карман желтый лист бумаги, на котором были напечатаны инструкции, полученные из суда Рейдиум-сити.

— Идешь со мной, Боб? — спросил он.

— Нет, — сказал Боб, — я собираюсь оставаться здесь и ждать аэролеты с полицейскими из Рейдиум-сити. Они должны появиться здесь с минуты на минуту. После того как Харт сказал мне, что мы сидим прямо на бочке с динолом[2], я буду чувствовать себя в большей безопасности, когда полиция окажется здесь.

— А вы, док, не хотите пойти? — спросил Ангус.

— Нет, — сказал доктор. — День был слишком напряженным, и я чувствую себя измотанным. Но я — счастливый человек. Эти новости о гензиках подтвердили мою веру в старого Джейка. Они смеялись над ним тогда, на Земле, когда он сказал, что гензики были из Атлантиды. А сейчас этому получено подтверждение.

— Что ж, ладно, — сказал Ангус. — Но вы, мальчики, пропускаете большую забаву.

Увязая в доходившей до лодыжек красной грязи, Ангус начал спускаться вниз по дороге.

— Все еще боевая кляча. — Доктор проводил его взглядом, — Это подтверждает слухи о нем — что в свое время он был настоящим дьяволом. Тридцать лет назад он контролировал все движение между Марсом и Землей. Время от времени вся межпланетная полиция охотилась за ним. Но у него было хорошее судно, и он всегда улепетывал, так что пятки сверкали. Старики утверждают, что он мог заставить космический корабль развернуться на десятицентовике.

— Давайте вернемся на радиостанцию, — предложил Боб, — Вы и Сенди сможете закончить ту партию в шашки, а за это время и полицейские аэролеты появятся.

— О’кей, — сказал доктор.

Издали послышался крик Ангуса.

— Приземляется корабль! — вопил он.

Они замерли в ожидании. С востока донесся слабый рев турбин.

— Немедленно прячьтесь, — вопил Ангус, обращаясь к ним.

Снова послышался рев турбин, на сей раз громче.

— Это не полицейское судно, — сказал Боб.

— И также не транспорт, — объявил доктор.

Турбины снова взревели, и на востоке у линии горизонта наблюдатели увидели, как облака вспыхивают ярко-красным светом.

Затем почти рядом — так всем показалось — раздался взрыв, и вдали, из-за низких облаков, взметнулось грозное пламя извергающихся ракет.

Судно уходило на запад по кругу, затем возвращалось, нанося вдали удары, о чем свидетельствовали звуки коротких взрывов.

— Приближается, — сказал Боб.

Судно снижалось, направляясь к посадочной площадке. Это был красивый корабль, сиявший серебристым блеском даже в полумраке приближавшихся сумерек.

— Никогда не видел ничего подобного, — сказал доктор.

Двигаясь на высоте всего лишь в несколько сотен футов, судно промчалось над городом и развернулось в сторону поля.

Внезапно из носа судна выскочил язык красного пламени, пламя ударило рядом с радиостанцией и принялось уничтожать все на своем пути.

Опаляющаяся волна жара неслась к Бобу и доктору; жар душил их и, казалось, иссушал глазные яблоки — как будто кто-то внезапно открыл дверцу раскаленной добела огненной топки.

Корабль стремительно пронесся над полем и по широкой дуге снова направился к городу.

— Бежим! — крикнул Боб доктору. — В джунгли! Это гензики! Они собираются разрушить город!

Но доктор не побежал. Вместо этого он схватил Боба за рукав и указал на поле.

— Посмотри на Ангуса! — кричал он, — Что, черт побери, он вытворяет?

Паля из пистолета, Ангус бежал по полю, направляясь прямо к аэролету, принадлежащему "Участкам Венеры".

— Мой бог, — вздохнул Боб, — Он собирается бороться с ними голыми руками.

— Ангус! — кричал доктор, — Возвращайтесь! Вы ничего не сможете сделать. У вас нет шанса! Это не боевой корабль!

Но Ангус, очевидно, его не слышал.

Они видели, что он достиг аэролета и сбил замок двери единственным выстрелом из пистолета. А затем голыми руками рванул раскаленную дверь, открыл ее и исчез внутри судна.

— Старый дурак, сумасшедший, — сказал доктор. — Сенди был на станции, и теперь он мертв. Мальчик был всем для Ангуса. Это правда.

Корабль гензиков возвратился и на этот раз набросился на город. Он несся по посадочной площадке, и снова из его носа вылетел язык пламени. Огонь охватил ближайшее здание, перекинулся на соседнее. Судно резко набрало высоту, оставляя внизу смерть и разрушения, вся восточная сторона улицы была сожжена дотла, осталось лишь несколько стальных перекрытий, которые все еще продолжали пылать.

Кричащие люди заполнили улицу: бегущие испуганные люди — одни устремились искать спасение в джунглях, другие бесцельно метались, несколько человек застыли на месте, словно парализованные, пристально глядя в облака.

С посадочной площадки послышался оглушительный рев — это корабль "Участков Венеры" устремился вверх с ужасающей скоростью, чтобы исчезнуть в тяжелых облаках.

Судно гензиков кружилось с громким шумом, прерывавшимся короткими взрывами, выбирая позицию, чтобы ударить по зданиям на западной стороне улицы.

— Возможно, лучше будет отправиться в джунгли, — предложил доктор.

Боб кивнул.

— Мало что останется от Нью-Чикаго после этих парней, — сказал он. — Они разрушат город, а затем спалят фермы. Они превратят эти земли в пустыню. После них не останется никакой растительности, включая и гипоэстес.

— Там, в небе, Ангус, — сказал доктор.

— Но что он может? У него нет ничего, чтобы сразиться с ними, — возразил Боб.

Судно гензиков возвращалось назад к городу. Через облака двое на дороге могли видеть его серебристую тушу.

Доктор и Боб помчались в джунгли, но на опушке девственного леса они остановились и оглянулись назад, поскольку ряд оглушительных взрывов сотряс землю у них под ногами.

Судно гензиков приближалось к краю города, но выше него, пылая турбинами, мчался черный аэролет — воздушное судно "Участков Венеры", управляемое старым сорвиголовой, человеком, который, как утверждали старики, мог развернуть космический корабль на десятицентовике.

Подобно пылающему метеору, черный аэролет устремился вниз, все вокруг дрожало от рева его турбин.

Звука выпущенной ракеты почти не было слышно, небо осветилось грибообразным пламенем белого цвета, и джунгли сотряслись от мощного взрыва.

Долю секунды Боб видел два судна, окруженные короной ослепляющего сине-белого пламени — взорвались топливные баки. Затем оба корабля, испуская полосы огня, тяжелым грузом рухнули в джунгли.

— Во имя небес, — сказал доктор, — он сделал это. И умер так, как он всегда хотел, — сжимая руками штурвал корабля.

— Знаете, — сказал доктор, — я снова верю в себя. Я не собираюсь позволять любому из этих высокопоставленных нью-йоркских медиков относиться ко мне пренебрежительно. Мои размышления не оказались бесплодными. Я собираюсь сказать: "Господа, мне очень приятно находиться здесь…".

— Несомненно, — сказал Боб, — ваши размышления принесли свои плоды, но что вы собираетесь говорить после этого?

— Скажу, что я также определил причину болезни.

— Послушайте, доктор, хватит болтать, — предупредил Боб. — Вам пора подняться на борт судна. Есть правило, запрещающее пить на борту, и если вы не совсем трезвый, вас заставят ждать следующее судно.

Вдвоем они направлялись к огромному кораблю, который через некоторое время собирался стартовать с аэродрома Нью-Чикаго.

Боб уже ступил на трап, когда услышал, как кто-то зовет его.

Это был Зик, он бежал, размахивая руками, кобура колотила его по бедру.

— Подождите! — кричал он, — Подождите минуту, Боб!

Боб ждал.

Остановившись у подножия трапа, Зик схватил его за руку.

— Помните, я рассказывал вам о сцинке? — спросил он,—

О том, который жил среди груды бревен?

Боб кивнул.

— Эта чертова тварь мучила меня в течение многих месяцев, — сказал Зик, — Я устроил засаду, но никак не мог пристрелить ее.

— Итак, я предполагаю, что вы наконец расправились с ней, — сказал Боб.

— Черт, нет, — сказал Зик. — Сегодня утром у нее родились детеныши!

Мятеж на Меркурии

Mutiny on Mercury

Перевод: И. Тетерина

Насколько я могу судить по дневникам, Клиффорд Саймак написал этот рассказ в 1930 году, что делает его, пожалуй, самым первым. Но поскольку сначала "Astounding Science Fiction" отвергла его, а затем "Wonder Stories", "Miracle Science and Fantasy Stories" и "Argosy All-Story Weekly", это был не первый из его рассказов, появившихся в печати. ("Wonder Stories" в конечном итоге приняли и опубликовали его в 1932 году.)

Как и следовало ожидать, "Мятеж на Меркурии" — это первая грубая попытка написания рассказа. Он также, как и следовало ожидать для своего времени, полон насилия и содержит элементы, явно заимствованные из серии "John Carter of Mars" (Джон Картер с Марса) Эдгара Райса Берроуза. И тут есть много причин для споров о его последствиях…

— dww

Том Кларк смотрел на саблю, которую держал в руке. Ей следовало бы находиться в каком-нибудь музее, ибо вещь была уникальная. Лезвие ярко блестело, а рукоять являла собой настоящее произведение искусства, в котором древние достигли невероятных высот.

Не одно столетие прошло с тех пор, когда эта сабля в последний раз собирала свою кровавую жатву. Но сегодня, в помещении атмосферной станции, которая наполняла кислородом исполинский кварцевый купол в сумеречном поясе планеты Меркурий, обнаженный клинок вспыхнул и ожил, снова превратившись в оружие. Он не был больше бесценным реликтом прошлого, обреченным оставаться любопытной диковинкой в глазах расы, давным-давно позабывшей о его истинном предназначении.

Эта сабля принадлежала Бену Джейкобсу — фамильная реликвия, из сентиментальности передаваемая от отца к сыну на протяжении многих поколений. Без сомнения, она стоила целого состояния, поскольку в земных музеях подобное оружие было представлено всего несколькими экземплярами. Но теперь Бен Джейкобс лежал навзничь на полу станции, сраженный дюжим селенитом.

Для Джейкобса эта сабля была символом. Он привез ее с Земли на эту богом забытую планету, где единственным признаком жизни был десяток громадных кварцевых куполов, установленных над десятком же рудников, которые целиком и полностью принадлежали Вселенской Горнодобывающей компании и ею же управлялись.

Всего лишь двадцать четыре часа назад он рассказал Тому историю этой сабли. Теперь Джейкобс лежал без движения на полу, а благородную сталь обагрила кровь поверженных врагов.

Том осторожно опустил острие клинка на пол и обвел взглядом неподвижно лежавшие тела. Их было три. Одно принадлежало марсианину — желтокожему уроду, с восемью конечностями и безобразными бородавками, усеивавшими кожу. На безволосой голове, почти отсеченной от туловища, красовались три глаза: два там, где их полагалось иметь всем землянам, а третий на макушке. Его нос и сведенный предсмертным оскалом рог казались очень крупными, а уши так и вовсе были почти вдвое больше, чем у людей.

Оставшиеся два тела принадлежали селенитам, обитателям Луны. Они были гигантского роста, но при этом обладали маленькими головками, непропорционально развитыми торсами, длинными мощными руками и короткими, но необычайно сильными ногами, имеющими то же строение, что и задние лапы кенгуру.

Том снова поднял клинок и провел пальцами вдоль лезвия, они тут же стали красными и липкими.

Он угрюмо рассмеялся. Сабля, это древнее оружие, добавила еще одну строку к длинному списку, которому, как гласили легенды, было положено начало в тысяча восемьсот пятнадцатом году, в самом конце Наполеоновских войн. Столетие за столетием этот клинок считался фамильной ценностью, памятным сувениром. Однако сегодня он вновь заявил о себе. Он ожил и вспыхнул, глубоко впился в плоть и кости, покрыл себя кровью.

Перешагнув через труп одного из селенитов, Том подошел к распростертому телу Бена Джейкобса. Он собственными глазами видел, как могучий кулак одного из теперь уже бездыханных лунян свалил Джейкобса с ног, словно быка, но все же оставалась надежда, что человек еще жив.

Опустившись на колени, он приложил ухо к груди поверженного владельца древнего оружия. И не уловил ни единого, даже самого слабого, звука. Том взглянул на голову Джейкобса, и то, что он увидел, бесспорно свидетельствовало об одном: блестящий молодой ученый, отвечавший за работу атмосферной станции, мертв.

Том поднялся и обвел взглядом зал, в котором поселилась смерть. Огромное помещение со множеством шкал, трубок, проводов, регулирующих клапанов, движущихся поршней и громадной приборной панелью по центру являло собой упорядоченную путаницу. Тишина, которую мерный гул оборудования лишь подчеркивал, навалилась на него со всех сторон, и он внезапно понял, что остался единственным живым землянином на Шахте Номер Девять.

Снаружи, возможно, еще рыскали селениты и не исключено, что и марсиане, но их едва ли осталось так уж много. Единственный станционный пулемет, в минуту изрыгавший более ста пятидесяти атомных пуль, успел заметно проредить толпу мятежников, прежде чем камень, запущенный одним из селенитов, свалил с ног Макгрегора, их радиста. Последний, которого бунт застал врасплох, не сумел добраться до своей кабинки, чтобы передать сигнал бедствия, и философски, как истинный шотландец, сделал то, что мог: вытащил пулемет и принялся косить толпу вопящих рудокопов, которые крушили радиостанцию.

Если бы Макгрегор находился на своем посту, где ему и надлежало пребывать в то время, когда он перебрасывался в картишки со старым Энди Шварцем, главным инженером, сообщение о восстании и просьба о помощи были бы отправлены без промедления. С этим он не справился, но зато спас шахту и дорогостоящую аппаратуру от разгрома, просто-напросто сократив количество рук, готовых громить.

Восстание стало для всех полной неожиданностью и разразилось в тот момент, когда вторая смена выходила из шахты, а третья готовилась к спуску. И едва только началось нападение, рудокопы, приписанные к первой смене, очевидно, по условному сигналу, вырвались из своих бараков и присоединились к мятежникам.

От бригадиров-землян, по всей видимости, аккуратно избавились, потому что наверх не поступало никаких предупреждений о том, что в шахте что-то не так. Неладное заподозрили лишь после того, как рудокопы поднялись наверх без бригадиров. Удар был нанесен, прежде чем они успели задать вопрос о судьбе отсутствующих землян.

— Это все проклятые марсиане! — прокричал Хэл Итон, молоденький табельщик, всего шесть недель как прилетевший с Земли, и рухнул, сраженный мощным ударом кирки огромного селенита.

Том, выхватывая атомный пистолет из кобуры, уже знал, что Итон не ошибся. Марсиане были известными на всю Солнечную систему смутьянами и предателями. Когда-то вольный, но спесивый народ, считавший свою культуру и науку самыми прогрессивными во всей Вселенной, они до сих пор, сотни лет спустя, возмущались подневольным положением, в которое попали, — иначе людям было никак не обуздать их дьявольскую хитрость и непомерное самомнение. Они вечно сколачивали тайные общества, постоянно затевали локальные революции. Все знали: если где-то началась какая-то смута, дело вряд ли обошлось без марсианина.

Том навел пистолет на толпу мчащихся к нему селенитов и нажал на спусковой крючок. Раздался резкий зловещий хлопок. Возглавлявший шайку лунянин исчез, оставив после себя облачко белой пыли, а его занесенная лопата с лязгом упала на землю.

Автоматический пистолет начал выплевывать заряд за зарядом. Даже тупоголовые селениты, которым было неведомо чувство страха, не могли устоять под дулом пистолета, обращавшего всякий раз, когда раздавался его голос, одного из их собратьев в горстку пыли.

Во всех концах огромного купола слышался шум стрельбы и топот множества ног по утрамбованной земле. Но больше не раздавалось никаких звуков. Было что-то жуткое в том, как эти с трудом соображающие, похожие на быков селениты шли в атаку: безмолвные, неповоротливые, вооруженные лишь своими кирками или даже без них, просто с голыми руками.

Где-то неподалеку от атмосферной станции послышалась частая дробь, чем-то похожая на стук капель по жестяной крыше. Кто-то вытащил пулемет. Удачная мысль! Приняв внешнюю видимость порядка на станции за чистую монету и уверовав в повсеместную безопасность, бывший управляющий, мягкотелый болван, которому было совершенно нечего делать на такой должности, распорядился за ненадобностью убрать пулемет подальше. Он продержался всего шесть месяцев и был по собственной просьбе переведен обратно на Землю. Очень жаль, что ему не довелось пожать плоды своего бестолкового управления.

Мимо головы Тома просвистел камень. Луняне возвращались. Они отступили за груду отработанной породы. Теперь они показались из-за отвала с полными пригоршнями камней и устремились к землянину, швыряя булыжники прямо на ходу.

Том вскинул руку с пистолетом и прицелился. Не успел он спустить курок, как камень, запущенный с немалой силой, угодил ему прямо в локоть. Пистолет выпал на утоптанную землю.

Том наклонился, чтобы поднять его, как еще один булыжник ударил его под ребра и опрокинул набок. Камни посыпались на него со всех сторон, он попытался подняться на колени, но снова был сбит.

Луняне уже почти обступили его. Целились они из рук вон плохо, а не то ему моментально пришел бы конец. Однако рано или поздно попадания перестанут быть только случайными. В конце концов кто-нибудь засветит ему камнем в голову, и его песенка будет спета. На долю секунды у него вспыхнула надежда, что какой-нибудь острый булыжник прикончит его до того, как эти оборванцы до него доберутся.

— Лежи, я разберусь с этими ребятами!

Том вывернул шею — и в ту же секунду гневно застрекотал пулемет. Перед входом в атмосферную станцию старый Макгрегор, с седой шевелюрой, похожей на львиную гриву, в разодранной рубахе, яростно перемалывал зубами слишком большой кусок жевательного табака, припав к прицелу пулемета. Дуло, изрыгавшее огненную смерть, казалось, дрожало от возбуждения.

Над головой Тома пели свою убийственную песнь пули, а за спиной у него — он знал это — жаждавшие его смерти селениты один за другим превращались в облачка белого пепла.

Медленно, по-пластунски, не поднимая головы от земли, ибо у него не было никакого желания схлопотать одну из этих смертоносных пуль, он пополз к Макгрегору.

Стрекот пулемета и свист пуль утихли.

— Все чисто, приятель, — крикнул старый Макгрегор, и Том, вскочив на ноги, бросился вперед, забыв о пистолете, который остался лежать там, куда он его уронил.

Когда до старика, который вынимал пустой магазин, чтобы установить новый, оставалось несколько считанных шагов, из-за угла атмосферной станции выскочил марсианин, а за ним еще два селенита.

Не успел Том предупредить своего друга, как один из селенитов запустил в Макгрегора камнем и попал ему точно в висок.

Старик медленно завалился набок. Марсианин и оба селенита помчались к двери атмосферной станции.

Том рванулся вдогонку, совсем позабыв, что остался безоружен. Пробегая мимо Макгрегора, он заметил, что седая голова старого друга покоится в луже крови, а его черты уже тронуты смертной бледностью.

Том выругался себе под нос и бросился к троице мятежников, которые неуклюже, при помощи грубой силы, пытались вскрыть запертую дверь станции.

Увидев бегущего к ним человека, оба селенита, которых годами приучали повиноваться землянам, тут же забыли о бунте, в ужасе завопили и дружно налегли на дверь. Тяжелые створки не выдержали удара и разлетелись.

Том оказался на пороге в тот самый момент, когда один из верзил свалил молодого Джейкобса на пол чудовищным ударом кулака.

На крик ярости, вырвавшийся у Тома, все трое мигом обернулись к нему. Физиономии обоих лунян оставались бесстрастными, если не считать бусинок глаз: они горели безумным огнем; черты безобразного марсианина свело в оскал загнанного в угол зверя.

Лишь тогда Том сообразил, что его руки пусты. Его взгляд упал на саблю, лежавшую на столике слева от входа. Всего лишь сутки назад он слушал историю этого самого оружия из уст Джейкобса. То была захватывающая история, повесть о тех временах, когда люди сражались один на один.

Левая рука Тома потянулась к ножнам, и едва он выхватил клинок из его убежища, как все трое бросились на него.

Прижимаясь к столу, он ударил ближайшего к нему селенита, и тот отшатнулся, воя от боли и хватаясь за живот. Острие оружия окрасилось алым.

Второй лунянин застыл на месте, и Том, воспользовавшись представившейся возможностью, бросился на него с занесенным клинком. Верзила попытался увернуться, но клинок, просвистев в воздухе, угодил ему в основание шеи и вонзился глубоко в плоть. Лунянин осел на пол, и оружие осталось у землянина в руках.

Массивный гаечный ключ, пущенный рукой марсианина, пролетел на волосок от головы Тома и попал в батарею бутылок, выставленных на полке на стене.

— Ну, погоди у меня, — прорычал Том, обращаясь к марсианину, и тот, злобно скалясь, попятился от наступавшего землянина.

Уцелевший селенит, все так же зажимая ладонью рану на животе, неуклюже вклинился между землянином и марсианином. Том без лишних слов прикончил его ударом в горло.

Перешагнув повалившееся ничком тело, он приблизился к марсианину, который забился в угол зала.

И тут, вытянув все шесть рук со скрюченными, словно когти, пальцами и ощерив клыкастый рот, марсианин бросился в атаку.

Том, застигнутый врасплох, шарахнулся и, споткнувшись о мертвого селенита, растянулся во весь рост, а марсианин почти оседлал его.

Землянин смотрел прямо в красные глаза нападавшего, ощущал его скрюченные пальцы на своем горле. Из оскаленного рта ему на щеку стекала слюна.

Изо всех сил Том ударил марсианина кулаком и попал ему в висок. Оглушенный ударом, тот на миг разжал пальцы, и Том, рванувшись в сторону, вывернулся из-под насевшего на него противника.

Оба одновременно вскочили на ноги и оказались лицом к лицу.

Том поднял саблю.

— Сдаюсь, сдаюсь, — прошамкал марсианин, и в его глазах при виде занесенного клинка мелькнул страх.

С кривой улыбкой Том с силой опустил клинок на желтокожую голову. Марсианин нелепо раскинул все восемь конечностей и осел на пол, его голова едва не отлетела от тела.

Том обтер клинок и вернул его обратно в ножны.

Джейкобс был мертв. Макгрегор тоже. Не было никаких сомнений в том, что и все остальные земляне, кроме него, были убиты.

Он стоял в центре зала и пытался сообразить, что же делать дальше.

Скорее всего, на станции еще оставалось несколько десятков лунян и марсиан. Вероятно, они уже громили все вокруг, пытаясь таким глупым способом отомстить господствующей расе землян, принуждавших их работать на рудниках и в лесах на нескольких отдаленных планетах.

Он хладнокровно взвесил ситуацию. Первым делом он вооружится, найдет остатки мятежников и уничтожит их. Потом будет ждать, пока не придет помощь. Когда с Шахты Номер Один не смогут с ними связаться, они заподозрят неладное и отправятся на разведку. О его бедственном положении станет известно буквально через несколько часов.

Атмосферная станция, даже лишившись управления, проработает еще довольно долго, и разведывательная группа успеет прибыть вовремя.

В ящике в шкафу Том нашел пистолет и, убедившись, что он заряжен, сунул его в кобуру.

По пути к двери его взгляд привлекла одна из шкал. Стрелка бешено трепетала. Сначала он изумился, потом пришел в отчаяние. Очевидно, какой-то недоумок умудрился открыть один из воздушных шлюзов в куполе, и теперь кислород утекал в практически безвоздушную пустыню планеты. Вскоре атмосфера под куполом перестанет отличаться от атмосферы снаружи, и любому человеку, оставшемуся без какого-либо средства защиты и кислородного генератора, придет конец.

У него оставался единственный выход. Нужно добраться до одной из машин и попытаться спастись на Шахте Номер Восемь, расположенной в десяти милях отсюда.

Уже у самой двери он осознал, что все еще сжимает в руках саблю, и почти уже бросил ее, но потом вдруг передумал и решил взять с собой. Он и сам не знал зачем. Быть может, сказал он себе с ухмылкой, семья Джейкобса захочет получить свою реликвию обратно, когда, вернее, если он вернется на Землю.

Едва он очутился за дверью, как неистовый ветер, явление, доселе под исполинским куполом небывалое, ударил ему в лицо и чуть не сбил с ног. Это в открытый шлюз уходил воздух.

Бушующий мир

Сражаясь с мощными воздушными потоками, гулявшими под куполом, Том преодолел двор и добрался до ангара, где стояли машины.

Там он обнаружил настоящий разгром — жалкий металлолом, оставшийся от трех машин, раскуроченных каким-то тяжелым инструментом, скорее всего кувалдой. Всего машин было четыре. Одна пропала. Очевидно, шайка мятежников разбила три машины и, оставив в целости и сохранности последнюю, бежала на ней, открыв по пути воздушный шлюз. Без пары-тройки марсиан тут наверняка не обошлось. Тупоголовые селениты не обладали достаточным интеллектом, чтобы открыть дверь, не говоря уж о том, чтобы вести машину.

Том разразился проклятиями. Через час атмосфера под куполом станет такой же, как в пустыне снаружи, где не может выжить ни один человек. И зачем только этим тупым чиновникам во что бы то ни стало потребовалось настоять, чтобы на каждой шахте непременно работало по нескольку марсиан? Уж лучше бы они сразу изничтожили всю эту расу.

И с машинами то же самое. Почему компания не предоставила им вместо машин легкие ракетопланы? Опять сэкономить решили! Конечно, машина обходится примерно вдвое дешевле ракетоплана. Какое дело олухам из начальственных кабинетов до горстки людей на этих выселках? Хотя что машины, что ракетопланы — все равно их бы разгромили. Ему надо было выбираться из этой передряги.

Воздушные потоки, стремящиеся к открытому шлюзу, гремели плохо закрепленными листами оцинкованной стали на крыше ангара.

У Тома мелькнула мысль попытаться закрыть шлюз, но он тут же отбросил ее, поскольку эта задача была для него невыполнима. По всей видимости, воздух уходил через шлюз номер три, расположенный в доброй полумиле к востоку. Слишком много времени уйдет, чтобы туда добраться, но даже если у него и получится, воздушные потоки подхватят его, как соломинку, и унесут в ужасную пустыню, где разреженная атмосфера убивает любую жизнь.

Оставалась единственная надежда.

В машинах хранились металлические скафандры как для землян, так и для их подчиненных марсиан и лунян. Скафандры были оборудованы небольшими кислородными генераторами. Выработанный ими воздух охлаждался миниатюрными рефрижераторами, сходными с большой холодильной установкой, которая была подсоединена к атмосферным генераторам под куполом. Скафандр, наполненный прохладным воздухом, который несколько смягчал невыносимую жару пустыни, вполне можно было использовать для непродолжительных вылазок за пределы купола или машины, но представлялось сомнительным, чтобы в таком скафандре человек мог преодолеть десять миль по обжигающим меркурианским пескам.

Находясь в скафандре, человек не мог ни есть, ни пить. Одна мысль о долгих часах без воды ужасала его, но делать было нечего. Это была единственная его надежда — если только мятежники не догадались заодно уничтожить и скафандры тоже. К счастью, в шкафчике одной из разбитых машин он обнаружил несколько скафандров.

Атмосфера под куполом с каждой минутой становилась все менее пригодной для дыхания, и сердце у Тома колотилось как бешеное, когда он влез в один из скафандров и подключил кислородный генератор.

Он пристегнул к скафандру кобуру с пистолетом и саблю Джейкобса и неуклюже побрел вперед, направляясь к уже все равно открытому шлюзу номер три.

Несмотря на ветер, который швырял в него пригоршни мелких камешков и тучи пыли, он пересек двор, преодолел лабиринт улочек и очутился на окраине поселения, пройдя примерно половину пути до шлюза.

Позади послышался грохот — это опрокинулся один из домиков, крепления которого сорвало ветром.

Обернувшись, он увидел, как ветер кувыркает второй домик, взметая обломки щитов и щепки высоко в воздухе. Листы гофрированного железа, сорванные с крыш зданий, кружили над двором.

Том застонал. Он столько лет проработал на Вселенскую Горнодобывающую компанию, что она стала частью его жизни, чем-то очень родным. Удар по ней был ударом по нему. Шахта Номер Девять, скорее всего, будет полностью разрушена ужасным ветром, который бушевал под огромным куполом. Он уже разгромил ее ничуть не хуже, чем это сделали бы победившие мятежники, если бы их осталось достаточно, чтобы произвести разрушение.

Отважные люди погибли, защищая станцию. Люди, которых он знал многие годы. Старый Макгрегор с неизменной плиткой табака за щекой и сердцем льва. Молодой Джейкобс, блестящий ученый, замечательный юноша со своей старинной саблей — саблей, которая теперь висела на боку у Кларка.

Не обращая внимания на слезы, которые застилали глаза, он развернулся и побрел дальше.

Кислородный генератор работал исправно. Однако Том понимал, что не пройдет он и нескольких миль, как его передвижение станет куда как менее приятным. Где-то в глубине души его грызли мучительные сомнения в собственной способности преодолеть эти десять миль лишенной воздуха раскаленной пустыни. Но он упорно давил эти мысли, сознавая, что сомнения лишь сокращают его шансы добраться до Шахты Номер Восемь.

Ветер начал стихать, но он не торопился, поскольку знал, что приближаться к шлюзу слишком быстро опасно, его могло подхватить потоком и, покрутив немного, с размаху швырнуть на землю.

Поселение у него за спиной превратилось в груду обломков, и лишь атмосферная станция продолжала неколебимо стоять на своем месте.

Убийственные воздушные потоки через несколько минут почти совсем стихли, и Том, поразмыслив, решил, что, пожалуй, пора выбираться наружу, благо до шлюза было уже рукой подать. Он двинулся в ту сторону.

Добредя до шлюза, Том заметил, что внутренний люк, плотно прижатый к воздушной камере, не поврежден, в то время как внешний сорван с петель и валяется в сотне футов, глубоко зарывшись в песок.

Некоторое время Том стоял в воздушной камере и думал. Если он сумеет закрыть внутренний люк и если атмосферная станция все еще работает, то через некоторое время снова восстановятся сносные атмосферные условия. Он подозревал, что вновь наполнить огромный купол живительным кислородом будет делом не одной минуты. Но сколько именно часов на это уйдет, не знал. Он ведь был геологом, а не инженером. Пока установка будет вырабатывать кислород, он может находиться в скафандре и ждать, когда прибудет спасательная группа.

Он взялся за дверцу люка и медленно потянул ее. Она с глухим звуком встала на место, но характерного щелчка, с которым автоматические задвижки входили в пазы, так и не услышал.

Лицо Тома под шлемом побледнело. Шлюз был сломан, выведен из строя в ходе исполнения дьявольского плана мятежников, задумавших уничтожить станцию. Последняя надежда рухнула. Теперь ему оставался лишь путь через пустыню.

С широко раскрытыми глазами он вышел из воздушной камеры. Слева от него, в нескольких сотнях ярдов, на боку лежала машина, которую, по-видимому, угнали марсиане и селениты.

С учащенно бьющимся сердцем Том бросился вперед. Судя по всему, что-то произошло. Десять против одного, что бедные недоумки не учли: открыв две двери одновременно, они окажутся в столь же бедственном положении, как и те, кто остался внутри купола. Первый же порыв ветра подхватил машину вместе с ее пассажирами и понес на верную гибель.

Добравшись до машины, он обнаружил, что три иллюминатора разбиты. Он заглянул внутрь и увидел трупы шестерых лунян и двух марсиан с вытаращенными от ужаса глазами и окровавленными ртами.

Надежда, вспыхнувшая в его душе при виде машины, угасла, едва он оценил масштаб повреждений. Оказалось, что, кроме трех разбитых иллюминаторов, сломаны еще и некоторые механизмы. С незначительными повреждениями он мог бы и справиться и, подняв машину при помощи домкратов, воспользоваться ею в своем вынужденном путешествии по пустыне.

Теперь и эта надежда рассыпалась в прах.

На мгновение он задумался, не разумнее ли будет остаться неподалеку от купола и ждать прибытия спасательного корабля.

Однако после непродолжительных размышлений он пришел к выводу, что это была бы чистой воды авантюра. Если спасательный корабль не прибудет в течение ближайших трех часов, они обнаружат в скафандре его труп, поскольку продержаться в нем дольше — выше человеческих возможностей. В лучшем случае он свихнется от дискомфорта и жары, с которой миниатюрный рефрижератор в конце концов перестанет справляться.

Он должен победить пустыню. Другого выбора не было. Может быть, он доберется до Шахты Номер Восемь, а может быть, и нет.

Песок скользил у него под ногами, а солнце, огромный огненный шар, извечно пылающий над восточным горизонтом, безжалостно поджаривало левый бок, но Том начал свой долгий путь.

Он шагал по миру, в котором не было ни единой живой души. Всюду, куда ни глянь, расстилался желтый и белый песок, сухой, словно пыль, давным-давно утративший всю влагу, которая когда-то могла содержаться на поверхности этой планеты. Там и сям возвышались причудливые груды булыжников. Здесь не было даже намека на жизнь: нигде ни деревца, ни травинки, поскольку не было ни сколько-нибудь существенной атмосферы, ни воды. То была мертвая планета, навеки прикованная к своему деспотичному повелителю, Солнцу, планета, вращающаяся вокруг собственной оси столь медленно, что одно выжженное зноем полушарие постоянно было обращено к безжалостному светилу, тогда как второе, насквозь промерзшее и погруженное в вечную ночь, смотрело в бескрайний космос.

Здесь, в сумеречном поясе, находилось единственное место, где могли существовать люди, но только имея в полном своем распоряжении все средства защиты от этой убийственной планеты. Здесь, на границе между смертоносной жарой и столь же смертоносной стужей, где лучи солнца всегда падали почти горизонтально, человек мог жить, если у него были установки для выработки кислорода и надежные кварцевые купола.

Слева находилось раскаленное горнило этого мира, справа — скованный запредельным морозом ледник.

Казалось, целую вечность Том, спотыкаясь, брел по раскаленной пустыне. Коварный песок ускользал из-под ног и снова и снова ставил его на колени. Несмотря на незначительную силу тяжести, он продвигался вперед очень медленно: скафандр был тяжелым. На Земле его вес расплющил бы человека в лепешку.

Он преодолел уже примерно мили четыре, когда увидел невдалеке возвышающийся скалистый хребет, серый и складчатый. Это было одно из тех мест, где горная порода выходила на поверхность планеты.

При виде его Том вздохнул с облегчением. Скала сулила тень, кратковременное спасение от палящих лучей солнца. Едва волоча ноги, он двинулся к хребту.

Путь казался бесконечным, но Том все же добрел до скалы и без сил опустился в ее тени, привалившись к огромному валуну. Он блаженно вздохнул и закрыл глаза. Надолго задерживаться здесь он не мог, но намеревался как можно лучше распорядиться тем временем, которое у него было.

Открыв глаза, он увидел две тени, которые скользили по песку, направляясь прямо к нему. По всей видимости, позади него на скале находились какие-то живые существа.

Том молниеносно вскочил на ноги и очутился лицом к лицу с двумя марсианами, облаченными в сверкающие скафандры.

На долю секунды он застыл в изумлении, потом его рука метнулась к кобуре. Но пальцы в стальной перчатке сжали пустоту. Лицо Тома побледнело. Где-то по пути пистолет выпал и теперь лежал на меркурианском песке, в котором не остается следов.

Марсиане не отводили взгляда от его пустой руки. Он поднял глаза и увидел, как их безобразные лица за стеклами шлемов медленно расплываются в одинаковых гадких улыбках. Они поняли, что он потерял пистолет, что он теперь легкая добыча.

В руках у них были здоровые дубинки, выточенные из дерева и, скорее всего, утяжеленные на концах увесистой свинчаткой, и сейчас марсиане, поудобнее перехватывая свое оружие, надвигались на него.

Вынимая руку из кобуры, он задел рукоять сабли, и его пальцы сомкнулись на ней.

Он медленно отступил перед неторопливо приближающимися марсианами на пару шагов и выхватил клинок из ножен.

Сверкнула сталь, и марсиане, поняв, что у их противника обнаружилось какое-то невиданное оружие, безмолвно бросились на него — пять рук вытянуты вперед, как обычно бывает при нападении, шестая сжимает занесенную дубину.

Том понимал, что самая большая для него опасность — если дубинки его врагов пробьют стальной скафандр или не менее прочное стекло шлема, тем самым лишив его искусственной атмосферы и обрекая на быструю, но мучительную смерть.

Он знал, что в затрудняющем движения громоздком скафандре не сможет уклониться от удара дубинки, и потому прибегнул к иной тактике.

Острие клинка прочертило сверкающую прямую, нацеленную точно в запястье марсианина, который, приблизившись на расстояние удара, уже опускал занесенную дубину. Сталь беззвучно обрушилась на сталь, ибо в безвоздушном пространстве звук не может распространяться. Но рука марсианина дрогнула, и дубинка пролетела мимо цели — шлема Тома — на значительном расстоянии.

Теперь Том занялся другим марсианином. Если бы ему удалось пробить бронированный скафандр второго нападавшего, у него остался бы лишь один противник.

Марсианин взмахнул дубиной, но острие клинка устремилось к нему, и шестирукий поспешно отступил назад, подальше от грозного оружия. Том воспользовался своей позицией и снова ударил, целясь в бронированный нагрудник, причем проделал это с такой силой, что марсианин потерял равновесие и растянулся на песке.

Каждую секунду ожидая удара сзади, Том круто развернулся, но его опасения были напрасны: его первый противник лежал без движения — груда блестящей брони в тени хребта.

Каким-то непостижимым образом острие сабли, когда он пытался отразить удар дубины, пронзило сталь скафандра. Прокол, должно быть, оказался совсем крошечным, но марсианин погиб, как только воздух хлынул из скафандра наружу.

Том быстро обернулся ко второму марсианину, который все еще силился подняться с земли. Один мощный и хорошо нацеленный пинок — и тот полетел кувырком и снова грохнулся навзничь. Сжимая обеими руками рукоять занесенной сабли и готовясь вложить всю свою силу до последней капли в удар, который должен был разрубить прочную сталь, Том шагнул к поверженному врагу.

Марсианин протянул к нему стиснутые руки в жесте покорности и мольбы о пощаде — ни дать ни взять нашкодивший пес, пытающийся увильнуть от заслуженного наказания. Том смотрел прямо в его желтое бородавчатое лицо, на котором застыл ужас. Ужас этот был вполне понятен, поскольку любой представитель низшей расы, поднявший руку на землянина, тем самым автоматически обрекал себя на смерть. Пощады обычно ждать не приходилось.

Том смотрел в это уродливое лицо за стеклом шлема, и в его сердце закралось нечто вроде сочувствия.

Он медленно опустил саблю, потом вновь поднял клинок и с вопросительным взглядом потыкал им в разные стороны.

В глазах поверженного марсианина мелькнуло понимание, и его губы медленно зашевелились. Он показал в направлении скалы.

По его губам Том прочитал одно слово: "Корабль"."

"Не только Меркурий"

Марсиане пришли с корабля. Но где они взяли корабль? На протяжении веков все марсиане до единого были не более чем рабами, пусть строптивыми, но все же рабами высшей расы.

Том ткнул пальцем в тело мертвого марсианина, потом в своего пленника.

— Сколько еще? — спросил он одними губами.

Марсианин покачал головой. Он ткнул в себя, потом в своего погибшего товарища и снова сделал отрицательный жест. Судя по всему, их было только двое.

Том отступил на шаг, не выпуская сабли из рук, и знаком приказал бывшему противнику подниматься.

С клинком наготове он медленно шагал за пленником по песку, потом вверх по скалистому выступу. На вершине гряды марсианин остановился и одной из шести своих рук ткнул вниз.

Том взглянул в ту сторону и увидел небольшой ракетоплан, стоящий на песке. На его серебристом носу красовалась древняя эмблема Марса — красный равносторонний треугольник внутри синего круга, который, в свою очередь, был заключен в желтый квадрат.

Он изумился: кроме как в исторических музеях, эту эмблему никто не видел уже много лет.

Когда они очутились внутри летательного аппарата и воздушные шлюзы были закрыты, Том откинул назад шлем и принялся жадно глотать чистый воздух.

Марсианин тоже снял свой шлем, и они очутились лицом к лицу друг с другом.

— Не знаю, почему я оставил тебе жизнь, — сказал Том, — но я это сделал. Однако учти: одно неверное движение — и тебе конец.

— Да, хозяин, — ответил марсианин смиренным и раболепным голосом.

— Где вы взяли этот ракетоплан? — спросил Том.

— Мы с друзьями взяли его и еще десять таких же с Шахты Номер Один несколько часов назад.

— С Шахты Один! — вскричал Том, хватаясь за саблю. — Там что, тоже было восстание?

— Сегодня в один и тот же час произошли восстания на всех шахтах Меркурия.

Том шагнул вперед.

— И все они удались?

— Не знаю, хозяин. Наверное, все. Они были тщательно подготовлены.

— А эмблема Марса?

— Мы с Тарсом Корсом нарисовали ее, пока ждали, когда прибудут наши с Шахты Номер Девять. Они должны быть здесь с минуты на минуту. Если они не появятся в ближайшие полчаса, я буду должен произвести разведывательный полет вокруг купола.

Том мрачно улыбнулся.

— Надевай шлем, — велел он, — Ты сейчас же закрасишь вашу поганую эмблему и нарисуешь поверх нормальную. И можешь не ждать своих дружков с Девятой. Все они мертвы. Кроме того, если кто-то куда-то и полетит, то за штурвалом буду я. Понял?

Марсианин кивнул и натянул шлем. Под руководством землянина он закрасил эмблему Марса и нарисовал на ее месте стилизованное золотое солнце, символ Земли.

Когда они снова вернулись на корабль, Том, ни на секунду не спуская глаз с пленника, обследовал машину. Это оказался один из полицейских летательных аппаратов, которые правительство держало на Шахте Номер Один на случай экстренных вызовов, — скоростной истребитель, рассчитанный на выполнение сложных маневров.

Он был оборудован четырьмя орудиями: одним лучеметом, стреляющим тепловыми лучами Эллисона, и еще тремя скорострельными орудиями.

С виду все было в полной исправности.

— Как вы заполучили эти машины? — спросил Том.

Захватить полицейских врасплох было совершенно невозможно, ведь они были известными бойцами.

— Мы хорошо подготовились, хозяин, — учтиво сообщил марсианин.

Том фыркнул. Еще бы вы не хорошо подготовились, подумал он про себя. Судя по тому, что рассказывал этот малый, Меркурий в одночасье оказался в руках марсиан, которые использовали недалеких лунян как пешки, чтобы положить конец владычеству землян.

— А где огнестрельное оружие? — поинтересовался он, — Как получилось, что вы напали на меня с дубинами? На корабле что, нет пистолетов?

— Все было очень сложно, — пояснил марсианин, — В наши с Тарсом Корсом задачи входило только захватить ракету и прилететь сюда, чтобы встретить наших с Шахты Номер Девять. Без сомнения, если бы они пришли, они принесли бы огнестрельное оружие.

— И что же вы собираетесь делать теперь, когда Меркурий оказался в вашей власти?

Марсианин развел все шесть клешнеобразных рук разом.

— Это начало, хозяин, только начало. Мы собираемся добиться независимости.

— Держите карман шире, — усмехнулся Том. — Или вы не понимаете, что через несколько часов здесь будет отряд истребителей, которые уничтожат вас всех до единого.

Марсианин гаденько улыбнулся.

— Но, хозяин, — последнее слово он произнес с легким сарказмом, — восстал не только Меркурий.

Том вздрогнул.

— Ах ты, мразь! Ты хочешь сказать…

— Повсюду, в один и тот же час марсиане ударили, при поддержке прочих рас, которые вы поработили. На Марсе, на Земле, на Венере, на каждой планете и спутнике…

— Довольно! — заорал Том, — Еще одно слово, и я сверну твою вонючую шею. Ах вы, недоумки несчастные! Вы осмелились выступить против своих хозяев!

— Да, хозяин, — ответил марсианин.

Том набросился на него и, взмахнув кулаком, словно кнутом, хлестанул прямо по этому ухмыляющемуся, желтому, усыпанному бородавками лицу. Марсианин закружился волчком, проехал по скользкому металлическому полу и с глухим стуком врезался в угол.

Том стоял, широко расставив ноги, и сердито смотрел на марсианина.

— Садись вон туда, — рявкнул он, указывая на пилотское кресло, — и делай, что я тебе скажу. Только без глупостей, а не то я изрублю тебя на мелкие кусочки.

Насмерть перепуганный марсианин выбрался из угла и шмыгнул в кресло.

— А теперь слушай меня, — сказал Том, — Есть еще по меньшей мере десять машин, которые вы, свиньи, украли. Мы отправляемся за ними. Мы уничтожим столько марсиан и лунян, сколько сможем, прежде чем прикончат нас самих. Мы вдвоем сделаем это, ты и я, ты меня понял? Мы будем мстить…

Марсианин приподнялся было в кресле, но Том отвесил ему оплеуху, и тот упал обратно.

— Если мы выберемся из этой передряги, — пообещал ему Том, — я поклянусь, что ты был со мной, что ты остался мне верен. Я порекомендую, чтобы тебе дали особые привилегии. Ты меня понял?

Марсианин кивнул.

— Но если ты подведешь меня, я прикончу тебя собственными руками. А теперь заводи двигатель и полетели. Будешь вести ракетоплан прямо, пока я не прикажу тебе сделать что-нибудь другое. Помни, я все время буду позади тебя, у орудийного пульта, а твоя жизнь в моих глазах не стоит и ломаного гроша.

Марсианин рванул стартер, и ракетные двигатели ожили. Корабль с ревом помчался вперед и плавно, без малейшего усилия, оторвался от земли.

Через несколько минут на горизонте показался сияющий купол Шахты Номер Восемь.

Корабль снизился, и Том увидел у одного из воздушных шлюзов самолет. Рядом с ним стояла машина, из которой одна за другой выскакивали фигурки в металлических скафандрах. Еще одна машина показалась из воздушного шлюза и поехала к ракетоплану, на котором сиял символ Марса. Победители перебазировали свои силы к похищенному кораблю.

Том крутанул колесико и в перекрестье оптического прицела поймал захваченный марсианами ракетоплан. Но прежде чем он успел прикоснуться к рычагу и выпустить тепловой луч, пол под его ногами тошнотворно накренился.

Он мгновенно обернулся и бросился на марсианина.

— Поднимай корабль! — закричал он.

Марсианин не повиновался, и Том одним ударом вышиб пилота из кресла.

Сквозь смотровое окошко он мельком заметил несущуюся на них землю. Крепкий кораблик затрещал по всем швам: Том резко рванул его вверх, когда до земли оставалось всего несколько футов. Ракетные двигатели оглушительно взревели, и корабль на чудовищной скорости устремился ввысь.

Марсианин лежал ничком на полу у шкафчика и не подавал никаких признаков жизни. Том не рассчитал удара, который выбросил беднягу из кресла.

На высоте в одну милю Том выровнял корабль и чуть опустил его нос. Далеко внизу разгонялся марсианский корабль. Прямо над горизонтом мелькнул купол Шахты Номер Девять, которую он покинул несколько часов назад.

Том снова набрал высоту. Затевать сражение не имело смысла. Он не мог вести корабль и одновременно управляться с орудиями.

Том выругал безмолвную фигуру на полу. Если бы только этот олух выполнил свою задачу… Впрочем, вряд ли стоило его винить. Он сам в подобных обстоятельствах, скорее всего, поступил бы точно так же.

Он глянул в иллюминатор и увидел далеко позади марсианский корабль, быстро сокращавший расстояние. Должно быть, эмблема Земли на носу его ракетоплана не осталась незамеченной.

Он снова склонился над панелью управления и разогнал кораблик до максимальной скорости. Возможно, он на своем более легком суденышке сумеет уйти от марсиан.

На горизонте высился купол Шахты Номер Семь, а несколько минут спустя показалась и Шахта Шесть. Шахты Пять и Четыре давно остались позади, и марсианский корабль наконец отстал.

Впереди появился еще один купол. Над ним висел огромный серебристый корабль, в котором Том узнал транспорт с Шахты Один.

У него на глазах купол, находившийся прямо под брюхом корабля, треснул и обрушился, и вокруг него медленно вспухло облако пыли.

Марсиане, захватившие транспорт, пустили в ход имевшийся на его борту гигантский генератор теплового излучения, чтобы полностью разрушить купол. Похоже, они задумали стереть с лица планеты все, что было создано руками человека.

Алая ярость захлестнула Тома, он бросился к орудийному пульту, направил дуло лучемета точно вниз, рванул пусковой рычаг и намертво заклинил его в таком положении.

Вернувшись на место пилота, он пустил корабль в пологое пике, намереваясь провести свой ракетоплан точно над транспортом, с таким расчетом, чтобы луч рассек захваченное марсианами судно и остановил тем самым дальнейшее разрушение куполов. Он знал, что лучевые генераторы на менее крупных летательных аппаратах недостаточно мощные, чтобы повредить исполинские кварцевые сооружения.

Стрелка скорости уперлась в предельную отметку, и корабль понесся вниз, испуская тепловые лучи.

Том выровнял свою машину, и почти в тот же миг, когда транспорт исчез под ее брюхом, он услышал слабый щелчок.

За орудийным пультом стоял марсианин, намертво вцепившись в рычаг лучемета. Он держался за металлический поручень, который тянулся вокруг пульта. Он еще не до конца оправился от удара. Голова у него явно кружилась, но полуулыбка, игравшая на его омерзительном лице, сказала Тому, что он успел дотянуться до пульта вовремя и спас транспорт.

Мгновение двое стояли, схлестнувшись взглядами, потом рука Тома метнулась к рукояти сабли, и он выхватил оружие из ножен. Не было произнесено ни единого слова.

Вид клинка в руках Тома, похоже, вдохнул в марсианина жизнь. Он отскочил от орудийного пульта и бросился в дальний конец корабля. Землянин устремился за ним.

Корабль сильно накренился, и оба потеряли равновесие. Том, не выпуская оружия из рук, с размаху врезался в стену.

Дверца одного из шкафчиков на противоположной стороне распахнулась, и оттуда посыпались самые разнообразные инструменты, со звоном разлетевшиеся по полу.

С грехом пополам поднявшись на ноги, Том принялся взбираться по наклонному полу к орудийному пульту. Краешком глаза он заметил марсианина, съежившегося в уголке кабины.

Вытянутые пальцы Тома почти коснулись рукоятки рычага, но в последний момент землянин обернулся, чтобы посмотреть на марсианина.

От увиденного у него из груди вырвался крик: марсианин, стоя на коленях перед одним из иллюминаторов, намеревался ударить по кварцу увесистым гаечным ключом. Если кварц разобьется, им обоим конец. Воздух хлынет из корабля наружу, и они оба задохнутся.

Марсианин непроизвольно обернулся на крик и промахнулся мимо цели. Ключ с лязгом угодил в обшивку, ударив на волосок левее иллюминатора.

Марсианин торопливо замахнулся еще раз, и в тот же миг Том швырнул в него саблю. Грозное оружие закрутилось в воздухе. Его острие вонзилось марсианину в основание черепа и вошло глубоко в плоть, после чего он завалился набок, а гаечный ключ с грохотом упал на металлический пол.

Том смотрел на него во все глаза. Он и не думал убивать марсианина, когда метнул в него саблю. В его намерения входило не дать желтолицему разбить иллюминатор, а потом сойтись с ним врукопашную. Впрочем, это было уже неважно. Рано или поздно один из них все равно должен был погибнуть. Им двоим на этом корабле места не было.

Он добрался по наклонному полу до приборной панели. Нос корабля задрался кверху, и они направлялись в открытый космос. Том взялся за рычаги и направил корабль вниз.

Его взгляду открылась панорама Меркурия. Он поискал глазами купола всех девяти шахт, но обнаружил, что уцелели лишь шесть из них, от трех осталась лишь гора обломков. Справа виднелся край горячего бока планеты, где вечно бурлили расплавленные руды и над озерами жидкого свинца поднимались испарения, перемешавшиеся со стелющимися газами, которые клубились над солнечной половиной Меркурия.

Между сумеречным поясом и этим клокочущим котлом, словно граница, тянулся невысокий хребет, который вздымался то выше, то ниже над уровнем этого расплавленного моря. Иногда Том замечал, как вязкая жижа металла вдруг начинала вспучиваться, и тогда следовал выброс, который мог угодить в сумеречную зону, где раскаленная лава медленно текла еще несколько миль, прежде чем окончательно застыть. Он подозревал, что именно в этом явлении крылась загадка появления скалистых хребтов, у одного из которых он наткнулся на двух марсиан.

Слева от него простиралась ледяная пустыня холодной стороны планеты. Там, навеки скованные стужей, сохранились жалкие остатки меркурианской атмосферы и воды, превратившиеся в лед и иней.

Он взглянул туда, где возвышались купола, и увидел, что корабли мятежников быстро поднимаются от Шахты Три. Исполинский транспорт, более медлительный и неповоротливый, чем маленькие ракетопланы, виднелся далеко внизу справа.

Том невесело усмехнулся. Кораблики собрались атаковать его, а транспорт, слишком ценный, чтобы марсиане и селениты могли позволить себе потерять его, уходил прочь, дабы не попасть под шальной луч.

Он позаботится об этом. Кроме него, некому уничтожить этот транспорт. Слишком опасно оставлять его в руках мятежников, ибо, имея его, они могут покинуть Меркурий. Этот транспорт был единственным кораблем на планете, который мог передвигаться в космосе. Он прилетел сюда всего за несколько часов до восстания с грузом, предназначенным для шахт, а потому большей частью состоявшим из взрывчатки. Том не знал, разгрузили его или нет.

Корабли стремительно приближались к нему. Он видел, как поблескивает в лучах солнца символ Марса, нарисованный на носу переднего из них. За первым следовало еще по меньшей мере с десяток таких же небольших кораблей.

Они находились на слишком большой высоте, чтобы он мог атаковать транспорт. Придется прорываться. Том понял, что должен быть осторожен. Он неплохо умел управлять кораблем, и в этом заключалось его преимущество перед марсианами и селенитами, которые были совершенными профанами. Во всем прочем перевес был на стороне его противников.

Их было слишком много против него одного, к тому же на каждом их корабле имелся стрелок.

Он резко дернул корабль вверх и заблокировал рычаги. Потом выбрался из кресла пилота и двинулся к орудийному пульту. Там он направил сопло излучателя чуть вперед и вниз. Три скорострельных орудия он нацелил прямо вперед и привязал к каждой управляющей рукоятке по куску медной проволоки. Рукоятку лучемета он выжал до упора и зафиксировал ее в таком положении, после чего вернулся на свое место, зажав в руке концы проволочек.

Он осторожно уложил проволочки так, чтобы они были под рукой, затем взялся за штурвал и, описав длинную петлю, бросил корабль круто вниз.

К тем, как теперь выяснилось, тринадцати ракетопланам, которые первыми начали его преследовать, добавилось еще несколько. Лишь тогда Том в полной мере осознал, насколько ничтожны его шансы. Сопло под днищем его корабля изрыгнуло смертоносный тепловой луч, и он на головокружительной скорости помчался навстречу врагам. Он стремительно несся к головному кораблю. Том ясно видел, как подергивается одно из скорострельных орудий, установленных на нем, и понял, что его обстреливают. Однако пока ни один из атомных зарядов не попал в цель, и он очень сомневался, что мятежники вообще попадут — на таком-то расстоянии. Огромное даже для профессионала, а у марсиан и опыта-то никакого не было.

В полумиле над головным кораблем он резко остановился и взмыл вертикально вверх, набирая необходимую высоту. От нее зависел успех. Пока он держится над нападающими, все будет хорошо, но стоит ему опуститься ниже, как он тут же окажется в их власти.

Под ним корабль, возглавлявший погоню, попал наконец в луч Эллисона и, развалившись на части, полетел вниз облаком дымящихся обломков. Еще один, потеряв правое крыло, на мгновение затрепыхался в воздухе, но потерял управление и начал падать, все быстрее и быстрее, вопреки всем отчаянным попыткам пилота выправить положение.

Натужно ревя двигателями, корабль Тома перекувырнулся и снова начал снижение. Почти прямо под собой землянин увидел три корабля мятежников и дернул медную проволочку. Одно из скорострельных орудий грозно застрочило, и ракетоплан противника исчез в облачке белого дыма. Рука Тома рванула рукоять, и корабль отозвался на резкую смену курса возмущенным стоном металла. Однако еще одно суденышко марсиан, пролетевшее прямо под носом корабля землянина, тоже растворилось в белом облаке, которое начало медленно оседать на поверхность планеты.

Том прекратил снижение, и в это мгновение один из марсианских кораблей сделал мертвую петлю, а в наивысшей точке выполняемой фигуры из его днища вырвался луч, который, к огромной радости землянина, пролетел далеко в стороне от его корабля.

Справа, над самым краем гребня, отделявшего сумеречную зону от раскаленной стороны планеты, Том увидел транспорт, серебристый и неповоротливый. В пространстве между ними не было ни единого корабля! Затаив дыхание, Том бросил корабль в пологое пике. Они со свистом понеслись на транспорт, и сердце у Тома ликующе запело.

Должно быть, там заметили его маневр, поскольку неуклюжий транспорт зашевелился и медленно начал разворачиваться в попытке скрыться. Но его конструкция не была приспособлена для гонок. У него не было ни единого шанса ускользнуть от быстрого, словно молния, корабля землянина.

Когда до транспорта оставалось не больше сотни футов, Том с криком рванул рукоятку назад, и маленький кораблик с ревом взмыл вверх. Внизу под ним транспорт, попавший под луч, развалился на две части и полетел в кипящее море.

Накренив машину, Том глянул вниз сквозь небольшой иллюминатор в боку корабля. Он изумленно ахнул и тут же осекся.

Там, куда рухнул транспорт, бил исполинский гейзер из расплавленной руды и камня. Часть огромной гряды откололась и медленно погружалась в этот кипящий котел. Словно чудовищным раскаленным языком лизнув пространство над собой, гейзер обрушился вниз, и величественный поток расплавленного металла хлынул в пробоину, образовавшуюся в хребте. Над морем заклубились огромные облака плотного газа, закрыв происходящее белесой пеленой. Корабли марсиан, словно опавшие листья на осеннем ветру, подхватило и разметало ударной волной небывалой силы, и они, потеряв управление, понеслись вниз, к поверхности земли. Единственное, что спасло Тома от подобной участи, — то, как он поспешно набрал высоту после меткого выстрела в транспорт.

Транспорт действительно был нагружен взрывчаткой и приземлился всего за несколько часов до начала всеобщего восстания. По всей видимости, его не успели разгрузить, и он взорвался, когда искалеченный корабль рухнул в кипящее море.

На высоте трех миль Том остановился и глянул на поверхность сумеречного пояса. Расплавленный металл полноводной рекой изливался сквозь брешь в скале и быстро растекался по поверхности планеты, не встречая на пути никаких препятствий. В воздухе не было видно ни единого корабля.

И вот на глазах у Тома раскаленный вал налетел на Шахту Номер Три и, на короткое мгновение встав на дыбы, накрыл ее. Даже с такой огромной высоты Том видел трогательно маленькие фигурки, которые пытались спастись от гигантской волны. Он знал, что в громоздких скафандрах им не убежать далеко.

Часть расплавленного металла, похоже, уже начала застывать, но новый вал перехлестнул образовавшуюся преграду и помчался дальше. Один из потоков мало-помалу преодолел сумеречный пояс, но его остановило ледяное дыхание другой стороны Меркурия, не позволив вторгнуться в свои промерзшие владения.

Том заметил, что застывающий металл понемногу поворачивает вспять бурный поток, который продолжал хлестать сквозь пролом в скале. Уже через несколько часов посреди сумеречной зоны встанет новая преграда, протянувшаяся от бурлящего океана до скованного морозом ледника, и под этой преградой будет похоронено неудавшееся восстание на Меркурии. Землянин снова утвердил свое господство.

На приборной панели вспыхнул синий огонек. Том протянул руку и, включив тумблер, наклонился над маленьким микрофоном.

— Том Кларк, геолог Вселенской Горнодобывающей компании, планета Меркурий, прием, — сказал он.

— Джеймс Смит, командир судна "Звездный людоед", планета приписки Земля, на связи, — отозвался далекий голос, — Мы сейчас находимся недалеко от орбиты Венеры. В составе флотилии пять кораблей, и мы направляемся подавить восстание на Меркурии. Держитесь!

— Отошлите обратно четыре корабля, — сказал Том, — Нужен только один, чтобы забрать уцелевших. Мятеж подавлен.

— Сколько уцелевших? — коротко спросил голос.

— Всего один, — ответил Том, — Это я.

Куш

Jackpot

Перевод: Д. Жуков

"Куш" — еще один из тех рассказов, в которых Клиффорд Д. Саймак изобразил землян среди звезд жадными исследователями, путешествующими по галактике в поисках вещей, которые можно было бы захватить или эксплуатировать. Среди других романов в том же духе — "Ветер чужого мира", "Свалка", "Торговля в рассрочку" и "Эволюция наоборот". Этот рассказ впервые появился в октябрьском выпуске Galaxy Science Fiction за 1956 год.

По крайней мере, в этом случае некоторые земляне — прилежные ученики.

— dww

Я нашел доктора в амбулатории. Он нагрузился до чертиков. Я с трудом растормошил его.

— Протрезвляйся, — приказал я. — Мы сели на планету. Надо работать.

Я взял бутылку, закупорил ее и поставил на полку, подальше от Дока.

Док умудрился еще как-то приосаниться.

— Меня это не касается, капитан. Как врач…

— Пойдет вся команда. Возможно, снаружи нас ожидают какие-нибудь сюрпризы.

— Понятно, — мрачно проговорил Док. — Раз ты так говоришь, значит, нам придется туго. Омерзительнейший климат и атмосфера — чистый яд.

— Планета земного типа, кислород, климат пока прекрасный. Бояться нечего. Анализаторы дают превосходные показатели.

Док застонал и обхватил голову руками.

— Анализаторы-то работают прекрасно — сообщают, холодно или жарко, можно ли дышать воздухом. А вот мы ведем себя некрасиво.

— Мы не делаем ничего дурного, — сказал я.

— Стервятники мы, птицы хищные. Рыскаем по Галактике и смотрим, где что плохо лежит.

Я пропустил его слова мимо ушей. С похмелья он всегда брюзжит.

— Поднимись в камбуз, — сказал я, — и пусть Блин напоит тебя кофе. Я хочу, чтобы ты пришел в себя и хоть как-то мог ковылять.

Но Док был не в силах тронуться с места.

— А что на этот раз?

— Силосная башня. Такой большой штуки ты сроду не видел. Десять или пятнадцать миль поперек, а верха глазом по достанешь.

— Силосная башня — это склад фуража, запасаемого на зиму. Что тут, сельскохозяйственная планета?

— Нет, — сказал я, — тут пустыня. И это не силосная башня. Просто похожа.

— Товарный склад? — спрашивал Док. — Город? Крепость? Храм? Но нам ведь все равно, капитан, верно? Мы грабим и храмы.

— Встать! — заорал я. — Двигай!

Он с трудом встал.

— Наверно, население высыпало приветствовать нас. И, напилось, как положено.

— Нет тут населения, — сказал я. — Стоит одна силосная башня, и все.

— Ну и ну, — сказал Док. — Работенка не ахти какая.

Спотыкаясь, он полез вверх по трапу, и я знал, что он очухается. Уж Блин-то сумеет его вытрезвить.

Я вернулся к люку и увидел, что у Фроста уже все готово — и оружие, и топоры, и кувалды, и мотки веревок, и бачки с водой. Как заместитель капитана, Фросту нет цены. Он знает свои обязанности и справляется с ними. Не представляю, что бы я делал без него.

Я стоял в проходе и смотрел на силосную башню. Мы находились примерно в миле от нее, но она была так велика, что чудилось, будто до нее рукой подать. С такого близкого расстояния она казалась стеной. Чертовски большая башня.

— В таком местечке, — сказал Фрост, — будет чем поживиться.

— Если только кто-нибудь или что-нибудь нас не остановит. Если мы сможем забраться внутрь.

— В цоколе есть отверстия. Они похожи на входы.

— С дверями толщиной футов в десять.

Я не был настроен пессимистически. Я просто рассуждал логично: слишком часто у меня в жизни бывало так, что пахло миллиардами, а кончалось все неприятностями, и поэтому я никогда не позволял себе питать слишком большие надежды, пока не приберу к рукам ценности, за которые можно получить наличные.

Хэч Мэрдок, инженер, вскарабкался к нам по трапу. Как обычно, у него что-то не ладилось. Он начал жаловаться, даже не отдышавшись.

— Говорю вам, эти двигатели того и гляди развалятся, и мы повиснем в космосе, откуда даже за световые годы никуда не доберешься. Вздохнуть некогда — только и делаем, что чиним.

Я похлопал его по плечу.

— Может, это и есть то, что мы искали. Может, теперь мы купим новенький корабль.

Но он не очень воодушевился. Мы оба знали, что я говорю так, чтобы подбодрить и себя и его.

— Когда-нибудь, — сказал он, — нам не миновать большой беды. Мои ребята проволокут мыльный пузырь сквозь триста световых лет, если в нем будет двигатель. Лишь бы двигатель был. А на этом драндулете, который…

Он распространялся бы еще долго, если бы не засвистал Блин, созывавший всех к завтраку.

Док уже сидел за столом, он вроде бы очухался. Он поеживался и был немного бледноват. Кроме того, он был зол и выражался возвышенным слогом:

— Итак, нас ждет триумф. Мы выходим, и начинаются чудеса. Мы обчищаем руины, все желания исполняются, и мы возвращаемся проматывать деньжата.

— Док, — сказал я, — заткнись.

Он заткнулся. Никому на корабле мне не приходилось говорить одно и то же дважды.

Завтрак мы не смаковали. Проглотили его и пошли. Блин даже не стал собирать посуду со стола, а пошел с нами.

Мы беспрепятственно проникли в силосную башню. В цоколе были входные отверстия. Никто не задержал нас.

Внутри было тихо, торжественно… и скучно. Мне показалось, что я в чудовищно громадном учреждении.

Здание было прорезано коридорами с комнатами по сторонам. Комнаты были уставлены чем-то вроде ящиков с картотекой.

Некоторое время мы шли вперед, делая на стенах отметки краской, чтобы потом найти выход. Если в таком здании заблудиться, то всю жизнь, наверно, будешь бродить и не выберешься.

Мы искали… хоть что-нибудь, но нам не попадалось ничего, кроме этих ящиков. И мы зашли в одну из комнат, чтобы порыться в них.

— Там ничего не может быть, кроме записей на магнитных лентах. Наверно, такая тарабарщина, что нам ее ни за что не понять, — сказал с отвращением Блин.

— В ящиках может быть что угодно, — сказал Фрост. — Не обязательно магнитные ленты.

У Блина была кувалда, и он поднял ее, чтобы сокрушить один из ящиков, но я остановил его. Не стоит поднимать тарарам, если можно обойтись без этого.

Мы поболтались немного по комнате и обнаружили, что, если в определенном месте помахать рукой, ящик выдвигается.

Выдвижной ящик был набит чем-то вроде динамитных шашек — тяжеленных, каждая дюйма два в диаметре и длиной с фут.

— Золото, — сказал Хэч.

— Черного золота не бывает, — возразил Блин.

— Это не золото, — сказал я.

Я был даже рад, что это не золото. А то бы мы надорвались, перетаскивая его. Найти золото было бы неплохо, но на нем не разбогатеешь. Так, небольшой заработок.

Мы вывалили шашки из ящика на пол и сели на корточки, чтобы рассмотреть их.

— Может, они дорогие, — сказал Фрост. — Впрочем, сомневалось. Что это такое, как вы считаете?

Никто из нас и понятия не имел.

Мы обнаружили какие-то знаки на торце каждой шашки. На всех шашках они были разные, но нам от этого не стало легче, потому что знаки нам ничего не говорили.

Выйдя из силосной башни, мы попали в настоящее пекло. Блин вскарабкался по трапу — пошел готовить жратву, а остальные уселись в тени корабля и, положив перед собой шашки, гадали, что бы это могло быть.

— Вот тут-то мы с вами и не тянем, — сказал Хэч. — В команде обычного исследовательского корабля есть всякого рода эксперты, которые изучают находки. Они делают десятки разных проб, они обдирают заживо все, что под руку попадет, прибегают к помощи теорий и высказывают ученые догадки. И вскоре не мытьем, так катаньем они узнают, что это за находка и будет ли от нее хоть какой прок.

— Когда-нибудь, — сказал я своей команде, — если мы разбогатеем, мы найдем экспертов. Нам все время попадается такая добыча, что они здорово пригодятся.

— Вы не найдете ни одного, — заметил Док, — который бы согласился якшаться с таким сбродом.

— Что значит "такой сброд"? — немного обидевшись, сказал я. — Мы, конечно, люди не ахти какие образованные, и корабль у нас латанный-перелатанный. Мы не говорим красивых слов и не скрываем, что хотим отхватить кусочек пожирней. Но работаем мы честно.

— Я бы не сказал, что совсем честно. Иногда наши действия законны, а порой от них законом и не пахнет.

Даже сам Док понимал, что говорит чушь. По большей части мы летали туда, где никаких законов и в помине не было.

— В старину на Земле, — сердито возразил я, — именно такие люди, как мы, отправлялись в неведомые края, прокладывали путь другим, находили реки, карабкались на горы и рассказывали, что видели, тем кто оставался дома. Они отправлялись на поиски бобров, золота, рабов и вообще всего, что плохо лежало. Им было наплевать на законы и этику, и никто их за это не винил. Они находили, брали, и все тут. Если они убивали одного-двух туземцев или сжигали какую-нибудь деревню, — что ж, к сожалению, так уж выходило. Это все пустяки.

Хэч сказал Доку:

— Что ты корчишь перед нами святого? Мы все одним миром мазаны.

— Джентльмены, — как обычно, с дурным актерским пафосом произнес Док, — я не собирался затевать пустую свару. Я просто хотел предупредить вас, чтобы вы не настраивались на то, что мы добудем экспертов.

— А можем и добыть, — сказал я, — если предложим приличное жалованье. Им тоже надо жить.

— Но у них есть еще и профессиональная гордость. Вам этого не понять.

— Но ты же летаешь с нами.

— Ну, — возразил Хэч, — я не уверен, что Док профессионал. В прошлый раз, когда он рвал у меня зуб…

— Кончай, — сказал я. — Оба кончайте.

Сейчас было не время обсуждать историю с зубом. Месяца два назад я еле примирил Хэча с Доком, и мне не хотелось, чтобы они снова поссорились.

Фрост подобрал одну из шашек и разглядывал ее, вертя в руках.

— Может, попробуем грохнуть ее обо что-нибудь? — предложил он.

— И по этому случаю взлетим на воздух? — спросил Хэч.

— А может, она не взорвется. Скорее всего, это не взрывчатка.

— Я в таком деле не участвую, — сказал Док. — Лучше посижу здесь и пораскину мозгами. Это не так утомительно и гораздо более безопасно.

— Ничего ты не придумаешь, — запротестовал Фрост. — Если мы узнаем, для чего эти шашки, богатство у нас в кармане. Здесь, в башне, их целые тонны. И ни что на свете не помешает нам забрать их.

— Первым делом, — сказал я, — надо узнать, не взрывчатка ли это. Шашка похожа на динамитную, но может оказаться чем угодно. Пищей, например.

И Блин сварит нам похлебку, — сказал Док.

Я не обращал на него внимания. Он просто хотел подковырнуть меня.

— Или топливо, — добавил я. — Сунешь шашку в специальный корабельный двигатель, и он будет работать год или два.

Блин засвистел, и все отправились обедать.

Поев, мы приступили к работе. Мы нашли плоский камень, похожий на гранит, и установили над ним треногу из шестов, — чтобы нарубить их, нам пришлось идти за целую милю. Подвесили к треноге блок, нашли еще один камень и привязали его к веревке, перекинутой через блок. Второй конец веревки мы отнесли как можно дальше и вырыли там окоп.

Дело шло к закату, и мы изрядно вымотались, но решили не откладывать опыта, чтобы больше не томиться в неведении.

Я взял одну из "динамитных" шашек, а ребята, сидя в окопе, натянули веревку и подняли вверх привязанный к ней камень. Положив на первый камень шашку, я бросился со всех ног к окопу, а ребята отпустили веревку, и камень свалился на шашку.

Ничего не произошло.

Для верности мы натянули веревку и ударили камнем по шашке еще раза три, но взрыва не было.

Мы выкарабкались из окопа, подошли к треноге и скатили камень с шашки, на которой даже царапины не было.

К этому времени мы уже убедились, что шашка от сотрясения не взорвется, хотя мы могли взлететь на воздух от десятка других причин.

Той ночью чего только мы не делали с шашками! Мы лили на них кислоту, но она стекала с них. Мы пробовали просверлить шашки и загубили два хороших сверла. Пробовали распилить их и начисто стесали о шашку все зубья пилы.

Мы попросили Блина попробовать сварить шашку, но он отказался.

— Я не пущу вас в камбуз с этой дрянью, — сказал он. — А если вы вломитесь ко мне, то потом можете готовить себе сами. У меня в камбузе чистота, я вас, ребята, стараюсь хорошо кормить и не хочу, чтобы вы нанесли сюда всякой грязи.

— Ладно, Блин, — сказал я. — Эту штуку, наверно, нельзя будет есть, если даже ее приготовишь ты.

Мы сидели за столом, посередине которого были свалены шашки, и разговаривали. Док принес бутылку, и мы сделали по нескольку глотков. Док, должно быть, очень огорчился тем, что ему пришлось поделиться с нами своим напитком.

— Если рассуждать здраво, — сказал Фрост, — то шашки эти на что-то годятся. Раз для них построили такое дорогое здание, то и они должны стоить немало.

— А может, там не одни шашки, — предположил Хэч. — Мы осмотрели только часть первого этажа. Там может оказаться уйма всяких других вещей. И на других этажах тоже. Интересно, сколько там всего этажей?

— Бог его знает, — сказал Фрост. — Верхних этажей с земли не видно. Они просто теряются где-то в высоте.

— Вы заметили, из чего сделано здание? — спросил Док.

— Из камня, — сказал Хэч.

— Я тоже так думал, — заметил Док. — А оказалось, что не из камня. Вы помните те холмы — жилые дома, на которые мы наткнулись на Сууде, где живут цивилизованные насекомые?

Разумеется, мы все помнили их. Мы потратили много дней, пытаясь вломиться в них, потому что нашли у входа в один дом нефритовые фигурки и думали, что внутри их, наверно, видимо-невидимо. За такие штуковины платят большие деньги. Люди цивилизованных миров с ума сходят по любым произведениям незнакомых культур, а тот нефрит был им наверняка незнаком.

Но как мы ни бились, а внутрь нам забраться не удалось. Взламывать холмы было все равно, что осыпать ударами пуховую подушку. Всю поверхность исцарапаешь, а пробить не удастся, потому что от давления атомы прессуются и прочность материала возрастает. Чем сильнее бьешь, тем крепче он становится. Такой строительный материал вовек не износится и ремонта никогда не требует. Те насекомые, видно, знали, что нам до них не добраться, и занимались своим делом, не обращая на нас никакого внимания. Это нас особенно бесило.

Мне пришло в голову, что такой материал как нельзя лучше подошел бы для сооружения вроде нашей силосной башни. Можно строить его каким угодно большим и высоким: чем сильнее давление на нижние этажи здания, тем они становятся прочнее.

— Это значит, — сказал я, — что зданию гораздо больше лет, чем кажется. Может, эта силосная башня стоит уже миллион лет или больше.

— Если она такая старая, — сказал Хэч, — то она набита всякой всячиной. За миллион лет в нее можно было упрятать немало добычи.

Дик и Фрост поплелись спать, а мы с Хэчем продолжали рассматривать шашки.

Я стал думать, почему Док всегда говорит, что мы всего-навсего шайка головорезов. Может, он прав? Но сколько я ни думал, сколько ни крутил и так и эдак, а согласиться с коком не мог.

Всякий раз, когда расширяются границы цивилизации, во все времена бывало три типа людей, которые шли впереди и прокладывали путь другим, — купцы, миссионеры и охотники.

В данном случае мы охотники, охотящиеся не за золотом, рабами или мехами, а за тем, что попадется. Иногда мы возвращаемся с пустыми руками, а иной раз — с трофеями. В конце концов обычно оно так на так и выходит — получается что-то вроде среднего жалованья. Но мы продолжаем совершать набеги, надеясь на счастливый случай, который сделает нас миллиардерами.

Такой случай еще не подворачивался да, наверно, никогда и не подвернется. Впрочем, может подвернуться. Довольно часто мы бывали близки к цели и призрачная надежда крепла. Но, положа руку на сердце, мы отправлялись бы в путь, пожалуй, даже в том случае, если бы никакой надежды но было вовсе. Страсть к поискам неизвестного въедается в плоть и кровь.

Что-то в этом роде я и сказал Хэчу. Он согласился со мной.

— Хуже миссионеров никого нет, — сказал он. — Я бы не стал миссионером, хоть озолоти.

В общем, сидели мы, сидели у стола, да так ничего и не высидели, и я встал, чтобы пойти спать.

— Может, завтра найдем что-нибудь еще, — сказал я.

Хэч зевнул.

— Я крепко на это надеюсь. Мы даром потратили время на эти динамитные шашки.

Он взял их и по пути в спальню выбросил в иллюминатор.

На следующий день мы и в самом деле нашли кое-что еще.

Мы забрались в силосную башню поглубже, чем накануне, пропетлявши по коридорам мили две.

Мы попали в большой зал площадью, наверно, акров десять или пятнадцать, который был сплошь заставлен рядами совершенно одинаковых механизмов.

Смотреть особенно было не на что. Механизмы немного напоминали богато разукрашенные стиральные машины, только сбоку было плетеное сиденье, а наверху — колпак. Они не были прикреплены к полу, и их можно было толкать в любом направлении, а когда мы перевернули одну машину, чтобы посмотреть, не скрыты ли внизу колесики, то нашли вместо них пару полозьев, поворачивающихся на шарнирах, так что машину можно было двигать в любом направлении. Полозья были сделаны из жирного на ощупь металла, но смазка к пальцам не приставала.

Питание к машинам не подводилось.

— Может, источник питания у нее внутри, — предположил Фрост. — Подумать только, я не нашел на одной вытяжной трубы во всем здании!

Мы искали, где можно включить питание, и ничего не нашли. Вся машина была как большой, гладкий и обтекаемый кусок металла. Мы попытались посмотреть, что у нее внутри, да только кожух был совершенно цельный — нигде ни болта, ни заклепки.

Колпак с виду вроде бы снимался, но когда мы пытались его снять, он упрямо оставался на месте.

А вот с плетеным сиденьем было совсем другое дело. Оно кишмя кишело всякими приспособлениями для того, чтобы в нем могло сидеть любое существо, какое только можно себе представить. Мы здорово позабавлялись, меняя форму сиденья на все лады и стараясь догадаться, какое бы это животное могло усесться на него в таком виде. Мы отпускали всякие соленые шутки, и Хэч чуть не лопнул со смеху.

Но мы по-прежнему топтались на месте, и ясно было, что мы не продвинемся ни на шаг, пока не притащим режущие инструменты и не вскроем машину, чтобы узнать, с чем ее едят.

Мы взяли одну машину и поволокли ее по коридорам. Но, добравшись до выхода, подумали, что дальше придется тащить ее на руках. И ошиблись. Она скользила по земле и даже по сыпучему песку не хуже, чем по коридорам.

После ужина Хэч спустился в рубку управления двигателями и вернулся с режущим инструментом. Металл был прочный, но в конце концов нам удалось содрать часть кожуха.

При взгляде на внутренности машины мы пришли в бешенство. Это была сплошная масса крошечных деталей, перевитых так, что в них сам черт не разобрался бы. Ни начала, ни конца найти было невозможно. Это было что-то вроде картинки-загадки, в которой все линии тянутся бесконечно и никуда не приводят.

Хэч погрузил во внутренности машины обе руки и попытался отделить детали.

Немного погодя он вытащил руки, сел на корточки и проворчал:

— Они ничем не скреплены. Ни винтов, ни шарнирных креплений, даже простых шпонок нет. Но они как-то липнут друг к другу.

— Это уже чистое извращение, — сказал я.

Он взглянул на меня с усмешкой.

— Может быть, ты и прав.

Он снова полез в машину, ушиб костяшки пальцев и принялся их сосать.

— Если бы я не знал, что ошибаюсь, — заметил Хэч, — я бы сказал, что это трение.

— Магнетизм, — предположил Док.

— Послушай, доктор, — сказал Хэч. — Ты в медицине и то не больно разбираешься, так что оставь механику мне.

Чтобы не дать разгореться спору, Фрост поспешил вмешаться:

— Эта мысль о трении не так уж нелепа. Но в таком случае детали требуют идеальной обработки и шлифовки. Из теории известно, что если вы приложите две идеально отшлифованные поверхности друг к другу, то молекулы обоих деталей будут взаимодействовать и сцепление станет постоянным.

Не знаю, где Фрост поднабрался всей этой премудрости. Вообще-то он такой же, как мы все, но иной раз выразится так, что только рот раскроешь. Я никогда не расспрашивал его о прошлом, задавать такие вопросы было просто неприлично.

Мы еще немного потолкались возле машины. Хэч еще раз ушибся, а я сидел и думал о том, что мы нашли в силосной башне два предмета и оба заставали нас топтаться на месте. Но так уж бывает. В иные дни и гроша не заработаешь.

— Дай взглянуть. Может, я справлюсь, — сказал Фрост.

Хэч даже не огрызнулся. Ему утерли нос.

Фрост начал сдавливать, растягивать, скручивать, раскатывать все эти детали, и вдруг раздался шипящий звук, будто кто-то медленно выдохнул воздух из легких, и все детали распались сами. Они разъединялись как-то очень медленно и, позвякивая, сваливались в кучу на дно кожуха.

— Смотри, что ты натворил! — закричал Хэч.

— Ничего я не натворил, — сказал Фрост. — Я просто посмотрел, нельзя ли выбить одну детальку, и только это сделал, как все устройство рассыпалось.

Он показал на детальку, которую вытащил.

— Знаешь, что я думаю? — спросил Блин. — Я думаю, машину специально сделали такой, чтобы она разваливалась при попытке разобраться в ней. Те, кто ее сделал, не хотели, чтобы кто-нибудь узнал, как соединяются детали.

— Резонно, — сказал Док. — Не стоит возиться. В конце концов, машина не наша.

— Док, — сказал я, — ты странно ведешь себя. Я пока что не замечал, чтобы ты отказывался от своей доли, когда мы что-нибудь находили.

— Я ничего не имею против, когда мы ограничиваемся тем, что на вашем изысканном языке называется полезными ископаемыми. Я могу даже переварить, когда крадут произведения искусства. Но когда дело доходит до кражи мозгов… а эта машина — думающий…

Вдруг Фрост вскрикнул.

Он сидел на корточках, засунув голову в кожух машины, и я сперва подумал, что его защемило и нам придется вытаскивать его, но он выбрался сам как ни в чем не бывало.

— Я знаю, как снять колпак, — сказал он.

Это было сложное дело, почти такое же сложное, как подбор комбинации цифр, отпирающих сейф. Колпак крепился к месту множеством пазов, и надо было знать, в какую сторону поворачивать его, чтобы в конце концов снять.

Фрост засунул голову в кожух и подавал команды Хэчу, а тот крутил колпак то в одну сторону, то в другую, иногда тянул вверх, а порой и нажимал, чтобы высвободить его из системы пазов, которыми он крепился. Блин записывал комбинации команд, которые выкрикивал Фрост, и Хэч наконец освободил колпак.

Как только его сняли, все сразу стало ясно как день. Это был шлем, оснащенный множеством приспособлений, которые позволяли надеть его на любой тип головы. В точности как сиденье, которое приспособлялось к любому седалищу.

Шлем был связан с машиной эластичным кабелем, достаточно длинным, чтобы он дотянулся до головы любого существа, усевшегося на сиденье.

Все это было, разумеется, прекрасно. Но что это за штука? Переносной электрический стул? Машина для перманента? Или что-нибудь другое?

Фрост и Хэч покопались в машине еще немного и наверху, как раз под тем местом, где был колпак, нашли поворотную крышку люка, а под ней трубу, которая вела к механизму внутри кожуха. Только этот механизм превратился теперь в груду распавшихся деталей.

Не надо было обладать очень большим воображением, чтобы понять, для чего эта труба. Она была размером точно с динамитную шашку.

Блин вышел и вернулся с бутылкой, которую пустил по кругу, устроив что-то вроде торжества. Сделав глотка по два, они с Хэчем пожали друг другу руки и сказали, что больше не помнят зла. Но я не очень-то верил. Они много раз мирились и прежде, а потом дня не проходило — и они снова готовы были вцепиться друг другу в глотку.

Трудно объяснить, почему мы устроили празднество. Мы, разумеется, поняли, что машину можно приспособить к голове, а в трубку положить динамитную шашку… Но для чего все это, мы по-прежнему не имели никакого представления.

По правде говоря, мы были немного испуганы, хотя никто в этом не признался бы.

Естественно, мы начали гадать, что к чему.

— Это, наверно, машина-врач, — сказал Хэч. — Садись запросто на сиденье, надевай шлем на голову, суй нужную шашку — и вылечишься от любой болезни. Да это же было бы великое благо! И не надо беспокоиться, знает ли твой врач свое дело или нет.

Я думал, Док вцепится Хэчу в горло, но он, видимо, вспомнил, что помирился с Хэчем, и не бросился на него.

— Раз уж наша мысль заработала в этом направлении, — сказал Док, — давайте предположим большее. Скажем, это машина, возвращающая молодость, а шашка набита витаминами и гормонами. Проходи процедуру каждые двадцать лет — и останешься вечно юным.

— Это, наверно, машина-преподаватель, — перебил его Хэч. — Может быть, эти шашки набиты знаниями. Может быть, в каждой из них полный курс колледжа.

— Или наоборот, — сказал Блин. — Может, эти шашки высасывают все, что ты знаешь. Может, в каждой из этих шашек история жизни одного человека.

— А зачем записывать биографии? — спросил Хэч. — Немного найдется людей или инопланетных жителей, ради которых стоило бы городить все это.

— Вот если предположить, что это что-то вроде коммуникатора, — сказал я, — тогда другое дело. Может, это аппарат для ведения пропаганды, для проповедей. Или карты. А может, не что иное, как архив.

— Или, — сказал Хэч, — этой штукой можно прихлопнуть любого в мгновение ока.

— Не думаю, — сказал Док. — Чтобы убить человека, можно найти способ полегче, чем сажать его на сиденье и надевать ему на голову шлем. И это не обязательно средство общения.

— Есть только один способ узнать, что это, — сказал я.

— Боюсь, — догадался Док, — что нам придется прибегнуть к нему.

— Слишком сложно, — возразил Хэч. — Не говоря уж о том, что у нас могут быть большие неприятности. Не лучше ли бросить все это к черту? Мы можем улететь отсюда и поохотиться за чем-нибудь полегче.

— Нет! — закричал Фрост. — Этого делать нельзя!

— Интересно, почему нельзя? — спросил Хэч.

— Да потому, что мы всегда будем сомневаться, не упустили ли куш. И думать: а не слишком ли мы быстро сдались? Ведь дело-то всего в двух-трех днях. Мы будем думать, а не зря ли мы испугались, а то купались бы мы в деньгах, если бы не бросили этого дела.

Мы знали, что Фрост прав, но препирались еще, прежде чем согласиться с ним. Все знали, что придется на это пойти, но добровольцев не было.

Наконец мы потянули жребий, и Блину не повезло.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с утра пораньше…

— Что там с утра! — заорал Блин. — Я хочу покончить с этим сейчас же! Все равно сна у меня не будет ни в одном глазу.

Он боялся, и, право, ему было чего бояться. Да и я чувствовал бы себя не в своей тарелке, если бы вытащил самую короткую спичку.

Не люблю болтаться по чужой планете после наступления темноты, но тут уж пришлось. Откладывать на завтра было бы несправедливо по отношению к Блину. И, кроме того, мы увязли в этом деле по самые уши и не ведали бы покоя, пока не разузнали бы, что нашли.

И вот, взяв фонари, мы пошли к силосной башне. Протопав по коридорам, которые показались нам бесконечными, мы вошли в зал, где стояли машины.

Они все вроде были одинаковые, и мы подошли к первой попавшейся. Пока Хэч снимал шлем, я приспосабливал для Блина сиденье, а Док пошел в соседнюю комнату за шашкой.

Когда все было готово, Блин сел на сиденье.

Вдруг меня потянуло на глупость.

— Послушай, — сказал я Блину, — почему это должен быть непременно ты?

— Кому-то надо, — ответил Блин. — Так мы скорее узнаем, что это за штука.

— Давай я сяду вместо тебя.

Блин обозвал меня нехорошим словом, чего делать он не имел никакого права, потому что я просто хотел помочь ему. Но я его тоже обозвал, и все стало на свои места.

Хэч надел шлем на голову Блину. Края шлема опустились так низко, что совсем не было видно лица. Док сунул шашку в трубку, и машина, замурлыкав, заработала, а потом наступила тишина. Не совсем, конечно, тишина… если приложить ухо к кожуху, слышно было, как машина работает.

С Блином ничего особенного не случилось. Он сидел спокойный и расслабленный, и Док сразу же принялся следить за его состоянием.

— Пульс немного замедлился, — сообщил Док, — сердце бьется слабее, но, по-видимому, никакой опасности нет. Дыхание частое, но беспокоиться не о чем.

Док, может, совсем не беспокоился, но остальным стало не по себе. Мы окружили машину, смотрели, и… ничего не происходило. Да мы и не представляли себе, что может произойти.

Док продолжал следить за состоянием Блина. Оно не ухудшалось.

А мы все ждали и ждали. Машина работала, а размякший Блин сидел в кресле. Он был расслаблен, как собака во сне, — возьмешь его руку, и кажется, что из нее начисто вытопили кости. Мы волновались все больше и больше. Хэч хотел сорвать с Блина шлем, но я ему не позволил. Черт его знает, что могло произойти, если бы мы остановили это дело на середине.

Машина перестала работать примерно через час после рассвета. Блин начал шевелиться, и мы сняли с него шлем.

Он зевнул, потер глаза и сел попрямее. Потом посмотрел на нас немного удивленно — вроде бы не сразу узнал.

— Ну, как? — спросил его Хэч.

Блин не ответил. Видно было, что он приходил в себя, что-то вспоминал и собирался с мыслями.

— Я путешествовал, — сказал он.

— Кинопутешествие! — с отвращением сказал Док.

— Это не кинопутешествие. Я там был. На планете, на самом краю Галактики, наверное. Ночью там мало звезд, да и те, что есть, совсем бледные. И над головой двигается тонкая полоска света.

— Значит, видел край Галактики, — кивнув, сказал Фрост. — Что его, дисковой пилой, что ли, обрезали?

— Сколько я просидел? — спросил Блин.

— Довольно долго, — сказал я ему. — Часов шесть-семь. Мы уже стали беспокоиться.

— Странно, — сказал Блин. — А я могу поклясться, что был там больше года.

— Давай-ка уточним, — сказал Хэч. — Ты говоришь, что был там. Ты хочешь, наверно, сказать, что видел эту планету.

— Я хочу сказать, что был там! — заорал Блин. — Я жил с этими людьми, спал в их норах, разговаривал и работал вместе с ними. В огороде себе кровавую мозоль мотыгой натер. Я ездил с места на место и насмотрелся всякой всячины, и все это было по-настоящему — вот как я сижу сейчас здесь.

Стащив его с сиденья, мы пошли обратно на корабль. Хэч не позволил Блину готовить завтрак. Он что-то состряпал сам, но кок из него никудышный, и ничего в рот не лезло. Док откопал бутылочку и дал хлебнуть Блину, а остальным не досталось ни капли. Он сказал, что это лечебное, а не увеселительное средство.

Вот какой он бывает иногда. Настоящий жмот.

Блин рассказал нам о планете, на которой жил. Правителей на ней, кажется, вообще нет, так как она в них не нуждается, но сама планета — так себе, живут на ней простаки, занимаются примитивным сельским хозяйством. Блин сказал, что они похожи на помесь человека с кротом, и даже пытался нарисовать их, но толку от этого получилось мало, потому что Блин художник липовый.

Он рассказал нам, что они выращивают, что едят, и это было потешно. Он даже легко называл имена местных жителей, припоминал, как они разговаривают, — язык был совсем незнакомый.

Мы забросали его вопросами, и он всегда находил ответ, причем видно было, что он ничего не выдумывал. Даже Док, который вообще был скептиком, и тот склонялся к мысли, что Блин в самом деле посетил чужую планету.

Позавтракав, мы погнали Блина в постель, а Док осмотрел его и нашел, что он вполне здоров.

Когда Блин с Доком ушли, Хэч сказал мне и Фросту:

— У меня такое ощущение, будто доллары уже позвякивают у нас в карманах.

Мы оба согласились с ним.

Мы нашли такое развлекательное устройство, какого сроду никто не видывал.

Шашки оказались записями, которые не только воспроизводили изображение и звук, но и возбуждали все чувства. Они делали это так хорошо, что всякий, кто подвергался их воздействию, ощущал себя в той среде, которую они воспроизводили. Человек как бы делал шаг в эту среду и становился частью ее. Он жил в ней.

Фрост уже строил четкие планы на будущее.

— Мы могли бы продавать эти штуки, — сказал он, — но это глупо. Нам нельзя выпускать их из рук. Мы будем давать машины и шашки напрокат, а так как они есть только у нас, мы станем хозяевами положения.

— Можно разрекламировать годичные каникулы, которые длятся всего полдня, — добавил Хэч. — Это как раз то, что нужно администраторам и прочим занятым людям. Ведь только за субботу и воскресенье они смогут прожить четыре-пять лет и побывать на нескольких планетах.

— Может быть, не только на планетах, — подхватил Фрост. — Может, там записаны концерты, посещение картинных галерей или музеев. Или лекции по литературе, истории и тому подобное.

Мы чувствовали себя на седьмом небе, но усталость взяла свое и мы пошли спать.

Я лег не сразу, а сначала достал бортовой журнал. Не знаю уж, зачем было возиться с ним вообще. Вел я его как попало. Месяцами даже не вспоминал о нем, а потом вдруг несколько недель записывал все кряду. Делать запись сейчас мне было, собственно, ни к чему, но я был немного взволнован, и у меня почему-то было такое ощущение, что последнее событие надо записать.

Я полез под койку и вытянул железный ямщик, в котором хранились журнал и прочие бумаги. Когда я поднимал его, чтобы поставить на койку, он выскользнул у меня из рук. Крышка распахнулась. Журнал, бумаги, всякие мелочи, которые были у меня в ящике, — все разлетелось по полу.

Я выругался и, став на четвереньки, принялся собирать бумаги. Их было чертовски много, и по большей части все это был хлам. Когда-нибудь, говорил я себе, я выброшу его. Там были пошлинные документы, выданные в сотне различных портов, медицинские справки и другие бумаги, срок действия которых давно уже истек. Но среди них я нашел и документ, закрепляющий мое право собственности на корабль.

Я сидел и вспоминал, как двадцать лет назад купил этот корабль за сущие гроши, как отбуксировал его со склада металлолома, как года два все свободное время и все заработанные деньги тратил на то, чтобы подлатать его и подготовить к полетам в космос. Не удивительно, что корабль дрянной.

С самого начала он был развалиной, и все двадцать лет мы только и делали, что клали заплату на заплату. Уже много раз он проходил технический осмотр только потому, что инспектору ловко совали взятку. Во всей Галактике один Хэч способен заставить его летать.

Я продолжал подбирать бумаги, думая о Хэче и всех остальных. Я немного расчувствовался и стал думать о таких вещах, за которые вздул бы всякого другого, если бы он осмелился сказать их мне. Я думал о том, как мы все спелись и что любой из команды отдал бы за меня жизнь, а я свою — за любого из них.

Я помню, конечно, время, когда все было по-иному, В те дни, когда они впервые подписали контракт, это была всего лишь команда. Но те дни прошли давным-давно; теперь это была не просто команда корабля. Контракт не возобновлялся уже много лет, а все продолжали летать, как люди, которые имеют право на это. И вот, сидя на полу, я думал, что мы наконец добились того, о чем мечтали, мы, оборвыши, в латанном-перелатанном корабле. Я был горд и радовался не только за себя, по и за Хэча, Блина, Дока, Фроста и всех остальных.

Наконец я собрал бумаги, сунул их снова в ящик и попытался сделать запись в журнале, но от усталости не хватило сил писать, и я лег спать, что и надо было сделать с самого начала.

Но, как я ни уморился, я уже в постели стал думать, велика ли силосная башня, и попытался прикинуть, сколько из нее можно выкачать шашек. Я дошел до триллионов, а дальше прикидывать не было толку — все равно точного числа не определишь.

А дело предстояло большое — такого у нас никогда не было. Нашей команде, даже если бы мы работали каждый день, понадобилось бы пять жизней, чтобы опустошить всю силосную башню. Придется создать компанию, нанять юристов (предпочтительно — способных на любое грязное дело); подать заявку на планету и пройти через бюрократические мытарства, чтобы прибрать все к рукам.

Мы не могли позволить себе прохлопать такое дело из-за собственной непредусмотрительности. Надо все обдумать, прежде чем заваривать кашу.

Не знаю, как остальным, а мне всю ночь снилось, будто я утопаю по колено в море новеньких хрустящих банкнот.

Наутро Док не появился за завтраком. Я пошел к нему и обнаружил, что он даже и не ложился. Он полулежал на своем старом шатком стуле в амбулатории. На полу стояла пустая бутылка, другую, тоже почти пустую, он держал в руке, свисавшей до самого пола. Когда я вошел, Док с трудом поднял голову — он еще не упился до полного бесчувствия, и это все, что можно было сказать о нем.

Я страшно разозлился. Док знал наши правила. Он мог пьянствовать беспробудно, пока мы находились в космосе, но после посадки требовались рабочие руки, да и надо было следить, как бы мы не подхватили на чужих планетах незнакомые болезни, так что он не имел права напиваться.

Я вышиб ногой у него из рук бутылку, взял его одной рукой за шиворот, а другой за штаны и поволок в камбуз.

Плюхнув его на стул, я крикнул Блину, чтобы приготовил еще один кофейник.

— Я хочу, чтобы ты протрезвился, — сказал я Доку, — и мог пойти с нами во второй поход. У нас каждый человек на счету.

Хэч пригнал своих, а Фрост собрал всю команду вместе и приладил блок с талями, чтобы начать погрузку. Все были готовы к перетаскиванию груза, кроме Дока, и я поклялся, что еще сегодня прищемлю ему хвост.

Отправились мы сразу же после завтрака. Хотели погрузить на борт как можно больше машин, а все пространство между ними забить шашками.

Мы прошли по коридорам в зал, где были машины, и, разбившись по двое, начали работу. Все шло хорошо, пока мы не оказались на середине пути между зданием и кораблем.

Мы с Хэчем были впереди, и вдруг футах в пятидесяти от нас что-то взорвалось.

Мы стали как вкопанные.

— Это Док! — завопил Хэч, хватаясь за пистолет.

Я успел удержать его:

— Не горячись, Хэч.

Док стоял у люка и махал нам ружьем.

— Я мог бы снять его, — сказал Хэч.

— Спрячь пистолет, — приказал я.

Я пошел один к тому месту, куда Док послал пулю.

Он поднял ружье, и я замер. Если бы он даже промахнулся футов на десять, то взрыв мог располосовать человека надвое.

— Я брошу пистолет! — крикнул я ему. — Хочу потолковать с тобой!

Док заколебался.

— Ладно. Скажи остальным, чтобы подались назад.

Я обернулся и сказал Хэчу:

— Уходи отсюда. И уведи всех.

— Он свихнулся от пьянства, — сказал Хэч. — Не соображает, что делает.

— Я с ним управлюсь. — Я постарался сказать это твердым тоном.

Еще одна пуля взорвалась в стороне от нас.

— Сыпь отсюда, Хэч, — сказал я, не решаясь больше оглядываться. Приходилось не спускать с Дока глаз.

— Порядок, — крикнул наконец Док. — Они отошли. Бросай пистолет.

Очень медленно, чтобы он не подумал, что я стараюсь подложить его, я отстегнул пряжку, и пистолет упал на землю. Не спуская с Дока глаз, я пошел вперед, а у самого по спине мурашки бегали.

— Дальше не ходи, — сказал Док, когда я почти вплотную подошел к кораблю. — Мы можем поговорить и так.

— Ты пьян, — сказал я ему. — Я не знаю, к чему ты все это затеял, но зато я знаю, что ты пьян.

— Пьян, да не совсем. Я полупьян. Если бы я был совсем пьян, мне было бы просто все равно.

— Что тебя гложет?

— Порядочность заела, — сказал он, фиглярствуя, как обычно. — Я говорил тебе много раз, что могу переварить грабеж, когда дело касается лишь урана, драгоценных камней и прочей чепухи. Я могу даже закрыть глаза на то, что вы потрошите чужую культуру, потому что самой культуры не украдешь — воруй не воруй, а культура останется на месте и залечит раны. Но я не позволю воровать знания. Я не дам тебе сделать это, капитан.

— А я по-прежнему уверен, что ты просто пьян.

— Вы даже не представляете себе, что нашли. Вы настолько слепы и алчны, что не распознали своей находки.

— Ладно, Док, — сказал я, стараясь гладить его по верстке, — скажи мне, что мы нашли.

— Библиотеку. Может быть, самую большую, самую полную библиотеку во всей Галактике. Какой-то народ потратил несказанное число лет, чтобы собрать знания в этой башне, а вы хотите захватить их, продать, рассеять. Если это случится, то библиотека пропадет и те обрывки, которые останутся, без всей массы сведений потеряют свое значение наполовину. Библиотека принадлежит не нам. И даже не человечеству. Такая библиотека может принадлежать только всем народам Галактики.

— Послушай, Док, — умолял его я, — мы трудились многие годы, я, все мы. Потом и кровью мы зарабатывали себе на жизнь, но нам все время не везло. Сейчас появилась возможность сорвать большой куш. И эта возможность есть и у тебя. Подумай об этом, Док… У тебя будет столько денег, что их вовек не истратить… хватит на то, чтобы пьянствовать всю жизнь!

Док направил на меня ружье, и я подумал, что попал как кур во щи. Но у меня не дрогнул ни один мускул.

Я стоял и делал вид, что мне не страшно.

Наконец он опустил ружье.

— Мы варвары. В истории таких, как мы, было навалом. На Земле варвары задержали прогресс на тысячу лет, предав огню и рассеяв библиотеки и труды греков и римлян. Для варваров книги годились только на растопку да на чистку оружия. Для вас этот большой склад знаний означает лишь возможность быстро зашибить деньгу. Вы возьмете шашку с научным исследованием важнейшей социальной проблемы и будете сдавать ее напрокат. Пожалуйте, годичный отпуск за шесть часов.

— Избавь меня от проповеди, Док, — устало сказал я. — Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы мы вернулись и доложили о своей находке Галактическому комитету. Это поможет загладить многое из того, что мы натворили.

— Ты что, монахов из нас хочешь сделать?

— Не монахов. Просто приличных людей.

— А если мы не захотим?

— Я захватил корабль, — сказал Док. — Запас воды и пищи у меня есть.

— А спать-то тебе надо будет.

— Я закрою люк. Попробуйте забраться сюда.

Наше дело было швах, и он знал это. Если мы не сможем придумать, как захватить его врасплох, наше дело швах по всем статьям.

Я испугался, но чувство досады взяло верх. Многие годы мы слушали, что он болтал, но никто никогда не принимал его всерьез. А теперь вдруг оказалось, что это он всерьез.

Я знал, что отговорить его невозможно. И на компромисс он ни на какой не пойдет. Если говорить откровенно, никакого соглашения между нами быть не могло, потому что соглашение или компромисс возможны лишь между людьми порядочными, а какие же мы порядочные, даже по отношению друг к другу? Положение было безвыходное, но Док до этого еще не додумался. Он додумается, как только немного протрезвится и пораскинет мозгами. Он вытворял все это в пьяном угаре, но это не значило, что он ничего не поймет.

Одно было ясно: в таком положении он продержится дольше нас.

— Позволь мне вернуться, — сказал я, — нужно потолковать с ребятами.

Мне кажется, Док только сейчас сообразил, как далеко он зашел, впервые понял, что мы не можем доверять друг другу.

— Когда вернешься, — сказал он мне, — мы все обмозгуем. Мне нужны гарантии.

— Конечно, Док, — сказал я.

— Я не шучу, капитан. Я говорю совершенно серьезно. Я дурака не валяю.

Я вернулся к башне, неподалеку от которой тесно сбилась команда, и объяснил, что происходит.

— Придется рассыпаться и атаковать его, — решил Хэч. — Одного-двух он подстрелит, зато мы его схватим.

— Он просто закроет люк, — возразил я. — И заморит нас голодом. В крайнем случае попытается улететь на корабле. Стоит только ему протрезвиться, и он, вероятно, так и сделает.

— Он чокнутый, — сказал Блин. — Он просто тронулся спьяну.

— Конечно, чокнутый, — согласился я, — и от этого он опаснее вдвойне. Он вынашивал это дело уже давным-давно. У него комплекс вины мили в три высотой. И, что хуже всего, он зашел так далеко, что не может идти на попятный.

У нас мало времени, — сказал Фрост. — Надо что-то придумать. Мы умрем от жажды. Еще немного, и нам страшно захочется жрать.

Все стали препираться насчет того, как быть, а я сел на песок, прислонился к машине и попробовал стать на место Дока.

Как врач, Док оказался неудачником; иначе зачем бы ему было связываться с нами? Скорее всего, он присоединился к нам, чтобы бросить кому-то вызов или от отчаяния, — наверно, было и то и другое. И, кроме того, как всякий неудачник, он идеалист. Среди нас он белая ворона, но больше ему покуда податься, нечего делать. Многие годы это грызло его, и он стал страдать болезненным самомнением, а дальний космос самое подходящее место, чтобы накачаться самомнением.

Разумеется, он тронулся, но это было сумасшествие особого рода. Если бы оно не было таким ужасным, его можно было бы назвать славным. Причем Док — такой малый, что его даже насмешками не проймешь, стоит на своем, и все тут.

Не знаю, услышал ли я какой-нибудь звук (шаги, может быть) или просто почувствовал чье-то присутствие, но вдруг я осознал, что кто-то подошел к нам. Я приподнялся и резко повернулся лицом к зданию: у входа стояло то, что на первый взгляд показалось нам бабочкой величиной с человека.

Я не говорю, что это было насекомое — просто вид у него был такой. Оно куталось в плащ, но лицо было не человеческое, а на голове возвышался гребень, похожий на гребни шлемов, которые можно увидеть в исторических пьесах.

Затем я увидел, что плащ вовсе не плащ, а часть этого существа, и похож он был на сложенные крылья, но это были не крылья.

— Джентльмены, — сказал я как можно спокойнее, — у нас гость.

Я пошел к существу, не делая резких движений, но держась настороже. Я не хотел напугать его, но сам приготовился отскочить в сторону, если мне будет угрожать, опасность…

— Внимание, Хэч, — сказал я.

— Я прикрываю тебя, — заверил меня Хэч, и оттого, что он был рядом, на душе стало поспокойней. Если тебя прикрывает Хэч, слишком большой неприятности не будет.

Я остановился футах в шести от существа. Вблизи у него был не такой противный вид, как издали. Глаза были добрые, а нежное, странное лицо хранило мирное выражение. Но человеческие меры не всегда подходят к чужестранцам.

Мы смотрели друг на друга в упор. Оба мы понимали, что говорить бесполезно. Мы просто стояли и мерили друг друга взглядами.

Затем существо сделало несколько шагов и протянуло руку, которая была скорее похожа на клешню. Оно взяло меня за руку и потянуло к себе.

Надо было или вырвать руку, или идти.

Я пошел за ним.

Времени на размышления не было, но кое-что помогло мне принять решение сразу. Во-первых, существо показалось мне дружески настроенным и разумным. Да и Хэч с ребятами были поблизости, шли позади. И самое главное — тесных отношений с чужестранцами никогда из завяжешь, если будешь держаться неприветливо.

Поэтому я пошел.

Мы вошли в башню, и было приятно слышать позади себя шаги остальных.

Я не стал терять времени на догадки, откуда появилось существо. Этого следовало ожидать. Башня была такая большая, что в ней много чего поместилось бы — даже люди или какие-нибудь существа, — и мы все равно ничего не заметили бы. В конце концов, мы обследовали лишь небольшой уголок первого этажа. А существо, видимо, спустилось с верхнего этажа, как только узнало, что мы здесь. Наверно, понадобилось некоторое время, чтобы эта новость дошла до него.

Но трем наклонным плоскостям мы поднялись на четвертый этаж и, пройдя немного по коридору, вошли в комнату.

Она была небольшая. Там стояла всего одна машина, но на этот раз спаренная модель — у нее было два плетеных сиденья и два шлема. В комнате находилось еще одно существо.

Первое существо подвело меня к машине и указало на одно из сидений.

Я постоял немного, наблюдая, как Хэч, Блин, Фрост и все остальные входили в комнату и выстраивались у стены.

Фрост сказал:

— Вы двое останьтесь-ка в коридоре и смотрите.

Хэч спросил меня:

— Ты собираешься сесть в это чудо техники, капитан.

— Почему бы и нет? — отозвался я. — Они, кажется, ничего не замышляют. Нас больше, чем их. Они не собираются причинить нам никакого вреда.

— Есть риск, — сказал Хэч.

— А с каких это пор мы зареклись идти на риск?

Существо, которое я встретил у входа в башню, село на одно из сидений, а я приспособил для себя другое. Тем временем второе существо достало из ящика две шашки, по эти шашки были прозрачные, а не черные. Оно сняло шлемы и вставило шашки. Затем оно надело шлем на своего товарища и протянуло мне другой.

Я сел и позволил надеть на себя шлем, и вдруг оказалось, что я уже сижу на корточках за чем-то вроде столика напротив джентльмена, которого встретил около здания.

— Теперь мы можем поговорить, — сказал чужестранец.

Я не боялся, не волновался. У меня было такое ощущение, будто напротив сидит кто-нибудь вроде Хэча.

— Все, что мы будем говорить, записывается, — сказал чужестранец. — После нашего разговора вы получаете один экземпляр, а второй я помещу в картотеку. Можете называть это договором, или контрактом, или как вы сочтете нужным.

— Я не очень-то разбиралось в контрактах, — сказал я. — В этих юридических уловках запутаешься, как муха.

— Тогда назовем это соглашением, — предложил чужестранец. — Джентльменским соглашением.

— Хорошо, — согласился я.

Соглашения — удобные штуки. Их можно нарушать, когда вздумается. Особенно джентльменские соглашения.

— Наверно, вы уже поняли, что здесь находится, — сказал чужестранец.

— Не совсем, — ответил я. — Скорее всего, библиотека.

— Это университет, галактический университет. Мы специализировались на популярных лекциях и заочном обучении.

Боюсь, что у меня отвалилась челюсть.

— Ну что ж, прекрасно.

— Наши курсы могут пройти все, кто только пожелает. У нас нет ни вступительной платы, ни платы за обучение. Не требуется также никакой предварительной подготовки. Вы сами понимаете, как трудно было бы поставить это условие Галактике, которая населена множеством видов, имеющих различные мировоззрения и способности.

— Точно.

— К слушанию курсов допускаются все, кому они будут полезны, — продолжал чужестранец. — Разумеется, мы рассчитываем на то, что полученными знаниями воспользуются правильно, а во время самого учения будет проявлено прилежание.

— Вы хотите сказать, что записаться может любой? — спросил я. — И это не будет ничего стоить?

Сперва я разочаровался, а потом сообразил, что тут есть на чем заработать. Настоящее университетское образование… да с этим можно отделывать отличные делишки!

— Есть одно ограничение, — пояснил чужестранец. — Совершенно очевидно, что мы не можем заниматься отдельными личностями. Мы принимаем культуры. Вы, как представитель своей культуры… как вы называете себя?

— Человечеством. Сначала жили на планете Земля теперь занимаем полмиллиона кубических световых лет. Я могу показать на вашей карте…

— Сейчас в этом нет необходимости. Мы были бы очень рады получить заявление о приеме от человечества.

Я растерялся. Никакой я не представитель человечества! Да я и не хотел бы им быть. Я сам по себе, а человечество само по себе. Но этого чужестранцу я, конечно, не сказал. Он бы не захотел иметь со мной дела.

— Не будем торопиться, — взмолился я. — Я хочу задать вам несколько вопросов. Какого рода курсы вы предлагаете? Какие дисциплины можно выбирать?

— Во-первых, есть основной курс, — сказал чужестранец. — Его лучше бы назвать вводным, он нужен для ориентации. В него входят те предметы, которые по нашему мнению, наиболее пригодны для данной культуры. Вполне естественно, что он будет специально подготовлен для обучающейся культуры. После этого можно заняться необязательными дисциплинами, их очень много — сотни тысяч.

— А как насчет испытаний, выпускных экзаменов и всего такого прочего. — поинтересовался я.

— Испытания, разумеется, предусмотрены, — сказал чужестранец. — Они будут проводиться каждые… Скажите мне, какая у вас система отсчета времени?

Я объяснил, как мог, и он, кажется, все понял.

— Они будут проводиться примерно каждую тысячу лет вашего времени. Программа рассчитана надолго. Если проводить испытания чаще, то вам придется напрягаться изо всех сил и пользы от этого будет мало.

Я уже принял решение. То, что случится через тысячу лет, меня не касается.

Я задал еще несколько вопросов об истории университета и тому подобном. Мне хотелось замести следы на тот случай, если бы у него возникли подозрения.

Я все еще не мог поверить в то, что услышал. Трудно представить себе, чтобы какая бы то ни было раса трудилась миллионы лет над созданием университета, ставила перед собою цель — дать наивысшее образование всей Галактике, совершила путешествия на все планеты и собрала все сведения о них, свела воедино все записи о бесчисленных культурах, установила определенные соотношения между ними, классифицировала и рассортировала эту массу информации и создала учебные курсы.

Все это имело такие гигантские масштабы, что не укладывалось в голове.

Он еще некоторое время вводил меня в курс дела, а я слушал его с разинутым ртом. Но потом я взял себя в руки.

— Хорошо, профессор, — сказал я, — можете нас записать. А что требуется от меня?

— Ничего, — ответил он. — Сведения будут извлечены из записи нашей беседы. Мы определим основной курс, а затем вы сможете выбрать дисциплины по желанию.

— Если мы не увезем все за один раз, то можно будет вернуться? — спросил я.

— Безусловно. Я думаю, вы пожелаете послать целый флот, чтобы увезти все, что вам понадобится. Мы дадим достаточное число машин и столько учебных записей, сколько потребуется.

— Чертова уйма потребуется, — сказал я ему прямо, рассчитывая поторговаться и немного уступить.

— Я знаю, — согласился он. — Дать образование целой культуре — дело не простое. Но мы готовы к этому.

Так вот мы и добились своего… и все законным путем, комар коса не подточит. Мы могли брать что хотели и сколько хотели и имели на это право. Никто не мог сказать, что мы воровали. Никто, даже Док, не мог бы этого сказать.

Чужестранец объяснил мне систему записи на цилиндрах, сказал, как будут упакованы и пронумерованы курсы, чтобы их проходили по порядку. Он обещал снабдить меня записями необязательных курсов — я мог выбрать их по желанию.

Он был по-настоящему счастлив, заполучив еще одного клиента, и гордо рассказывал мне о других учениках. Он долго распространялся о том удовлетворении, которое испытывает просветитель, когда представляется возможность передать кому-нибудь факел знаний.

Я чувствовал себя подлецом.

На этом разговор закончился, и я снова оказался на сиденье, а второе существо уже снимало с моей головы шлем.

Я встал. Первый чужестранец тоже встал и обернулся ко мне. Как и вначале, говорить друг с другом мы не могли. Это было странное чувство — стоять лицом к лицу с существом, с которым ты только что заключил сделку, и не можешь произнести ни одного слова, которое бы он понял.

Однако он протянул мне обе руки, а я взял их в свои, и он дружески пожал их.

— Ты давай еще облобызайся с ним, — сказал Хэч, — а мы с ребятами отвернемся.

В другое время за такую шутку я влепил бы Хэчу пулю, а тут даже не рассердился.

Второе существо вынуло из машины две шашки и вручило одну из них мне. Их засунули туда прозрачными, а вынули черными.

— Пошли отсюда, — сказал я.

Мы постарались выбраться из башни как можно быстрее, но не роняя достоинства… если это можно назвать достоинством.

Выбравшись, я подозвал Хэча, Блина и Фроста и рассказал, что со мной было.

— Мы схватили Вселенную за хвост, — сказал я. — Мертвой хваткой вцепились.

— А как быть с Доком? — спросил Фрост.

— Разве не понимаешь? Именно такая сделка ему и придется по вкусу. Мы можем сделать вид, что мы благородные и великодушные, что мы верны своему слову. Мне только надо подойти к нему поближе и схватить его.

— Он тебя и слушать не станет, — сказал Блин. — Он не поверит ни одному твоему слову.

— Вы, ребята, стойте на месте, — сказал я. — А с Доком я справлюсь.

Я пересек полосу земли между башней и кораблем. Док не подавал никаких признаков жизни. Я открыл было рот, чтобы кликнуть Дока, а потом передумал. Решив воспользоваться случаем, я приставил лестницу и забрался в люк, но Дока по-прежнему не было видно.

Я осторожно двинулся вперед. Я догадался, что с ним, но на всякий случай решил не рисковать.

Нашел я его на стуле в амбулатории. Он был пьян в стельку. Ружье лежало на полу. Рядом со стулом валялись две пустые бутылки.

Я стоял и смотрел на него, представляя себе, что произошло. После моего ухода Док стал обдумывать создавшееся положение, и тут перед ним встала проблема — как быть дальше. Он решил ее так, как решал почти все свои жизненные проблемы.

Я прикрыл Дока одеялом, потом порыскал вокруг и обнаружил полную бутылку. Откупорив, я поставил ее рядом со стулом, чтобы он мог легко дотянуться до нее. Потом я взял ружье и пошел звать остальных.

В ту ночь я долго не мог засунуть — в голову приходили всякие приятные мысли.

Перед нами раскрывалось так много возможностей, что я просто терялся и не знал, с чего начать.

Тут тебе и афера с университетом, которую, как это ни странно, можно было осуществить на совершенно законном основании, — ведь профессор из башни ничего не говорил о купле-продаже.

Тут тебе и дельце с каникулами — год-другой пребывания на чужой планете за каких-нибудь шесть часов. Надо будет только подобрать ряд необязательных курсов по географии, или социальной науке, или как там их.

Можно создать информационное бюро или научно-исследовательское агентство, которое за приличное вознаграждение будет давать любые сведения из любой области.

Несомненно, в башне есть записи исторических событий с эффектом присутствия. Заполучив их, мы могли бы продавать в розницу приключения — совершенно безопасные приключения — мечтающим о них домоседам.

Я думал и об уйме других возможностей, не столь очевидных, но стоящих того, чтобы присмотреться к ним, и о том, как это профессора придумали наконец безошибочно эффективное средство обучения.

Если хочешь иметь представление о чем-нибудь, то познай это на собственном опыте, изучи на месте. Ты не читаешь об этом, не слышишь рассказ и не смотришь стереоскопический фильм, а живешь этим. Ты ходишь по земле планеты, с которой хотел познакомиться, ты живешь среди существ, которых пожелал изучить; ты становишься свидетелем и, возможно, участником исторических событий, исследованием которых занимаешься.

Есть и другие способы использования такого обучения. Можно научиться строить собственными руками что угодно, даже космические корабли. Можно изучить, как работает чужестранная машина, собрав ее по порядку. Нет такой области знания, для изучения которой не годилось бы новое средство… и результаты оно даст гораздо лучшие, чем обычная система обучения.

Тогда же я твердо решил, что мы не выпустим из рук ни одной шашки, пока кто-нибудь ты нас предварительно не ознакомится с ней. А вдруг в них окажется что-нибудь подходящее для практического применения?

Так я и уснул, думая о химических чудесах и новых принципах создания машин, о лучших способах ведения дел и о новых философских идеях. Я даже прикинул, как заработать кучу денег на философской идее.

Итак, наша наверняка взяла. Мы создадим компанию, которая будет заниматься такой разносторонней деятельностью, что нас никому не одолеть. Мы будем жить, как боги. Разумеется, лет через тысячу придет время расплаты, но никого из нас уже не будет в живых.

Док протрезвился только под утро, и я приказал Фросту затолкать его в корабельный карцер. Он больше не был опасен, но я считал, что посидеть взаперти ему не помешает. Немного погодя я собирался потолковать с ним, но пока я был слишком занят, чтобы возиться с этим делом.

Я отправился в башню вместе с Хэчем и Блином и на машине с двумя сиденьями провел еще одно совещание с профессором. Мы отобрали кучу необязательных курсов и решили разные вопросы.

Другие профессора стали выдавать нам курсы, уложенные в ящики и снабженные этикетками, и мне пришлось вызвать всю команду, чтобы перетаскивать ящики и машины на корабль.

Мы с Хэчем вышли из башни и наблюдали за работой.

— Никогда не думал, — сказал Хэч, — что мы и в самом деле сорвем куш. Положа руку на сердце скажу — никогда не думал. Я всегда считал, что мы так, только воздух толкаем. Вот тебе пример, как может ошибаться человек.

— Эти профессора — какие-то придурки, — сказал я. — Ни одного вопроса мне не задали. Я хоть сейчас придумаю целую кучу вопросов, которые они могли бы задать и мне нечего было бы ответить.

— Они честные и думают, что все такие. Вот что получается, когда влезешь по уши в одно дело и ни на что другое времени не остается.

Что верно, то верно. Эта раса профессоров трудилась миллион лет… работы хватит еще на миллион лет и еще на миллион… не видно ей ни конца ни края.

— Не могу сообразить, зачем они это делают, — сказал я. — Что им за выгода?

— Для них-то выгоды нет, — отлетел Хэч, — а для нас есть. Скажу я тебе, капитан, придется голову поломать, как это все получше использовать.

Я рассказал ему, что я придумал насчет предварительного ознакомления с шашками, чтобы не упустить ничего.

Хэч был в восторге.

— Да, капитан, ты своего не упустишь. Так и надо. Мы из этого дела выдоим все до последнего цента.

— Мне кажется, мы должны заниматься предварительным знакомством по порядку, — сказал я. — Начать с самого начала и… до конца.

Хэч сказал, что он думал о том же.

— Но на это уйдет уйма времени, — предупредил он.

— Вот поэтому надо начать сейчас же. Основной, ориентировочный курс уже на борту. Можем начать с него. Надо только запустить машину, Блин тебе поможет.

— Поможет мне! — завопил Хэч. — Кто сказал, что это должен делать я? Да я для этого совсем не гожусь.

Ты же сам знаешь, я сроду ничего не читал…

— А это не чтение. Ты будешь жить в этом. Будешь развлекаться, пока остальные пупки себе надрывают.

— Не буду я.

— Послушай, — сказал я, — давай немного пораскинем мозгами. Мне надо быть здесь, у башни, и следить, чтобы все шло как следует. И профессору я могу понадобиться для очередного совещания. Фрост заправляет погрузкой. Док на губе. Остаешься ты с Блином. Доверить предварительное ознакомление Блину я не могу. Он слишком рассеянный. Целое состояние может проскользнуть мимо него, а он и не почешется. А ты человек сообразительный, у тебя есть чувство ответственности, и я считаю…

— Ну, коли так, — сказал Хэч, напыжившись от гордости, — мне кажется, самый подходящий человек для этого дела — я.

К вечеру мы устали как собаки, но настроение было прекрасное. Погрузка началась отлично, и через несколько дней мы уже будем лететь к дому.

Хэч за ужином был какой-то задумчивый. К еде едва притронулся. Он не говорил ни слова и сидел с таким видом, будто у него что-то на уме.

При первом же удобном случае я спросил его:

— Как дела, Хэч?

— Ничего, — сказал он. — Болтовня всякая. Объясняю, что к чему. Болтовня.

— А что говорят?

— Да не говорят… в общем трудно выразить это словами. Может, у тебя на днях найдется время попробовать самому?

— Можешь быть уверен, что я это сделаю, — сказал я, слегка разозлившись.

— Пока в этом деле деньгами и не пахнет, — сказал Хэч.

Тут я ему поверил. Хэч углядел бы доллар и за двадцать миль.

Я пошел к корабельному карцеру посмотреть, что там поделывает Док. Он был трезвый. И не раскаявшийся.

— На этот раз ты превзошел самого себя, — сказал он. — Продавать эти штуковины ты не имеешь права. В башне хранятся знания, принадлежащие всей Галактике… бесплатные…

Я рассказал ему, что случилось, как мы узнали, что башня — это университет, и как мы на самом законном основании грузим на корабль курсы, предназначенные для человечества. Я изобразил все так, будто мы делали благое дело, но Док не поверил ни единому слову.

— Ты бы даже своей умирающей бабушке не дал глотка воды, если бы она не заплатила вперед, — сказал он. — Так что не заливай-ка ты мне тут о служении человечеству.

Итак, я оставил его еще потомиться в карцере, а сам пошел к себе в каюту. Я сердился на Хэча, весь кипел от слов Дока и до изнеможения устал. Уснул я тотчас.

Работа продолжалась еще несколько дней и уже приближалась к концу.

Я был очень доволен. После ужина я спустился по трапу, сел у корабля на землю и посмотрел на башню. Она была все такая же большая и величественная, но уже не казалась столь большой, как в первый день, ослабло чувство удивления не только перед ней, но и перед той целью, ради которой ее построили.

Стоит нам снова попасть в нашу родную цивилизацию, пообещал я себе, как мы сразу развернемся. Вероятно, стать законными хозяевами планеты нам не удастся, потому что профессора — существа разумные, а владеть планетой с разумными существами нельзя, но есть много других способов прибрать ее к рукам.

Я сидел и удивлялся, почему это никто не спускается посидеть со мной. Так и не дождавшись никого, я наконец полез по трапу.

Я опять пошел к корабельному карцеру, чтобы потолковать с Доком. Он по-прежнему не смирился, но и не был настроен особенно враждебно.

— Знаешь, капитан, — сказал он, — временами у нас были разные взгляды на вещи, но я уважал тебя, а порой ты мне даже нравился.

— К чему ты это клонишь? — спросил я. — Думаешь, такие разговорчики помогут тебе выкарабкаться отсюда?

— Тут кое-что заваривается, и, наверно, тебе это надо знать. Ты откровенный негодяй. Ты даже не возьмешь на себя труд отрицать это. Ты человек неразборчивый в средствах и бессовестный, и в этом нет ничего дурного, потому что ты не лицемеришь. Ты…

— Выкладывай, в чем дело! Если сам не скажешь, я войду и такое учиню, что ты у меня сразу заговоришь.

— Хэч приходил сюда несколько раз, — сказал Док. — Приглашал подняться наверх и послушать те записи, с которыми он возится. Говорил, что это точнехонько по моей части. Сказал, что я не пожалею. Но в том, как он себя вел, было что-то не то. Что-то трусливое. — Он уставился на меня из-за решетки. — Ты же знаешь, капитан, Хэч никогда не был трусом.

— Давай, продолжай!

— Хэч сделал какое-то открытие, капитан. На твоем месте я делал бы такие открытия сам.

Я умчался, даже не ответив ему. Я вспомнил, как вел себя Хэч: он почти не ел и был задумчив, неразговорчив. Кстати, кое-кто еще тоже вел себя странно. Просто я был слишком занят и не обращал на это внимания.

Взбегая по аппарелям, я ругался на каждом шагу. Как бы ни был занят капитан, он никогда не должен упускать из виду свою команду… не упускать ни на минуту. И все из-за спешки, из-за желания скорее загрузиться и удрать, пока что-нибудь не случилось.

И вот что-то все-таки случилось. Никто не спустился посидеть со мной. За ужином не было сказано и десятка слов. Чувствовалось, что все идет шиворот-навыворот.

Блин с Хэчем занимались предварительным знакомством с записями в штурманской рубке. Ворвавшись в рубку, я захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.

Кроме Хэча и Блина, там был Фрост, а на плетеном сиденье машины устроился человек, в котором я признал одного из подчиненных Хэча.

Я стоял, не говоря ни слова, а все трое смотрели на меня. Человек со шлемом на голове не заметил моего прихода… да его тут и не было.

— Ну, Хэч, — сказал я, — выкладывай начистоту. Что все это значит? Почему этот человек занимается предварительным знакомством? Я думал, что только ты и…

— Капитан, — сказал Фрост, — мы как раз собирались сказать тебе.

— Молчать! Я спрашиваю Хэча!

— Фрост верно сказал, — стал объяснять Хэч. — Мы давно хотели тебе все рассказать. Да ты был очень занят, и так как нам немного трудновато…

— Что здесь трудного?

— Ну, ты решил во что бы то ни стало разбогатеть. И поэтому нашу новость мы хотим сообщить тебе осторожно.

Я подошел к ним.

— Не понимаю, о чем вы говорите… Ведь нам же по-прежнему светит большая прибыль. Ты знаешь, Хэч, если я возьмусь… от тебя только мокрое место останется, и, если не хочешь быть битым, выкладывай-на все побыстрее.

— Никакая прибыль нам не светит, капитан, — спокойно сказал Фрост. — Мы увезем эти штуковины и сдадим их властям.

— Да вы все с ума посходили! — взревел я. — Сколько лет, сколько сил мы убили, охотясь за кушами. А теперь, когда он уже у нас в кармане, когда мы можем ходить босиком по горе тысячедолларовых бумажек, вы тут передо мной строите из себя святую невинность. Какого…

— Если бы мы это сделали, мы поступили бы нечестно, сэр.

И это "сэр" испугало меня больше всего. До сох пор Блин не величал меня так ни разу.

Я переводил взгляд с одного на другого, и от выражения их лиц у меня мороз по коже пошел. Они все до единого были согласны с Блином.

— Это все курс ориентации! — крикнул я.

Хэч кивнул.

— В нем говорится о честности и чести.

— А что вы, мерзавцы, понимаете в честности и чести? — взвился я. — Вы сроду не знали, что такое честность.

— Прежде не знали, — сказал Блин, — а теперь знаем.

— Это же пропаганда! Просто профессора подложили нам свинью!

Подложили свинью, как пить дать. Но надо признаться, эти профессора — великие доки. Не знаю уж, то ли они считали человечество бандой подлецов, то ли курс ориентации был у них для всех одни. Не удивительно, что они не задавали мне вопросов. Не удивительно, что они не провели расследования до того, как вручить нам свои знания. Мы и шагу не ступили, как нас стреножили.

— Узнав, что такое честность, — сказал Фрост, — мы решили, что поступим правильно, познакомив с курсом ориентации остальных членов команды. Прежде мы вели отвратительную жизнь, капитан.

— И вот, — продолжал Хэч, — мы стали приводить сюда одного за другим и ориентировать их. Мы считали, что должны сделать хоть это. Сейчас этим делом занят один из последних.

— Миссионеры, — сказал я Хэчу. — Вот вы кто. Помнишь, что ты мне говорил однажды вечером? Ты сказал, что не станешь миссионером, хоть озолоти.

— Напрасно стараетесь, — холодно возразил Фрост. — Вам не пристыдить нас и не запугать. Мы знаем, что мы правы.

— А деньги! А как же с компанией? Мы же все продумали!

— Забудьте и об этом, капитан. Когда вы пройдете курс…

— Никакого курса я проходить не буду! — Наверно, голос у меня был громкий, но я уже понял, что ни один из них не бросится на меня. — Эй, вы, ханжи, миссионеришки несчастные, если вам не терпится заставить меня, попробуйте, давайте…

Они по-прежнему не двигались с места. Я запугал их. Но спорить с ними не было никакого толку. Я не мог пробиться сквозь каменную стену честности и чести.

Я повернулся к ним спиной и пошел к двери. На пороге я остановился и сказал Фросту:

— Советую выпустить Дока и тоже накачать его честностью. Скажи, что на меня это подействовало. Это то, что ему надо. Туда ему и дорога.

Хлопнув дверью, я поднялся по аппарели в свою каюту. Я запер дверь, чего прежде никогда не делал.

Я сел на край койки и, уставившись на стену, задумался.

Они забыли одно: корабль был мой, а не их. Они были всего-навсего командой, срок контракта с ними давно истек и ни разу не возобновлялся.

Я стал на четвереньки и полез за жестяным ящиком, в котором хранил бумаги. Внимательно просмотрев их, я отложил те, которые мне были нужны, — документ, подтверждающий мое право собственности на корабль, выписку из регистра и последние контракты, подписанные командой.

Я положил документы на койку, отпихнул ящик с дороги и снова сел.

Взяв бумаги, я стал тасовать их.

Команду можно было бы вышвырнуть из корабля хоть сейчас. Я мог взлететь без них, и они ничего, совершенно ничего не могли бы поделать.

Более того, я мог улететь совсем. Это был бы, разумеется, законный, но подлый поступок. Теперь, когда они стали честными и благородными людьми, они бы склонились перед законом и дали бы мне возможность улететь. И винить им было бы некого, кроме самих себя.

Я долго сидел и думал, но мысли мои снова и снова возвращались к прошлому; я вспоминал, как Блин попал в переделку на одной планете в системе Енотовая Шкура, как Док влюбился в… трехполое существо на Сиро и как Хэч скупил по дешевке все спиртное на Мунко, а потом проиграл его, увлекшись чем-то вроде нашей игры в кости — только вместо костяшек там были странные крохотные живые существа, с которыми нельзя было мухлевать, и Хэчу пришлось туго.

В дверь постучали.

Это был Док.

— Тебя тоже распирает от честности? — спросил я его.

Он содрогнулся.

— Только не меня. Я отказался.

— Это та же бодяга, которую ты тянул всего дня два назад.

— Неужели ты не понимаешь, — спросил Док, — что теперь станет с человечеством?

— Конечно, понимаю. Оно станет честным и благородным. Никто никогда не будет ни обманывать, ни красть, и станет не жизнь, а малина…

— Все подохнут от тяжелой формы скуки, — сказал Док. — Жизнь станет чем-то средним между бойскаутским слетом и дамскими курсами кройки и шитья. Не станет шумных перебранок, все будут вести себя до тошноты вежливо и прилично.

— Значит, твои убеждения переменились?

— Не совсем, капитан. Но ведь так же нельзя. Все, чего достигло человечество, было добыто в процессе социальной эволюции. Мошенники и негодяи необходимы для прогресса не меньше, чем дальновидные идеалисты. Они как человеческая совесть, без них не проживешь.

— На твоем месте, Док, я бы не слишком беспокоился о человечестве. Это великое дело, и не нашего оно ума. Даже слишком большая доза честности не искалечит человечества навеки.

А вообще-то мне было все равно. Меня одолевали совсем другие заботы.

Док подошел ко мне и сел рядом на койку. Он наклонился и постучал пальцем по документам, которые я все еще держал в руках.

— Я вижу, ты уже решил, — сказал он.

Я уныло кивнул.

— Да.

— Я так и знал.

— Все предусмотрел. Вот почему ты переметнулся.

Док энергично покачал головой.

— Нет. Поверь мне, капитан, я страдаю не меньше тебя.

— Куда ни кинь, все клин, — сказал я, тасуя документы. — Они летали со мной по доброй воле. Разумеется, контракта они не возобновили. Но это и не нужно было. Все было понятно само собой. Мы все делили поровну. Не менять же теперь наших отношений. И по-старому быть не может. Если бы мы даже согласились выкинуть груз, взлететь и никогда больше не вспоминать о нем, все равно так просто не отделаешься. Это засело в нас навсегда. Прошлого не вернешь, Док. Его похоронили. Разбили на куски, которые нам теперь уже не склеить.

У меня было такое чувство, будто я истошно кричу. Давно уж мне не было так больно.

— Теперь они совсем другие люди, — продолжал я. — Они взяли да переменились, и прежними они больше никогда не будут. Даже если они снова станут, какими были, все пойдет не так, как прежде.

Док подпустил шпильку:

— Человечество поставит тебе памятник. За то, что ты привезешь машины, тебе поставят памятник. Может, даже на самой Земле, где стоят памятники всем великим людям. У человечества глупости на это хватит.

Я вскочил и стал бегать из угла в угол.

— Не хочу я никаких памятников. И машины я не привезу. Мне нет до них больше никакого дела.

Я жалел, что мы вообще нашли эту силосную башню. Что она мне дала? Из-за нее только лучшую команду потерял и лучших на свете друзей!

— Корабль мой, — сказал я. — Больше мне ничего не надо. Я довезу груз до ближайшего пункта и выброшу там. Хэч и все прочие могут катиться ко всем чертям. Пусть наслаждаются своей честностью и честью. А я наберу другую команду.

Может быть, подумал я, когда-нибудь все будет почти как прежде. Почти как прежде, да не совсем.

— Мы будем продолжать охотиться, — сказал я. — Мы будем мечтать о куше. Мы сделаем все, чтобы найти его. Все силы положим. Ради этого мы будем нарушать все законы — и божьи, и человеческие. И знаешь что, Док?

— Не знаю.

— Я надеюсь, куш нам больше не попадется. Я не хочу его находить. Я хочу просто охотиться.

Мы помолчали, припоминая те дни, когда охотились за кушем.

— Капитан, — сказал Док, — меня ты возьмешь с собой?

Я кивнул. Какая разница? Пусть его.

— Капитан, помнишь те холмы, в которых живут насекомые на Сууде?

— Конечно. Разве их забудешь?

— Видишь ли, я придумал, как в них проникнуть. Может, попробуем? Там на миллиард…

Я чуть было не проломил ему голову.

Теперь я рад, что этого не сделал.

Мы летим именно на Сууд.

Если план Дока сработает, мы еще, может быть, сорвем куш!

День перемирия

Day of Truce

Перевод: И. Почиталин

Хотя "День перемирия" впервые появился в февральском номере журнала Galaxy за 1963 год, интересно отметить, что загадочная запись в одном из дневников автора, датированная октябрем 1957 года, гласит просто: "Проделал большую работу над детским военным рассказом". Прошло четыре с половиной года, прежде чем "День перемирия" был отправлен по почте — так это та история, на которую ссылается Саймак в своих заметках? Если так, то это была бы экстраординарная задержка; выпуск был делом рук старых газетчиков, таких как Клиффорд Саймак.

Это тревожная история во многих отношениях, и я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, не является ли она своего рода контрапунктом к таким историям, как "Сосед".

— dww

I

Все тихо. Нигде ни признака панков. Над голой, истерзанной землей повисла гнетущая тишина. Не было заметно ни малейшего движения — даже стаи бродячих собак и те исчезли.

Слишком уж спокойно, заключил Макс Хейл.

Обычно хоть что-нибудь да двигалось, и время от времени доносились звуки. Казалось, все затаилось перед какой-то страшной опасностью — скорее всего, очередным нападением. Хотя теперь атака может быть направлена лишь против одной цели. А какое дело остальным, подумал Макс, ведь они давным-давно сдались, чего им прятаться за дверями и ставнями?

Макс стоял на плоской крыше укрепленной усадьбы, цитадели Кроуфорда, и следил за улицами, что вели к северу и западу от нее. По пути домой мистер Кроуфорд выберет одну из них. Никто точно не знал, какую именно, потому что мистер Кроуфорд редко возвращался одним и тем же маршрутом. Только так можно было избежать засады или опасности натолкнуться на баррикаду. Правда, сейчас засады стали куда реже — почти не осталось деревьев и кустарников, стало трудно скрываться. Требовалась немалая изобретательность, чтобы организовать засаду в такой голой и разграбленной местности. Однако, напомнил себе Макс, уж в чем-чем, а в отсутствии изобретательности панков трудно было обвинить.

Мистер Кроуфорд позвонил днем и сказал, что немного задержится. Из-за этого Макс и нервничал. Минут через пятнадцать начнет смеркаться, а с наступлением темноты окрестности Оук-Мэнор становились опасными. Впрочем, теперь ночью становились опасными все пригороды. И хотя район Оук-Мэнор был опаснее других, нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Он снова поднес к глазам бинокль и внимательно осмотрел окружающую местность. Ничего — ни патрулей, ни прячущихся одиночек. Хотя где-то скрывались наблюдатели, в этом Макс не сомневался. Панки не сводили глаз с усадьбы Кроуфорда, надеясь, что когда-нибудь бдительность ее обитателей ослабнет.

Макс переводил бинокль с одной улицы на другую, с одного разрушенного дома на другой. Разбитые стекла, осыпавшаяся краска, багровые полосы, нанесенные несколько лет назад. Здесь и там виднелись высохшие деревья с обломанными ветвями. Пожелтевшие, давно мертвые, они торчали посреди пыльных дворов — дворов, с которых исчезла трава, когда-то превращавшая их в лужайки.

Вдоль Серкл-драйв, на вершине холма, виднелось то, что напоминало об усадьбе Томпсона, павшей пять лет назад. От дома не осталось и следа. Он был стерт с лица земли до основания, уничтожен камень за камнем, доска за доской. Лишь скелеты погибших деревьев да погнутые и искореженные металлические опоры говорили, где проходила укрепленная ограда.

Теперь только цитадель Кроуфорда возвышалась в Оук-Мэнор. Макс думал об этом с гордостью и тяжелыми воспоминаниями. Она выстояла благодаря ему, подумал Макс, и он будет защищать усадьбу до конца.

Это был последний оазис посреди голой пустыни, со своими деревьями и травой, летними беседками, поросшими вьющимися растениями, густыми кустами и солнечными часами поразительной красоты, с фонтаном и прудом, где плавали золотые рыбки и росли лилии.

— Макс, — донеслось из портативной рации, что висела на груди.

— Слушаю, мистер Кроуфорд.

— Где вы сейчас, Макс?

— На посту, на крыше.

— Я проеду по Сеймур-драйв, — донесся металлический голос мистера Кроуфорда. — Сейчас я примерно в миле от дома, за холмом. Подъеду, не сбавляя скорости.

— Поблизости никого нет, сэр.

— Отлично. Вовремя откройте ворота, Макс.

— У меня с собой пульт дистанционного управления, сэр. Открою ворота прямо отсюда. Буду смотреть в оба.

— Сейчас я приеду, — закончил мистер Кроуфорд.

Макс взял в руки пульт управления, ожидая появления машины хозяина усадьбы.

Автомобиль вырвался из-за вершины холма, промчался по Сеймур-драйв и с ревом полетел к воротам.

Когда он был всего в трех метрах от ворот, Макс нажал на кнопку, отпирающую электронный замок. Массивный бампер ударил по воротам и распахнул их. Тяжелые буферы, протянувшиеся по бокам автомобиля, удержали их открытыми долю секунды, необходимую, чтобы автомобиль проскочил во двор. И тут же мощные пружины захлопнули ворота. Щелкнул замок.

Макс повесил пульт управления на плечо и спустился вниз по лесенке.

Когда он подошел, мистер Кроуфорд уже поставил машину в гараж и запирал ворота.

— Действительно, все тихо, — заметил мистер Кроуфорд. — Гораздо спокойнее обычного.

— Это мне не нравится, сэр. Они что-то затевают.

— Вряд ли, — пожал плечами мистер Кроуфорд. — Накануне Дня Перемирия?

— От этих паршивых панков можно ждать чего угодно.

— Согласен, — кивнул мистер Кроуфорд, — но завтра они соберутся здесь, чтобы повеселиться. Нам не следует обижать их. В конце концов, мы их соседи, и нехорошо нарушать традиции. Мне бы не хотелось, чтобы ваше усердие вышло за рамки дозволенного.

— Вы ведь хорошо знаете, сэр, — запротестовал Макс, — я никогда не пойду на это. Я боец, сэр, но воюю честно.

— Я просто вспомнил о том маленьком трюке, который вы хотели выкинуть в прошлом году. — Мистер Кроуфорд взглянул на Макса.

— Но ведь это не причинило бы им никакого вреда, сэр. По крайней мере серьезного вреда. Они бы даже ничего не заподозрили. Капля-другая во фруктовый пунш — и все. Они почувствовали бы действие лишь через несколько часов. Состав действует очень медленно.

— Даже так, — сурово сказал мистер Кроуфорд. — Хорошо, что я узнал об этом вовремя. И мне не хочется, чтобы на этот раз случилось что-нибудь подобное. Надеюсь, вы меня поняли?

— Конечно, сэр, — ответил Макс. — Можете положиться на меня.

Какая это глупость — День Перемирия, подумал Макс. Пережиток далекого прошлого, когда кому-то из либералов пришла в голову мысль, что будет неплохо, если жители усадеб встретятся с панками в мирной обстановке и вместе проведут праздник.

Естественно, так и случается, но всего лишь один день в году. На протяжении двадцати четырех часов нет нападений, горящих стрел, брошенных через высокий забор гранат. Но уже спустя секунду после полуночи вражда вспыхивает снова, не менее упорная и жестокая, чем раньше.

Она длилась уже много лет. Макс отлично понимал, каким будет ее исход. Наступит день, и усадьба Кроуфорда, несмотря на все укрепления, падет, как уже пали все остальные цитадели в Оук-Мэнор. Но Макс дал слово, что пока не наступит этот день, он будет бороться до последнего. Ни на мгновение не ослабит бдительности, и еще не один панк пожалеет, что ввязался в эту войну.

Мистер Кроуфорд распахнул дверь. На мгновение яркий свет вырвался наружу. Затем дверь закрылась и дом снова превратился в безмолвную громаду, холодную и темную. Сквозь затемнение не пробивалось даже крошечного луча света. Ежедневно, еще до наступления темноты, Макс подходил к щиту управления, перебрасывал ручку рубильника, и на всех окнах захлопывались стальные ставни. Освещенные окна в ночи представляли собой слишком хорошую цель.

В последнее время нападения случалось только ночью. Еще недавно их можно было ожидать и днем, однако теперь опасность для нападающих была слишком велика. Год за годом оборона укреплялась, и дневные рейды превратились в безрассудство.

Макс повернулся и подошел к воротам. Он натянул резиновые перчатки и при свете фонарика осмотрел замок. Ворота были заперты. Еще не было случая, чтобы электронный замок не сработал. Тем не менее полностью исключить такую опасность нельзя, поэтому Макс никогда не забывал проверить ворота.

Он протянул руку в резиновой перчатке и потрогал забор. Два с половиной метра высотой, с несколькими рядами колючей проволоки наверху. И через каждый дюйм проволоки струился электрический ток высокого напряжения. Максу казалось, что провода гудят под током, но он знал, что это всего лишь иллюзия. Он знал, что электричество бесшумно.

За первым, основным, забором стоял второй, запасной, в который можно было подать ток, если основной рухнет.

Сзади послышалось едва различимое дыхание.

— Здорово, приятель, — сказал Макс обернувшись.

В темноте было трудно различить очертания собаки, однако Макс знал, что она фыркает от удовольствия при звуках его голоса.

Собака вынырнула из темноты и притиснулась к его ногам. Макс присел и прижал к груди огромную голову.

В одно мгновение собака облизала ему лицо.

— А где остальные? — спросил Макс и почувствовал, как могучее тело задрожало от удовольствия.

Отличные псы, подумал он. Живущих в доме они любят до обожания, но смертельно ненавидят посторонних. Так их воспитали.

Макс знал, что остальная стая бродит по двору, прислушиваясь к малейшему шороху. Никто не сможет подойти к забору незамеченным. Любого, сумевшего перемахнуть через забор, они разорвут в клочья.

Он снял перчатки и положил их в карман.

— Пошли, пошли, — сказал он.

Макс сошел с дорожки и осторожно двинулся по двору. Здесь нужно было следить за каждым шагом, потому что поверхность двора была тщательно спланирована таким образом, что любая брошенная граната или бутылка с зажигательной жидкостью неминуемо скатывалась бы в одну из ловушек, которыми был усеян двор. Правда, теперь гранаты и бутылки редко перелетали через забор. Нападающие поняли, что это ни к чему не приведет. Было время, когда в дом летели горящие стрелы. После того как поверхность дома была обработана несгораемым составом, стрелы тоже сошли на нет.

Макс остановился и замер. Листья на ветках деревьев шелестели под легким дуновением ветра. Он поднял голову и посмотрел на их темные очертания, вырисовывающиеся на фоне более светлого неба.

Как они красивы, подумал Макс. Жаль, что их почти не осталось. Когда-то эта округа называлась Оук-Мэнор — Дубовая Роща, потому что здесь росли эти величественные исполины. И вот теперь, прямо перед Максом, возвышался последний из них — огромный старый патриарх, крона которого закрывала свет первых звезд.

Макс смотрел на старый дуб со страхом и благоговением. Да, он представлял собой смертельную угрозу. Дуб был старым и дуплистым, его нужно было убрать, потому что он склонялся в сторону забора и при сильном ветре мог рухнуть прямо на провода, нарушив защиту усадьбы.

Несколько раз Макс порывался поговорить с мистером Кроуфордом, но он знал, что хозяин усадьбы любит старого великана. Да и сам Макс был неравнодушен к дубу. Может быть, если закрепить его тросами, чтобы дерево по крайней мере не упало на забор… Хотя тросы, охватывающие этот могучий ствол, казались святотатством, оскорблением древнего монарха…

Осторожно ступая, сопровождаемый собакой, Макс вышел на патио. Наклонившись, он провел ладонью по шершавой поверхности солнечных часов. Мистер Кроуфорд привез их из монастырского сада где-то во Франции. Уже одно это придавало ценность древним часам. Но, может быть, мистер Кроуфорд видел в них что-то другое, помимо того что им было много сотен лет и их привезли из-за океана.

Возможно, солнечные часы были для него символом давно ушедших дней, когда каждый человек имел право на сад, кусты и траву возле своего дома и их не нужно было защищать, когда он мог гордиться домом и тем, что его окружало.

Однако это право понемногу, с течением времени исчезло.

II

Все началось незаметно. Дети, играя, топтали лужайки, а бегающие за ними своры счастливых псов ломали кусты. У каждого мальчика должна быть своя собака, говорили родители.

Жители пригородов перебрались сюда из шумных перенаселенных городов, чтобы жить, как любили говорить они, на лоне природы. Здесь каждая семья сможет завести себе собаку, а дети будут бегать и играть на свежем воздухе под лучами солнца.

И правда, здесь было где бегать, поэтому дети бегали. Ничего другого им не оставалось. Они носились, сломя голову, по улицам, лужайкам и дорожкам, ломая и разоряя все, что им попадалось. Прошло время, ребятишки выросли, но никаких других развлечений взрослые им предложить не могли. Им оставалось лишь одно — бегать. Их матери каждое утро собирались пить кофе и сплетничать, а отцы каждый вечер сидели во дворе и пили пиво. Пользоваться семейным автомобилем стало слишком дорого — цены на бензин снова подскочили, дома были заложены в банках и нужно было выплачивать проценты, налоги все росли и росли, и на все это требовались деньги.

И вот, в поисках выхода для своей энергии, вымещая обиду за то, что у них ничего нет, повзрослевшие ребятишки начали искать приключения в актах вандализма. Они резали бельевые веревки во дворах, рубили на куски садовые шланги, неосторожно оставленные на ночь без присмотра, ломали стулья и столы в патио, чертили по стенкам и штакетнику кусками мела.

Раздраженные домовладельцы начали строить заборы, чтобы оградить свои дворы от налетов молодежи с собаками, и это сразу было истолковано как оскорбление и вызов.

И этот первый забор, воздвигнутый много лет назад, стал предшественником трехметрового электрифицированного ограждения цитадели Кроуфорда, а маленькие вандалы с кусками мела, с восторженными криками бившие окна в домах соседей, были предками панков.

Макс выпрямился и пошел к забору, мимо пруда с лилиями и золотыми рыбками, мимо плещущих струй фонтана, мимо склонившихся плакучих ив.

— Пст! — донеслось с другой стороны забора.

— Это ты, Билли?

— Да, — ответил Билли Уорнер.

— У тебя есть какие-нибудь новости?

— Завтра День Перемирия, и мы придем в гости…

— Да, я это знаю, — ответил Макс.

— Они принесут с собой бомбу с часовым механизмом.

— Но как? — спросил Макс. — Полицейские обыскивают при входе каждого.

— Бомба будет разобрана на части. У каждого будет спрятана под одеждой одна деталь. Сегодня вечером Стоуни Стаффорд будет раздавать их. Он подобрал группу, которая тренировалась несколько недель. Они могут собрать ее даже в темноте, на ощупь.

— Да, пожалуй, — медленно произнес Макс. — Это возможно. А после того, как ее соберут?

— Подложат под солнечные часы, — сказал Билли.

— Спасибо, — сказал Макс. — Это было бы огромным ударом для мистера Кроуфорда.

— Мне кажется, я заработал двадцатку.

— Да, — согласился Макс. — Двадцатку ты заработал.

— Если они узнают, что я проболтался тебе, меня убьют.

— Не узнают, — ответил Макс. — От меня не узнают.

Он достал из кармана бумажник, на мгновение включил фонарик и вытащил две десятки. Сложил их вдвое, вдоль, и просунул между проводами забора.

— Осторожно! — предупредил Макс. — Не касайся проводов, они под током.

Из темноты появилась рука, схватила деньги и исчезла. Послышался шорох удаляющихся шагов.

Макс замер прислушиваясь. Ветер по-прежнему шуршал листьями, слышался плеск фонтана, напоминающий звон серебряных колокольчиков.

Он повернулся и двинулся вдоль забора, завершая вечерний осмотр. Выйдя из-за гаража, Макс увидел, что у ворот стоит полицейский автомобиль.

— Ты, Чарли? — окликнул он.

— Это я, Макс, — отозвался Чарли Поллард. — Все тихо?

— Как всегда.

Макс подошел к воротам и увидел за забором неясные очертания коренастой фигуры полицейского.

— Проезжал мимо и решил заглянуть, — сказал Поллард. — Сегодня вечером тихо. Скоро мы приедем, чтобы убедиться, что у тебя нет ничего запрещенного. Мне кажется, у тебя солидный запас.

— Только для обороны, — кивнул Макс. — Таков закон.

— Да, таков закон, — согласился Поллард. — Но мне кажется, что иногда ты проявляешь чрезмерное рвение. К примеру, у тебя в заборе электрический ток — три тысячи вольт?

— Естественно, — сказал Макс. — Ты считаешь это неправильным?

— Какой-нибудь малыш схватится за провод и будет убит на месте.

— А тебе хочется, чтобы его только чуть-чуть пощекотало?

— И все-таки ты бываешь излишне жестоким.

— Сомневаюсь, — возразил Макс. — Я наблюдал с крыши, что они сделали с усадьбой Томпсона пять лет назад.

— Тогда я еще служил в Фэйрвью Эйкерс.

— Так вот, они разнесли его на части, — сказал Макс. — По кирпичу, камень за камнем, бревно за бревном. От дома ничего не осталось, как и от остальных построек. Они свалили все деревья и затем порубили их. Вырвали с корнем кусты. Перекопали клумбы. Когда они ушли, за ними осталась пустыня. Так что пока я здесь, я не позволю, чтобы с домом мистера Кроуфорда случилось что-то подобное. Человек имеет право посадить и вырастить дерево, посеять траву. Если ему хочется разбить клумбу, он имеет право и на это. Я знаю, тебе это покажется странным, но он даже имеет право не пускать к себе в дом посторонних.

— Да, — согласился полицейский, — все это верно. Но ведь ты имеешь дело с детьми. Ты должен уступить им. Они твои соседи. Если бы ты и они проявили добрую волю, все было бы в порядке.

— Мы не можем себе этого позволить, — сказал Макс. — В нашей стране соседские отношения, о которых ты говоришь, означают отказ от всех прав. Добрососедские отношения нарушились давным-давно, когда ребятишки начали ходить по твоей лужайке к школьному автобусу, а ты не решился возразить, чтобы тебя не обругали. Они нарушились тогда, когда твой сосед попросил на часок газонокосилку и забыл вернуть ее, а когда ты зашел за ней, оказалось, что она сломана. Но сосед притворился, что он ничего не знает, и ради сохранения добрососедских отношений ты не осмелился потребовать, чтобы он заплатил за ремонт.

— Может быть, и так, — сказал Поллард, — но сейчас все это вышло из-под контроля. События зашли слишком далеко. Вы ведете себя слишком уж высокомерно.

— Есть простой выход, — заметил Макс. — Пусть панки оставят нас в покое, и мы тут же уберем забор и все остальное.

Поллард покачал головой.

— Слишком поздно. Ничего нельзя сделать. — Он пошел к машине, затем повернул голову: — Чуть не забыл, — сказал он. — Завтра — День Перемирия. Я и двое полицейских приедем рано утром.

Макс промолчал. Машина тронулась с места и исчезла вдали.

Он повернулся и пошел к дому.

Нора приготовила ему ужин. Макс тяжело опустился на стул. Каждый вечер он уставал все больше и больше. Раньше он был помоложе, и жизнь казалась куда более простой.

— Что-то ты поздно сегодня, — сказала Нора, ставя перед ним тарелку. — Все в порядке?

— Пожалуй. Все тихо. Но завтра могут быть неприятности. Они принесут с собой мину.

— Мину! — воскликнула Нора. — Нужно сообщить в полицию.

Макс покачал головой.

— Нет, это бессмысленно. Полиция на их стороне. Полицейские будут утверждать, что мы вели себя настолько вызывающе, что у панков не было другого выхода. К тому же я не должен выдать парня, сообщившего мне об этом. Однако уже то, что я знаю о мине, очень важно. Теперь я буду настороже.

И все-таки его тревожило что-то. Может быть, не сама мина, а что-то другое, связанное с ней.

Макс закончил ужин и отодвинул тарелку. Нора налила ему кружку кофе и села напротив.

— Ты знаешь, Макс, мне иногда делается страшно, — сказала она.

Он кивнул.

— Я не понимаю, почему Кроуфорды так цепляются за свою усадьбу. Они могли бы переехать в город. Там куда безопаснее. Конечно, и в городе орудуют банды, но там они в основном воюют между собой.

— Гордость, Нора, — ответил Макс. — Они не хотят сдаваться. Это сильные и гордые люди.

Нора вздохнула.

— Пожалуй, ты прав. Но все равно жаль. В городе они могли бы жить в комфорте и безопасности, не то что здесь.

— Спасибо, Нора, — Макс встал из-за стола. — Ты так вкусно готовишь.

— Кончай льстить, — ответила довольная Нора.

Макс спустился в подвал и сел перед коротковолновым передатчиком. Одну за другой он вызвал все усадьбы, еще оставшиеся в округе. У них тоже все было тихо. Вот уже несколько дней.

Макс снял наушники и откинулся на спинку стула. Он никак не мог забыть о мине и о том, что завтра ее подложат под солнечные часы. Здесь что-то не так, но что?

Он вышел во двор. Высоко в небе сияла луна. Макс направился к солнечным часам. Откуда панки могли узнать, что солнечные часы так дороги мистеру Кроуфорду? Каким образом это стало им известно?

Ответ был прост. Они не знают об этом. И даже если бы знали, разрушение солнечных часов — мелочь. Мину можно использовать с гораздо большим эффектом.

Стоуни Стаффорд, босс панков, далеко не дурак. Он походил на хорька — хитрого и злобного. Нет, он не станет взрывать солнечные часы.

И вдруг Макс понял, куда бы он подложил мину, будь он на месте Стаффорда.

Под корни древнего дуба, склонившегося в сторону забора.

Значит, Билли обманул его? Вполне возможно, что нет. Скорее, Стаффорд начал подозревать, что среди его людей таится осведомитель, и намеренно дезинформировал его. В последнюю минуту, когда будет уже слишком поздно, он переменит место.

Макс повернулся и пошел к дому. Поднялся по лестнице к себе в комнату и лег спать. Засыпая, он подумал, что события развиваются не так уж плохо.

III

Полицейские приехали в восемь утра. Потом прибыли плотники и сколотили настил для танцев. Музыканты начали настраивать инструменты. Из ресторана приехали официанты, накрыли столы и уставили их пищей. В центре каждого стола стояла огромная чаша с пуншем.

После девяти начали подходить панки со своими девушками. Полицейские обыскивали их при входе и не нашли ни дубинок, ни кастетов, ни велосипедных цепей.

Заиграл оркестр. Панки начали танцевать с девушками. Некоторые бродили по двору и восхищались цветами. Они сидели на траве, беседовали друг с другом и смеялись. Молодежь веселилась, и все было хорошо.

— Ну, что я тебе говорил? — сказал Максу Поллард. — Это самые обыкновенные ребята. Не надо только дразнить их и не надо ссориться. Конечно, некоторые из них без царя в голове, но это еще не значит, что они преступники. Просто вы сами ведете себя вызывающе.

— Да, — сказал Макс. Он кивнул полицейскому и пошел внутрь двора, стараясь казаться незаметным. Ему так хотелось не спускать с дуба глаз, но он понимал, что не может рисковать. Даже смотреть в сторону дуба было опасно, не то что подходить к нему. Иначе они подложат мину куда-нибудь еще, и тогда ему придется лихорадочно ее искать в кромешной мгле.

Скамейка под цветущим миндальным деревом была пустой, и Макс улегся на ней. День был теплым, и он задремал.

Когда он проснулся, рядом, на дорожке, стоял мужчина.

— Привет, Макс, — сказал Стоуни Стаффорд.

— А ты чего не танцуешь, Стоуни?

— Я ждал, когда ты проснешься, — ответил Стоуни. — Слишком уж крепко ты спишь. Я мог бы сломать тебе шею.

Макс сел и потер лицо.

— Только не в День Перемирия, Стоуни. Сегодня мы все друзья.

Стоуни презрительно плюнул на дорожку.

— Скоро, — пообещал он.

— Послушай, — сказал Макс, — почему бы тебе не забыть о нас? Не старайся, можешь надорваться. Поищи что-нибудь полегче.

— Когда-нибудь придет и ваш час, — ответил Стоуни. — Эта усадьба не может стоять вечно.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Может быть, — ответил Стоуни. — Но я думаю иначе. И мне хочется вот что тебе сказать. Ты считаешь, наверно, что с тобой ничего не случится, даже если мы и разрушим дом Кроуфорда. Но ты ошибаешься. С Кроуфордами и Норой мы поступим так, как этого требует закон. Мы их и пальцем не тронем. Но вот ты отсюда никуда не уйдешь. Если нам запрещено носить ножи и револьверы, это совсем не значит, что мы бессильны. На тебя может, скажем, упасть камень. Или ты споткнешься и упадешь в огонь. Есть немало способов, и мы обязательно прикончим тебя.

— Ты хочешь сказать, — уточнил Макс, — что я тебе не нравлюсь?

— Два моих парня погибли, — сказал Стоуни, — и несколько искалечено.

— С ними ничего бы не случилось, но ведь ты сам послал их через забор.

Макс поднял глаза и увидел ненависть во взгляде Стоуни Стаффорда, ненависть и торжество.

— Прощай, труп, — сказал Стоуни.

Он повернулся и пошел прочь.

Макс сидел на скамейке, вспоминая триумф во взгляде Стоуни. Значит, он не ошибся. Мина уже лежала под корнями старого дуба.

Поллард был прав. Ситуация действительно вышла из-под контроля. Ни одна сторона не хотела уступать.

Было время, когда полиция могла положить этому конец. Много лет назад, когда еще можно было пресечь хулиганство и вандализм. Да и родители тоже могли повлиять на развитие событий, если бы обратили больше внимания на воспитание детей, проводили с ними больше времени, вместо того чтобы предоставить их улице. Наконец, общество могло спасти положение, построив для молодежи залы, стадионы и места для развлечений.

Но никто не подумал об этом. Никто даже и не пытался.

А теперь остановить вражду было невозможно. И Макс знал, кто одержит в ней верх.

Наступило шесть вечера, и панки начали расходиться. В половине седьмого ушел последний. Музыканты уложили инструменты и уехали. Официанты собрали посуду, остатки пищи, скатерти и умчались в своем грузовике. Появились плотники и забрали доски. Макс подошел к воротам и проверил замок.

— Совсем неплохо, — сказал Поллард через ворота. — Видишь, это хорошие ребята, — если познакомиться с ними поближе.

— Я и так с ними знаком, — ответил Макс.

Полицейский автомобиль развернулся и скрылся вдали.

Макс знал, что из-за забора за каждым его движением следят внимательные глаза. Нужно подождать, пока стемнеет. Будет куда лучше, если панки не поймут, что произошло на самом деле. Может быть, не сработало взрывное устройство.

Темнело. Макс знал, что больше не может ждать. Он осторожно подполз к дубу, разгреб листья и траву, прижимаясь к самой земле.

Он быстро нашел мину — свежая земля, покрытая наспех набросанными листьями, между двумя огромными корнями.

Макс сунул руку в рыхлую землю, и его пальцы коснулись холодного металла. Внезапно он замер, затем медленно и осторожно вытащил руку обратно.

Он сел и перевел дыхание.

Мина лежала под корнями дуба, как он и предполагал. Но прямо на ней была прикреплена еще одна, контактная, мина. Стоит попробовать извлечь мину с часовым механизмом, и сработает контактный взрыватель.

Макс вытер руки от глины. Он понимал, что извлечь мину невозможно. Придется ее оставить. Другого выхода не было.

Неудивительно, что он увидел торжество в глазах Стоуни. Это была не просто мина с часовым механизмом. Поставленная между огромными корнями, она была недосягаемой.

Как поступить дальше?

Может быть, укрепить дуб тросами? Пожалуй, это единственный выход.

Макс встал и направился в подвал за тросами и инструментом. Проходя мимо рации, он подумал, что не успел связаться с соседними усадьбами. Ничего не поделаешь, у него сейчас дела поважнее.

И вдруг он вспомнил. Круто повернулся, сел к рации и включил питание.

Нужно тщательно выбирать слова, подумал он. Не исключено, что панки прослушивают его канал.

Джон Хеннесси, сторож в цитадели Кертиса, ответил почти сразу.

— Что-нибудь случилось, Макс?

— Ничего особенного, Джон. Я просто вспомнил, что ты однажды говорил мне о своих игрушках.

— Игрушках?

— Ну да. Гремучках.

Макс слышал, как у Хеннесси перехватило дыхание.

— А, эти. Да, они все еще у меня, — ответил он наконец.

— Сколько их у тебя?

— Примерно сотня. Может быть, больше.

— Ты не мог бы дать их взаймы?

— Конечно, — ответил Хеннесси. — Тебе нужно их прямо сейчас?

— Да. Правда, я немного занят.

— Я упакую их в ящики и приеду примерно через час. Приготовься.

— Спасибо, Джон.

Макс снял наушники и задумался. Сотня гремучих змей! Не слишком ли он рискует?

Но ведь нельзя вечно сидеть и каждую минут ждать нападения. А вот если ударить в ответ, да ударить так, что у панков навсегда исчезнет интерес… Плохо лишь то, что он мог только обороняться. В противном случае вмешается полиция и ему конец. Но это будет чистейшая оборона. Никто не сможет придраться. Да, такой шанс упускать нельзя.

IV

Макс быстро встал и прошел в угол подвала. Там стояли огромные сорокалитровые бутыли концентрированной серной кислоты и несколько рулонов тяжелой металлической сетки. Он перенес рулоны и связку проволоки наверх.

Подойдя к дубу, Макс принялся за работу. Прошло более получаса, пока он протянул проволоку, закрепил на ней верхний край сетки и колышками прикрепил нижний край к земле.

Едва он успел закончить работу, как у ворот остановился грузовик. Макс отворил ворота, и грузовик въехал во двор. Хеннесси вышел из кабины.

— Что у тебя случилось? — спросил он. — За забором все так и кишит панками.

— У меня неприятности, — ответил Макс.

Хеннесси открыл борт. Внутри стояли три больших ящика с дверцами, затянутыми мелкой металлической сеткой.

Вдвоем они сняли ящики и подтащили их к металлической сетке.

— Вот здесь сетка еще не прикреплена колышками, — сказал Макс. — Давай просунем ящики под ней.

Один за другим ящики оказались за сеткой. Макс наклонился и надежно приколотил сетку к земле.

Хеннесси сходил к грузовику и вернулся, таща за собой шест.

— Ты не мог бы посветить фонариком? — попросил он. — Я знаю, панки не сводят с нас глаз, но они подумают, что мы просто осматриваем забор.

Макс включил фонарик, и Хеннесси, просунув за сетку шест, открыл крышки и перевернул ящики. Из темноты донеслось сухое шуршание.

— Они разбужены и злы. Сейчас они постараются найти место где бы уснуть, и расползутся по всей территории между забором и твоей сеткой. Большинство очень крупные.

Он положил шест на плечо и пошел к грузовику.

— Спасибо, Джон.

— Всегда рад прийти на помощь. Я бы остался, но…

— Не надо, тебе нужно охранять свою усадьбу.

Они пожали руки.

— Первую милю поезжай как можно быстрее, — сказал Макс. — Панки могут устроить засаду.

— С моими бамперами и двигателем я прорвусь через что угодно.

Макс открыл ворота, грузовик подал назад, развернулся, набрал скорость и исчез в темноте. Проверив замок на воротах, Макс спустился в подвал. Там он включил рубильник, подающий питание на запасной забор и в сетку, подсоединенную к нему.

Вернувшись во двор, Макс начал всматриваться в темноту. Ему казалось, что он различает тени, мелькающие за забором.

Толпы панков, собравшиеся там, несомненно захотят воспользоваться рухнувшим дубом, чтобы перебежать по нему над забором, который по-прежнему будет под током.

Может быть, им удастся прорваться, но это казалось Максу весьма маловероятным.

Он стоял у сетки, прислушиваясь к шуршанию сотни расползающихся гремучих змей, рассерженных и не находящих себе места в новой, незнакомой для них обстановке.

Макс повернулся и пошел подальше от дуба, чтобы не попасть под ударную волну взрыва, ожидая, когда истекут последние секунды Дня Перемирия.

Целительный яд

Unsilent Spring

Клиффорд Д. Саймак и Ричард С. Саймак

Перевод: И. Теретерина

Первоначально был опубликован в 1976 году в антологии "Stellar Science Fiction Stories 2" под редакцией Джуди-Линн дель Рей. Это один из двух опубликованных рассказов, над которыми Клиффорд Саймак работал в соавторстве. На этот раз соавтором стал его сын, химик, который одно время работал на правительство США. Название статьи, конечно же, является отсылкой к "Silent Spring" (Безмолвная весна), хорошо известной книге Рэйчел Карсон, в которой содержались противоречивые предупреждения о загрязнении окружающей среды и кампаниях дезинформации, якобы проводимых определенными отраслями промышленности, что в конечном итоге привело к запрету пестицида, известного как ДДТ (хотя Карсон на самом деле никогда не призывала к таким действиям), а также создание Агентства по охране окружающей среды США.

— dww

1

Роберт Эббот был известным человеком, поэтому доктор Артур Бентон выкроил для него два часа в самый разгар своего привычно напряженного дня. Когда десять дней назад Эббот позвонил, он очень настойчиво утверждал, что дело крайне важное.

Назначенный час приближался, и Бентон, поглядывая на часы и пытаясь выпроводить Эбби Клосон, которая рассматривала визит к врачу как выход в свет, в который раз задумался, что за важное дело могло привести Эббота в их крошечный городишко в Пенсильвании. Эббот писал книги на медицинские темы, и на его счету уже было два бестселлера: один про рак, другой про модные диеты. Врачи, с которыми он консультировался, все как на подбор были известными светилами, выдающимися медицинскими исследователями или маститыми специалистами, а он, подумал Бентон с уколом белой зависти, не выдающийся и не маститый. Он всего лишь замшелый провинциальный доктор: пилюли выписать, мазь выдать, сломанные руки-ноги в шину сложить, рану перебинтовать, младенца принять — и за всю свою жизнь не написал ни одной ученой статьи, не руководил ни одной исследовательской программой, не участвовал ни в одном медицинском изыскании. За более чем тридцать лет свой практики он не совершил ни единого достижения и не произнес ни единого слова, которое могло бы представлять хотя бы малейший интерес для такого человека, как Роберт Эббот.

С того самого телефонного звонка он не переставал ломать голову, с чего это вдруг Эбботу понадобилось встречаться с ним, а за последние несколько дней даже изобрел замысловатую теорию, что существуют два доктора Артура Бентона, и Эббот спутал его с однофамильцем. Эта идея настолько запала ему в голову, что он даже просмотрел весь реестр практикующих врачей в поисках другого Артура Бентона. Такого не обнаружилось, но он никак не мог отделаться от этой мысли, потому что только такое объяснение казалось ему единственно возможным.

Он был рад тому, что время встречи наконец подошло, поскольку как только он узнает, из-за чего весь сыр-бор — если Эбботу и впрямь окажется нужен именно он — то перестанет наконец ломать себе голову и вернется к нормальной работе. Беспокойство и томительное неведение мешали делу — как в том случае с Тедом Брауном, у которого, казалось, были налицо все симптомы диабета, но потом выяснилось, что это никакой не диабет. Вышло чертовски неудобно, несмотря даже на то, что Тед, старый верный друг, повел себя очень великодушно. Возможно, он просто слишком обрадовался, что у него нет диабета.

В этом-то вся и беда, сказал он себе, сидя за столом и лишь краем уха слушая прощальную болтовню Эбби: все его пациенты — старые и верные друзья. Он не мог оставаться беспристрастным и сочувствовал каждому из них. Они приходили к нему, смертельно больные, и смотрели на него доверчивыми глазами, потому что в глубине души твердо знали, что старый добрый док поможет им. А когда он не мог им помочь, когда никто на всем белом свете не мог им помочь, они умирали, прощая его со все той же верой в глазах. В этом и заключался весь кошмар семейной практики, весь ужас положения врача в маленьком городке: в доверии людей, на которое он по большому счету не имел никакого права.

— Я еще приду, доктор, — сказала Эбби. — Я хожу к вам уже много лет, и вы каждый раз ставите меня на ноги. Я всегда говорю подругам, что мне очень повезло с врачом.

— Это очень любезно с вашей стороны.

Если бы все его пациенты были как Эбби, все было бы не так плохо. Потому что уж ей-то было грех жаловаться. Эта крепкая старушенция грозила пережить его самого. Единственной неполадкой в ее организме была склонность к секреции огромного количества ушного воска, из-за чего время от времени приходилось делать промывания. Но несомненный факт отменного здоровья ни в малейшей степени не препятствовал возникновению воображаемых недугов, которые регулярно приводили ее к нему на прием.

Поднявшись, чтобы проводить почтенную даму до двери, Бентон задумался о цели ее частых визитов и, кажется, понял: они дают Эбби пищу для разговоров с подругами за карточным столиком или с соседками через изгородь на заднем дворе.

— Ну, берегите себя, — напутствовал он пациентку, подпустив в голос профессиональной озабоченности, для которой не было ровным счетом никаких оснований.

— Непременно, — прощебетала она своим похожим на птичий старушечьим голоском. — Если появятся какие-нибудь жалобы, я быстренько прибегу к вам.

— Доктор, — сказала сестра Эми, поспешно выпроваживая Эбби к выходу, — мистер Эббот ждет вас.

— Пожалуйста, проводите его в мой кабинет, — попросил Бентон.

Эббот оказался моложе, чем представлялось Бентону, и отнюдь не красавцем. На самом деле он был довольно уродлив — поэтому, видимо, на суперобложках его книг никогда не помещали фотографию автора.

— Я с нетерпением ждал нашей встречи, — сказал Бентон, — и, признаюсь вам откровенно, все это время недоумевал, что привело вас сюда. Уверен, у вас нет недостатка в консультантах.

— Но среди них не часто встретишь такого, как доктор Артур Бентон, — возразил Эббот. — Вы ведь не можете не понимать, что принадлежите к исчезающему виду. В наше время не многие медицинские работники готовы похоронить себя в таком захолустье.

— Я никогда об этом не жалел, — искренне признался Бентон. — Ко мне здесь прекрасно относятся.

Он не стал возвращаться за стол и, жестом указав Эбботу на один стул, отодвинул от стены другой, для себя.

— Когда я звонил вам, — сказал Эббот, — то не мог всего объяснить. О таких вещах надо говорить лично. В телефонном разговоре то, о чем я собираюсь вам рассказать, показалось бы полной бессмыслицей. А мне крайне необходимо, чтобы вы поняли, что я имею в виду, потому что я собираюсь просить вас о содействии.

— Если в моих силах вам помочь, я готов.

— Я приехал сюда по нескольким причинам, — пояснил Эббот. — Вы ведете семейную практику и работаете с широким кругом населения. Вам приходится иметь дело с самыми различными заболеваниями и увечьями — в отличие от специалистов, которые занимаются только определенными случаями и, как правило, предпочитают тех пациентов, кому по карману оплачивать их услуги. Кроме того, в прошлом вы были эпидемиологом. Ну и география тоже сыграла свою роль.

Бентон улыбнулся.

— А вы неплохо изучили мою подноготную. В молодости я действительно несколько лет работал эпидемиологом в общественном здравоохранении. Но потом пришел к выводу, что эта область слишком уж теоретическая. Мне хотелось работать с людьми.

— Что ж, в таком случае вряд ли можно было сделать более верный выбор, — сказал Эббот.

— А что там с географией? — спросил Бентон. — При чем здесь география?

— Я пытаюсь исследовать эпидемию, — ответил Эббот. — Здесь могут быть задействованы многие факторы.

— Вы шутите. Ни здесь, ни в каком-либо другом известном мне месте нет эпидемии. Даже в Индии и других слаборазвитых странах. Голод, да, но…

— Я только что перелопатил горы статистики, — возразил Эббот, — и могу вас заверить, что эпидемия есть. Скрытая эпидемия. Вы сами с ней сталкивались. Я более чем уверен. Но она нарастает так постепенно и буднично, что вы просто не обратили на нее никакого внимания. Масса мелочей, которые остаются незамеченными. Больше людей, которые набирают вес — в некоторых случаях очень быстро. Этим, кстати, может объясняться появление некоторых модных диет, которые возникают как грибы после дождя. Колебания уровня сахара в крови…

— Погодите, — сказал Бентон. — Только на прошлой неделе у меня был пациент со всеми симптомами диабета.

Эббот кивнул.

— Это только часть проблемы, о которой идет речь. Если вы пороетесь в своих записях, то, скорее всего, найдете сходные случаи, хотя, возможно, не настолько тяжелые, чтобы подозревать диабет. Но вы найдете менее заметные симптомы. Я скажу вам, что вы обнаружите. Все возрастающее количество жалоб на слабость, раздражительность, туман перед глазами. Увеличение числа случаев ожирения. Множество жалоб на боли в мышцах. Люди ощущают недомогание — ничего особенного, никаких определенных жалоб, просто недомогание. Вялость, общее утомление, потеря интереса к жизни. Полвека назад вы выписали бы что-нибудь тонизирующее или серу с патокой для очистки крови — кажется, сейчас это называют разжижением крови.

— Ну, не знаю… такие симптомы встречаются нередко. Но чтобы эпидемия?

— Если бы вы видели ту же статистику, что и я, то согласились бы, что это эпидемия, — настаивал Эббот. — То же самое происходит по всей стране, возможно, по всему миру.

— Ладно, даже если допустить, что вы правы — а я в этом сильно сомневаюсь — мне все равно не ясно, зачем вы сюда приехали. Вы намеревались просить меня о содействии. В чем оно должно заключаться?

— В том, чтобы внимательно наблюдать за происходящим и помнить о том, что я вам только что рассказал. Вы не единственный, с кем я встречался. Я разговаривал с множеством других докторов, большинство из которых ведет семейную практику. И просил их ровно о том же, о чем сейчас прошу вас: наблюдать, думать об этом, может быть, собирать какие-то зацепки.

— Но почему к нам? Есть же специалисты.

— Послушайте, доктор, — сказал Эббот, — многие ли пойдут к специалисту с жалобами на то, что они неважно себя чувствуют, что у них ноют мышцы или на большинство прочих симптомов, о которых мы тут с вами говорили?

— Полагаю, не многие.

— Вот именно. Зато они со всех ног побегут к старому доброму доку, жаловаться, что им нездоровится, в надежде, что он совершит чудо и они снова будут как новенькие.

— А почему бы вам не обратиться в Департамент профилактики в Атланте? — спросил Бентон.

— Именно от них я и получил часть своей статистики, — кивнул Эббот. — Кое-кто там согласен, что эпидемия возможна, хотя не думаю, что даже они воспринимают проблему всерьез. Большинство полагает, что я пытаюсь состряпать очередную сенсационную книгу. Едва ли мои книги можно назвать сенсационными, но некоторые врачи так считают. Беда сотрудников департамента в том, что они имеют дело исключительно с цифрами. Тогда как в данном случае нужна полевая работа. Мне необходимы такие люди, как вы, то есть те, кто разбирается в ситуации, постоянно наблюдает пациентов и всегда стремится найти что-то общее в, казалось бы, совершенно несхожих заболеваниях. Разумеется, я не требую от вас уделять этому много времени, поскольку ни у кого из врачей такого профиля его просто нет, но прошу только помнить о моей просьбе. Если вы согласитесь, то через несколько месяцев мне хотелось бы ознакомиться с вашими предварительными выводами. Может быть, тогда, при участии значительного числа семейных врачей, которые сталкиваются с множеством людей, принадлежащих к самым разным социальным слоям, удастся составить какое-то подобие общей картины происходящего.

— Полагаю, — заметил Бентон, — ваш выбор обусловлен еще и тем, что в прошлом я занимаемся эпидемиологией. Должен честно признаться, я позабыл большую часть того, что когда-то знал в этой области.

— Ну, не исключено, что ваш прежний опыт ничем мне не поможет, но уж точно не повредит. Я в любом случае оказался бы здесь. Возможно, вы помните, что я упомянул географию. География нередко становится эпидемиологическим фактором. Вы живете на просторной, окруженной холмами плодородной равнине. Готов биться об заклад, что в число ваших пациентов входят обитатели как холмистой, так и равнинной местности.

— Совершенно верно, — ответил Бентон. — Надеюсь, большинство из тех, кто живет на холмах, считают меня своим семейным врачом, хотя обращаются за помощью не так уж и часто. Или они болеют реже, чем те, кто живет в долине, или же своими силами справляются с болезнями. Некоторые из них, возможно, питают твердое предубеждение против медицины. Полагаю, многие из них пользуются народными средствами, старинными рецептами, которые передают из поколения в поколение. Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что это плохо. Как бы ни неприятно нам было в этом признаваться, кое-какие из народных средств действительно помогают.

— Возможно, география не имеет к делу никакого отношения, — сказал Эббот, — но это фактор, который нельзя сбрасывать со счетов, пока мы хорошенько все не рассмотрели.

— И все же существует вероятность, что вы ошибаетесь. Возможно, искать просто нечего.

Эббот покачал головой.

— Не думаю. Доктор, вы присоединитесь ко мне? Возьмете на себя этот дополнительный груз?

— Да, конечно, — сказал Бентон. — Я буду иметь в виду то, что вы сказали. Мы с вами встретимся или свяжемся через несколько месяцев, так?

— Сейчас я не могу сказать точно, когда именно. Предстоит проделать большую работу. Но обещаю, что непременно свяжусь с вами.

Они поговорили еще немного, и Эббот собрался уходить.

Бентон вышел проводить гостя до машины и, шагая рядом, думал, что давно уже не встречал человека, который вызвал бы у него столь безотчетное расположение. Имя Эббота за последние несколько лет стало известно всем и каждому, однако в нем не было ни капли той заносчивости, в которую знаменитости так часто рядятся как в плащ. Бентон вдруг осознал, что будет с нетерпением ожидать новой встречи с этим искренним, располагающим к себе человеком. Таким, как он, не поворачивается язык отказать в любой просьбе, даже если их идеи кажутся слегка завиральными.

Первой пациенткой Бентона, после того как Эббот ушел, была Хелен Андерсон.

Хелен и Херб Андерсоны были его давними пациентами. Кроме того, они вот уже много лет дружили семьями. Херб владел магазином готовой мужской одежды и считался одним из самых успешных коммерсантов в городке. Хелен была председателем Клуба садоводов и цветоводов, а ее розы на протяжении многих лет завоевывали победную голубую ленточку на главной ярмарке штата.

Хелен показала Бентону правую руку: костяшки пальцев покраснели и покрылись трещинами. Он провел большим пальцем по тыльной стороне ладони и почувствовал, что кожа очень сухая и шершавая на ощупь.

— Похоже на экзему, — вздохнул Бентон и покачал головой. — Попробуем чем-нибудь помазать.

— Я работала в саду уже после того, как заметила трещины, — сказала Хелен. — Наверное, не следовало это делать.

— Ничего страшного. Как твой садик?

— Лучше не бывает. Видел бы ты мой горошек! А еще я пытаюсь вырастить новый сорт томатов. Заходите как-нибудь вечерком с Харриет, посмотрите. Давненько мы не собирались все вчетвером.

— Вот что значит быть врачом, — отозвался Бентон. — Думаешь, что у тебя есть свободный вечер, а потом что-нибудь происходит. Никогда не знаешь наверняка.

— Ты слишком много работаешь.

— Как и все мы, — сказал он. — Ты увлекаешься. То, что ты делаешь, приобретает огромную важность. К примеру, твой сад.

— Сад приносит мне огромную пользу, — очень серьезно ответила Хелен. — Ты же знаешь, я не белоручка. Скорее уж, черноручка. Я работаю голыми руками. Мне нравится копаться в земле. Она такая теплая и приятная на ощупь. Живая. На руки, конечно, потом смотреть страшно, но в этом есть что-то настолько первобытное, что я просто не могу удержаться. Херб, естественно, говорит, что я ненормальная.

Бентон хмыкнул.

— Херб не любитель копаться в земле.

— Он подтрунивает надо мной. Ему-то самому ничего не нужно, кроме гольфа. Но я над его увлечением не подшучиваю. Мне кажется, это нечестно.

— Ну и как у него успехи? Если не ошибаюсь, в прошлом году он хвалился, что стал играть гораздо лучше.

Хелен Андерсон нахмурилась.

— В этом году он не слишком много играет. Не то, что раньше.

— Наверное, ему не до того. Этот год вообще тяжелый. Инфляция растет, доходы снижаются…

— Нет, дело не в этом, — перебила она. — Док, Херб меня беспокоит. Он постоянно жалуется на усталость. Должно быть, он действительно очень устает, если даже в гольф не играет. Все время что-то жует. Характер испортился. Иногда целыми днями только и делает, что ворчит. Я радуюсь, когда он уходит на работу. Я говорила ему, чтобы он заглянул к тебе.

— Я бы на твоем месте не волновался, — сказал Бентон. — Может, он просто слишком много работает. Почему бы тебе не уговорить его на пару недель взять отпуск и махнуть куда-нибудь вдвоем? Отдых пойдет ему на пользу.

— Это не просто усталость, — возразила она. — Я уверена. Разумеется, он устает, но дело не только в этом. Док, поговорил бы ты с ним, а?

— Я не могу навязывать свои услуги. Никому. Ты же знаешь.

— Просто как друг…

— Я могу сказать, что ты беспокоишься за него. Могу немножко его припугнуть.

— Если тебе не трудно, — попросила она.

— Нет, конечно, — заверил Бентон. — Только ты, пожалуйста, не мучай себя подозрениями. Скорее всего, ничего страшного у него нет.

Он выписал ей рецепт, и она ушла, взяв с него слово в ближайшем будущем навестить их с мужем и взглянуть на сад.

Следующим пациентом был Эзра Пайк. Эзра был фермером, который в свои семьдесят все еще управлялся с принадлежавшей ему фермой к югу от города почти без посторонней помощи.

И его тоже беспокоила рука. Поперек костяшек зияла ужасная рана.

— Пресс для сена сломался, — объяснил он, — ну, я и взялся его чинить. Гаечный ключ соскользнул.

— Мы приведем руку в порядок, — пообещал Бентон. — Через день-другой будет как новенькая. Вы у нас нечастый гость, Эзра. И миссис Пайк тоже. Если бы у всех было такое здоровье, я бы умер с голоду.

— Сроду ничем серьезным не болели. Ни я, ни жена. И мальчики тоже. У нас вся семья здоровая.

— Как мальчики поживают? Сто лет их не видел.

— Дэйв нынче в Питсбурге. В банке работает. Инвестициями занимается. Эрни в Огайо, учительствует. В школах сейчас каникулы, так он пока лагерем для мальчиков заведует, в Мичигане. Хорошие у нас парни удались — что один, что другой.

— Как урожай? — поинтересовался Бентон.

— Да вроде ничего, — пожал плечами Пайк. — Жуки только одолели. Сроду их у нас не было, а теперь вот поди ж ты. ДДТ-то нынче нет. Взяли и запретили. Сказали, он отравляет все вокруг. Может, оно и так, только с ним было куда как легче.

Бентон закончил бинтовать раненую кисть.

— Ну вот и все, — удовлетворенно кивнул он. — Последите за рукой. Если будет сильно болеть или покраснеет и опухнет, придете ко мне.

Пайк шустро вскочил со стула.

— Фазаны у нас расплодились, только вас и дожидаются. Как сезон откроют, милости просим.

— Непременно, — ответил Бентон. — Вы же знаете, я всегда с удовольствием. Уж и не упомнить, Эзра, сколько я на вашей земле охочусь.

— Мы вам всегда рады, — сказал Пайк. — Да что там говорить. Вы и сами знаете.

Едва Эзра вышел, как появилась сестра Эми.

— Пришла миссис Льюис, — сообщила она. — С ней Дэнни. Кто-то запустил в него камнем. Она рвет и мечет.

На голове у Дэнни, который с полным правом заслуживал звания самого несносного ребенка в городе, красовалась здоровая шишка. Камень повредил кожу, и по лицу парня текла кровь, но рентген показал, что трещины в черепе нет.

— Ну, погодите, — бушевала его мамаша, — доберусь я до того, кто швырнул этот камень. На этот раз Дэнни ничего не делал, шел себе спокойно по улице…

Женщина продолжала возмущаться, но Бентон успокоил ее, и в конце концов посетители ушли.

После этого у него в кабинете побывала Мэри Хансен с ее артритом. Бен Линдсей, записанный на осмотр после операции на сердце, Бетти Дэвидсон с больным горлом, Джо Адамс с поврежденной спиной, Дженни Данкен, которая носила двойню и страшно волновалась по этому поводу.

Последним, уже под вечер, появился Берт Кертис, страховой агент.

— Черт побери, док, — пожаловался он. — Я совершенно выдохся. Конечно, когда устаешь после целого дня работы, это неудивительно, но я чувствую усталость с самого утра. В десять утра я уже как выжатый лимон.

— Вы же небось за столом сидите, — пошутил Бентон, — карандаши тяжеленные поднимаете.

— Да знаю, знаю. Не сыпьте мне соль на раны. Я никогда в жизни не занимался по-настоящему тяжелой работой. Вряд ли кто-то сочтет продажу полисов каторжным трудом. Но самое смешное, что я чувствую себя так, как будто разгружал вагоны. Все мышцы болят.

— И есть, наверное, хочется?

— Странно, что вы задали этот вопрос. Я постоянно голодный. Без перерыва набиваю себе брюхо. Только и делаю, что ем. Никогда со мной такого не было. Всегда трех раз в день хватало.

— Полагаю, у вас спокойный характер.

— Какого дьявола, док? Я пришел к вам с жалобой на постоянную усталость, а вы расспрашиваете меня о моем характере.

— Ну так как? Спокойный?

— Черта с два. Я совершенно расклеился. Никакого терпения. Любая мелочь выводит меня из себя. Деловые люди так себя не ведут. Продолжай в том же духе — и заработаешь дурную репутацию. Адель говорит, что с каждым днем со мной все труднее и труднее.

— А вес как?

— Мне кажется, я поправляюсь. — Кертис похлопал себя по брюшку. — Пришлось проделать на ремне еще одну дырку.

— Сейчас взвесимся и посмотрим, — сказал Бентон. — Вот как мы с вами поступим: возьмем кое-какие анализы. Самые обычные, ничего дорогого. Можно будет сделать их прямо здесь.

— Вы что-то скрываете, док? Со мной что-то не так? Что-то серьезное?

Бентон покачал головой.

— У меня и в мыслях не было что-либо скрывать. Но я не могу даже строить предположения, пока не увижу результаты анализов: уровень сахара в крови и еще кое-какие показатели.

— Вам виднее, док, — сдался Кертис.

— Не волнуйтесь так, Берт. Когда человек приходит ко мне и говорит, что постоянно устает, набирает вес и ни с того ни с сего бросается на людей, я должен разобраться. Это моя работа. Таким образом я зарабатываю себе на жизнь и поддерживаю моих пациентов в добром здравии.

— Значит, это не опасно?

— Скорее всего, ничего серьезного. Какой-нибудь пустяк, с которым можно будет легко справиться, как только мы поймем, в чем суть. А теперь вернемся к анализам. Когда вы сможете прийти?

— Вторник устроит? В понедельник я занят.

— Вторник подойдет как нельзя лучше, — кивнул Бентон. — А теперь становитесь на весы.

Когда Берт ушел, Бентон выглянул в пустую приемную.

— Думаю, на сегодня все, — сказал он Эми. — Отправляйтесь-ка вы домой.

Вернувшись к себе в кабинет, Бентон сел за стол и принялся заполнять историю болезни Берта Кертиса. Усталость, постоянное чувство голода, увеличение веса, мышечные боли, раздражительность — все симптомы, о которых только сегодня днем говорил Эббот. И еще Херб Андерсен. Судя по тому, что рассказала Хелен, у него все то же самое, что и у Берта. Эти двое и еще Тед Браун.

Что за чертовщина? Эббот сказал — "эпидемия". Но неужели три человека на не такой уж маленький город — это уже эпидемия? Однако Бентон отдавал себе отчет в том, что если пороется в историях болезней, то список, вероятно, пополнится.

В кабинете было тихо. Эми ушла, и он остался совершенно один.

С улицы донесся оглушительный рев несущегося мотоцикла. Небось, молодой Тейлор развлекается, подумал он. Когда-нибудь этот парень свернет себе шею. Его уже дважды приходилось штопать, но если он будет продолжать в том же духе, в один прекрасный день врач ему больше не понадобится. Впрочем, уговаривал себя Бентон, это уже не его забота, вернее, не должно быть его заботой. Но самое ужасное, что он не мог не беспокоиться.

Он беспокоился, слишком беспокоился обо всех в этом глупом маленьком городишке. Каким, интересно, загадочным образом человек ухитряется с годами привязаться к целому городу, взвалить все его заботы на свои плечи? Неужто то же самое происходит и с другими стареющими докторами в других маленьких городишках?

Бентон сдвинул историю болезни Берта в сторону и положил ручку рядом с ней.

Он обвел глазами комнату, переводя взгляд с одного предмета на другой, как будто впервые видел их и пытался запечатлеть в своей памяти. Большинство вещей находились здесь всегда, но он до сих пор не обращал внимания на обстановку, в которой жил и работал долгие годы. Он был слишком занят, слишком занят и озабочен, чтобы замечать детали. Диплом в рамке, с гордостью повешенный на стену много лет назад и уже изрядно засиженный мухами, выцветший и обтрепавшийся ковер на полу (в один прекрасный день, Бог ему свидетель, когда будут деньги, он сменит ковер на новый), обшарпанные весы, придвинутые к стенке, раковина и таз, шкаф, где хранились все образцы, присланные фармацевтическими компаниями для выдачи пациентам (а таких насчитывалось немало), которые не могли позволить себе купить лекарство в аптеке. Не такой кабинет, какой мог быть у врача в большом городе, но такой, какой был у него: кабинет, одновременно служивший и смотровой и процедурной — визитная карточка семейного врача, вечно стесненного в средствах, не решающегося послать счет, который может обременить и без того небогатых пациентов, пытающегося лечить нуждающихся в консультации специалистов, но не имеющих средств, чтобы оплатить их услуги.

Он стареет, сказал он себе, пока что он еще не слишком стар, но дело к тому идет. Лицо его покрывают морщины, а в волосах уже пробивается седина. Настанет день, когда придется взять в помощь доктора помоложе, который, надо надеяться, сможет вести его практику, когда он сам вынужден будет удалиться на покой. Но пока он всеми правдами и неправдами увиливал от этого. Ему — он отдавал себе в этом отчет — не хотелось лишаться положения единственного врача в городе, хотя он и понимал, что люди вряд ли примут того, кого он возьмет к себе в помощники. Долго-долго еще они не будут принимать никого, кроме него. Пациенты будут отказываться идти к новому врачу и предпочтут дожидаться старого дока. Пройдут годы, прежде чем он сможет передать преемнику сколько-нибудь заметную долю своих пациентов.

У доктора Германа Смита из Спринг-Вэлли есть сын, который оканчивает интернатуру и скоро присоединится к отцу. С течением времени молодой док Смит будет мало-помалу замещать старого дока Смита, пока в конце концов полностью не займет отцовское место, и никаких затруднений не возникнет. Нет, затруднения, разумеется, будут, но незначительные. Вот это, подумал Бентон, идеальный метод преемственности. Но у них с Харриет никогда не было сына — только дочь. Одно время он надеялся, что Эйприл захочет пойти по его стопам. Однако в этом случае тоже не обошлось бы без трудностей: вряд ли в городе благосклонно приняли бы врача-женщину. Трудностей, впрочем, не возникло, поскольку у Эйприл обнаружилась склонность к музыке, и переубедить ее оказалось решительно невозможно. Да он и не пытался. Раз уж ей так хочется заниматься музыкой, пусть занимается музыкой. Сейчас она живет в Вене. Ох уж эти дети, подумал он. Им принадлежит весь мир. Сегодня в Лондоне, завтра в Париже, послезавтра в Вене, потом еще бог знает где — и никто не видит в этом ничего необычного. В годы его молодости поездка за сто миль от дома была приключением. Да, если уж на то пошло, он и сейчас редко удалялся больше чем на сто миль от города.

"Я провинциал, — подумал он, — и что в этом дурного? Человек не может объять весь мир. А если попытается, то слишком многое потеряет. Друзей, привычный уголок, теплое чувство причастности…" С тех пор как он приехал в этот городок, с ним произошло много всего хорошего, и он обзавелся милыми маленькими привилегиями. Вроде старого Эзры Пайка с его ежегодными фазанами, которых тот берег для доброго старого дока и еще горстки избранных — и ни для кого больше.

Он сидел в своем кабинете и пытался снять шелуху этих лет, вернуться к тому времени, когда он только что приехал сюда, но шелуха лет отказывалась сниматься, и мушиные следы на дипломе никуда не исчезли, и весы были все такими же обшарпанными, а он оставался стареющим доктором, который тащил на своих плечах весь город.

Зазвонил телефон, и он снял трубку. Это была Харриет.

— Когда тебя ждать домой? — спросила она. — Я приготовила баранью ножку, но если ты не придешь в самое ближайшее время, ее можно будет отправить в помойное ведро.

— Уже иду, — пообещал он.

2

Следующий день был суббота, и приемные часы длились с восьми утра до полудня. Но, как это случалось обычно, последний пациент ушел лишь после часа.

Как только приемная опустела и Эми отправилась домой, Бентон засел за истории болезней. Он внимательно просматривал их, попутно делая пометки. До вечера он не закончил, поэтому пришел на работу в воскресенье утром.

Проглядывая истории болезней за последние десять лет, он выделил определенные тенденции. За это время произошло существенное увеличение количества симптомов, которые описал Эббот. Число пациентов с ожирением стремительно выросло. Он обнаружил куда больше, чем помнил навскидку, случаев, когда высокий уровень сахара в крови, казалось бы, указывал на диабет, но дальнейшее обследование неизменно опровергало предполагаемый диагноз. Бросался в глаза всплеск жалоб на мышечную боль. Все больше пациентов сетовали на общее недомогание без видимых причин.

Большинство этих симптомов встречалось у горожан. Среди фермеров указанные симптомы наблюдались лишь у одной семьи, у Барров. Те года три назад переехали сюда откуда-то из Огайо — купили ферму Эбнера Янга, который жил бирюком и в конце концов умер от старости и общей слабости здоровья. И ни единого больного с этими симптомами не было отмечено среди обитателей гор.

Возможно, сказал себе Бентон, география все-таки является фактором эпидемии Эббота — если эпидемия имеет место. Но если такие симптомы проявляются у части горожан, почему у другой части их нет? Если фермеры невосприимчивы, что, похоже, так и есть, то что делать с Баррами? Что в них такого особенного? Конечно, они приезжие, но какое это имеет отношение к болезни? И какая магия живет среди холмов, что из всех тамошних жителей ни у одного не обнаружилось этих симптомов? Хотя, одернул он себя, не следует придавать слишком большое значение отсутствию сведений с холмогорья. Тамошние обитатели, закаленное племя, ни за что не опустились бы до обращения к врачу по такому пустячному поводу, как необъяснимая усталость или несколько лишних килограммов.

Бентон собрал все свои записи и, порывшись в ящиках стола, нашел там несколько листов миллиметровки. Графики, когда он начертил их, не показали ничего такого, чего он бы уже не знал; но вид у них был очень солидный, и он поймал себя на том, что воображает, как бы они выглядели, отпечатанные на глянцевой бумаге в каком-нибудь авторитетном журнале в качестве иллюстрации к статье, которая могла бы быть озаглавлена как-нибудь вроде "Эпидемиологии мышечного утомления" или "Географии распространения ожирения".

Он снова пробежал глазами свои заметки, спрашивая себя, не имеет ли он дело с тем, что вписывается в рамки медицинских констант — с положением, существующим много лет лишь с незначительными колебаниями от года к году. Похоже, это было не так. Десять лет назад симптомов было меньше — или, по крайней мере, не столь много пациентов обращалось к нему с жалобами на них. Но лет семь или восемь назад они начали появляться чаще, и кривые графиков наглядно демонстрировали их резкий рост стечением времени. Эти симптомы, вне всякого сомнения, были недавним феноменом. Если это так, должна быть причина — или даже несколько. Он принялся размышлять над возможными причинами, но те немногочисленные, что пришли ему в голову, были слишком глупыми, чтобы заслуживать серьезного рассмотрения.

Бентон взглянул на часы — было начало третьего. Он впустую потратил большую часть дня, и Харриет голову ему оторвет за то, что не пришел домой к обеду. Он со злостью сгреб в кучу записи и диаграммы и сунул их в ящик стола.

Он убил на эти изыскания большую часть выходных и теперь умывает руки. Здесь он столкнулся с феноменом, разгадку которого следует искать в исследовательском центре, а не в кабинете провинциального врача. Его задача — заботиться о здоровье пациентов, а не решать мировые проблемы. В конце концов, это затея Эббота, а не его.

Собственная злость удивила Бентона. Дело не в бездарно потраченных выходных, в этом он был уверен: он бездарно потратил не одни выходные. Скорее, пожалуй, это была злость на самого себя, на собственную неспособность, понимая проблему, разрешить ее. Это не его забота, твердил он себе. Но теперь он с горечью вынужден был признать, что проблема приобрела для него огромную важность. Все, что как-то затрагивало здоровье и благополучие жителей города, автоматически становилось его заботой. Он сидел за столом, положив перед собой руки ладонями вниз. Это его забота, думал он. Вне всякого сомнения. Но бороться с недугом пока что ему не под силу. У него есть работа, и она имеет первостепенную важность. В свободное время он может размышлять в поисках решения задачи. Быть может, постоянно держа ее в голове, он сможет найти какой-то ответ или, по меньшей мере, приблизиться к нему. Пожалуй, решил он, лучший способ — забыть про нее и дать подсознанию шанс проявить себя.

3

Он старался забыть, но неделя за неделей мысли об эпидемии неотвязно преследовали его. Раз за разом он возвращался к своим заметкам и графикам, чтобы убедиться в реальности картины, которая вырисовывалась на основе его наблюдений. Неужели причиной тому какие-то условия, которые существуют только в этой местности? Он гадал, что предпринимают другие врачи, с которыми Эббот встречался — если, конечно, они вообще что-либо предпринимают, если они хотя бы просмотрели истории болезней своих пациентов. А если они все-таки их просмотрели, что они могли в них обнаружить?..

Он часами листал старые выпуски "Журнала Американской медицинской ассоциации" и другие издания, рылся в пыльных стопках в подвале, где они хранились. Он с легкостью мог не заметить чего-нибудь имеющего отношение к этому вопросу, поскольку до сих пор не слишком добросовестно их штудировал. У человека, говорил он себе, оправдываясь перед самим собой, так мало времени на чтение, а прочитать надо так много, и в медицинском мире такая уйма энтузиастов, которым во что бы то ни стало хочется донести до других свое мнение, что поток статей и докладов не иссякает никогда.

Но он так ничего и не нашел. Неужто, удивлялся он, несмотря на все усилия Эббота, он, Бентон, единственный, кому известно о состоянии, которое он стал определять для себя как синдром утомления?

Неужели это какая-то болезнь? Нет, скорее всего, нет. Слишком уж избирательно проявление симптомов, чтобы свидетельствовать о заболевании, слишком ограничены их параметры. Скорее всего, это нарушение обмена веществ. Но для того, чтобы нарушился обмен веществ, должна быть какая-то причина.

Берт Кертис, как показали анализы, был диабетиком не больше, чем Тед Браун. Уровень сахара в его крови зашкаливал, но диабета у него не было. Хелен насела на мужа, и, когда Херб Андерсон в конце концов появился у него в кабинете, картина оказалась практически идентичной той, что обнаружилась у Берта и Теда. Страховой агент, торговец и старый маляр — что общего, спрашивал он себя, может быть у этих троих? К тому же была еще семья Барров! Барры просто сбивали его с толку.

Теперь к этому списку прибавились и другие, не столь вопиющие примеры, многие из которых, однако, демонстрировали часть симптомов синдрома утомления.

— Да выброси ты это из головы, — как-то раз за завтраком сказала ему Харриет. — Это снова комплекс доброго старого дока. Всю жизнь ты позволял ему управлять собой, и сейчас опять то же самое. У тебя есть другие дела, ты с утра до вечера на работе. Если бы не объявился вдруг этот Эббот, ты ничего бы и не заметил.

Он согласился с женой.

— Думаю, так оно и было бы. Да даже если бы и заметил, то не обратил бы особого внимания. Но когда мы с ним разговаривали, он был необычайно логичен. Как я уже, наверное, не раз говорил тебе, медицина не точная наука. В ней уйма такого, что человек не способен понять. Существует множество вопросов, к пониманию которых мы даже не приблизились.

— Тебе уже приходилось сталкиваться с такими вопросами, — заметила Харриет чуточку резковато. — И ты всегда говорил — я не раз от тебя это слышала — что в один прекрасный день какой-нибудь исследователь даст на них ответ. Ты не ломал над ними голову днями напролет. Почему же ты сейчас не можешь выкинуть это из головы?

— Потому, черт побери, — сказал он ей, — что это происходит здесь, прямо у меня под носом! Потому, что есть Тед, и Херб, и Берт, и еще множество других людей — и с каждым днем их становится все больше и больше. А я ничего не могу с этим поделать. Мне не приходит в голову ничего толкового. Я в полной растерянности. Я связан по рукам и ногам, и мне не нравится это ощущение.

— Беда в том, что ты чувствуешь себя виноватым. Пора с этим заканчивать.

— Ладно, — сказал он. — Я закончу.

Но он не сдержал своего обещания.

Он сделал то, что тогда казалось довольно бессмысленным: заглянул в кондитерский магазин "Смешной фермер" и выяснил, что за последние три года продажа сладостей возросла почти на четверть. Он позвонил владельцам двух маленьких заводиков на окраине города и услышал, что количество отпусков по болезни и прогулов за последние несколько месяцев увеличилось на целых десять процентов. В аптеке он поговорил со своим старым другом-фармацевтом, и тот сообщил, что спрос на болеутоляющие, отпускаемые без рецепта, взлетел так, как никогда на его памяти.

Тогда он позвонил доктору Герману Смиту из Спринг-Вэлли.

— У вас найдется минутка поговорить с конкурентом? — спросил он.

Смит фыркнул.

— Вы мне не конкурент. Мы же прояснили этот вопрос много лет назад, помните? Вы работаете на своей стороне улицы, я — на своей. Территории поделены и огорожены, и мы заключили джентльменское соглашение не нарушать границ. Но я не открою вам ни одного своего профессионального секрета, если вы звоните за этим.

— Нет-нет, вовсе не за этим, — успокоил его Бентон. — В последнее время я сталкиваюсь с кое-какими странностями, и хотел узнать, замечаете ли и вы что-то подобное.

Голос Смита посерьезнел.

— У вас озабоченный тон, Арт.

— Не озабоченный, нет. Озадаченный, вот и все.

Он рассказал Смиту обо всем, что бросилось ему в глаза, не упомянув, однако, об Эбботе.

— Думаете, это важно? — спросил Смит.

— Ничего не могу сказать о важности, но дело очень странное. С виду для этого нет никаких причин, никаких оснований. Мне было бы интересно узнать, происходит это только у нас или…

— Если хотите, я могу просмотреть свои записи.

— Будьте так добры, — сказал Бентон.

— Без проблем. Я свяжусь с вами примерно через неделю. Даже начерчу графики, чтобы сравнить их с вашими. Ну, то есть, если что-нибудь найду.

Неделя доктору Смиту не понадобилась. Через четыре дня Бентон получил объемистый конверт. Открыв его, он обнаружил внутри не только графики, но еще и статистические таблицы и ксерокопию листка с заметками.

Бентону не нужно было доставать из ящика свои графики: он уже помнил их наизусть. Едва бросив взгляд на разложенные на столе графики Смита, он мгновенно понял, что они практически точь-в-точь совпадают с его собственными.

Он тяжело опустился в свое кресло и так крепко вцепился в подлокотники, что заболели пальцы.

— Я был прав, — сказал он себе. — Да поможет нам Бог, я был прав!

4

Когда открылся сезон охоты на птиц, Бентон поехал на ферму к Эзре Пайку пострелять фазанов, мысленно положив себе не забыть спросить о Баррах, которые были ближайшими соседями Пайка. Но так и не вспомнил об этом.

У Пайка накопилась масса всего, что он хотел показать доктору: загон с поросятами, толстенькими и лоснящимися, которых он откармливал к осенней ярмарке, отборная пшеница с крохотного участка, которую он выращивал ради собственного удовольствия и намеревался затем отвезти в Миллвилль, на старинную водяную мельницу, чтобы ее превратил в муку добродушный полусумасшедший отшельник, никак не желавший понять, что он живет в двадцатом столетии; бочонок с сидром, сделанным Пайком из плодов древней высохшей яблони, единственной на всю округу еще дававшей знаменитые снежные яблоки — Бентону по традиции предоставлялось право снять с него пробу. Надо было побеседовать о политике и о растущих ценах на продукты; о том, сколько бензина тратится впустую из-за оборудования, которое установили на все машины для борьбы с загрязнением воздуха; о последнем, довольно вялом скандале, о котором судачили в округе — в нем были замешаны юнец, которому едва стукнуло двадцать, и вдова, годившаяся парнишке в бабушки.

Они подстрелили нескольких фазанов, отведали свежего яблочного пирога, запивая его молоком — и о чем только не говорили, не замечая, как текут часы.

Лишь на полпути к дому Бентон вспомнил, что так и не спросил о Баррах.

В следующую субботу он отменил утренний прием, положил в багажник машины ружье и поехал в холмы — якобы для того, чтобы пострелять перепелов. Он каждую осень по нескольку раз выезжал на перепелиную охоту, но сейчас его интересовали не перепела, а возможность потереться среди обитателей холмогорья.

На вопрос, кто они такие, они ответили бы: фермеры. Но лишь единицы из них действительно занимались сельским хозяйством. Их участки в большинстве своем располагались на крутых склонах и лишь местами — в лощине у ручья или на уступе склона — были достаточно горизонтальными, чтобы плуг мог испахать землю. Они сажали кукурузу для откорма тощих свиней, в основном рыскавших по лесам в поисках желудей, выращивали картофель и возделывали небольшие огороды. Иногда они выращивали и другие зерновые, но в основном обходились кукурузой, картофелем и зеленью с огорода. Женщины консервировали уйму овощей, поскольку электричества, чтобы их заморозить, не было, а даже если бы и было, не многие из здешних могли наскрести денег на холодильник. На грядках росла клубника для еды и заготовки впрок, в лесу в изобилии родились ежевика и малина. К исходу осени погреба обитателей холмов заполнялись консервированными овощами и ягодами, картофелем и зимними яблоками, снятыми с чахлых деревьев в их куцых садиках.

Ведя машину, Бентон уже в который раз задумался, как эти люди год за годом умудряются выживать. Обычно у каждой семьи имелась корова или две, а также несколько свиней и замызганные куры. Свиней, как правило, резали на мясо, а не продавали на рынке, и на задних дворах многих ферм имелись коптильни, где приготовляли ветчину и копченую грудинку. Дичь вроде кроликов, белок, енотов и изредка оленей — обычно добытая с потрясающим пренебрежением ко всем законам об охоте — помогала разнообразить их рацион. Частой гостьей на столе была рыба из многочисленных ручьев, равно как хохлатые куропатки и перепела. Так или иначе, но они умудрялись питаться вполне сносно круглый год.

Но с деньгами было туго. Обитатели холмов были почти совершенно отрезаны от остального мира, и у них не было иного выхода, кроме как самостоятельно выращивать и собирать большую часть своего пропитания. В бакалейной лавке они закупали немного: муку, сахар, кофе, соль… При таком образе жизни, сказал себе Бентон, не нужно много денег. Те крохи, что у них были, они добывали, подрабатывая там и сям. Кое-кто трудился на маленьких заводиках в долине, но таких было мало. Да и едва ли кому-то из них была по душе эта работа. Изредка кто-нибудь из жителей холмов продавал горожанам дрова.

Однако, несмотря на все трудности, которые, возможно, таковыми не считались, это был относительно счастливый, надежный, независимый и гордый народ, полный достоинства и врожденного благородства.

Бентон провел день очень приятно, заглянув в гости к нескольким знакомым семьям. Он чуточку поохотился и подстрелил в общей сложности трех перепелов. Зато наговорился всласть, сидя на ступенях просевших веранд в домах столь старых, что стены их даже замшели — в домах, стоявших здесь так давно, что их приняла даже окружающая природа, частью которой они казались — или пристроившись на краешке сколоченной из горбыля изгороди, которую поставили, наверное, лет сто назад, или стоя в прохладе дома после того, как осушил полный ковш ледяной пахты.

Они разговаривали о многих вещах — он и эти плохо одетые люди в бережно залатанных штанах и с отросшими волосами. Не то чтобы длинные волосы были у них в моде — просто ни у кого в семье не доходили руки остричь их. Они беседовали о погоде, которая довлела над их умами и заслуживала обстоятельного обсуждения; о пуме, которую кто-то видел поблизости, хотя все специалисты по местной фауне в один голос утверждали, что в этих холмах уже почти сорок лет как нет ни одной пумы; о давно прошедших временах и преданиях, доставшихся в наследство от предков, которых теперь помнили лишь смутно.

В ходе всех этих разговоров Бентон неизменно заводил речь о синдроме утомления, хотя сам термин не употреблял: расписывал, как пациенты без видимой причины набирали вес, с самого утра чувствовали себя разбитыми, безостановочно поглощали сладости. Он не знает, чем это вызвано, признавался он, и это его огорчает, и он хотел бы знать, не наблюдается ли подобное явление в здешней округе.

Они глядели на него с плохо скрытым смехом в глазах и говорили: нет, разве что это то же самое, что у дедушки Уилсона, или у Гэбби Уайтсайд, или у кого-нибудь из еще дюжины человек. Они потчевали его историями о баснословных лентяях, которые, чтобы увильнуть от работы, за всю свою жизнь потратили куда больше сил, чем у них отняла бы сама работа. Но все их повествования отдавали сказкой, так что Бентон не принимал их за чистую монету. Он понимал, что большинство бездельников, фигурировавших в этих историях, не существуют и никогда не существовали в действительности.

Домой он вернулся с убеждением, что на холмогорье нет никаких признаков эпидемии Эббота.

Возможно, причина состоит в особенностях их организма, сказал он себе. Что-то в холмах, в образе жизни тамошних обитателей, в их питании, в отсутствии удобств, которые они не могут себе позволить, ставит своего рода запретный барьер. Хотя не исключено, что он ставит все с ног на голову, ищет то, что мешает развитию синдрома на холмогорье, тогда как надо искать то, что приводит к его распространению в городе.

И все же, подумал Бентон, версия относительно особенностей организма может оказаться верной. Надо выяснить, чем горожане обладают и чем не обладают, что делают и чего не делают, и ответ может прийти сам собой. Однако, напомнил он себе, искомый неуловимый фактор должен быть отличительным признаком городской жизни.

Вечером он отправился на работу, сославшись на обилие писанины, и принялся бороться с собой. Сидя за столом и ничего не делая, уставившись в озерцо света, которое расплескала по столешнице настольная лампа, он старался все обдумать.

Он пытался забыть это глупое дело, но ничего не получилось. Возможно, ему не удалось забыть о нем потому, что дело было вовсе не глупое, потому, что он с самого начала знал об этом, где-то в сокровенной глубине души понимал, что опасность серьезнее, чем он позволяет себе верить — и так же хорошо понимал, что если он хочет быть честным со своими пациентами, то не должен даже пытаться игнорировать ее. "Впрочем, — спросил он себя, — как ради моего же собственного душевного спокойствия я могу делать что-либо иное, если не игнорировать ее? У меня нет подготовки…" Бентон не был исследователем. Слишком долго он был усердным провинциальным доктором, употребляя все свои силы и знания на упорное сражение с болезнями и смертью в этом крошечном уголке страны. У него нет для исследования ни инструментов, ни способностей, ни времени — ни, если уж на то пошло, горячей беспристрастности и твердой цели.

Но, сколь бы скудны ни были его средства, его долг перед городом — хотя бы сделать попытку. Вот ведь в чем беда — это его долг перед городом! Всю свою жизнь он положил на то, чтобы всем тем, чем он был и чем надеялся стать, расплатиться за то доверие, с которым они смотрели на него. Они были в долгу перед ним и тем самым повергали его в еще больший долг перед ними. Они ходят к нему и говорят с ним, исцеленные от половины своих недугов — и что прикажешь делать с такой верой? Они считали, что ему известны все ответы, и он не мог сказать им, как мало он знает на самом деле. Их вера в его непогрешимость зачастую была последним оставшимся им прибежищем. Они верили, они доверяли ему и тем самым порождали в нем чувство вины, когда он вынужден был, в силу своего несовершенства, предавать эту веру и это доверие.

Он порылся в ящике стола и вытащил свои заметки и данные доктора Смита. Внимательно просмотрел их в надежде, что более тщательное изучение может дать ему ключ. Но его не было.

Может, это гормоны? Какое-нибудь гормональное нарушение? Однако, будь это так, должна существовать какая-то причина, которая вызвала это нарушение. Он уже не впервые думал о гормонах, поскольку нарушение выработки инсулина объяснило бы симптомы диабета; но вся беда в том, напомнил он себе, что это не диабет. Возможно, гликоген? Но здесь загвоздка была в том, что никто не знал наверняка, что именно делает гликоген, хотя существовали предположения, что он повышает уровень глюкозы в крови и тем самым подавляет аппетит. Гипоталамус? — продолжал перебирать он. Или стероидные гормоны? Нет, ни то ни другое невозможно.

Расстройства личности? Вполне правдоподобно в том, что касается ожирения и раздражительности, но определенно не объясняет ни один из остальных симптомов. Да и в любом случае расстройства личности — тема скользкая, без опыта в психиатрии тут не справишься.

Ферменты? Витамины? Микроэлементы?

Он неверно подходит к проблеме, сказал себе Бентон. Не с той стороны. Чтобы разгадать этот синдром, нужно искать общий фактор, который может быть причиной, а затем пытаться определить, какое влияние этот фактор оказывает. Впрочем, если все же применять такой подход, ферменты могут оказаться наиболее перспективным вариантом из всех. Ферменты по сути своей катализаторы, ускоряющие биохимические реакции в организме. Нет, биохимические реакции могут возникать и без каталитического действия ферментов, но будут при этом столь медленными, что организм просто не сможет функционировать.

Он сидел неподвижно и рылся в памяти в поисках всего, что знал о ферментах. Для него стало неожиданностью, что он, на протяжении стольких лет не вспоминавший о ферментах, так много помнил о них. Причина крылась в том, что, вместо того чтобы думать непосредственно о ферментах, он вдруг поймал себя на том, что вспоминает профессора Уолтера Кокса, старину Железного Кокса, чудака, против всякой логики любимого всеми студентами, который, читая лекцию, расхаживал туда-сюда, покачиваясь и втянув голову в тощие нахохленные плечи, и молотил по воздуху сжатым кулаком, чтобы придать значительности своим словам. Наверное, Кокс давно уже умер, подумал он, поскольку все это происходило больше тридцати лет назад, а профессор и тогда уже был далеко не молод.

Тридцать — не тридцать, а все слова ясно всплыли в его памяти. "Ферменты, — рассказывал Кокс, яростно колошматя воздух, — состоят из апоферментов и коферментов, между которыми существует слабая связь. Обычно кофермент — это витамин и еще одна органическая молекула, связанные друг с другом. А сейчас, господа, я попрошу вас сосредоточиться на одном коферменте, так называемом коферменте А, который непосредственно участвует в двух биохимических циклах: жирнокислотном цикле и цикле лимонной кислоты…"

Бентон сгорбился в своем кресле, потрясенный тем, что обнаружилось в глубинах его памяти, что он смог выудить из прошлого, отделенного от этого дня более чем тридцатью годами, мгновение, восстановленное до мельчайших подробностей — воспоминание не только о человеке, но и о словах, которые он говорил, о косых лучах солнца, пробивающихся сквозь закрытые жалюзи, о запахе меловой пыли в воздухе, что он слышал эти слова, быть может, более отчетливо, чем тогда.

Может быть, это знак? Может, его подсознание проникло в память и выхватило из ее мрака этот бессвязный обрывок, чтобы сказать ему то, что не в силах был сказать рассудок?

Зазвонил телефон, и лишь на третьем звонке Бентон понял, откуда исходит звук. Словно во сне он снял трубку.

— Слушаю, — сказал он. — Доктор Бентон.

— С тобой ничего не случилось? — спросила Харриет.

— Нет, а что со мной могло случиться?

— Ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Нет. Я не смотрел на часы.

— Уже два, — сказала Харриет. — Я начала беспокоиться.

— Прости, милая, — отозвался он. — Я уже иду.

5

Поздней осенью у него в приемной появился Эзра Пайк — не потому, что заболел, просто он заколол одну из своих свиней и привез Бентону целый мешок домашней колбасы. Миссис Пайк славилась на всю долину как великая мастерица ее делать. Каждую осень, как наступало время забивать скотину, Пайк появлялся с мешком домашней колбасы для старого дока.

Таков был один из своеобразных местных обычаев, с которыми Бентон в конце концов свыкся, хотя и не сразу. На протяжении всего года к нему тянулись люди с разнообразными гостинцами: кто с мешком орехов, кто с корзиной томатов, кто с ведерком какой-нибудь необыкновенной картошки, кто с медовыми сотами, только что вынутыми из улья — добровольными подношениями, которые Бентон в конце концов научился с благодарностью принимать.

Хотя в приемной сидели пациенты, Бентон провел Пайка в свой кабинет, чтобы перекинуться с ним парой слов. Под конец разговора он задал вопрос, который давно его мучил.

— Вам известно что-нибудь о семье Барров?

— Это те, что купили ферму Эбнера Янга?

— Они самые, — подтвердил Бентон.

— Да немного, — пожал плечами Пайк. — По-моему, они приехали из Огайо. Фермерствовали там. Уж и не знаю, почему они сюда перебрались. Я неплохо знаком с Барром и даже разговаривал с ним, но он ничего не рассказывал мне, а я и не спрашивал. Может, потому, что Эбнерова ферма досталась им за сущие гроши. Когда Эбнер умер, ферма отошла каким-то его дальним родственникам из Калифорнии — племянникам, как я понимаю. Они не захотели с ней возиться. Даже на похороны не приехали и на оглашение завещания. Велели адвокату Эбнера сбыть ее с рук поскорее, вот он и предложил ее за бесценок.

— Вот оно как. Я Эбнера толком и не знал. Он был у меня пару раз. Вздорный старик. Один раз у него нога загноилась. Наступил на гвоздь, помнится. В другой раз он едва не схватил воспаление легких. Я пытался убедить его лечь в больницу, так он меня и слушать не захотел. Закончилось все тем, что я дал ему какие-то лекарства, он отправился домой и сам выкарабкался. После этого я его не видел, да и почти ничего не слышал о нем, а потом мне сказали, что он умер. Кто-то из соседей его нашел, верно? Небось, заболел и решил, что не желает больше иметь со мной дела. Испугался, что я отправлю его в больницу. Возможно, ему уже не помог бы ни я, ни больница. Он был из тех, кто отбивается от врачей руками и ногами.

Пайк хмыкнул, вспомнив бывшего соседа.

— Я знаю, люди считали его скверным человеком, да в некотором роде так оно и было. Он всех гостей дробовиком привечал. Фазанов на его землях было несчитано, так он хоть бы кого пустил поохотиться. Даже сам не стрелял. С соседями никогда и двух слов не скажет. Держался особняком. Зол был на все человечество. Зато зверье любил. Зеленая изгородь у него, бывало, превращалась в настоящие заросли, чтобы кроликам, суркам и птицам было где жить. Да и зимой он птиц всегда подкармливал. Если воробьи или сойки прилетали к нему поесть, он никогда не прогонял их и не злился, как многие. Говорил, они тоже хотят есть.

— Судя по всему, вы неплохо его знали, Эзра.

— Ну, — сказал Эзра, — у нас тоже случались разногласия. С ним было нелегко ужиться. Характерец у него был тот еще. Да и заскоки иногда случались. Он прямо помешан был на всем натуральном. Ни фунта химических удобрений в свою землю не клал, пестициды применять отказывался. Твердил, что это яд. Он еще задолго до того, как та дамочка написала свою книжку о "безмолвной весне", говорил, что это яд.

Бентон встрепенулся.

— Вы хотите сказать, что он никогда не пользовался пестицидами? Обходился вообще без ДДТ?

— Об этом я и толкую, — подтвердил Пайк. — Но, что самое странное, урожаи он выращивал не хуже любого из нас. Правда, с возрастом он сажал все меньше и меньше. Большая часть его земли пустовала. Но урожаи у него неизменно были хорошие. Эбнер был первоклассным фермером.

Пайк не торопился уходить, и они заговорили о чем-то другом, но Бентон едва слушал старика. Его мысли вертелись вокруг того, что Эбнер Янг, по словам Пайка, никогда не использовал пестициды.

ДДТ! — подумал Бентон. Боже милостивый, неужто дело в ДДТ?

Итак, вот семья Барров, фермеров из Огайо, где они, скорее всего, применяли ДДТ, а потом перебрались на ферму, где никогда не было ни крупицы химикатов. И из всех фермеров долины только они одни страдают синдромом утомления. Возможно ли, что они привыкли к ДДТ или каким-то другим пестицидам и заболели от их отсутствия?

Другие фермеры не заболели, размышлял он, потому что в их земле до сих пор сохранялись остатки ДДТ, и они, копаясь в земле, получали достаточное его количество, чтобы пока не ощущать никаких пагубных последствий от его недостатка.

А обитатели холмогорья? Тут все достаточно просто, сказал он себе. Они никогда не подвергались воздействию ДДТ, поэтому у них и не развилась потребность в нем. А воздействию химиката они не подвергались потому, что были слишком бедны, чтобы покупать его. Они питались лишь тем, что давала их земля, никогда не ели изготовленные промышленным способом консервы и не покупали продукты, которые могли вырасти на обработанной ДДТ земле.

На следующий день, в субботу, окончив прием, Бентон снова просмотрел свои записи и обнаружил то, что и ожидал: за двумя исключениями, горожане, у которых были свои садики и которые сами занимались ими, никогда не жаловались на симптомы синдрома утомления.

Он позвонил Хелен Андерсон.

— Это ваш добрый семейный доктор с глупым вопросом. Пожалуйста, не смейся надо мной, это может быть очень важно.

— Давай, спрашивай. Ты же знаешь, что я не стану над тобой смеяться.

— Тогда ладно. Когда ДДТ еще можно было купить, до того, как его запретили, ты обрабатывала им свой садик?

— Ну да, — сказала она. — Думаю, почти все садоводы его применяли. Я пользовалась им долгие годы и должна признаться, что мне его очень не хватает. Это новое средство жукам определенно по вкусу. Они его проглотят и сидят ждут добавки. И хоть бы хны. Херб вечно ворчал на меня из-за ДДТ. Говорил, что не желает есть всякую химию.

— А Херб? Херб ведь никогда не работает в саду, да?

— Док, тебе же отлично известно, что нет. Он только смеется над моей тягой к садоводству. Ты ведь сам слышал.

— Но он ест то, что ты выращиваешь? — спросил Бентон.

— Ты шутишь? Разумеется, ест.

— Превосходно! — удовлетворенно воскликнул он. — Спасибо, что не подняла меня на смех.

— Док, что происходит? Это имеет какое-то отношение к Хербу? К его самочувствию?

— Возможно. Я пока не знаю. И, может быть, никогда не узнаю. Я просто пытаюсь хоть что-то нащупать.

— Ладно, — сказала она. — Не буду тебя пытать. Когда что-нибудь узнаешь, расскажешь мне?

— Можешь на это рассчитывать.

Он сделал еще несколько звонков людям, у которых был сад, и тем, у кого его не было. Двое, отмеченные как исключения, заявили, что никогда не применяли ДДТ, поскольку не хотели с ним связываться. Слишком хлопотно, объяснили они, хотя, конечно, без ДДТ дела в их садиках шли не так уж хорошо, и летом приходилось покупать зелень у кого-нибудь из соседей. Как и большинство людей, они потребляли довольно много консервов.

Все без исключения интересовались, зачем доктору понадобилось это знать, и кое-кто даже поднял его на смех; но это ничего, подумал он, это пустяки. Все знали, что у доброго старого дока бывают заскоки, как, например, в тот раз, когда он поднял такую бучу вокруг старой городской артезианской скважины, что власти были вынуждены пробурить новую, или когда он, в бытность свою городским санитарным врачом, строго следил за тем, чтобы все мусорные бачки были закрыты крышками. Все сходились во мнении, что старый док отстал от жизни, но его здесь любили и мирились с мелкими странностями.

Сделав последний звонок, он повесил трубку и уставился в блокнот с пометками.

Возможно, все дело именно в этом: в ферментах и ДДТ. Могло ли случиться так, что кофермент, образовав связь с молекулой ДДТ, превратился в суперкатализатор? А теперь, когда ДДТ нет, реакция суперкатализа стала невозможной? Не исключено, сказал он себе, что именно это и служит причиной синдрома утомления.

Возьмем кофермент А, тот, что так тесно связан с двумя биохимическими циклами, к примеру с циклом жирных кислот, который отвечает за окисление липидов. В отсутствие суперкатализатора, в зависимость от которого люди впали, все меньше липидов будет окисляться и все больше — накапливаться в виде жира. Отсюда участившиеся случаи ожирения. В ситуации, когда липиды почти не расщепляются, организму приходится извлекать энергию практически из одних лишь углеводов. Поэтому людям так часто хочется перекусить.

Углеводы преобразуются в энергию посредством цикла лимонной кислоты и процесса гликолиза. В цикле лимонной кислоты также задействован кофермент А, тогда как в процессе гликолиза он не участвует. Если два эти процесса станут неустойчивыми, возникнет так называемый эффект маятника: когда один процесс ослабнет, возобладает другой, и наоборот, который может иметь очень далеко идущие последствия. Уровень сахара в крови начнет скакать: будет то необъяснимо взлетать, то падать ниже всех допустимых границ. При замедленном цикле лимонной кислоты будет возрастать выработка молочной кислоты, поскольку один из результатов этого цикла — расщепление молочной кислоты. Одним из последствий повышения уровня молочной кислоты будет боль в мышцах. А вдобавок к колебаниям уровня сахара в крови будет скакать еще и выработка инсулина. В результате мозг будет периодически страдать от недостатка глюкозы в крови. Симптомы могут варьировать от обмороков, судорог и шока до потери ориентации, раздражительности и тумана перед глазами.

Все сходится! Пожалуй, даже слишком безупречно.

Бентона охватил приступ паники и недоверия. Он взялся за эту работу не с того конца. Все его выводы — теоретические умозаключения. Необходимо провести всесторонние лабораторные исследования. Но у него не хватит квалификации для лабораторных экспериментов требуемого уровня. Он руководствовался одним лишь наитием, не имея никаких настоящих доказательств. Его выводы ненаучны и неприемлемы с медицинской точки зрения. Но принцип, и достаточно логически увязанный, он сформулировал.

Вывод кажется логичным, сказал себе Бентон, не только с точки зрения физиологии, но и в других отношениях. Он вполне укладывается в теорию эволюции. Под давлением современной жизни человек расходует больше энергии, чем когда-либо в прошлом. Не исключено, что он перешел пределы биохимических возможностей организма. В подобных обстоятельствах организм, как эволюционирующая живая система, воспользуется любой возможностью, которая позволит ей функционировать более эффективно. Если ДДТ оказался тем самым элементом, способным помочь человеческому организму лучше справляться со своей работой, если ДДТ мог превратить ферменты или даже хотя бы один фермент в суперкатализатор, действующий эффективнее, организм без колебаний должен был ухватиться за ДДТ.

Но теперь, когда ДДТ запретили, человеческий организм вынужден вернуться к прошлому. У тех людей, которым ДДТ был изначально недоступен, организм функционировал по-прежнему — возможно, не столь эффективно, зато без потрясений — в отличие от тех, кто сначала перестроился на новый способ деятельности, а потом очутился в изменившихся условиях.

Бентон понимал, что нужен еще чей-то взгляд на ситуацию. Но для этого понадобятся люди и деньги. Возможно, пришло время связаться с Эбботом, не дожидаясь, когда тот объявится сам. И тут Бентон осознал, что понятия не имеет, как с ним связаться. Писатель не оставил ему ни своего адреса, ни номера телефона — возможно, потому, что собирался разъезжать по стране и временно не имел определенного плацдарма.

Проще всего, решил Бентон, будет позвонить издателю Эббота. Кто-нибудь в издательстве непременно должен знать, как разыскать его. Но была суббота, и ни одно издательство, конечно, не работало. Придется сделать это с утра пораньше в понедельник, сказал он себе, признавая, что мучительное нетерпение вызвано желанием переложить проблему синдрома утомления на чьи-нибудь другие плечи. Он продумал все, что мог, и сделал все, что было в его силах; теперь настал черед кого-нибудь другого взяться за дело.

Возможно, исследование покажет, что его выводы неверны. Однако, верны они или нет, а попытку выяснить истину предпринять необходимо.

В понедельник с утра пораньше Бентон позвонил.

— Я надеялся, — представившись, объяснил он, — что кто-нибудь из ваших сотрудников сможет подсказать мне, как связаться с Робертом Эбботом. Несколько месяцев назад он приезжал ко мне, и сейчас мне очень нужно поговорить с ним.

Женщина на том конце провода на мгновение заколебалась; когда она заговорила, голос у нее едва заметно дрожал.

— Минуточку, — сказала она.

Трубку взял мужчина.

— Вы спрашивали Эббота?

— Да. Мне необходимо связаться с ним по важному вопросу.

— Доктор, — поинтересовались в трубке, — вы когда-нибудь читаете газеты?

— Обычно я слишком занят, — ответил Бентон. — Я просто проглядываю заголовки. А иногда и того не делаю.

— Выходит, вам не известно, что Эббот погиб?

— Погиб?!

— Да, пару недель назад. В автомобильной аварии где-то в Колорадо.

Бентон молчал.

— Мы все были потрясены, — продолжал мужчина в Нью-Йорке. — Вы сказали, что были с ним знакомы?

— Я его практически не знал. Он был у меня несколько месяцев назад. Мы поговорили — час или чуть больше. Полагаю, вам известно, над чем он работал.

— Нет, нам об этом не известно. Мы часто ломали себе голову. Знали только, что Эббот на что-то напал, но он держал рот на замке. Возможно, вам известно больше нашего.

— Вряд ли, — сказал Бентон. — Большое спасибо. Простите за беспокойство.

— Пустяки. Спасибо, что позвонили. Мне жаль, что пришлось сообщить вам такую печальную новость.

Бентон повесил трубку и невидящим взглядом безучастно уставился в стену кабинета. И что мне теперь делать? — спросил он себя. Что, черт побери, мне теперь делать?

6

Первые заморозки ударили накануне ночью, и на следующий день, когда Лем Джексон появился в приемной, воздух обжигал морозцем. Джексон был с холмов — высокий долговязый мужчина лет сорока на вид. Бентон знал его, но не припоминал, чтобы тот когда-либо к нему обращался.

Джексон уселся на стул напротив стола и бросил видавшую виды бесформенную шляпу на ковер.

— Наверное, док, — начал он, — зря я пришел и отнимаю ваше время. Но я чувствую себя совершенно измочаленным. Ни на что больше не гожусь. Меня как подменили. Я все время чувствую себя усталым, и мышцы вечно болят. То и дело на всех рявкаю, как будто с цепи сорвался, просто стыд, как я с женой и ребятишками обращаюсь.

— А с аппетитом как? — спросил Бентон. — Едите хорошо?

— Да почти без перерыва. Никак не могу насытиться. Постоянно голодный.

Ну вот, подумал Бентон, все его тщательно продуманные выводы, вся старательно выстроенная теория синдрома утомления пошли прахом. Джексон жил на холмах, а по теории Бентона обитатели холмогорья должны быть к нему невосприимчивы.

— Что стряслось, док? — спросил Джексон. — Я что-нибудь не так сказал или сделал?

Бентон мысленно одернул себя.

— Нет-нет. Я просто задумался. Чем вы занимаетесь, Лем?

— По правде говоря, — сказал Джексон, — особо ничем. Так, в земле копаюсь помаленьку. Подрабатываю чуток, где придется. Да я едва ноги таскаю, куда уж там работать в полную силу. Пожалуй, правду сказать, практически ничего и не делаю.

Лем помолчал и продолжил:

— Не так давно у меня была неплохая работа в Западной Виргинии, но меня оттуда попросили. Если бы я там остался, катался бы как сыр в масле. Неполный день, работенка непыльная, да и платили неплохо. Так нет, взяли и турнули. Чем-то я мастеру не приглянулся. Говорю вам, док, нет на свете справедливости. Я работал ничем не хуже других.

— А что за работа? — спросил Бентон, не особенно интересуясь, что это была за работа, просто ради поддержания разговора.

— Ну, думаю, даже если бы меня и не выставили, все равно это долго бы не протянулось. Они закрылись почти сразу же, как я ушел. Это был небольшой химический заводик. Там ДДТ делали, а я слыхал, его теперь запретили.

Бентон даже обмяк от нахлынувшего на него облегчения. Его теория все-таки оправдалась! Лем Джексон был исключением из установленного им правила, которое лишь подтверждало это правило. Но, окрыленный доказательством правоты своих выводов, он в ту же секунду упрекнул себя за такую реакцию. Радоваться надо было, когда он решил, что симптомы Джексона камня на камне не оставляют от его измышлений, потому что, если уж на то пошло, эта история с человеческим организмом и ДДТ — изрядная мерзость. Но он эгоистически привязался к своей теории. После всех усилий и размышлений, которые он вложил в нее, никто, даже самый гуманный человек на свете, не захотел бы оказаться неправым.

— Лем, — заговорил он, — как ни жаль, но я ничем не могу вам помочь. Пока. Вы не одиноки. Возможно, таких, как вы, очень много. Это заболевание заметили совсем недавно и сейчас исследуют. Возможно, лекарство со временем будет найдено. Мне жаль, что я вынужден говорить это, но, мне кажется, вы из тех, кто предпочитает знать правду.

— Вы хотите сказать, — спросил Джексон, — что я умру?

— Нет, не это. Я хочу сказать, что никак не могу повлиять на ваше самочувствие. Возможно, ухудшения не будет. Уверен, что настанет время, когда появится какое-нибудь средство или лекарство.

И все, что для этого понадобится, с горечью добавил он про себя, это таблетка или капсула с необходимой дозой ДДТ вкупе со вспомогательными веществами.

Джексон подобрал с пола свою потрепанную шляпу и медленно поднялся.

— Док, у нас на холмогорье все говорят, что вы толковый доктор. "Он не станет кормить тебя баснями, — так мне сказали. — К такому доктору идти не страшно". Вы считаете, что я, возможно, не буду чувствовать себя хуже?

— Возможно, — подтвердил Бентон.

— И может быть, когда-нибудь изобретут лекарство, которое сможет мне помочь?

— Я надеюсь на это.

Провожая Джексона взглядом, Бентон раскаивался в своих словах. К чему эта жестокая откровенность? К чему давать людям надежду? "Сейчас это заболевание исследуют", — сказал он, но это была неправда. Или правда? Есть один человек, который его исследует, и этому самому человеку, решительно сказал он себе, лучше взяться за дело.

В тот же вечер он составил подробное письмо, в мельчайших подробностях изложив в нем свои подозрения и выводы. Затем, когда ему удалось выкроить время, уже после того, как прием был окончен, он в нескольких экземплярах отпечатал текст на машинке. Разослав письма, он стал ждать.

Первый ответ — две недели спустя — пришел из "Журнала Американской медицинской ассоциации". Его письмо, сообщалось там, не может быть опубликовано, поскольку указанные в нем сведения не подтверждены данными исследований. Отказ был мягким, но окончательным. Ему даже не предложили провести дальнейшие исследования, что, впрочем, было вполне справедливо, поскольку первичные исследования проведены не были.

От официальной любезности второго ответа, из Национального института здоровья, веяло арктическим холодом.

Третий, из Ассоциации биохимических исследований, оказался откровенно грубым.

В субботу днем, когда последний пациент ушел, Бентон сел за стол и разложил перед собой все три письма. Нечего было и надеяться, что хотя бы один из адресатов всерьез отнесется к его письму. В конце концов, кто он такой? Безвестный семейный врач из захолустного городка, выдвигающий теорию, не подкрепленную никакими исследованиями, основанную на одних лишь наблюдениях и умозаключениях. Такой реакции на его письма и следовало ожидать. И все же у него не возникло и тени сомнения в правильности своего поступка. Пусть это и был жест, но его следовало сделать.

И как теперь быть? Прорабатывать медицинскую ассоциацию, начиная с округа и заканчивая штатом? Он знал, что все без толку. Смит наверняка поддержал бы его; другие же просто поднимут его на смех. Но даже если и нет, пройдут годы, прежде чем будут предприняты какие-то действия.

Возможно, стоит обратиться к какую-нибудь химическую компанию. Производство капсул с ДДТ будет приносить миллионную прибыль, как только то, что сейчас известно ему одному, станет достоянием гласности. Но химическая компания, предвидя мороку с получением разрешения от Управления по контролю за продуктами и лекарственными средствами, может отказаться. Прежде чем какая-либо химическая компания сможет хотя бы приступить к разработкам, нужна уйма кропотливых лабораторных исследований, чтобы получить подкрепляющие доказательства, которые можно будет представить Управлению по контролю. Он понимал, что в такую "завиральную" идею ни одна химическая фирма не станет вкладывать средства.

Он потерпел поражение, причем еще до того, как начал борьбу. Если бы Эббот не погиб, у них могли бы быть равные шансы. Эббот написал бы о синдроме и нашел бы издателя, потому что из-под его пера вышла бы именно такая книга, о которых издатели мечтают: сенсационная, спорная, привлекающая внимание. Публикация книги произвела бы достаточный фурор, чтобы кто-нибудь заинтересовался выдвинутой в ней теорией — хотя бы и только ради того, чтобы доказать неправоту Эббота.

Но думать об этом бессмысленно. Эббот не напишет эту книгу. Никто ее не напишет. До конца своих дней Бентон будет жить с грузом знания о том, что сумел докопаться до истины, но мир отказался ее принять.

Мир! К черту мир! Мир — не его забота. Его забота — горожане: Лем и Тед, Берт и Херб, и все остальные. Пусть ему и не под силу помочь миру, но, быть может, он сумеет помочь своим пациентам!

7

Лем Джексон жил где-то у гряды Кунскин-ридж, и Бентону пришлось пару раз останавливаться, чтобы спросить дорогу. Но в конце концов он нашел ферму с ее наклонным участком и маленьким покосившимся домиком, который как будто съежился от ветра, гулявшего над холмами.

Он постучал, и Джексон впустил его в дом.

— Проходите, садитесь у огонька. День сегодня холодный, а у огня хорошо. Мэри, не нальешь доку чашечку кофе? Что привело вас сюда, док?

— Одно небольшое дельце, — сказал Бентон. — Я подумал, может быть, вы не откажетесь сделать для меня кое-какую работу.

— Если смогу, — ответил Джексон. — Если сил хватит. Помните, я рассказывал вам, что совсем никуда не гожусь.

— У вашего дома стоит грузовик. Мне нужно кое-что привезти.

Миссис Джексон принесла кофе. Это была маленькая худая женщина со спутанными волосами, спадающими на лицо, и в замызганном платье. Из дальнего угла комнаты тихо-тихо, как мышки, настороженно выглядывали дети.

— Спасибо, миссис Джексон, — сказал Бентон. — Приятно выпить кофе после долгой поездки.

— У меня в бутылке осталось немного бренди. Может, плеснете себе в кофе? — предложил Джексон.

— Это было бы превосходно, если там хватит на двоих. Я никогда не пью в одиночку.

— Хватит, хватит, — заверил его Джексон.

— Лем сказал, вы обещали сообщить, если появится лекарство, которое ему поможет, — подала голос миссис Джексон. — Надеюсь, вы приехали по этому поводу?

— Ну, я не до конца уверен, — сказал Бентон, — но именно это у меня и было на уме.

Джексон вернулся с бутылкой и еще одной чашкой кофе. Он щедрой рукой плеснул бренди в обе чашки и поставил бутылку на пол.

— Так что вы там говорили насчет того, чтобы что-то перевезти? — спросил он.

— Когда вы приходили ко мне на прием, то сказали, что работали на заводе в Западной Виргинии, где делали ДДТ.

— Верно, — ответил Джексон. — Они выкинули меня на улицу, а немного погодя завод закрыли.

— Теперь он заброшен?

— Надо думать. Это был совсем маленький заводик. Там производили только ДДТ. Какой смысл ему работать?

— Вы не согласитесь съездить туда и попытаться пробраться на территорию? — спросил Бентон.

— Думаю, не так уж это сложно. Может быть, его огородили, но вряд ли там есть сторожа. Там просто нечего сторожить. Скорее всего, он стоит пустой. Я мог бы перебраться через ограду. Док, к чему вы клоните?

— Мне нужен ДДТ.

Джексон покачал головой.

— Вряд ли там что-то есть. Скорее всего, остатки уничтожили.

— Заполучить ДДТ было бы неплохо, — сказал Бентон, — но меня устроила бы и земля, смешанная с ДДТ. Есть там такая земля?

— А то! Я знаю с десяток мест, где ее можно найти. Вам земля нужна? Я могу пригнать целый грузовик. У меня даже есть приятель, который мне поможет: должок за ним. Одного грузовика хватит?

— Более чем, — кивнул Бентон. — Значит, вы согласны? Это может быть опасно.

— Не думаю, — отозвался Джексон. — Завод стоит на отшибе. Вокруг никого нет. Если правильно выбрать время, меня не увидят. Но зачем вам эта земля, док? Эта дрянь ужасно ядовитая.

— Она может быть тем самым лекарством, о котором я вам говорил. Лекарством, которого у нас нет.

— Не морочьте мне голову.

— Я совершенно серьезен.

— Черт побери, ну и чудеса! — воскликнул Джексон.

— Так вы возьметесь за это дело?

— Начну на рассвете.

8

Под вечер в понедельник сестра Эми просунула голову в дверь его кабинета.

— К вам Лем Джексон. Он привез полный грузовик земли.

— Отлично. Пожалуйста, проводите его ко мне.

Джексон появился на пороге, ухмыляясь во весь рот.

— Я привез землю, — сказал он, — и еще кое что получше. Я нашел целых три мешка ДДТ — их спрятали в сарае и потом забыли. Куда свалить землю, док?

— Мешки с ДДТ положим в подвале, — решил Бентон. — А землю сгрузите на моей стоянке, в северо-западном углу. И я хотел вас попросить… Вы не согласитесь сделать для меня еще кое-что?

— Все, что угодно, — ответил Джексон. — Только скажите, док.

— Можете вы завтра утром вернуться сюда и сделать вокруг этой земли плотную дощатую изгородь, чтобы никто до нее не добрался. А потом нужно сколотить в подвале большой ящик, вроде песочницы, в каких дети играют.

Джексон почесал голову.

— Да уж… Ну у вас и желания! Может, когда-нибудь вы расскажете мне, зачем все это нужно.

— Я расскажу вам все прямо сейчас. Там будет Песочница старого дока — вот и вся идея. После того как вы сколотите ящик, мы насыплем в него земли, которую вы привезли, и добавим туда еще немножко ДДТ. А потом вы сядете рядом с этой песочницей и будете играть в земле, как ребятишки в песке: строить земляные замки, делать земляные дороги, рыть земляные колодцы — ну, все в таком роде. Вам нужен ДДТ. Не просите меня ничего объяснить. Просто сделайте, как я сказал.

Джексон криво усмехнулся.

— Я буду чувствовать себя последним дураком, — заявил он.

— Послушайте, — сказал Бентон, — если бы я знал безопасную дозу, я положил бы ДДТ в капсулы, чтобы вы могли принимать их. Но я не знаю наверняка, а если ошибусь, могу вас убить. Зато я знаю, что люди вроде Хелен Андерсон, которая копается в земле, где еще остался ДДТ, абсолютно здоровы, в то время как муж Хелен, Херб, который в саду палец о палец не ударит, чувствует себя точно так же, как и вы: еле ноги волочит, ни на что не годится, постоянно устает.

— Ладно, — неохотно выдавил Джексон. — Только если я смогу делать то, что вы сказали, в одиночку. Если никто меня не увидит…

— Даю вам слово. Я не скажу ни единой живой душе.

Глядя в спину удаляющемуся Джексону, Бентон мучительно размышлял, как уговорить Херба, Теда, Берта и всех остальных…

Это будет нелегко, но он справится. И засадит их всех здесь, в подвале, играть в песочнице, как стайку ребятишек. Ведь он же их старый добрый док, и они доверяют ему.

Где-то неподалеку плакал в своей колыбели больной ребенок.

Об авторе

КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Пересадочная станция". В 1953 году "Город" был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии "Хьюго" и премию "Небьюла". В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.

О редакторе

ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

Примечания

1

Хэнгменз-Галч — в дословном переводе с английского "лощина висельника".

2

Бум-таун (американизм) — город, возникший на волне быстрого экономического подъема.

Content

Грот танцующих оленей
и другие истории
Полное собрание рассказов Клиффорда Д. Саймака, том четвертый

Введение Язык Клиффорда Д. Саймака

Через речку, через лес Over the River and Through the Woods Перевод: Л. Жданов

Грот танцующих оленей Grotto of the Dancing Deer Перевод: А. Корженевский

На путь исправления The Reformation of Hangman's Gulch Перевод: Н. Сечкина

Глава I ПРИГЛАШЕНИЕ ПОД ДУЛОМ РЕВОЛЬВЕРА

Глава II СТЕКЛЯННЫЕ ШАРИКИ, ИСКУССТВЕННЫЙ ГЛАЗ

Глава III ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ

Глава IV СМЕРТЬ ЗА КРУПИНКУ ЗОЛОТА

Глава V МЫ НЕ ТРАТИМ ПУЛИ ЗРЯ

Глава VI ГОРЯЧИЙ СВИНЕЦ

Игра в цивилизацию The Civilization Game Перевод: Т. Гинзбург

Поведай мне свои печали Crying Jag Перевод: О. Битов

Голодная смерть Hunger Death перевод: Е. Монахова

Мятеж на Меркурии Mutiny on Mercury Перевод: И. Тетерина

Бушующий мир

"Не только Меркурий"

Куш Jackpot Перевод: Д. Жуков

День перемирия Day of Truce Перевод: И. Почиталин

Целительный яд Unsilent Spring Клиффорд Д. Саймак и Ричард С. Саймак Перевод: И. Теретерина

Об авторе

О редакторе

Примечания