Лесные узоры

К МОЛОДОМУ ЧИТАТЕЛЮ

В жизни каждого молодого человека бывает период, когда он должен определить для себя главную задачу: кем быть, где быть. Подобно витязю, остановившемуся перед камнем на распутье, приходится думать, какой дорогой и куда идти.

Один уже подшил белый подворотничок к форме и готовится в долгосрочный отпуск, и перед ним стоит вопрос, ехать ли туда, откуда призван был в армию, или остаться в крае, где служил? Другой сдает государственные экзамены и тоже в раздумье: ехать ли куда пошлют или просить назначения в определенное место? И опять же — куда проситься? Третий просто хочет найти себе место, где нужны его руки, где найдется занятие для души. Ведь не дело молодому человеку оставаться до зрелых лет под крылышком у родителей. Разве не жаждет молодая душа самостоятельности, не стремится к простору? Так не лучше ли остаться там, где найдется работа и место каждому по его способностям и вкусу, где его будет окружать неповторимая по своему многообразию природа.

Возьмите Амур. Какие реки могут поспорить по красоте и величию с могучим Амуром, местами больше напоминающим море, чем реку? Когда сияет над ним ласковое солнце (а по количеству солнечных дней Приамурье ни у кого не вызовет нареканий), Амур спокойно нежится под голубым бездонным небом, и множество чаек, как белая накипь, как пена, сбитая у заломов на горных реках, отдыхает на его груди. За призрачной каймой тальников, млеющих в мареве жарких испарений, встают на берегу белые громады жилых кварталов нового города.

Новые, голубые от солнца и света и прозрачного чистого воздуха города — это не только Амурск, Солнечный и Комсомольск, но и Хабаровск. Хоть и перевалило ему за сотню лет от роду, но строится он такими темпами, так энергично, что кажется нашим ровесником.

Зимой тебя здесь ждет не только работа на заводе, на стройке или в учреждении, но и учеба в вечерней школе, техникуме или в заочном институте. Здесь просторно тем, кто ищет размаха, кто смел и деятелен, кто ищет применения своим творческим силам. Здесь легче найти себе дело по душе, обрести специальность, получить образование, сказать свое слово в науке или искусстве. Недаром людей инициативных, целеустремленных, любящих живое дело и проживших здесь несколько лет, калачом не выманишь с Дальнего Востока. А разве тебе, молодой человек, не хочется оставить благородный след на земле, которая ждет творца-созидателя?

А летом, после работы, когда раскаленное солнце устало опустится за дальние сопки, что громоздятся у горизонта, как застывшие прибойные волны, выйдешь ты подышать свежестью речной прохлады и послушать, о чем шепчутся волны, позлащенные светом вечерней зари. Может, именно здесь, в этот тихий вечер, каких так много бывает на Амуре, споет тебе песню любви подруга жизни. Тогда долгие годы будете вы вспоминать, как шептались у ваших ног речные струи и как хороши были звезды над Амуром.

Тем, кого манят к себе тайга и голубые сойки, кто хочет увидеть природу в первозданной своей свежести и отведать вкус прозрачной ключевой воды, чистой как слеза и холодной как лед, кто хочет пройтись по мшистым сумрачным ельникам, кто хочет услышать, как грозно шумят горные реки на перекатах и у заломов, а может, и промчаться по такой реке на надувной лодке, тот может пойти с геологами. Своими ногами вы лучше измерите бескрайность таежных просторов, увидите при этом, как рдеют от брусники склоны сопок, услышите, как посвистывают в зарослях рябчики, может, далее испытаете радостный испуг, когда из-под самых ног с шумом взлетит глухарь.

Не бойтесь Севера. В северных районах края народ живет такой же полнокровной жизнью, как и вблизи Москвы, с той лишь разницей, что там люди работают в более благоприятных природных условиях, чем здесь. Там выращивают яблоки и огурцы, здесь — северных оленей и темно-шелковистых норок. По первому снегу сотни охотников выезжают в тайгу за мягким золотом — за соболем, норкой, белкой, выдрой.

Районы края не похожи один на другой ни обликом, ни экономикой. В одних главным занятием является оленеводство и охота, в других — добыча цветных металлов и лесопереработка, в третьих — сельское хозяйство. И почти во всех районах есть леспромхозы, ибо Хабаровский край славен лесами.

Быть на земле хозяином-тружеником, а не пустым прожигателем жизни — разве не благородная цель для молодого человека?

Уже который пятилетний план развития народного хозяйства страны предусматривает вложение львиной доли бюджета в развитие производительных сил восточных районов страны, в том числе и нашего орденоносного края. Разве не говорит это о том, что именно здесь проходит передний край борьбы за построение коммунизма в нашей стране? Где же быть молодежи, как не на передовой!

Все, что только пожелаешь, — строить БАМ и возводить новые города, добывать уголь, руды, промывать золото, рубить лес, ловить зверя и рыбу, разводить скот и птицу, выращивать сады, зерно, овощи, сою, сплачивать лес в морские сигары, водить теплоходы, поезда и самолеты, делать умные машины, — все, к чему тебя только манит, ты найдешь в нашем обширном и интересном крае. Жизнь края по-настоящему только и началась после Великой Октябрьской революции. Но и до нее он манил к себе людей смелых, энергичных, с крылатой мечтой в сердце. Сюда шли землепроходцы-первооткрыватели, ученые и пахари вольных земель. Здесь, на краю нашей Отчизны, в боях с врагами выросла плеяда выдающихся полководцев, прославивший силу советского оружия и доблесть советского солдата.

Но история — это не дань прошлому, а та благотворная почва, на которой расцветает жизнь последующих поколений. Ныне ее творят тысячи лучших представителей рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции, в рядах которых найдется и тебе место, молодой читатель. Возможно, что на первых шагах придется трудно, коснутся заботы — не унывай. Трудности приходят и остаются позади, но они имеют еще одно свойство — обогащать и закалять людей мужественных.

Многое можно рассказывать о нашем крае, но лучше всего увидеть его красоту и величие своими глазами. Вот почему я обращаюсь к вам, молодые читатели, — оставайтесь в нашем крае, приезжайте сюда, в край молодости и романтики, где больше нехоженых троп, где ближе к человеку природа, где кипучее жизнь!

В этой книжке я предлагаю вам свои небольшие новеллы и очерки, написанные по первому впечатлению от близкого общения с родной для меня природой Приамурья.

А в т о р

ПРОБУЖДЕНИЕ

Весной, когда после долгих зимних холодов налетят вдруг теплые ветры с юга, лес шумит по-особенному. Еще стволы, сучья не оттаяли, еще корни спят в мерзлоте под глубоким снеговым покровом и их не коснулось теплое дыхание весны, а ветер уже треплет, мотает дерево, как старая сварливая жена пьяницу мужа за космы: да проснись же наконец, за работу пора…

Хорошо в такое время посидеть где-нибудь в затишке среди частого березника, на солнцепеке, облюбовав для этого пенек или валежину, и побыть наедине с весной.

Чистые, фарфоровой белизны, прямоствольные березы образуют вверху живую ажурную вязь ветвей, рассеченную коричневыми штрихами ниспадающих тонких и гибких веточек, уже оттаявших для жизни. Вязь живую, потому что вверху с победным торжествующим гулом катится могучий поток ветра, колышет деревья, и макушки их ходят живыми волнами, напоминая чем-то и накат воды на неприступный берег, и трепещущие, рвущиеся вдаль паруса кораблей, непонятно почему поставленных на вечный прикол.

Смотришь снизу и поражаешься, с какой настойчивостью старается весна пробудить все живое, освободить природу от зимнего оцепенения. При этом я каждый раз вспоминаю, как будили меня после тяжелой операции: вот так же трепали по щекам, вертели мне голову, стараясь вырвать из-под власти клейкого наркоза. Наверное, столь же мучительно пробуждение каждой березки, мучительно от ожогов и морозобойных трещин, от того, что придется долго залечивать раны, нанесенные за зиму. Но это муки обновления. В них — мужество природы, пробуждающейся для продолжения жизни.

Бывает, что над вами по голубой, глубокой, как терракотова бездна, лазури неба вдруг косо промчится коршун с распластанными крыльями: он тоже вестник весны. Или посреди шума вдруг услышите, как простучит по сушине дятел, или на валежине покажется обманутый вашей неподвижностью полосатый зверушка — бурундук. Поверьте, ему тоже очень не хотелось просыпаться, он взъерошен, болен и еще не пришел в себя. Но это тоже гость весны.

Глядишь на эти мимолетные картинки, и все воспринимается, как свершение важнейшего таинства, и в душе тоже происходит обновление. Только за эти краткие мгновения единения с матерью-природой, такие чудодейственные, стоит навестить лес ранней весною.

С победным гулом катится над лесом ветер, раскачивая высокие деревья…

ГНЕЗДО НА БЕРЕЗЕ

Вчера брызнул веселый дождик, прибил пыль на дорогах. Новый денек выдался ясный. Умеренный ветерок доносит аж в поселок лесные запахи. В легкой дымке синеют сопки. В мареве испарений дрожат и переливаются контуры близкого леса. Только вчера он был еще темным, коричневато-серым, со светлыми пятнами осиновых зарослей. Одной теплой ночи после дождя оказалось достаточно, чтобы он напитался живыми соками; заметно позеленели, будто окутались туманом, березки, и осины уже не серые, а желтоватые, с заметной краснотой, и по низинам обозначились светлые клубочки ив.

Мне чего-то не хватает, я не могу усидеть на месте, а чего не хватает — не пойму. Взялся читать — не то. Пошел принес воды, кое-что сделал по хозяйству — опять не то. Наконец — понял. Меня тянет в лес, давно уже не наведывался туда, да и живописью не занимался; в самый раз написать весенний этюд. Достал свой ящик с принадлежностями, соскоблил с палитры засохшие прошлогодние краски, смазал ее маслицем. Заблестела она, стала золотистой, посмотреть любо. По правде, так на весенний этюд и выходить надо, как на праздник, чтоб и кисти и палитра были чистенькие, да и на душе светло. Долго искал холстики, которые еще в прошлом году наготовил и заложил подальше, чтоб потом «поближе взять», да оказалось наоборот…

Зонт и мольберт стояли на прежнем месте, за умывальником, куда их сунула жена, чтоб не мешались под руками. Зонт у меня самодельный, большой, около двух метров в диаметре, и не черный, а сшит из простыней. Заметный зонт.

Связав зонт и мольберт вместе, перекинул их через плечо, взял в руки этюдник — и за порог. Не успел переступить — бежит сынишка:

— Папа, и я с тобой!

— Нет, сынок, я пойду далеко-далеко, аж до самых синих сопок. Ты туда не дойдешь, устанешь.

— Пап, а пап… А что ты мне принесешь?

— Вырежу тебе хорошее ореховое удилище, и тогда пойдем с тобой рыбачить.

— Пап… и цветов. Ладно?

— Что за вопрос! Конечно.

Почему так весело идти, когда в руках этюдник? Шагается легко, даже тяжести зонта и мольберта не чувствуется. И народ сегодня какой-то веселый, чего-то все улыбаются, на меня глядя. Может, по случаю воскресенья? Потом догадался — это я сам иду с улыбкой до ушей, а на меня глядя, и другим смешно. Но ведь я иначе и не могу, сегодня настоящий весенний денек выдался, как же не радоваться!

Иду, разглядываю все, что на пути попадается, через пальцы, сложенные окошечком, посматриваю, хорошее место отыскиваю, такое, чтобы сразу тронуло сердце, захватило дух от красоты и водило моей рукой, пока буду писать этюд.

Из-за кустарников, с поля, колечками вылетает сизый дымок. Оказалось, на пашне трактор пыхтит, тянет плуг и две спаренные бороны. Земля за ним остается черная, комковатая и поблескивает, будто маслянистая.

Это, пожалуй, хороший мотив, весенний. Пашня, трактор, а за ним темная вспаханная полоса и такие голубые дали.

Остановился, прикинул на глазок, подумал и… пошел дальше. Ну зачем я стану в такой день писать серый от пыли трактор и черного тракториста? Если трактор пройдет вблизи, то весь мой этюд засыплет пылью. К тому же, пашут не только весной, но и в конце лета, под яровые. Значит, не то. И я пошел по какой-то полевой дорожке. Люблю я такие дорожки, они всегда приведут неведомо куда.

На этот раз дорожка привела меня к большому фруктовому саду. Зелеными рядками стоят на грядках кусты смородины, за ними видны еще голые прутья малинника. Влево большой массив под грушами и яблонями. Деревца подрезаны, побелены и стоят, как школьницы в белых фартучках, выстроившиеся на линейке. Когда сад зацветет, оденется в белую кипень, вот тогда он будет интересен, а пока… Постояв, я пошел дальше.

Тропка обогнула сад и привела меня в рощицу. Под ногами шуршит опавшая бурая листва, ковром устилающая землю. Светятся молочно-белые стволы березок, золотятся пронизанные лучами комочки соцветий на иве, развертывает клейкие пахучие лепестки тополь. Вся роща кажется окутанной зеленым туманом. Иду, дышу лесным ароматом, любуюсь и не замечаю, что тропка кончилась. Передо мной серый частокол изгороди и за ней — пасека.

Как тихо в этой маленькой заповедной рощице, как чудесно греет солнышко, до чего прозрачно голубое небо над вершинами этих березок, лип, молодые осинок и дубков! Сел я на пенек, сложил с плеча поклажу, щурю глаза, отыскивая кусочек покрасивей. Да как его отыщешь, если повсюду прелестно.

Черная ворона пролетела над березой, черная, как хлопья сажи над пожарищем. Торопится куда-то. Белобокая сорока летит с прутиком в клюве: хозяйственная птица.

«Сорока-белобока кашку варила, — взбрело мне на ум. — Этому дала, этому дала, а ты маленький, неудаленький, сходи по водичку. Тут мох, тут болото, тут криничка, а тут холодная, холодная водичка…»

Был ли на Руси хоть один младенец, не смеявшийся, когда вслед за этими словами его щекотали под мышками?

Сорока положила хворостинку в большое темное гнездо, свитое в развилке большой березы, и улетела.

Меня неотразимо потянуло написать кусочек глубокого голубого неба, сверкающую белизну березы и темное гнездо меж ветвей. Пока я готовил место, расставлял зонт, выдавливал на палитру необходимые краски, из-за сопок приплыли рыхлые, как туман, облака, закрыли небо над березой. Они мчались быстро, и солнышко то скрывалось за ними, то показывалось. Сверкающая белизна березы сменялась прозрачным сиреневым тоном, и береза становилась то светлей, то темней облачного неба.

Но ничто уже не могло смутить меня, перед глазами стояла поразившая меня красота, и я с упоением мешал на палитре белила с кадмием и стронциановой, охру с марсами и умброй, белила с изумрудной зеленью и берлинской лазурью и выкладывал на холсте мозаику мазков.

Когда солнце выглядывало из-за бегущего облачка, я внимательно сверял правильность своей работы с натурой.

Наверное, я долго просидел, не поднимаясь, так как нога у меня занемела, хотя и нагреб под себя ворох сухой листвы. Я встал, размялся, взглянул на этюд издали — дело идет.

Из-за частокола прилетела пчела и, привлеченная цветом стронциановой краски, долго ползала по моей палитре. Не найдя ничего подходящего, — улетела. На старой растрескавшейся коре дерева пригрелась оранжево-красная поденка. Мотылек будто дышит — раскрывает и складывает свои крылышки. С инспекторской проверкой забегали по этюднику муравьи, обшаривая все уголки.

От набежавшего низового ветра зашумели, закачались деревья, а внизу спокойно, и даже зонт не колышется. Этюд близок к завершению. Последние удары мелкой кистью, последние штрихи. Когда казалось, что все готово, прилетела сорока с новой сухой веточкой в клюве, села в гнездо. Я взял кисточку и нанес еще несколько мазков — сороку с веточкой на гнезде.

Пусть на этюде нет ни людей, ни трактора, но внимательный глаз увидит прозрачное голубое небо, проглядывающее сквозь, частую сетку освещенных солнцем ветвей, и темное гнездо на березе, увидит жизнь с ее заботами, увидит весну. Ведь весной все живое вьет себе гнезда!

Мне не хотелось возвращаться так рано домой, и я побрел с намерением добраться до сопки. Но едва вышел из рощи на чистое место, как ветер ударил в меня тугой струей, сорвал с головы кепку, распахнул и начал трепать полы моего пиджака.

Ах, так! Нарочно пойду тебе навстречу. Ты рад, что распахнул на мне пиджак, так на — я расстегиваю воротник сорочки, обнажаю грудь. Рви, трепли мои волосы — я нарочно снимаю кепку и буду идти и смеяться, хохотать над твоим озорством. И я не пошел к сопке, а двинулся навстречу ветру и скоро вышел к небольшому ключу. Там я увидел, как гнутся высокие осинки, тонкие березки, как машет когтистыми ветвями приземистый ильм, колышутся кудрявые ивы. Сухие камышинки, сгибаясь в пояснице, перешептывались о чем-то с побелевшим вейником, наверное, жаловались на озорной ветер.

Еще я увидел, что за два дня, пока я сидел дома, весна здорово шагнула вперед. Весь ручей был обложен желтой каймой — цветущей болотной калужницей.

По пути домой я срезал длинный и гибкий стебель маньчжурской колючей лещины на удилище для сына.

Из кустов взлетела и, лавируя между деревьями, умчалась к сопке большая серая птица. По длинному острокрылому силуэту я узнал в ней кукушку. «Если кукушка кукует на голый лес — к неурожаю», — вспомнились мне слова старика. Но кукушка не подала голоса, она ждала своей поры.

ВЕСЕННИЙ БУКЕТИК

Жена ругается:

— Целый день, в бумаги зарывшись, сидишь, слова не скажешь. Надоел. Уходи с глаз, буду знать, что одна…

Вижу — постарел я, сединой покрылся и впрямь надоел ей такой. Уйду в темный лес, пусть попробует поживет без меня, тогда поймет, как одной — хуже или лучше.

Вышел я из дому в чем стоял, руки за спину и пошел. Ухожу, жена, даже не оглянусь, раз так. Май разгулялся вовсю, тепло, солнышко сияет так приветливо. На огородах народ в земле копается, грядки ладит, картошку сажает. Иду мимо, а дорожка наторенная прямо к ногам ластится, остановиться не дает, все вперед да вперед манит, туда, где лес за маревом голубеет. Туда я и путь держу. Там я и подумаю, как мне быть дальше.

Дорожка в кусты — я по ней, она под железнодорожный мостик — и я туда же. А от нее, как от расплетенной веревочки, туда тропка, сюда другая, и нет дорожки, лишь следы коровьи за стадом, прошедшим на пастбище. Раз такое дело, можно напрямик идти.

В кустах сухие листья, трава полегшая, веточки, зимними студеными ветрами обитые. Кое-где среди жухлой травы зеленая проклюнулась, листики разные. Дружной семейкой взошли и распустились амурские фиалки, а рядом папоротник. Старые побуревшие листья как придавило снегом, так и лежат смятой розеткой, но из центра уже пробились упругие рыжеватые побеги с закрученными в колечки верхушками. Словно пружинки, сдерживаемые какой-то силой, так и кажется, что сейчас они — треньк! — и распрямятся.

Торопится на свет чемерица, проткнула слежалую листву зеленым копьем, вот-вот развернет широкие плиссированные листья: «Нате, коровы, ешьте меня. Глядите, какая я зеленая да сочная!» Но коровы знают, наешься — околеешь, и обходят ее сторонкой.

До чего же тихо в лесу и пахнет чем-то, вроде прелью немного да соками разными древесными, сразу и не разберешь, а приятно.

По кустам какая-то серая лиана вьется, провисает. Может, лимонник? Мои знакомые уже давно просили меня принести этой лианы. Надломил, попробовал. Нет, не он. Кажется, виноградник. Вот и усики, завитые спиральками, которыми лиана на кустах держится. Как это я сразу не заметил?

Вдруг по земле промчалась тень какой-то птицы. Глянул кверху, а это ворона. Уселась на сушину и на меня смотрит.

— Кар-р! Куда идешь?

— В лес за лимонником. А тебе-то что?

— Кр-ры! — эдак недовольно промолвила ворона. Наверное, хотела сказать, мол, бездельник, потому и ходишь в такое горячее время вместо того, чтобы гнездо строить. Еще и сухую траву подожжешь… Взмахнула крыльями и умчалась к большим осинам, которые росли у подножья сопки, невдалеке.

На тех осинах, как шапки, темнели большие гнезда. Так можно было подумать. Но я уже знал, что это не птичьи жилища, а кусты омелы — зеленого паразитирующего кустарника. Врос он корнями в тело осины, пьет ее осиновую кровь. Веточки у омелы кривые, ломкие, густо усеянные по весне яркими красными ягодами, листочки округлые, кожистые и зимой и летом одним цветом — желто-зеленые.

На пути ровные светлые палки торчат из земли в разные стороны. На них ни веточки, хотя и поднялись выше метра. Странные побеги: толще пальца, а ни одной почки и концы словно обломанные. Откуда же у них растут листья?

Присмотрелся, а это молодая поросль маньчжурского ореха. С концов палок, будто козочкины копытца, пробиваются почки. Летом они развернутся в целые ветви с большими перистыми листьями.

Вышел к ключику, а близ него такая чаща, что и не продраться. Чего только тут нет: малинник и маньчжурский орех, шиповник и лещина, ясень и ольха, береза белая и черная даурская, дуб и осина, липа и клен, сирень амурская и ива. Ива уже отцветала, роняла на землю пушистые желтые, как только что проклюнувшиеся цыплята, комочки — соцветья. Не в ладах это дерево с учеными.

Мы, простаки, различаем два вида ивы: собственно иву и тальник. Первая — раскидистая, широколистая, кудреватая, с толстым корявым стволом, вся изогнутая и растет в лесу на сырых местах и на лугах. Тальник — высокий, стройный, кожица у него зеленая, хорошо лупится, листья узкие, длинные, под ветром серебром играют. Тальником окаймлены берега рек, и растет он густыми зарослями. Весной из него мальчишки режут палочки, удилища да еще свистульки выделывают. Все, кажется, понятно и просто.

А ученые говорят, что ив у нас на Дальнем Востоке около тридцати видов, да еще гибриды всякие, а тальника как такового и нет. Есть всякие корзиночные лозы, приречные и козьи ивы, но не тальник. Какая же это лоза, если тальник рубят на колья, на жерди, на шесты и есть такой, хоть дом из него строй. Не признает ученый мир нашего народного названия «тальник», укоренившегося на пол-Сибири и весь Дальний Восток, как не признали и российских названий ивы — ракита, верба. Академик Комаров против ученого мира тоже не пошел и в своем определителе растений о тальнике — ни слова. Лоза.

Возле ключа все усыпано белыми цветами, желтыми и голубенькими. Последние настолько нежные, что, кажется, это и не цветы вовсе, а брызги чистого весеннего неба, павшие на землю.

Набрал я полную руку цветов, только-только удержать, любуюсь, дышу их ароматом. Какая прелесть! Еще и лимонничка найти бы. Должен быть возле ключика лимонник. Прошел немного — есть. Серая гибкая лиана туго обвила молодое деревце, поднялась вровень с его ветками. Вроде бы дружба — водой не разольешь, а на самом деле — борьба — не на жизнь, а на смерть. Или лиана задушит деревце, перерезав ему кору, или деревце, если крепкой породы, разорвет лиану и присушит ее. Так ее и зовут — лиана-древогубец.

Потянул я лиану, надорвал кору, и сразу запахло остро лимоном, будто вот он, передо мной, на блюдечке, порезанный на ломтики лежит. Хоть садись да чай пей под такой запах. Раньше староверы и охотники всегда вместо чаю лимонник заваривали, очень вкусный напиток получался. И полезный.

Стою, сматываю лиану в клубок, как веревку, и вдруг кукушка. Сначала вдалеке, а потом совсем близко: ку-ку! ку-ку!

Сунул я руку в карман, а там… Батюшки! Да у меня всего тридцать копеек в кармане. Вот не вовремя подвернулась кукушка со своим первым кукованием. Быть мне теперь без денег целый год. На этот счет у народа примета верная.

— Ку-ку! — прокуковала птица совсем рядом и засмеялась коротко, словно смешинкой поперхнулась: такой большой, мол, а глупый…

Подумал я, и в самом деле — неужто я денег не заработаю?! Руки-ноги целы, голова на плечах — заработаю. Приободрился я и зашагал быстро и весело. Чего-то к дому потянуло, да и кушать захотелось. Может, вернуться, с женой помириться?

Вот и кустарники поредели, а за ними — болотце и поселок. И тут, откуда ни возьмись, заяц. Большой, линючий, белая шерсть вперемешку с серой клочьями на боках висит. Скок, скок и остановился, темными длинными ушами повел, на меня косым глазом посмотрел:

— Чего тебе здесь надо? — вроде бы спрашивает.

— Не бойся, зайчик, я не член союза охотников, тебя не трону. Просто мимо иду.

Посмотрел заяц на меня, видит, в самом деле без ружья. Повел ушами, постриг ими воздух в раздумье.

— Ладно, я тебя не боюсь, только, знаешь, у меня дела — зайчиха в кустах ожидает.

И поскакал через кочки по своим заячьим делам, только белое подхвостье мелькает. То зад, то черные уши, то зад, то уши… Засмеялся я, махнул рукой: ох, насмешил! Ну тебя.

Домой, домой! Ноги у меня длинные, что ни шаг, то по целому метру отхватывают. Целиной к дорожке вышел, а сбоку на бугорке — фиалки. Посмотрел я на свой букет: беленьких много, два желтеньких есть, а вот голубеньких маловато, И сорвал я несколько фиалок, вложил в букет — красиво. Фиалок мне и не хватало. Приду, отдам цветы жене, скажу:

— Не сердись на меня, непутевого. Видишь, голубые цветы — это радость, белые — легкая печаль, а желтые — измена. Вот и прими меня вместе с радостями и печалями. А желтеньких здесь всего два цветика, потому что изменяю я тебе только ради книг и весеннего леса.

Засмеется она, приласкает меня и усадит за стол обедать.

КУКУШКИН ЗОВ

Тучи, серые и лохматые, сначала ползли из-за синей гряды сопок, потом ветер покрутился, покрутился и погнал их обратно. Такая небесная коловерть сопровождалась дождями и за неделю изрядно надоела. Шутка ли, дня не проходит без дождя, солнышка не видать…

Речка, которую курица вброд переходила, разлилась, затопила огороды и шумит так грозно и внушительно, ну, впрямь — Терек.

Пока дожди да дожди (а весна-то идет!), одуванчики начали отцветать, и среди желтеньких во множестве стоят пушистые шарики на высоких ножках. Чуть дунешь на него (петушок или курочка?), и пух с него полетел, остается одна ножка, будто гвоздь с широкой шляпкой.

Отцвели черемуха и слива, с яблони как снег сыплются белые лепестки. Все это хорошо видно из моего окна. И вот, когда я смотрел на далекий лес, до меня донеслось чуть слышимое кукушкино кукование.

Не вытерпел я, плюнул на плохую погоду, на всю эту небесную передислокацию и пошел в лес. Зачем? Да просто так, ни за чем.

Белые высокие березы, растущие возле самой дороги, встретили меня приветливо. Они уже приоделись в зеленую листву, закудрявились, и сквозь их ветви не просматривается больше небо.

— Здравствуйте, дорогие мои!

Зашумели, закивали ветвями белые березоньки, такие стройные, гордые, как девицы на выданье.

На голой дорожке за время дождей всякая травка повырастала, подорожничек широкие листья раскинул, клевер-дичок расцвел, обзавелся круглыми белыми головками, ситовник — осока такая низкая и жесткая — колос набирает.

Куда иду? Зачем? Я, кажется, сказал: ни за чем. Неправда. Есть у меня тайное желание — услышать вблизи кукование и найти кукушкины сапожки.

Вот и лес. Обступил он меня со всех сторон, дышит на меня то горьковатым запахом осины, то медвяным — ивы, то вдруг потянет поросячьим духом, да так явственно, словно за кустом находится кабанья лежка. Но не трудитесь отыскивать кабанов, это молоденький ясень распространяет такой «аромат». Каждое дерево пахнет по-своему, но крепче всех и приятней — молодой маньчжурский орех. Наклонил я ветку, из которой во все стороны пошли зеленые отростки, понюхал. Вот прелесть…

И вдруг совсем рядом: «Ку-ку! Ку-ку!» — и пошла, поехала, будто заведенная, время отсчитывать.

Когда за тридцать перевалило, я и считать бросил: куда мне столько! К тому же знаю, неправда все это. Как может кукушка определить, сколько мне жить, когда она в собственной жизни заблудилась, как в трех соснах. Ведь не всегда она была кукушкой.

История эта настолько давняя, что с тех пор все стежки-дорожки быльем поросли. Но что было, то было…

Жили-были на белом свете брат и сестра. Рано они остались без родительского надзора и совета, и когда подросли, то влюбился брат в свою сестру-красавицу. Говорили ему старые люди, что от такого брака счастья не будет, да разве молодые слушают старых. Чужой опыт им ни к чему, все хотят сами познать. Вот и стал Якуб жить со своей сестрой. Полгода живут, год живут. Братец Якуб в поле работает, сестричка-жена дома хозяйничает. Казалось бы, все хорошо, да не тут-то было.

Только Якуб в поле, как перед домом молодой панич появляется, эдаким фертом похаживает, всякие приятные слова сестрице говорит. Известно, женщинам такое нравится. Долго ли, нет ли ходил так черт (потому что никакой это был не панич, а самый настоящий черт. Дело-то происходило в Белоруссии, мои родичи оттуда приехали, а уж там, по лесам да болотам, всякой нечисти полно, и черту ничего не стоило принять любое обличье), только улестил он женушку Якубову. Стала она под всякими предлогами муженька подальше спроваживать, чтоб наедине с паничем побыть: то ей птичьего молочка захотелось, то в полночь со старой заброшенной мельницы мучки принеси, то еще что надумает.

Понял наконец Якуб, что старается сжить его со свету женушка. Пришел он, начал у нее допытываться, и призналась она во всем. Что делать было? Взял тогда Якуб две кружки, на стол поставил и сказал:

— В одну кружку слезы лей по мне, в другую — по нечистому, а я пойду на три дня по делам.

Три дня и три ночи проплакала сестра. Пришел Якуб, видит — по нечистому полна кружка слез, а по нему — едва на донышке. Сказал тогда Якуб сестре:

— Раз не любишь ты меня больше, уйду я куда глаза глядят. Будешь ты меня звать, но никогда больше не дозовешься.

С этими словами он взял ее, с руки на руку перекинул, и сестра превратилась в серую кукушку, вспорхнула и улетела в лес. Вылетая, она обронила с ноги сапожок, и на том месте, где он упал, вырос красивый лесной цветок.

С тех пор больше никто ни брата, ни сестры не видел. Зато каждой весной все слышат, как зовет сестра своего братца:

— Я-куб! Я-куб! Я-куб!..

«Я-куб», а вовсе не «ку-ку!», как некоторые считают. Позовет, позовет она его в одном месте, летит в другое:

— Я-куб! Я-куб!

Не дозвавшись, вспомнит она про своего панича-черта, засмеется от радости и полетит к нему в глушь. Летит низко, между самыми кустами, чтоб люди не видели. Вот поэтому-то услышать кукушку может всякий, а увидеть ее трудно. Бесшумно мелькнет мимо вас темная птица и скроется в зеленой чаще, так что и разглядеть ее не успеете.

Слушая кукушку, вспомнил я эту печальную историю, давным-давно рассказанную мне матерью, вспомнил многое другое, что было и не сбылось и до сих пор лежало в самых потаенных уголках, а теперь вдруг ворохнулось. Вспомнил, и стало мне жаль кукушку и еще что-то не сбывшееся (у каждого ведь, если копнуть, найдется о чем пожалеть: эх, не так надо было поступить, а совсем иначе. Тогда все повернулось бы по-другому. Мы часто так думаем, забывая, что и на той тропке, по которой следовало идти, всегда нашлись бы и свои ямки, и камешки и было где споткнуться).

Я бы долго стоял, подпирая дубок плечом и раздумывая, если б меня не отыскали комары. Прилетел один, укусил. Летит второй и с той же песней: «Од-дин!» Третий…

Да позвольте, хоть вы вроде извиняетесь, но ведь я тоже в конце концов один, а вас много! Отмахнулся я от них и нырнул в зеленые кусты, чтоб они даже след мой потеряли. Под орешничком и дубнячком оказалось полно ландышей, и такие они стояли опрятненькие, с нанизанными на один стебелек колокольчиками, что я не удержался от соблазна, забыл про свою мимолетную грусть и принялся их собирать. Когда набрал их целый пучок, срезал в середку розовый цветок шипишки — и получился букет. Хотел добавить еще веточку калины с бутоном крупных желтоватых цветов — крупных по краям и мелких посередине, но раздумал: лишнее! Много тут было и примул, которые мы еще называем анютиными глазками, но они уже отцветали, потеряли свою розовую свежесть, выглядели вылинявшими, как ото случается с небом в жаркие июльские дни, когда над землей виснет марево испарений и небо смотрится хоть и безоблачным, но белесым.

Кукушкиных сапожек — этих красивых цветов, нижний лепесток у которых висит мешочком, я не нашел. Наверное, они понадобились кукушке и она их надела на свои ножки: время-то весеннее, сырое!

Так и развеял, растряс по кустам я свою грусть, и так легко стало у меня на душе, будто промыло ее чистой ключевой водичкой. И я подумал: хорошо все-таки, когда есть о чем погрустить, о чем вспомнить, побыв вот так наедине в тихом лесу или у костра на берегу реки. Из омытой души с новой силой начинают бить родники, хочется жить, работать, делать людям добро и оставить после себя след, по которому еще долго шли бы другие.

Домой я вернулся вовремя: на небесных путях при перегруппировке создалась пробка, облака скучились в большую белую гору, потом налились тяжелой синевой, и брызнул дождь, да как полил, так и лил всю ночь напролет!

ПОРА СЕНОКОСНАЯ

Мне хорошо помнится день, когда я впервые вышел к Алге, небольшой таежной речке, текущей среди марей и лиственничников. Я жил тогда на станции Литовко, располагал большим запасом времени и мог бродить по окрестным сопкам в поисках живописных мест. С вершины ближней сопки открывался вид на долину Алги, казалось, до речки не очень далеко — километров двенадцать-пятнадцать. Говорили к тому же, что в Алге хорошо ловятся караси. И я надумал туда сходить.

Вышел я утром, по росе. Путь лежал сначала по дорожке мимо поселковых огородов, там она растекалась на тропки и в лесу терялась вовсе в зарослях орешника, леспедецы, каких-то ползучих трав, которые, словно сеткой, накрывали землю. Над этими зарослями высились монгольские низкорослые дубки с черными от постоянной сырости и частых лесных палов стволами. Очень скоро я достиг перевала. Июльский день начинался жаркий, солнце стало крепко припекать, и над землей струилось марево, размывая очертания предметов. В прогалинки между деревьями хорошо проглядывалась долина Алги, сама речка и даже ее отдельные плесы. Они поблескивали в затишных местах и густо синели там, где воду ершил ветерок. Казалось, будто обронил кто-то в траву голубое ожерелье…

Наметив направление, я подался вниз прямиком. Идти было легко, шелестели у ног высокие густые папоротники, пошумливал в верхушках деревьев ветерок, но внизу пока было тихо. Ветер тянул с юго-западной стороны, а это верный признак хорошей устойчивой погоды, так необходимой в сенокосную пору. Чем дальше, тем напористей он становился. Когда я спустился к подножию сопки в редкий белоствольный березник, он разгулялся вовсю. По высокому вейнику, широкой полосой тянувшемуся вдоль опушки, гуляли желтогривые волны. Стояла пора колошения трав, и ветер пригибал к земле высокий, по грудь вейник, словно бы клонил его под острое жало «литовки», а непокорная трава всякий раз пересиливала напор, выпрямлялась и от этого моталась из стороны в сторону.

Хорошо косить, когда ветер клонит перед тобой траву, а ты только косой — вжик, вжик! — да замах пошире, со всего плеча, да ноги вперед тверже, а левую руку к себе покрепче, чтоб коса носком не зарывалась, а пяткой, пяткой под самый корень выбривала луговину. Да, под такой ветерок хоть косить, хоть сгребать — одно удовольствие. Лет двенадцать мне было, когда отец учил меня этому делу, и мы каждый год накашивали для своей буренки сена. Очень хорошо все помнится до сих пор. Хоть в нашу пору все больше на машины полагаются, но есть отрада и в ручном труде. Есть! Только сумей ее найти, почувствовать…

Редко выпадают у нас в июле такие веселенькие деньки, но уж если выдался — дыши полной грудью, не надышишься, до того напоен воздух ароматами. Шумят, шумят березки, аж гуд идет по тайге и до луговины докатывается. Свежий ветерок прогнал застойную муть испарений, что с утра начала копиться над таежными просторами, небо стало звонкое, синее, очертания сопок отчетливыми. Кучевые облачка плывут ровненькие, будто галушечки в молоке, одинаковые: не дает им ветер разрастаться ввысь, громоздиться в причудливые башни, быстренько гонит их по-над долинами и сопками, все дальше и дальше, к самому морю. И они бегут послушно, лишь чуть наклонившись вперед, как дружная ротная цепь, поднявшаяся в атаку, пока не хлестнула по ней пулеметная очередь…

Много у меня в ту пору было забот, потому что время послевоенное, трудное, семьей обзавестись успел, а делу еще не научился, и бедовал я здорово. Но странно, что чем дальше я шел, тем покойнее становилось у меня на душе, словно бы этот ветреный гул выметал из души все наносное, лишнее, все обиды и боль от мелких уколов судьбы, оставляя лишь безмерную доброту ко всему живому. Казалось, что она ширится, растет, подымает меня, словно бы на крыльях, и делает сильным. Не физически, нет, потому что против всякой силы всегда найдется сила бо́льшая, но нет силы, которая устояла бы перед добрыми помыслами человека. А мне так необходимо было устоять самому, найти место в жизни.

МАХАОНЫ

Бикином идет лодка. Два дня назад несколько человек сбились в одну компанию, чтобы вместе искать женьшень. В их числе еду и я. Один лежит в носу лодки, раскинувшись вольготно, и спит. Двое других о чем-то лениво болтают, о чем — не разобрать из-за шума мотора. Федор Михайлович — наш признанный старшинка — дремлет, откинувшись на мешки с поклажей, а я бездумно смотрю на убегающую назад голубую воду. За многие годы река сумела пробить среди гор широкую долину, устелила свое русло выбеленными галечниками и теперь струится свободно и плавно, хотя и быстро. Казалось, не по воде, а по сбегающей навстречу шелковистой ткани всползает лодка от переката к перекату. Ткань переливается, перенимая голубизну неба и оттенки причудливых кучевых облаков.

Старенький разболтанный моторчик изо всех сил рыхлит за кормой воду, но длинная, тяжело нагруженная плоскодонка еле-еле одолевает встречное течение, а временами, будто раздумывая, замирает на месте, и ее начинает относить от середины к берегу. Вблизи галечных отмелей течение послабее, и она снова ползет вперед.

Павел Тимофеевич — хозяин лодки — сидит за руль-мотором. Он щурит глаза и бесстрастно смотрит перед собой поверх лодки, строго выдерживая направление, и время от времени промеривает веслом глубину. Клеенчатая шляпа-зюйдвестка, невесть кем занесенная на Бикин, затеняет его красное лицо, все в мелких прожилках, частой сеткой накрывших скулы, щеки, нос. Глубокие морщины падают от крыльев широкого носа к складкам губ. Как ветви одного дерева, они соединяются с морщинами подбородка, щек и теряются на буро-красной шее. Синяя сатиновая рубашка приоткрывает не знавшую загара, неожиданно белую, как у женщины, грудь. Пошарив в кармане, он достает трубку, сует ее в рот.

Ехать утомительно, к тому же печет солнце, и, чтобы не дремать, я начинаю разглядывать проплывающие мимо берега.

К правому берегу Бикина вплотную подступают сопки. Некоторые обрываются у воды скалистыми кручами. На голых, почти вертикально поставленных каменных плитах не растет даже трава, лишь по расселинам и трещинам поселились розовые гвоздички. По изломам скал можно проследить, какие сбросы и сжатия происходили в далекие времена горообразований. Это отроги водораздельного хребта между Хорским и Бикинским бассейнами.

На кручах курчавится дубняк вперемежку с черной березой, кленом и липой. Среди зарослей полно цветущего жасмина и розовой леспедецы. Рубиново-красные звездочки поздних лилий проглядывают на прогалинках, как редкие искорки, брошенные на ковер из папоротника-орляка.

Тучная летняя зелень однообразна по цветовому звучанию, и все деревья, на первый взгляд, кажутся на одно лицо. Но, приглядевшись, начинаешь различать, что на более отлогих склонах господствует лиственница, а по распадкам — буйные заросли ясеня, бархата, липы, ореха маньчжурского. Над их головами поднимаются, как великаны над толпой простого люда, многовершинные темно-бархатистые кедры, придавая лесу неповторимый вид: такого за пределами Дальнего Востока не увидишь.

На многочисленных островах, образованных протоками Бикина и затопляемых в паводки, в первой шеренге, лицом к воде, валом стоят тальники. Узкие их лепестки, подбитые снизу шелковистым белым ворсом, при ветерке и ярком свете создают феерическую игру голубого, зеленого, серебристого, сразу отделяя тальники от остальной растительности. Как жилая преграда, стоят они у самой воды, окаймляя косы зеленым бордюром. Без тальника я не представляю реки в нашем крае — Приамурье.

Никогда не устаю я глядеть на тальники, Они хороши при любой погоде: когда шквальный ветер треплет и расстилает по земле высокие вейники, они словно белеют от гнева я превращаются в кипящий вал пены, с каким накатывается на берег сердитая морская волна. Вечерней порой, когда небо золотится и истекает светом при последних отблесках зари и в тиши раздается песнь козодоя, похожая на «чаканье» малюсенького молоточка по серебряной поковке, тальники обретают таинственную задумчивость. Застывшие в неподвижности, они повторяются в зеркальной воде, и, глядя на них, хочется верить в печальную судьбу Аленушки и ее братца Иванушки, и начинаешь поневоле прислушиваться к настороженной чуткой тишине.

На островах, за шеренгой тальников, поднимались ввысь чозении, похожие на пирамидальные украинские тополя, такие же узкотелые, с устремленными вдоль ствола ветками. И повсюду вейник — почти в рост человека трава. Она глушит все другие травы и даже кустарники. Только на более высоких гривках, хорошо прогреваемых солнцем, среди вейника проглядывают чемерица с остроконечными плойчатыми листьями, широколистый побуревший лабазник и двухметрового росту крепыш-дудник с лилово-красным суставчатым стволом и белым зонтом соцветия. Порой в толпу чозений вклинивались черемуха, ясень или огромный одинокий ильм с усохшим на верхушке тычком, на котором примостился коршун; он долго следит за проплывающей лодкой.

Дикий виноград шатром накрывает отдельные деревья, а по низу сплетаются в непроходимые заросли различные лианы-древогубцы, кустарники — чаще всего таволга, шиповник, реже — калина и смородина.

Левый берег Бикина — равнина. Глядя туда, я замечал станы косарей, сметанное в копны и стога сено, лошадей у курившихся в тени деревьев дымокуров. Эти картины живо напомнили мне детство, когда я с отцом вот так же ставил палатку и неделями жил на берегу реки, дичая от вольного ветра, от глухомани, которая нас окружала, от пьянящего запаха скошенных трав, от слепящего солнца, голубого неба и белых ленивых облаков. Я невольно поймал себя на том, что мне приятно вспомнить это прошлое, когда жизнь казалась простой и ясной, как эта широкая, расстилающаяся среди галечных отмелей река. Ведь именно с той детской поры зародилась у меня любовь к родному краю, не притупившаяся даже в зрелом возрасте. Может быть, именно это сильное чувство помогло мне пройти через трудные испытания в годы войны и наполняет жизнь глубоким смыслом сейчас…

Осиновые релки языками тянутся через заливные луга и заросли таволги к левобережью, как бы связывая реку с морем кедрово-широколиственных лесов, теряющихся вдалеке на голубых отрогах Сихотэ-Алинского хребта.

Лес никогда не вызывает у меня слепого восхищения или недоумения; я прекрасно знаю, когда можно прийти в него и сказать ему: «Здравствуй!» — как доброму другу, и в какое время лучше держаться от него подальше. Он всегда разный, но все равно родной и понятный.

Павел Тимофеевич внезапно направил лодку к берегу. И тут, за черным утесом, открылась изогнутая, отшнуровавшаяся где-то повыше от главного русла протока; маслянисто поблескивала темная торфянистая вода, казавшаяся страшно глубокой. Над ее стоячей поверхностью резвились маленькие изумрудные стрекозы.

Я недоуменно посмотрел на кормщика, и он мне ответил: «Чаевать пора!» — и указал рукой вперед. Глянув туда, я увидел среди зелени крышу какого-то строения и догадался, что там прячется пасека.

Над протокой стоял густой медвяный запах, его источали цветущие липы, испятнавшие своими белесыми кронами весь косогор.

— Знаткое место выбрано под пасеку, правда? — кивнув в сторону берега, спросил Павел Тимофеевич. — За ветром, всегда тихое… Ежли пасечника не сменили, глядишь, и медком побалуемся. Самый сбор. Тут липа не то что в Расее, не вся враз цветет. Сначала которая ближе к воде, по низинам. Потом та, что повыше, в сопках. Как по-ученому они различаются — сказать не могу, а пчела долгое время с липы взятку берет. Выгодное дерево. Живем, не замечаем, а если подумать, так меду тут — залейся…

Эти слова он договорил, когда лодка ткнулась в берег у небольшого впадающего в протоку ключика. Путники зашевелились, стали по одному выпрыгивать из лодки, чтоб размять ноги. На сырой заиленной почве уже лежали следы чьих-то сапог и детских босых ножонок. Углубления успели заполниться влагой, и к ней во множестве приникли усталые пчелы, слетевшиеся сюда на водопой. Тут же кружились мелкие пепельно-синеватые мотыльки, и покрупнее — пестрые, будто камуфлированные черно-белыми полосами радужницы Шренка, и кирпично-красного цвета поденки с буровато-серой подбивкой крыльев снизу. Когда они садились на коряжину и складывали крылья, то сливались цветом с застарелой корой дерева.

От этой естественной пчелиной поилки к пасеке поднималась тропка. Стараясь не наступить на ползавших повсюду пчел, я подался за спутниками. И сразу вокруг басовито загудели рыжие полосатые слепни, с каждой минутой увеличиваясь в числе. Узенькая тропка привела к дому, возле которого приютилась пасека. Ульи, числом не менее сотни, окрашенные в самые различные цвета, стояли на расчищенной от деревьев лужайке. Над ними стоял дружный пчелиный гуд, оживлявший тишину разомлевшей в тяжкой дреме природы.

— Принимай гостей, хозяин! — крикнул Павел Тимофеевич, когда на пороге показался пасечник.

— Что ж, заходите, — пригласил мужчина средних лет, со светлыми выгоревшими бровями и красным от солнечного зноя лицом.

Рядом, боязливо выглядывая из-за дверного косяка, держался совсем белоголовый, как лопушок, мальчонка лет семи.

В доме было прохладно и опрятно. Через раскрытую дверь влетали и вылетали пчелы, но мух не было.

Пасечник оказался давним знакомым Павла Тимофеевича и, когда тот принялся выкладывать на стол снедь, принес чашку душистого меду и котелок прохладной медовухи. Мальчонка не мог отвести глаз от белого хлеба, и Павел Тимофеевич протянул ему большой мягкий ломоть, ласково погладил его по голове.

— Бери, бери, малый, кушай на здоровье!

— Спасибо, — застенчиво прошелестел малыш и вышел за порог, неся хлебную краюшку, как драгоценность.

— Наш-то хлеб зачерствел, — как бы извиняясь, сказал пасечник. — В полмесяца раз приезжают за медом, заодно а продукты доставляют, а малому охота свеженького…

— Чего там… Все малые одинаковы. Подрастет, помощник будет отцу с матерью…

— Когда еще, жди. Подрастет, в школу пойдет, а там еще куда-нибудь, и не увидишь. На деревне делать ему нечего, грязь, мухота, а здесь хорошо: рыбу ловим, он за мотыльками гоняется, цветы собирает, да и мне веселее с ним как-то. Все живой голос…

Медовуха оказалась сладкой, но коварной: сразу ударила в голову. За столом завязался оживленный разговор. Я поблагодарил пасечника за угощение и вышел.

За углом к стенке дома был прибит еловый сучок — обычный для пасек «барометр». Очень чувствительный к изменению влажности, он дает знать о предстоящей погоде. Сейчас он показывал на «вёдро». Над холодным кострищем, где пасечник вываривал воск, сбились в плотную шевелящуюся шапку десятки иссиня-черных махаонов. Видно, что-то они нашли для себя привлекательное в пепелище. Я долго наблюдал за их поведением, стараясь разгадать, что же их вяжет в кучу, вплотную друг к дружке.

Подойдя ближе, я взмахнул кепкой, и все махаоны враз взмыли в воздух и закружились черной метелицей, описывая все большие беспорядочные круги над пепелищем. Когда-то, давным-давно, подобно хозяйскому мальчонке, гонялся и я с хворостинкой за такими же мотыльками. И сколько бывало радости, когда удавалось добыть хоть одного такого красавца в ладошку величиной. Но человек растет, жизненные интересы все дальше уводят его от дома, и он перестает находить удовлетворение в малом. Вот только становится ли он от этого счастливее?

Сказать определенно я затруднялся. Скорее наоборот. Пройдут годы, и этот белоголовый мальчуган, возможно, не раз вспомнит дни, проведенные с отцом на пасеке, как лучшую пору своей жизни. Но и удержать человека на месте нельзя, как этих махаонов, разлетевшихся по сторонам. Всему своя пора…

ГРОЗА НАД АМУРОМ

В этот раз я путешествовал по Амуру с приятелем Володей К. Мы выехали из Хабаровска на весельной лодке, плыли не торопясь, с остановками, чтобы яснее уловить «дух» Амура, и на пятый день пути миновали только Синду и расположенные рядом, одна за другой, нанайские деревни Искру и Муху. Спускались мы правобережной Гассинской протокой, достаточно широкой, чтоб можно было использовать примитивный парус. Так прошли мы километров пять, когда река вдруг начала выписывать коленца, и тут никакому ветру на нас не угодить: только что был попутный, потом мы повернулись к нему боком, а там пошли ему встречь.

По сторонам луговое раздолье до самых сопок. Справа лежит большое озеро Гасси; оно принимает две горные реки — Хару и Пихцу. На бассейн этих рек приходится, большой массив наиболее ценных наших кедрово-широколиственных лесов.

Влево от протоки, которой мы плывем, лежат обширные луговые острова. В наводнения Амур разливается и топит их, и тогда только верхушки тальников показывают, где находятся берега. Глянешь с Маяка или с другой какой сопочки, не река — море!

Ясная погода между тем начала портиться: кучевые облака перерастали в огромные фантастические башни, на глазах меняя свою форму. Они грудились, объединялись в большую белую гору и скоро вершиной достигли перистых облаков. Вокруг горы сразу образовалась пепельного цвета наковальня, солнце утонуло в этой мутной пелене, а белая гора налилась тяжелой синевой, и все помрачнело, притихло.

До поселка Гасси, куда мы держали путь, оставалось километров десять, а над нами уже клубились низкие мрачные тучи, в отдалении погромыхивало. Травы, кустарники, деревья стояли, не шевеля и единым листиком, как бы к чему-то прислушиваясь. В этой словно бы оцепенелой тишине картаво прокричал ворон, будто кто взял и ударил палкой в ржавый таз. В тревожном ожидании перемен застыли изваяниями на отмели цапли. Пора было подумать и нам об убежище. С грозой на Амуре шутки плохи. Даже на протоках, которые нешироки, под натиском шквального ветра, следующего перед облаком и словно срывающего с природы маску оцепенелости, вода вмиг взрывается кипучей крутой волной, и тогда на лодке несдобровать.

С крутого глинистого берега свисал на воду большой ивовый куст. Под его защиту мы подвели лодку, быстро перебросали вещи на берег и начали устраиваться.

Темный вал облаков, выгибаясь огромной дугой, накатывался со стороны лугов, с северо-запада, при полном безветрии и тишине. Но вскоре где-то в отдалении родился неясный гул. Он рос, приближался, и мы поняли, что это шумят и стонут под натиском ветра травы и тальники, гудит сам воздух. Какая-то томящая тревога овладела нами, похожая на ожидание взрыва гранаты, которая лежит и шипит на последней секунде. В груди не хватало воздуха. В этот момент докатывается первый порыв ветра. Тугая волна рванула с кольев нашу палатку, и будь она на открытом месте, подхватила бы и умчала с собой, как старую газету.

Вмиг почернела протока, и сердитые волны, оскаливаясь белопенными гребнями, побежали вдогонку одна за другой, на ходу выравнивая ряды в сплошные, от берега до берега, водяные валы. Метались, размахивая длинными рукавами, толпы тальников, гнулись до земли, заламываясь в неистовом поклоне. Сухая молния разорвала темный полог клубящихся туч, на миг осветила налитые влагой тугие их бока зловещим огнем и тотчас с шипом и треском раскатилась неистовым гулом и грохотанием, словно рушились огромные горы. Тревожно, страшно смотреть на картину разгулявшейся стихии.

Холодный порыв ветра донес первые брызги дождя, вслед за которыми надвинулась серая стена кипучего ливня. Мы лежали в легком бязевом накомарнике, подтыкая под себя его края, чтобы воду не заносило ветром внутрь палатки. Вокруг шумело, плескалось, гремело, и мы начали привыкать к голосу бури и даже подремывать, пригревшись под куртками, когда близкая вспышка молнии осветила палатку. Грохот, последовавший тут же, был подобен пушечному выстрелу и заставил нас привскочить.

— Вот это дает! — промолвил Володя, выглядывая из палатки и принюхиваясь, не появится ли запах горелого.

Мы смотрели на взъерошенную реку, на волны, тяжко бившиеся о крутой берег и отваливавшие пласты песка и глины. Ненасытная вода разжевывала, перемалывала их в желтую муть, и с накатом каждой новой волны опять бросалась на берег: а-ах, а-ах! За шумом и плеском воды не слышно было других голосов взволнованной природы. Наша полузатопленная лодка едва приподымалась на волнах, пора бы отлить из нее воду, накопившуюся вровень с краями бортов, но выходить под дождь не хотелось. Что греха таить, и в большом и в малом мы остаемся русскими и часто полагаемся на авось. Авось лодка не утонет, ведь деревянная же…

Сильный порыв ветра рванул палатку.

В этот момент огненная ветвь молнии снова упала сверху к самым тальникам, что-то зашипело, заклокотало и оглушительно взорвалось, прежде чем мы успели сообразить, что это всего лишь грозовой разряд — простая молния. В ушах звенело, перед глазами плыли радужные круги, а где-то вдали еще катилась грохочущая волна грома, сливаясь с отголосками эха.

Аспидно-черная туча над нами вдруг разорвалась, и в круглой дыре, как в жерле вулкана, показалось огненное варево клубившихся облаков, похожее на пляску жарких языков пламени в огромной печи. Это было так необычно: почти ночью вдруг увидеть, словно через трубу, озаренное вечерним солнцем скопище мощных кучевых облаков, поднявшихся на чудовищную высоту, к границам тропосферы.

Этот прорыв с каждой минутой разрастался, и вскоре туча развалилась и широким фронтом ушла на Троицкое, вся в зловещих зарницах. В освобожденном, промытом небе сверкнули звезды, освежающая прохлада опустилась на землю. Перешептываясь, падали с листа на лист дождевые капли.

Мы долго любовались отдаленными всполохами молний, озарявшими горизонт, а потом разожгли большой костер и поставили котелок с чаем. Приятно было сидеть при свете костра у реки, прислушиваясь к ее таинственным всплескам и наблюдая за неповторимой игрой пламени. Котелок забурлил, расплевался кипятком, пора было заваривать чай. Жар от костра ласкал лицо, руки, навевая дрему, свет выхватывал из тьмы ближние к огню ветви тальника, стволы, и казалось, что все вокруг движется, то придвигаясь, то отступая в темную глубь…

Я много раз плавал по Амуру, но никогда больше не доводилось мне видеть подобной грозы.

ЛЕДЯНЫЕ ЦВЕТЫ

Спросите любого, в чем привлекательность Хабаровска, и вам ответят: вся прелесть в Амуре, без него он ничем не отличался бы от других городов. Мало того, Амур определяет своим руслом и конфигурацию города, вытянувшегося вдоль огромной речной излучины с севера на юг. Город лежит на холмистом правом берегу, а левый — низменный, луговой.

Прогулки на левобережье всегда желанны. Особенно хороши они в феврале — марте, когда западные ветры не столь резки и студены, а горожане начинают тосковать о природе. За Амур идут вереницы людей: одни со снедью, чтоб где-нибудь в тальниках развести костер и утолить разыгравшийся аппетит, другие налегке, надеясь обернуться за два-три часа.

Шел и я. Рядом шагала жена. За многие годы, прожитые бок о бок, мы понимали друг друга с полуслова и не нарушали пустой болтовней целительной тишины, без которой прогулка теряет половину своего очарования.

Мартовское солнышко заметно размягчило наторенную среди торосов тропу, алмазным блеском поигрывало в отполированных метелями льдинах, поставленных в ледоход на ребро, ластилось о зеркальные спины снежных застругов, на которых уже успел образоваться наст. Оно миновало зенит и клонилось к тальникам, грело менее ощутимо, да и ветерок, набегавший с левобережья, словно бы прохладными ладошками смахивал с лица обволакивающую его теплую пленку.

Идти было приятно, хотя пронзительный блеск снегов и сияющее перед глазами солнце заставляли жмуриться. Иногда приходилось останавливаться и оборачиваться к солнцу спиной, чтобы дать отдых глазам.

Зимние метели не смогли укрыть торосов и заровнять их, и льдины торчали повсюду, с синевой, желтизной, прозеленью, расцвеченные каждая на особицу, в зависимости от того, на каком притоке Амура были рождены, но одинаково сверкающие, словно огромные кристаллы горного хрусталя.

В тех местах, где метели сорвали с реки снеговой покров, лед отливал пугающе черным цветом глубины. Только серебристые в изломах трещины, пронизавшие лед на всю толщу во всех направлениях, расчленившие его на большие и малые куски, красноречиво говорили, что броня Амура-батюшки более метра и ступать по ней можно без опаски.

Игра света на изломах трещин привлекла внимание, но не настолько, чтоб задержать нас надолго. Но вот началась отмель. Лед здесь горбился, потому что вода, закованная осенью, за зиму успела уйти; питание Амура подземными водами с морозами оскудевает, и он сильно обмелел — метра на два. Льды лежали на песках, и их толща была нашпигована белыми пузырьками воздуха, словно они стремились пробиться на волю, да силы их иссякли. Иные, ближе к поверхности, застыли блинчиками, другие напоминали шляпки молодых шампиньонов, третьи расцветили голубую толщу частым вкраплением белых шариков. Поднимаясь густо один над другим, они образовали гирлянды, подобные тем, что висят на линиях высокого напряжения.

Это были ледяные цветы, одной природы с теми, которые рисует мороз на окнах. Только там они плоские, словно прорезанные алмазным резцом, с огнистыми брызгами на лепестках. Мне почему-то живо припомнилась фронтовая землянка, вкопанная в борт оврага, с малюсеньким, в тетрадный листок стеклом. Стоило чуть забыть про печурку, и мороз начинал рисовать на нем узоры. Потом он набрасывал словно бы перья сказочной птицы, в другом случае узоры походили на елочки, в третьем — на пышные акантовые листья, которыми издревле украшали капители ионического и коринфского ордеров и насыщали классические орнаменты фризов.

Мороз — большой искусник на такие поделки. Все видели ювелирную его работу — снежинки — удивительные звездочки, настолько нежные, что на них и дохнуть нельзя. Все любовались парчовой бахромой весеннего куржака, которыми бывают по утрам обвешаны ветви деревьев, кустарники и провода, И творит его мороз из тончайших игольчатых кристалликов льда. Но есть еще одни цветы, которые видел лишь тот, кто часто бывает в лесу осенью, в пору первых заморозков.

Земля уже прихвачена морозом, но под густыми папоротниками, полегшими травами и корнями деревьев еще хранится летнее тепло. Мороз проникает и туда, гонит через отдушины затаившееся там тепло и влагу. И тогда в голом лесу расцветают дивные ледяные цветы — игольчатые, пышные или из пластинок, причудливо изогнутых, словно лед выжимали через узкие щели под большим давлением. Упадет ранний луч солнца на такой «цветок» — и заиграет он переливчатым светом, будто создан из драгоценного камня.

Мы любовались творением матушки-зимы, незаметно освобождаясь от забот, от повседневных дум о работе, от неудобств, которые привносит в жизнь возраст. Время как бы отступило. Мы чувствовали это по тому, как плечи наши расправлялись.

На берегу мы уселись на подмытое и приникшее к земле дерево. Это была ива — старый тальник. Можно было сидеть на стволе, как на парковой скамейке, отвалясь на спинку-ветку. И только одно было неладно — некуда было девать ноги: ствол едва возвышался над снегом.

— Вот бы сейчас нас сфотографировать, — смеясь, сказала жена. — Совсем как тогда. Помнишь?..

Да, я помнил. Наше с ней знакомство состоялось на фронтовой дороге. Приятель увидел нас, чем-то мы показались ему смешны, и он решил нас заснять. Но сесть было некуда, и мы пристроились под кустом ракиты на каком-то брошенном сидении от автомашины, подогнув ноги под себя. Я — длинноногий поджарый майор, она — тонкая в талии, маленькая — лейтенант, командир взвода пеших разведчиков.

— И опять, как тогда, под ивами, — напомнила жена.

— Да, — согласился я, — нам везет на это дерево…

Ивы сопутствовали нам всегда. Под ивой мы снимались, под огромной развесистой ветлой с поникшими чуть не до земли ветками состоялось наше первое свидание» Это было в далекой Литве. Недели не прошло, как там гремело танковое сражение. Шло летнее наступление сорок четвертого года. У хуторов и на ржаных полях чернели немецкие «Тигры» и наши Т-34, и запах горелого металла и резины еще не успел развеяться» Но мы были счастливы, взволнованы свиданием и не желали видеть ни войны, ни ее следов. Стояла пряная августовская ночь, и огромная луна высвечивала длинные лепестки ивы, и они серебристо поблескивали на свету своей глянцевитой стороной. Была наша ночь…

Мы посидели молча, отдаваясь воспоминаниям молодости. Звенящая тишина левобережья, ласкающая взоры белизна бескрайних снегов подчеркивали, как далеко отстоят те дни от нынешних. Но что для нас годы и расстояния, если памятью, словно посредством машины времени, мы могли листать страницы дивной книги жизни…

Тогда тоже была весна, весна сорок пятого года, остро пахнувшая на нас близкой Победой. Мы уже были супругами, но еще не могли жить под одной крышей, потому что служили в разных частях и встречались от случая к случаю.

Ранним утром она провожала меня за деревню. Мы шли напрямик, полем, чтоб проститься наедине. Остановились. Приземистая, широко раскинувшая ветви ракита, не подстриженная, как те тополя, что росли вдоль дороги, свешивала желтые медвяно-ароматные соцветия, пушистые, как только что вылупившиеся обсохшие цыплята.

— Как славно пахнет, — сказал я, пригибая ветвь к ее лицу. И рассмеялся: на ее носу и щеке остался желтый налет пыльцы.

Наверное, мы прощались долго, недоставало сил расцепить руки. Я пошагал в свою часть, а она осталась у ракиты, провожая меня взглядом и не выпуская ветки, которую я только что пригнул. Мне было тяжело покидать ее, я поминутно оборачивался, потому что оставлял не только жену, но и нашего будущего ребенка. Она только что, по пути, смущаясь и радуясь, в этом мне призналась. А ведь еще шла война и мы оставались ее солдатами.

…Наверное, наши мысли текли в одном направлении, в унисон, потому что жена вдруг сказала:

— Помнишь, как цвела та ива? Тогда была весна. Ранняя…

— А теперь у нас осень и мы не те. Поздняя осень…

— Нет, — живо возразила она, — у нас не будет осени. У нас всегда будет оставаться лето.

Я грустно усмехнулся: пусть будет так. В конце концов дело не только в летах и не в том, что голова побелела, а в нашем отношении к жизни. Важно не опускаться самому раньше срока, не сдаваться перед натиском времени, бег которого не остановить. Важно не гасить в сердце отзывчивости на чужую боль и любопытства к жизни. Пусть будет лето. Женщины в иные минуты более мудры и проницательны, чем мы, мужчины.

Нам было хорошо, и мы сидели не шевелясь, но чувствуя малейшее движение друг друга. Нам ничто не мешало, и воспоминания объединяли нас, нам было тепло от этого. Но солнце приближалось к концу своего околоземного пути. Я встал: пора идти, возвращаться.

Я бережно вел жену под руку. Не было человека более мне дорогого и столь необходимого, как она. Ведь уже никогда не обрести друга более верного и надежного. Она будет рядом до последнего моего дыхания и не даст угаснуть моей свече. Своими теплыми ладошками она прикроет трепетный огонек, а когда и ей самой это станет не под силу, передаст его детям, продолжающим наш путь на земле.

Разрумяненный шар солнца шел на сближение с землей. Мы следили за тем, как он садился за тальники. В его жарком сиянии плавились ветви и стволы, и малиновое половодье заливало синие до этого снега. Сверкающими клиньями, как диковинные на снежном поле всходы, проступали на снегу торосы, пронизанные светом, и на их изломах горели огненные звезды.

Мы уносили в сердце тепло весны и очарование ледяных цветов, потому что воспоминания тоже не больше, чем запечатленные мгновения жизни, но не сама жизнь. Ледяные цветы жизни…

МАДОННА

О вернисаже мне сообщили, зная, что я интересуюсь творчеством художников, не потерял с ними связи, хотя наши жизненные пути-дороги и разошлись. Но на открытие выставки я опоздал — задержала работа, и когда пришел, торжественные речи уже были сказаны и сотрудницы музея ждали, когда выйдут последние зрители, чтоб уйти и самим. Можно сказать, что я прорвался на выставку уже через закрытые двери, злоупотребив добротой усталых женщин-смотрительниц. Прорвался — и сразу к картинам, чтоб составить первое впечатление о выставке, чтоб скорее узнать, кто же из старых знакомых на сей раз отличился.

Бегом, бегом, от полотна к полотну. Приблизив очки, читаю фамилии авторов (в очках не могу смотреть картину, без них не прочту текста). За фамилиями художников вижу их самих — многих знаю очень давно, — порою нескладных, приземленных; попроси рассказать о своем творчестве — лишь посмотрят удивленно: с луны, мол, свалился, что ли? О чем тут говорить?

А здесь они передо мной совсем другие, словно бы с них свалилось, отпало все лишнее, наносное и представлены самая их сущность, сердцевина, самое их ядрышко, то, что зовут видением художника. Тут их философская мысль, мировоззрение, их пытливый взгляд вприщурку, отсекающий все второстепенное.

Первое впечатление от выставки: ах, ах, здорово! И все это наработали, создали наши? Те самые, что порой колобродят, ленятся, халтурят? Даже не верится. Я не могу оценивать работы отвлеченно от личности художника, хоть и стараюсь, не могу смотреть на картину с какой-то абстрактной высоты. Нет. Я вспоминаю самих творцов и те последние рубежи, с которых они шли к этим полотнам, вижу новые покоренные высоты и не могу не отозваться: молодцы, даром времени не теряли!

Вперед, вперед. Глаз уже выхватил из общего потока произведения Федотова — большого мастера пейзажа. На этот раз он подал панораму могучего Амура, с белой каемкой набегающей на берег кипучей волны, с желтовато-мутными гребнями на темной воде. К горизонту поверхность воды лиловеет, там низко виснут набрякшие влагой облака, в любую минуту готовые пролиться обильным дождем. Я охватываю эту его картину взглядом неоднократно на подходе, не пропуская и того, что рядом, мимо чего иду к ней.

Не могу пройти, чтоб не полюбоваться на энергичные, с предельным лаконизмом, «сердито» исполненные этюды Ганальских востряков заслуженного художника РСФСР Зорина. Они сделаны словно бы на одном дыхании; темные горы с потеками вечных снегов на них столь же материальны и плотны, как сами эти гранитные пики. Мастер не поскупился на краски, положив их так обильно, прямо из тюбика, что белые сверкающие пики хочется пощупать руками. Рядом с «Востряками» его же этюд «Рыбы». Копченые кетины прямо-таки просвечивают, горят малиново, такие они сочные и, конечно же, вкусные. Блеск!

Дальше, дальше. Вплотную, чуть ли не принюхиваясь, осматриваю «Амур» Федотова и на другой стеке, под углом, вторую его картину. Нет, я знаю, что картины надлежит рассматривать с отдаления, но меня интересует и технология письма, «кухня» художника, а это можно увидеть лишь подойдя вплотную.

На второй картине изображена морская прибойная волна, в брызги, в прах разлетающаяся от удара о темные, в лишайниках, камни. Не вода, не галька, а разноцветье драгоценностей живет на полотне, не нарушая, однако, общей гармонии цвета, колорита и плотной материальности среды. Как хороши, как свежи краски нашего Охотского побережья! В каком прекрасном крае мы живем! Ведь это счастье видеть, ощущать такую могучую, такую суровую и величавую природу.

Вот с такими первыми впечатлениями я и пришел с вернисажа домой, пообещав жене еще раз пойти туда вместе с ней, чтоб рассмотреть выставленные картины вдвоем, не спеша, тем более, что во втором зале выставки я и сам не успел побывать.

Мы пошли на другой день пораньше, чтоб насладиться в полную меру таким радостным событием, как новая выставка. Конечно же, я сразу повлек жену к полюбившимся мне полотнам, но она нашла для себя что-то интересное в работах художниц Кабановой и Баранчук: и та и другая изображали жизнь обыденную, не романтичную, а я хотел, чтоб жену сразу захватили пейзажи, которыми я восторгался. Помимо них меня вчера восхитили «Рыбачки» — широко, лаконично написанные монотипии художника Зуенко, и я хотел сразу от пейзажей перейти к ним.

Я оглянулся, отыскивая взглядом приотставшую жену, и тут мое внимание привлекло яркое малиновое пятно на противоположной стене зала. В первое посещение я как-то равнодушно пробежал мимо работ Короленко, мимо его картины «Спокойное утро» и второй, где на белесой реке, словно бы застывшей, в лодке сидели школьники. В его картинах была странная, какая-то вялая белесость фона, и глаз задерживался только на центральном пятне, за которым фон лишь угадывался. В картине «Спокойное утро» изображалась нанайка в малиновом халате. Вот она должна наклониться, чтобы подать ребенку в люльке обнаженную грудь. Скользнув по полотну взглядом, я отметил странное несоответствие фона с ярким центральным пятном да еще нарушение пропорций фигуры. Оригинальничает, решил я.

И вот теперь, издали, это малиновое пятно властно приковало меня к себе. Оно, оказывается, звучало, это пятно, и вялый белесый фон избран художником специально, чтобы не соперничал с главным в картине. Художник-то, оказывается, с хитрецой, ловит зрителя издалека. И я медленно, не сводя глаз, пошел к картине.

Это не просто нанайка-мать, это мадонна, нанайская мадонна, обобщенный образ женщины, подобный той глиняной Нефертити, которую археологи нашли при раскопках в Кондоне. Скульптура представляла идеал женщины, идеал, уходящий корнями в неолит, но почему-то понятный и нам, живущим тысячелетия спустя. Теперь, окидывая взглядом картину Короленко, я не замечал нарочитости, некоторой диспропорции и несоразмерности фигуры, неприятной вначале красноты обнаженного тела женщины. Малиновая, в полную силу звучащая одежда уравновешивала все остальные цветовые пятна на картине.

Подошла жена. Оказывается, она тоже обратила внимание на эту картину. Я глянул на нее, и что-то теплое ворохнулось у меня в груди. Она ведь у меня тоже мадонна. Я вспомнил, какие у нее были глаза, когда она ждала ребенка: в глубине их сквозила и тревога, и ожидание перемен, и счастье. Казалось, она прислушивается к новой, еще ей самой неведомой жизни и старается заранее защитить этот слабый росток. А потом, когда она уже кормила ребенка и, подав ему грудь, вся отдавалась властному чувству материнства, глаза ее излучали такое умиротворение, такую полноту счастья, такую отрешенность от всего, что не касается ее малышки, что мне казалось: вся ее прежняя жизнь, оставшаяся за плечами война, все лишения искупаются этими немногими минутами.

Стоило посмотреть на ее маленькие, то такие ловкие и ласковые руки, когда она пеленала ребенка, или купала его, или просто тетешкала, перебрасывая с ладошки на ладошку, — они были истинно женскими, материнскими руками, гибкими, нежными, сильными. Если б мне сказали: изобрази мадонну, я бы прежде всего изобразил руки женщины, а потом глаза, которыми она смотрит, как насытившаяся кроха, засыпая, выпускает из полураскрытого ротика розовый сосок груди. Глаза, полные счастья и чувства исполненного человеческого долга…

Нечто подобное попытался изобразить художник, и я думаю, что в какой-то мере это ему удалось. Разве иначе останавливались бы перед картиной люди? Она, словно луч, проникая в душу, отражалась там, озаряла давнее, полузабытое, согревала сердце воспоминаниями и крепила ослабевшие с годами связи. Глядя на картину, мы оборотились на себя, с удивлением отметили, что чувства художника близки и нам, что и у нас позади много хорошего, доброго, и от сознания этого легче стало шагать дальше. Настоящее искусство всегда объединяет людей и возвышает. Оказывается, мы можем быть лучше, стоит лишь этого захотеть, в нас достаточно заложено добрых сил для самоочищения, которое необходимо производить время от времени.

С этим чувством я и покинул вернисаж, проходивший под названием «Край родной»…

НОВОЕ — ПЕРВОЕ

Люди издавна пытались определить смысл жизни. Одни говорили, что в этом мире нет ничего нового, а если кто и утверждает: вот оно, новое, — то это всего лишь основательно забытое старое. Другие — что жизнь человеческая всего лишь горсть песчинок золотых, на время взятая у вечных берегов.

В этих рассуждениях мне слышатся голоса усталых и разочарованных людей. Почему усталых? Почему разочарованных? Видимо, от неустройства общественной жизни в давние времена, оттого, что не нашли они, куда приложить свои силы. Да, возможно, что нам отпущена природой очень малая кроха времени по сравнению с миллиардными пластами лет, в течение которых формировались планеты и наша Земля. Этот малый срок мы не в состоянии увеличить даже вдвое, наоборот, ухитряемся укладываться зачастую в половину его. Мы — гости на ликующе-торжественном празднике Жизни. Конечно, ничто не дается людям готовым, им необходимо что-то устраивать, хлопотать, поправлять и обновлять, чтоб радость была полнее и праздник жизни стал краше.

И вот, если с таких позиций рассматривать жизнь, то вся наша деятельность, само наше существование обретают особое оптимистическое звучание, глубокий смысл. Даже выполняя порой неприятную работу, мы расчищаем место для будущих радостей и счастья. И уж коль праздник, так он повсюду, во всем, в каждом проявлении жизни. Природа так обставляет нашу жизнь декорациями, что ни одним днем, ни одним закатом или восходом солнца не повторяется. Надо лишь видеть эти обновления вокруг, не гасить в себе любопытства, не думать, что красота может жить где-то лишь в Африке, или, скажем, в Гренландии, откуда Рокуэлл Кент привез нам на холстах немыслимо яркие пейзажи, полные световых эффектов. Я на минуту представил, что приехал бы среди зимы в Хабаровск человек, сроду не видевший снегов, застывшей ледяной реки, белых бескрайних лугов, наших зимних забав. Как был бы он поражен необычайностью наших мест, какую поэму сочинил бы, воспевая наши снега и глубокую синеву небес! А мы? Видим ли мы все это, не закрываем ли порой умышленно глаза на прекрасное?

Настроившись так, я вышел из дому. Было 6 апреля… Обычный весенний день. Но ведь каждый дарованный нам день жизни — праздник. И все вчерашнее исчезло, растворилось в потоке времени, и сегодня должно быть все НОВОЕ — ПЕРВОЕ.

Я шел тропой к Амуру. Два дня назад выпал небольшой снег. Еще вчера, пока не шевелил его ветер, деревья, кустарники стояли заснеженными и нарядными, одетыми в пушистые белые рукавички, отягощенные. Они радостно распрямлялись, когда набегавший ветерок стряхивал с них эту ношу.

Сегодня они голы и чуточку сиротливы оттого, что лишились снежного убора и не приобрели еще летнего — зеленого. Лишь кое-где на ветках поблескивают ледышки — застывшие вдруг капельки влаги. Они посверкивают, как редкие алмазные броши, пронизываемые солнечным лучом. Сегодня природа хочет выглядеть скромной, и единственное, на что она не скупится, это на солнце. Свет льется потоками с голубого неба и кладет на белые пятна нерастаявшего снега пронзительно синие сетки теней.

Снег отступил с тротуаров, дорог, с пригорков, но по газонам, под кустами и на Амуре оставался еще нетронутым. Узенькая тропка и отдельные темные цепочки следов, свиваясь в веревочку, тянулись от ступенек набережной к Амуру и на его левый берег. Возле Утеса темная длинная полынья. Я видел ее вчера, но сегодня она стала больше и узким рукавом отделила прибрежную кромку от остального ледяного поля. Смельчаки перебросили через нее доску и по ней переходят на лед, не замочив ног. Но ведь это рискованно: в газетах давно объявлено о необходимости прекратить хождение через Амур.

Какая-то девочка в ярком малиновом пальтишке по-своему напоминает об этом людям. Мелко семеня, она вытаптывает на белом нетронутом снегу обращение к несознательным гражданам: «Не ходи…» Буквы получаются огромные, но чистого пространства в запасе много, и, наверное, она хочет написать: «Не ходить. Опасно». Девочка «пишет» обращение очень старательно, вся поглощена этим занятием; протоптав одну букву, делает скачок на другую, чтоб они отделялись. Буква «И» начертана с ошибкой, сопутствующей первоклашкам: косая черточка идет не слева вверх, а справа. Но девочка, конечно, права и ведет себя правильно; увидев непорядок, сама принимает меры, чтоб кто-то по оплошности не попал в беду и не испортил праздника себе и другим.

Жаль только, что солнце к полудню растопит снег и не оставит на берегу этой предупредительной надписи.

Итак, новый наряд у кустарников, полынья и первая дощечка, переброшенная через нее, и первая запечатленная мысль на снегу, вызванная новым днем и новыми обстоятельствами…

По соседству темнеет вторая, более широкая полынья. Там выход воды из купального бассейна; она парит даже в самые сильные морозы. Сегодня над нею вьется пара чаек. Они только что прилетели сюда откуда-то издалека, машут крылами устало, они грязно-желтого цвета и выглядят утомленными чернорабочими весны; птицам, наверное, хочется есть, а поживиться тут пока нечем, и голод заставляет их летать над полыньей, вместо того, чтобы сесть и дать отдых натруженным крыльям. Полынья — это еще не Амур, он еще весь в ледяной броне, и чайкам придется поголодать. Им бы повременить с неделю в теплых краях, но вечный зов природы послал их сюда, за сотни километров, и они будут летать, кружить над крохотными озерцами чистой воды. Так путешественника-бродягу по весне манят дали, а осенью отчий дом.

Чайки — вестницы весны — не одиноки: над городским парком кружит коршун, распластав огромные крылья и подрагивая на виражах маховыми перьями, растопыренными, как пальцы у человека, с завязанными глазами ищущего опоры. Коршун тоже первый в наступающей весне, такой же новый и первый, как почки у тополей, первые полыньи, первые лужицы на тротуарах, первые робкие кучевые облака.

Все было ново и необычно в этом вечно повторяющемся, но таком молодом и новом мире. И разве можно не любить жизнь? Разве можно согласиться, что наш сегодняшний день — лишь многократная копия давно прошедшего? Нет, я в это не верю, я тогда не жил, я живу сегодня, все открываю заново, и каждый день для меня праздник.

ТОПОЛЯ

Весны бывают разными и непохожими одна на другую так же, как люди. Я расскажу об одной.

Еще держались морозы, но солнце вставало по утрам много раньше, чем в середине зимы, и на покой уходило позднее. Если прежде оно скатывалось за горизонт, едва не задевая за изломы хребта Хехцир, то теперь пряталось за тальниками на левом берегу Амура, описывая над землей дугу более высокую и долгую. Светило оно ярче, смотрело пристальнее, заметно иссушивало снега, но до проталин было еще далеко. Здесь, на Востоке, весна приходит исподволь, словно крадучись, не так смело и внезапно, как в центральных областях России.

О наступлении весны говорил и календарь, а внешне все вроде оставалось еще по-старому: не размягчались снега, спрессованные метелями и морозом, не появлялись днем рыхлые облака, по-прежнему морозными оставались вечерние зори, и ветерок, если вдруг потянет с заречья, заставлял прохожих поднимать воротники пальто.

Но вдруг выдался теплый тихий денек, небо заголубело сильнее обычного, снега засверкали ярче. Я видел вереницы горожан, идущих в сторону Амура: они шли на берег реки, в парк, на любимое место отдыха.

Да, весна ждала, что зима уступит ей по-хорошему, не дождалась и пошла шагать по земле. Крошился ледяной наст на тропинках, внезапно размякший от тепла, оживленно засуетились воробьи на ильмах, засверкала капель с крыш.

Хабаровск смело можно назвать ильмово-тополевым, потому что эти породы преобладают в его зеленых насаждениях. Тополя раньше других деревьев распускаются весной, а ильмы зато держат листву зеленой вплоть до морозов. Но главное — это их неприхотливость к уходу и среде обитания: где ни посади, там и растут.

В парке тополей полно, и еще издали я приметил, что цвет их изменился: к серо-зеленоватой окраске их стволов и ветвей подмешались коричневые тона — цвет почек. Сами кроны деревьев вроде бы чуточку от этого загустели. Значит, тополя почуяли весну, проснулись.

На набережной гуляли люди. Иные стояли у парапета, подставив лицо солнышку и жмурясь от его слепящих лучей. И никто не обращал внимания на тополя. Всех манили голубевшие в легком мареве дали: весной очень притягательно смотреть на сопки, застывшие голубой взметнувшейся волной, и мечтать о дальних странствиях, даже зная наверное, что никуда из города не уедешь.

От земли едва ощутимо доносился запах талого снега, сходный с тем, какой распространяется по квартире, когда внесут с мороза стираное белье. К этому аромату примешивались запахи отогревшейся коры и почек. Я шел по аллее, касаясь раскинутыми руками ветвей в стволов, и руки мои тоже запахли весенними соками леса, волнующими и неповторимыми.

Как приятно пахнут тополя, когда солнце только-только начинает отогревать их кору! Я прислонился лицом к зеленоватой коре, чуть шероховатой, прохладной, но уже не обледенелой, как зимой, и близко перед собой увидел ветку. С такого расстояния замечаешь и годичные кольца, и суставчатые коленца, и сами почки, навострившиеся, как кончики копий.

В малых ветвях и почках произошли неуловимые перемены: ранее слабые, теперь они наполнились, словно их подпирало изнутри соками. Почки были напружены, как груди у девчонки, еще не смеющей отважиться на первые мальчишечьи поцелуи, но уже мечтающей о них. Казалось, чуть пристальней взглянет солнце, приласкает лучами, и брызнут почки янтарной, дивно пахучей смолкой, и, не выдержав напора, раздадутся коричневые кожурки, освобождая из долгого плена зародыши листьев. Только чуть-чуть больше тепла, только самый незначительный толчок, хотя бы в виде прибавки светового дня — и скрытые в тополе пружины стремительно развернутся, и вспыхнет дерево зеленым факелом.

Когда я смотрю на тополя, они напоминают мне бодрых, неунывающих людей, всегда готовых к действию. За эту заложенную в них скрытую энергию, готовность к невзгодам, неприхотливость и жизнелюбие я очень люблю тополя. Они дают нам, людям, пример, как надо держаться, как противостоять бедам. Ведь тополя и мы — дети одной матери — природы.

Тополь — белый, пахучий, серебристый, душистый, пирамидальный, осокорь, сухара, рай-дерево. Повсюду он разный, по-всякому называют его люди. Не могу не сказать особо о нашем дальневосточном тополе — тополе Максимовича. Гигантскими серо-серебристыми колоннами с рубчатой грубой корою стоят эти величавые деревья по берегам горных рек, не смешиваясь с остальной лесной братией. У многих к старости ураганные ветры обламывают ветвистую крону, но ствол, облепленный ковригами трутовиков, продолжает стоять еще годы.

По-разному относятся к тополям. Иные охаивают их за пух, обильно устилающий улицы, за древесину — рыхлую и якобы непригодную для строительства. Но какие замечательные лодки — баты, ульмагды и оморочки — выдалбливают из их цельных стволов нанайцы, удэгейцы, ульчи! Каких только поделок — от черпака до шкатулок — не выделывают из тополя с помощью простого ножа. Как дружно тополь заселяет берега и галечные косы горных рек, поднимаясь на, казалось бы, бесплодных каменистых россыпях, чтоб уберечь берега от размыва и буйства воды. Как хорошо он может иссушивать болото, где и канавы-то мало помогают. Как огнисто расцвечивается осенью, нарядным ковром устилая под собой землю, чтобы умершей листвой дать силы уставшим корням на следующее лето. Жаль только, что дворники не понимают этого и пускают листву на дым, и тогда на улицах печально пахнет увяданием.

Но особенно хорош тополь в начале лета, когда вдруг прольется короткий теплый дождь. Тогда весь город благоухает тополевым ароматом. Да и поздним летом, обремененный тяжелой густой листвой, он доставляет радость, весело пошумливая кроной под окнами многоэтажных домов, повинуясь набежавшему ветру.

…Слышишь, мальчик, под зеленым парусом

В плаванье уходят тополя.

Есть такие строки в стихах Павла Халова. И он прав: в такие минуты дерево кажется парусом корабля, который вот-вот двинется с места.

Пусть же всюду шумят тополя — первыми подающие весть о наступлении весны!

ЗА УЛЫБКОЙ

В первой половине марта выдались тихие солнечные дни, два кряду. Хабаровчане вереницами шли на левый берег Амура по наторенным среди торосов тропам, и тропы были черны от люду. Очень черны еще и потому, что на снежных застругах уже лежала блистающая корочка льда, снега покрывались настом, а сами торосы, зализанные зимними ветрами и метелями до зеркального блеска, тоже били по глазам солнечными вспышками, и на белое покрывало реки невозможно было смотреть, не сощурив глаз. Голубое небо сияло чистотой, потому что дымные хвосты городской ТЭЦ относило на восток, за гряду сопок, оставляя небо над городом незапятнанным; такова здесь роза ветров.

Ощутимая лицом, руками, дыханием весенняя теплынь еще не могла плавить снега, как это бывает в центральных областях России, но уже интенсивно иссушивала их, и над дальними голубеющими берегами струилось марево, пока еще робкое, первое; оно размывало в слабые акварельные тона и тальники, и поселки на крутом правобережье, и волною поднимавшиеся сопки, отсюда они казались такими воздушно-легкими, словно были написаны единым мазком кисти вдохновенного художника.

Люди шли за Амур, к темнеющим там тальникам, к первозданной чистоты снегам, чтобы, оглянувшись с полдороги, насладиться зрелищем оставленного позади города, голубого, как в очаровательных повестях-сказках Грина, и в то же время величественного по-современному. Могуче и привольно он раскинулся на береговых холмах почти на пятьдесят километров в длину, многоэтажный, с портовыми кранами, с заводскими корпусами, с парковыми насаждениями, бело-зеленоватыми сооружениями стадиона, зданием института физкультуры и построенной рядом громадой гостиницы, с серебристой чашей «Орбиты» — приметой нового времени и знаком приобщения к числу самых больших городов страны.

Люди шли, чтоб насладиться тишиной и белым покоем реки, такими ощутимыми, что ток собственной крови отзывался в ушах позваниванием, слышимым словно бы в сонном полузабытье.

Молодые спешили, потому что их всегда зовет вперед надежда, что вот за той грядой тальников перед ними откроется нечто такое, что уведет их в страну, где царят любовь и счастье, где живут мечты и куда нельзя опоздать: счастье не ждет тех, кто плетется позади. Само нетерпение взметывало полукружья девичьих бровей, красило щеки и полураскрытые губы, и без того алевшие от свежести, а парней заставляло горделиво потряхивать кудлатой головой и по-орлиному оглядывать идущих.

Люди пожившие, умудренные опытом, шли неторопко, полуприкрыв глаза и наверняка отдаваясь воспоминаниям, которые без всяких усилий наплывают из давнего далека. Они текут, и не надо напрягаться, чтоб изменить их течение, потому что само теплое, обволакивающее душу и тело солнышко направляет в этот поток лишь память о самых приятных мгновениях, о которых сам человек, быть может, никогда и никому не расскажет, но бережно держит в душе за семью замками, как хрупкие неувядающие цветы. У пожилых все самое лучшее позади, в пережитом, и, обращаясь мысленным взором в прошлое, они молодеют лицом от неясных полуразмытых улыбок, подобных тем, которые оставили нам ваятели далекой старины в каменном ансамбле Байона.

Я тоже шел в этом потоке, но не мог настроиться на общую волну благодушия, потому что навстречу, в не меньшем, чем идущие к левому берегу, числе, возвращались горожане и несли в руках целые веники молодой вербы, с робкими, едва приоткрытыми атласными крупицами почек, оживленных дыханием весны.

Я понимаю человека, желающего продлить приятное свидание с природой и отщипнувшего веточку, чтобы еще раз, на пороге своего дома, или потом, в середине недели, взглянув, как набирают величину почки и сбрасывают твердую кожурку, ощутить тепло в груди. Но зачем веники, охапки молодых побегов?! Что это — жадность, стремление завладеть всей земной красой и не оставить другим ни капельки?! Так это же нехорошо! Или желание доказать первенство, силу, ловкость в лазании по деревьям? Но перед кем выказывать силу, перед слабым растением, которое, вопреки наводнениям, осенним палам, охватывающим луговое левобережье в засушливое время, все-таки растет, растет нам на радость, на утеху?! Растет, несмотря на то, что из-за недостатка птиц его кору точат личинки каких-то насекомых. Растет, выдерживая каждое воскресенье набеги неуважительных к другим, плохо воспитанных молодых людей и ребятни, яростно, с лихим задором ломающих, рубящих, иными способами уничтожающих зеленое ограждение города.

Символом неистребимости и мужества, символом живучести следовало бы считать нашу приречную лозу, или тальники по-народному, и за это окружить ее любовью, отплатить бережливостью. Это она дарует нам первые весенние радости и оповещает о наступлении тепла, она дает рекам глубину и прозрачные воды, она сдерживает пески и не дает разгуляться в долинах ветровой эрозии, она дает пчелам первую свежую пищу и силу для летнего медосбора.

Как бы я хотел, чтоб люди с вениками верб возвращались не с торжеством победителей, а со стыдом в душе за нарушение правил общежития, за жестокое отношение к живому, за воровство земной красы, право на которую принадлежит всем, а не жадным одиночкам, ворующим у других улыбку.

На левом берегу лежали подмытые старые тальники, окруженные порыжелыми зарослями полыни. Даже поваленные, погибающие, деревья продолжали цепляться за землю тонкими шнурами корней, все еще украшая приникшими к снегам стволами с рубчатой темной корой белое безмолвие могучего Амура.

Я сел на поваленный ствол, снял шапку. Позванивало в ушах от тишины. Люди шли в отдалении. Рука машинально сломила рыжую метелочку полыни, пальцы растерли ее, и на меня пахнуло терпким ароматом, хитро таившимся под невзрачной одежкой сухого растения. Солнечные лучи, словно теплые руки матери, мягкими, едва ощутимыми прикосновениями успокаивали, гасили тревогу, и на лице прорастала улыбка. Не мимолетное движение губ, а отражение душевного настроя, дарующего человеку силы творить, делать добро, украшать земную жизнь. Это самое дорогое, что может дать нам природа, только не надо ей в этом мешать.

ГОРОДСКАЯ МЕДВЕЖЬЯ ИСТОРИЯ

В грибную пору в загородные автобусы не пробиться: лезут с заплечными коробами, с корзинами, ведрами, тут и спрашивать не надо — сразу видно, что за народ. Я по другим делам ехал и краем уха слушал, о чем толмачат в тесно набитом автобусе. Мужчины — те умеют помалкивать, если, конечно, трезвые, а сошлись две женщины, так по всем вопросам тебя «просветят». На этот раз о грибах говорят: пошел нонче гриб поздно, лишь в конце августа — один к одному подосиновички и груздочки, да, вишь, опасно за ними ходить — медведь объявился в округе. Сказывают, вышла бабка за околицу, только начала собирать, во вкус вошла, как он тут как тут — зверь лютый: задрал бедную женщину. Уж она так кричала, что аж в поселке слышно было. Кинулись люди на выручку, пока нашли, а от нее, бедолаги, одно тряпье, что было навздевано. И хочется грибочков, а подумаешь, прежде чем за ними идти. И скажи ты, ведь сколько народу в тайге обретается, а зверь не боится, наоборот, к самым людям норовит подобраться. Раньше такого не водилось…

Не вытерпел я, встрял в разговор:

— Да где же такое случилось? Скажите…

— Известно, в тайге, не в городе. По бульварам зверь еще не гуляет, слава богу. На Бычихе, куда путь держим. Где же еще!

— Не может быть! Я три дня как был там.

— Три дня назад не было, а сейчас есть, — отрезала тетка и, недобро глянув на меня, отворотилась, заговорила со своей собеседницей: — Вот и говорю: пошла, хотела пирожков с грибками деткам испечь, а вышло, что осиротила…

Что говорила она дальше, я не слушал, потому что мало поверил в эту страшную историю, — знал я немного характер зверя. Август — самая кормовая пора, в лесу всякой живности мелкой много, ягоды, коренья всякие наросли, да и на поле совхозном, что до самого хребта протянулось, всяких злаков понаселено — кукурузы, бобов, овса. Медведь зверь всеядный, в России раньше он прежде всего на овсы путь держал. С чего бы он в такую пору на человека полез. Надо порасспросить сведущих людей…

Из автобуса подался я прямиком домой. Поравнялся с поселковой котельной. Двери распахнуты, в черном нутре гуд стоит, там котлы, вентиляторы работают, жар, вот кочегар Иван Степанович и вылез в холодок. Старик уже, пенсионер, бывший шахтер с подпорченными легкими, он специально поселился подальше от города, чтоб дышать свежим воздухом. В любое время лета он на огороде, во дворе без рубахи, загорел до черноты. Без работы не может, потому и в кочегары подался. Сидит на скамеечке, улыбается, потное лицо подолом ситцевой рубахи утирает, да время от времени ветерок гоняет, чтоб охолодить волосатую седую грудь.

Рядом с ним сидит Колька-гармонист из санатория, культмассовик. Сам черный, как жук, белая рубашка загар подчеркивает.

Поздоровался я с ним — все ж знакомые, остановился парой фраз переброситься. Иван Степанович мужик не вредный, хотя прожил жизнь тяжелую, мог бы и ожесточиться.

— Ты погоди, присядь, — заговорил Колька. — Что я тебе сказать хочу… Вот ты про Амгунь пишешь, прочитал недавно. Так что, выходит, ты по ней прошел? И чтоб новую книгу написать, обязательно все самому пройти, так — нет?

— Каждый по-разному пишет, — ответил я, пожав плечами. — Три дня не побыл у вас, а тут такие новости…

— Какие? — Колька поднял на меня глаза. — Я все новости знаю, всегда ко мне обращайся.

— Такие. Будто медведь женщину-грибницу задавил.

— Болтают, — отмахнулся Иван Степанович. — Если бы кого хоронили, мимо не пронесли. Я тут днями сижу.

— Нет, — воспротивился Колька. — Сам слышал: давил!

— Бычихинскую? Кого?

— Не нашу, а из Троицкого. Драл медведь, но мужики отбили. Ребра ей помял да руку прокусил…

— Врут, поди, — усомнился я. — Чего бы он в такую пору на человека кинулся.

— А он и не кидался, спал себе под кустом, а баба сама на него напоролась, хай подняла, вот он с перепугу и насел на нее. Я все знаю! — Колька хитро посмотрел на меня. — Небось рассказ думаешь написать? Ставь бутылку, я тебе таких историй наболтаю про отдыхающих, только записывай. Похлеще, чем у Апулея или Мопассана…

— Потом как-нибудь, — вежливо отказался я и подался домой. До избы уже рукой подать.

И опять пришлось остановиться, потому что навстречу катил тачку с поклажей хороший мой знакомый и давний сосед Дима. Чумазый, весь в земле извозившийся, потный, комарами искусанный, тощий до взона и будто солнцем насквозь пропеченный. На голове у него беретик черный, из-под него на красный взопревший лоб прядь волос свесилась, белая, словно перекисью водорода окрашенная. И брови такие же. Вот что солнце с блондинами делает.

— Здорово! Отколь с таким возом?

— Привет. С огорода, откуда еще. Картоху выкопал да брюквы надрал. Бери, лакомься, еще не выросла в полную силу, а ничего, зубы поточить можно.

Он подал мне руку не пятерней, а тыльной стороной, чтоб не испачкать мои руки. Пальцы у него набрякшие от работы, ногти толстые, избитые: человек он мастеровой, ни от какого дела не отказывается. Сам себе работу ищет. Огородов у него аж два, один в поселке, другой за рекой. Он и рыбак, и грибник, и охотник, всякая снасть у него есть. Цепкий, за кедровыми шишками сам на деревья лазит, не ждет, пока свалятся.

Улыбается Дима, щурится, зубами посверкивает.

— Что-то давненько не видно было. Уезжал куда или как?

— Работа к столу приковала, не мог вырваться. Ты вот скажи лучше: правда иль кет, что медведь женщину задрал? В автобусе слышал, будто бычихинскую, а Колька-массовик утверждает, что из Троицкого. Плохо верится…

— Брехня. Я как услышал, сразу в Троицкое, начал выспрашивать, думаю, если в самом деле, так я этого медведя укараулю, далеко не уйдет. Соленая медвежатина сейчас бы в самый раз. Всю деревню обежал, никто никого не давил. Баба какая-то куста перепугалась, а другие подхватили, историю раздули. Народ ушлый, чтоб городских от грибов отвадить, вот и пустили брехню, а потом сами же в нее и поверили.

— Ну, хорошо, это брехня, я и сам так думал. А вот скажи, ты тут вокруг все облазил: в заповеднике медведи есть?

— Есть, — твердо заявил Дима. — Нонче за черемшой ходил с сыном, как раз снежок выпал, дотаивал, такого лапотника след видели, прямо оторопь взяла. Не поверишь — две мои ноги в олочах на одном следу уместились. Когти по пальцу. Я даже перетрухал вначале, хотел домой поворачивать, все ж не один шел, а с сынишкой. Встрень такого в лесу, насмерть ребенка перепугаешь. Правда, черемши набрали, а дальше идти побоялись…

— А куда дальше?

— Да как получилось-то! Сынишка после девятого класса заблажил: вот, мол, другие по путевкам на Памир, на Кавказ едут, а тут и гор настоящих не увидишь! «Это у нас-то гор не увидишь, — отвечаю. — Да хочешь, заведу в такие скалы, что не взлезешь!» Хотел на первую сопочку затащить его, там по гребню останцы стеной стоят. А перед ними каменюки россыпью, да здоровенные, с избу. Напрыгаешься по таким, так и на Памир не захочешь. Вот и вел, а медведя след повстречали и передумали.

Мы расстались с Димой, наговорившись вволю, довольные оба. Он покатил свою тачку с мешками дальше, а я зашел в избу.

Утром рано мне пришлось возвращаться в город. Я успел занять хорошее место у окошка. Мелькали придорожные кусты и деревья. На двадцатом километре — так называется остановка, я вдруг увидел темные «гнезда» на дубах. Что ни дерево, то и гнездо. Да кто же это успел столько наломать за одну ночь? Обычно такие гнезда заламывают медведи на черемухах Маака, до ягод которых они очень лакомы. А тут дубы. Вспомнил, что видел заломы на дубах по реке Немпту, пришлось однажды пройти по ней. Надо же, пришел мишка перед самым утром и обобрал желуди на всех деревьях! Поскусывал ветки с желудями, сложил под себя и позавтракал. Гималайский медведь очень шустро лазает по деревьям. Лет пять висели эти «гнезда», пока сами собой не посваливались, и никто не обращал на них внимания, видно, в голову не приходило, что зверь мог выйти к самому шоссе.

И еще раз я видел след медведя-четырехлетки осенью, на тропе, километрах в трех от поселка. Ночью подморозило влажную землю, но не настолько, чтобы она выдержала тяжесть зверя. Я думал, что кто-то прошел в сапогах, но вдруг на грязи особенно четкий след «босой» лапы и отпечатки длинных когтей…

Зверь в заповеднике есть, но зверь мирный, не нарушающий правил общежития с человеком. Лишь бы сами люди не искали с ним ссоры.

ХИТРЫЙ ФАЗАН

Из своего далекого детства помню, какую радость доставляла погоня за фазанами. Они любили закрайки полей в мелких кустарниках, где густые ползучие травы переплетались с держи-корнем или, по-нынешнему, леспедецей двуцветной, с лещиной, шиповником и мелким дубнячком. Идешь краем поля и видишь, как мелькает в бурых травах темно-зеленая головка петуха, никак не желающего подниматься на крыло. Кинешь в него комком земли или припустишь вдогонку, и вдруг… Даже если этого ждешь, почему-то все равно получается вдруг, — из кустов с шумом, хлопаньем крыльев взовьется кверху рыжее пламя, и пока придешь в себя от неожиданности, фазан осмотрелся и взял курс. Пролетит он метров пятьдесят — сто, а летит он всегда прямолинейно, низко над землей, распушив длинный хвост, и снова ищи, догоняй его, гадай, куда он будет делать перебежки по густой траве.

По красоте, по силе эстетического воздействия на душу человека с фазаном может сравниться разве только тетерев-косач, черный петух с красными бровями и лирообразным хвостом, подбитым белыми перьями, но никак не утка. Говорят, будто достались эти белые перья черному тетереву от лебедей на память о том, как пытался он вместе с ними улететь на зиму в теплые страны, да сил недостало на дальнюю дорогу. Февраль — март — время тетеревов, когда они рассаживаются на высоких березах или талинах, кормятся почками и греют бока на солнышке. А фазаны — эти ни весной, ни летом, ни тем более зимой показываться не любят, летают неохотно и больше прячутся в травах, ведут скрытный образ жизни. Зато «одежка» у фазанов веселей — золотистая, с зеленым отливом. Трудно найти других птиц, которые так оживляли бы наши поля и перелески в Приамурье, как фазаны. Но из-за того, что это птицы оседлые, они в первую голову и становятся добычей охотников, и ныне фазана встретить — большая редкость.

Несмотря на ежегодные странствия по краю, я уже давно не видел фазанов и считал, что с ними покончено. Правда, год назад, поздней осенью, когда небо дышало снегом и лес стоял хмурый и затаившийся, подался я к старой вырубке, засаженной сосенками — деревом, для наших мест несвойственным и потому непривычным для глаз. По краям вырубки высились старые осины с «гнездами» омелы, и я глазел по верхам, но все же боковым зрением уловил какое-то движение в стороне. Живо повернувшись туда, я увидел голенастую серую курицу, шустро обегавшую меня по орешнику. Подумал, что это тетерка, порадовался, что хоть какая-то живность да обосновалась рядом с санаторием, что ни одни сороки да вороны заселяют окрестности, и никому не стал об этом говорить. Скажешь одному, тот другому, а третий за ружье и пошел упромысливать. А долго ли выследить тетерку?!

Но, как оказалось, это была не тетерка, а фазануха. И вот, совершенно случайно, вблизи этого же места, я и увидел красавца-фазана. Произошло это уже весной.

Был теплый, солнечный апрельский день. С полей согнало снега, но под пологом леса, на опушках еще лежали влажные сугробы. Разбрызгивая снежную кашицу на тропке, вышел я на луговину, раскинувшуюся между санаторием и деревней. Она лежала рыжая, с плавинами по буграм, а за ней узкой полоской прорисовывалась протока с побелевшим льдом. Ничего интересного для себя не узрел: рыжая пустая луговина, белесое небо, плавины, как старые кости, — и я повернул назад. На опушке, рядом с высокими жухлыми травами, лежали пласты снега, здесь чернели развалистые ивы, и я очень скоро облюбовал уголок, где можно было написать этюд, вполне отвечавший общему состоянию природы и моему настроению.

Усевшись на сухой плавине метрах в двадцати от опушки, я раскрыл этюдник и принялся за работу. Был предвечерний час, от деревьев по снегу тянулись ко мне синие тени, я старался все это ухватить, работал, не замечая времени и никого вокруг. Откуда и когда появилась собака, я не заметил. Остановившись на сугробе, который я писал, она принялась облаивать меня очень настойчиво, не подходя ни на шаг ближе.

— Ну чего ты, глупая, раскричалась? — пытался я ее урезонить, но достигал обратного — еще более ожесточенного лая.

Она облаивала меня, как зверя на охоте, когда стараются держать его на месте до прихода хозяина. И хозяин ее пришел со стороны санатория — еще молодой мужчина, потрепал ее по затылку, она сразу утихла, и они подались куда-то к деревне. Я быстро завершил этюд, сложил краски и кисти, взял этюдник на ремень…

Я не полез через сугроб, где мог начерпать в ботинки снегу и где только что стояла собака, а взял правее, там снегу не было, намереваясь по сухому выбраться на дорогу. Шуршала под ногами высокая прилегшая трава, не пырей, а какая-то ползучая, густая, наподобие горошка, накрывшая землю будто сеткой. И тут, ошеломив меня внезапным хлопаньем крыльев, из-под самых ног вырвался вверх фазан и понесся в лес. Ах, какой шикарный петух таился в траве, пока рядом с ним стояла собака и лаяла на меня! Он прятался бы и дальше, если б я не набрел прямо на него.

«Хитрый фазан, — подумал я, — с большой выдержкой». И мне стало радостно, что эти красивые птицы не перевелись еще у нас. Может, кто другой и подосадовал бы на моем месте, что из-под носа ушел такой петух, что под рукой не оказалось ружья, но я обрадовался. Сколько можно стрелять?! Почему надо обязательно стрелять, если кто-то живой еще летает, бегает? Скоро вообще не увидишь живности, если только охотиться, не прилагая сил к восстановлению дичи. Ведь фазанов, тетеревов, даже глухарей вполне можно разводить без особых на то затрат, такой опыт есть. Как ни жаль, но не получается еще у нас мирного соседства с живой природой. Если и случается, что зверь или птица доверятся иному доброму человеку, так все равно себе на беду: идя с доверием к другому, гибнут, не встретив ответного чувства. И если фазан все же выжил рядом с многолюдным поселком, так в том заслуга не людей, а самой птицы, проявляющей чрезмерную осторожность и выдержку.

Пусть живет фазан. Уже одно сознание, что он существует, будет радовать добрых людей.

ДЯТЛЫ-КРИТИКИ

Был хороший весенний день. Конец марта, самый перевал, когда солнышко начинает перебарывать стужу, воздух напитывается влагой, а в голубом небе из марева над лесами начинают образовываться рыхлые облака, похожие пока лишь на волны тумана. С крыш капель, чирикают воробьи, ласковое тепло обволакивает, и хорошо в такой час сидеть в затишке, не открывая глаз, а только ощущая всем лицом солнце.

Но я не мог усидеть на месте, меня потянуло пройтись и глянуть, как похозяйничала весна не в поселке, где ей помогают сами люди, а в лесу. Он ведь тоже меняет свое лицо — лес. Березники, ранее одинаково серые поверху, напитались краснотой, это почки пробудились с теплом, и теперь они резко выделяются среди осиновых зарослей. Осины позеленели корой, а уж редкие среди них ели и кедры, те посвежели так, будто дождик промыл их запыленные темные шубы.

В лесу свежо, дышится глубоко. Снег еще лежит всей толщей, здесь еще нет проталин, он только стал крупнозернистым, тяжелым, напитавшимся водой, как подмоченный сахар. На нем уже не прочтешь следов, не разгадаешь, кто пробегал, от следов лишь полуразмытые ямки.

На тропке поблескивает отраженным светом зеркальная ледяная корочка — наст. Она рушится при малейшем прикосновении, с шорохом опадает. Весенний наст бывает гибельным для птиц, ночующих под снегом — тетеревов, рябчиков. Особенно для последних. С вечера зароются, а ночью мороз закует лунку, вот птица и попадает в ловушку.

Близ тропы из-под снега показываются сизые перья рябчика. Ночевал в лунке и погиб? Едва ли! Скорее попал в лапы колонка или соболя. Сейчас не разобрать следов, солнце заровняло их. Маленькая лесная драма — гибель птицы. Мои симпатии на стороне рябка. Бедный рябчик! Хотя почему-бы не подумать, что рябчик спас жизнь соболю? Ведь зимой зверьку много трудней прокормиться, чем птице, для которой довольно почек. Можно думать и так, это, пожалуй, справедливее, но почему-то не хочется. Соболь, если это был он, наелся и залег в гнезде, а птица — вот она, остались ее перья.

Присел отдохнуть на валежину, послушать лесную тишину, и вижу березку. Бедная! Весь ее ствол полосой сверху донизу издолбан дятлом. Снег под ней усыпан корой и щепой. Даже не верится, что такая малая красноголовая птаха может столько надолбить за один прием. А ведь долбила, в поте лица своего птичьего добывала хлеб — засевшего под корой червяка-древоточца. Представляю, как в звонкой тишине леса раздавался бодрый стукоток дятла. Маленький, пестрый, с красной головкой, энергичный, он с размаху тюкал острым клювом, и щепки отлетали в сторону. И опять — бедная березка, эк тебя изуродовал дятел! Совсем беззащитная. Плохо, когда у дерева мало или совсем нет защитников — синиц, поползней, которые своевременно обирают насекомых. А потом прилетит дятел и изуродует весь ствол.

Смотришь и представляешь, как это было, и сопереживаешь: ведь дереву тоже, наверное, больно, когда его долбят. Живое существо корежится, пищит, отстраняется, даже может убежать, улететь, а береза на вечном приколе — где взошла, там ей и умирать, и даже веткой не пошевелит, когда не то что дятел — злой человек замахнется топором. Разве мало у нас неразумных, разудалых, готовых ломать и рубить без нужды, бывает в лесах?!

Вспомнилось, как на берегу Ольджикана-реки увидел несколько огромных сосен. И все снизу отесаны, вот-вот рухнут, а на стволе у одной прибита гвоздями доска с надписью: «Дерево-великан, но оно безоружно, на его защиту встанем дружно!» Верная надпись, но зачем же гвоздями прямо в здоровое тело? Место там было бойкое, лодки приставали, люди ехали с промысла, прежде чем дальше пускаться в путь, чаевали, а щепу на костер где брать? Вот и тесали с деревьев, даже с того, которое с доской. Встали на защиту, называется!

Еще хуже на Муравьином острове, на полпути к Чукчагирскому озеру. Там повадились разводить костер под лиственницей-гигантом. Полствола на человеческий рост выгорело корытом. И какое дерево — памятник! На стволе затеска с надписью: «Баранов. 1882 год». Когда только край начинали заселять, прошел здесь инженер, либо топограф, оставил след. Его самого уже и не вспоминает никто, а дерево помнит. Ну ладно — простой инженер. А если бы Арсеньев, именем которого город назван и поселки, так тоже костер под деревом?

Много человек по неразумности своей мордует природу, деревья тоже, вот и представляется березка безвинной жертвой. И не думается вовсе, что дятел-злодей не калечил ее, а лечил, да притом очень старательно, чтобы настичь червяка, не дать ему подсушить березку.

Почему-то перекинулись мысли на себя. Мы, пишущие, часто обижаемся на критику, каждое замечание встречаем в штыки, а ведь критики тоже отыскивают червоточину, как те дятлы, стараются уберечь наши произведения — повесть, роман ли. Они тоже пытаются извлечь неверную или неясно выраженную мыслишку из нашего текста, чтоб оздоровить его. Правда, не всем и не всегда это удается, иной долбает по живому, невпопад. Но ведь не всякий и дятел сразу определяет, где затаилась личинка. В целом же и те и другие — доктора. Будем же к ним терпимы.

Вот и выходит, что лес полезно посещать даже тогда, когда он гол и спит еще беспробудно.

КОРЕНЬ ЖИЗНИ

Нас семеро мужиков. Мы сидим в избушке на берегу Змеиной, почти в семидесяти километрах от последнего леспромхозовского поселка, и пережидаем непогоду. Забрались мы в такую глушь за женьшенем. Но только трое из нас «корневали» и понимают, как за это дело браться: наш «старшинка» Федор Михайлович, затем Шотин и, наконец, хозяин лодки Павел Тимофеевич. Остальные — видели женьшень в цветочном горшке да на картинке.

Павел Тимофеевич в молодости ходил искать корень с китайцами. В его обязанности входила охрана артели от нападения хунхузов, которые остерегались трогать русских промысловиков. Зная это, китайцы старались залучить в артель хоть одного русского. Там и научился он корневке. Было это в Приморье, на восточных отрогах Сихотэ-Алиня, в первые годы Советской власти.

— И трудно было учиться? К примеру, человек никогда не видел в глаза этот женьшень. Осилит?.. — спрашивает его Алексей. Он напросился к нам в компанию уже в пути.

— А чего там! Если у тебя голова, а не чурка на плечах, почему ж не осилить. Главное — тайгу понимать надо, чтобы, значит, не закружить. Вдарился, скажем, в таком направлении, ну и держи…

Это нам кажется понятным, мы даже недоумеваем, зачем говорить о таких вещах. Нас интересует сам промысел, хотя он как раз и не представляет особых трудностей.

— Промысел что, ерунда. Нашел корень, выкопал, да и вся недолга. Я сам поначалу думал, что есть тут какие-то секреты, а потом присмотрелся и вижу: чертовщины всякой больше накручено, и не без умысла, по-моему, чтоб не всякий к этому делу совался. А может, от дикости, от суеверия всякие легенды пошли. Конечно, корень надо знать, чтоб не бить ноги попусту. Тайга-то не меряна, всю не исходишь. Охотник ищет зверя там, где его кормовые места, так и с корнем, ищи там, где он держится…

Мы, новички, жадно ловим каждое его слово, киваем, понятно, мол, жми дальше…

— У старых корневщиков на этот счет и молитвы всякие были. Нашел, скажем, корень, тут же перед дам на колени и давай бить поклоны: «Панцуй, Великий дух, не уходи! Я пришел к тебе с чистым сердцем и душой, освободившейся от греха и злых умыслов. Не уходи…» Они, видишь ли, считали, что злому человеку корень не дается в руки и может принять любое обличье. Увидел ты в лесу зверя, птицу или даже камень и они исчезли у тебя на глазах, считай, что это был женьшень. Надо молиться, каяться в грехах, и на следующий год приходи на это место — найдешь корень. А если ты злодей, нечестный человек, то лучше за женьшенем не ходи — задерет тигр или медведь задавит. Но дело не в молитвах, не в легендах. Они от невежества ихнего. А вот закон они соблюдали. Маленький корень он не тронет. Нашел, заметил место, обтыкал палочками, и пусть себе растет. Никто другой его не выкопает, это уже воровством считалось. Хоть и неграмотные, а корневщики свою лесную азбуку имели. Идет по тайге и знаки ставит: сюда не ходи, тут ничего нет, здесь опасно, тут поблизости худые люди, фанза близко — далеко… То веточку особым образом завьет, то зарубку сделает, то кусочек моху заложит в развилку… Другой идет, присматривается, сам знаки оставляет, и получалось, вроде руку помощи друг другу протягивали. Опять же, найдет корень, выкопает его, каждое семечко аккуратненько посадит, земельку взрыхлит, чтобы на этом месте другие корни в рост шли, чтоб не переводился промысел. Может, поэтому мы сейчас по старым местам корни находим, кто знает…

Старики попили чаю «от пуза» и полезли на чердак отсыпаться, а мы остаемся. Я продолжаю думать над словами Павла Тимофеевича. Видимо, доля правды в его словах есть, иначе зачем бы в инструкциях указывали, что выносить зерна женьшеня из тайги не разрешается, что их надлежит высаживать там, где они найдены. Нет дыму без огня. Ареал — район распространения женьшеня — сокращается очень быстро не только потому, что кто-то не высадил зерна в землю. Причина также и в том, что дикий в прошлом край заселяется, человек рубит лес, распахивает земли, прокладывает дороги, и условия для корня-привереды становятся менее подходящими. Арсеньев в свое время писал, что северная граница распространения женьшеня — река Анюй, хребет Хехцир. Но теперь едва ли кому придет в голову искать корень вблизи Хабаровска. Сейчас корень ищут лишь южнее Бикина.

Когда я это высказал, Миша Мамоненко подверг мои слова сомнению:

— Почему? На Матае тоже есть корень. Калядины в прошлом году килограмм сдали.

— А ты видел? — горячо вступил в разговор Володька — спутник и напарник Федора Михайловича. — Мы по всему Матаю прошли, ни черта не встретили: хоть бы вот такой на смех. Все говорят: Калядины, Калядины, а по-моему, брехня все…

— Если хотите знать, так и я в прошлом году там месяц на корневке потерял, — доверительно сообщил Миша. — Зря проходил, но про Калядиных не врут. Было…

— Э-э, друг, так ты уже корневщик, а молчал!

— Да что толку: месяц задарма проходил, а корня в глаза не видел. Спасибо, Федор Михайлович перед отъездом показал, а то бы и не знал, каков он есть. Так вот, первым нашел там корень не Калядин, а Хорошко — мастер лесоучастка. Шел по тракторному следу, видит, какой-то странный цветок с красными ягодами. Женьшень это или что другое, он об этом вовсе и не думал: сорвал стебель как был, с листьями и ягодами, и принес в бригаду показать. Авось кто знает. А Калядин — тракторист, как увидел, смял стебель вместе с ягодами и швырнул в костер: «Хреновина это, — говорит, — а не женьшень. Дикий перец…»

Хорошко сначала недокумекал и спрашивает: «Зачем ты это сделал?» «А что ты, ребенок? Только людей будешь в заблуждение вводить…»

На другой день вечером Калядин заходит к Хорошко будто по делу, но с выпивоном и, когда поднагрузились, начал выспрашивать, где тот вчера ходил да откуда шел. Тот рассказал: возвращался, мол, по волоку с деляны, словом, все, что тому требовалось, ничего не утаил. После этого у Калядина к утру болезнь: и ни вздохнуть, и ни охнуть, и трактор разладился, и все прочее. Только все на работу, а он за котомку и в лес. Ходил до вечера, излазил все вдоль и поперек, а корня не нашел. Тогда он снова к Хорошко, теперь уже напрямик: «Где цветок нашел?» «А-а, и теперь еще будешь говорить, что это перец?» А тот ему: брось, мол, дуться! Не мог же я тебе при всех сказать, что это женьшень. Назавтра бы все в лес кинулись, кто работать стал бы? Покажи, где нашел, вместе искать станем…

Хорошко еще во время выпивки смекнул, что это за «перец», утречком раненько пошел на волок и выдернул корень, как морковку. Большой корень, граммов на двести пятьдесят. Достает и показывает. «Видал? Так что искать больше нечего».

Калядин как увидел, аж затрясся: «Эх ты, какой корень загубил. Разве так копают? Теперь его у тебя никто не возьмет. Отдай мне!» А Хорошко и отвечает: «Может, я тебе и отдал бы, если б ты не думал меня надуть, а по-честному. А теперь — фигу! Я его и сам употреблю. Куплю пол-литру спирту, настойку сделаю…»

Миша рассказывает с такими подробностями, словно сам всему этому был свидетелем. Рассказывать всякие истории он мастер, а тут еще собственное, пережитое.

— Слово за слово, улестил его Калядин, заставил показать место, где тот корень нашел. Откуда Хорошко мог знать, что, где один корень растет, там и другие ищи. Тем более корень старый, ему лет двести — не меньше. Каждый год семена давал, ясно, что птицы могли его рассеять поблизости. Договорились так: искать вместе и, если что найдут, — пополам. Калядин для отвода глаз поводил Хорошко вокруг да около и на этом поиски прекратил: ничего, мол, тут больше не найдешь. К тому же и времени не оставалось на поиски: работали, за день и без того намаются, до корней ли тут.

Нет, так нет. Хорошко на этом успокоился, а Калядин в тот же день телеграмму отцу: выезжай, мол, есть фарт! Через три дня тот заявляется. Старик ушлый, на этом корне зубы проел. С утра котомку за плечи, палочку в руки — и в лес. Вечером возвращается. Походил так недельку и тридцать шесть корней выкопал…

— Ну, а Хорошко?

— Что Хорошко?! Даже копейки ему не досталось: ты, мол, не искал. Ну он и не требовал, совестливый мужик. Когда мы приехали, про эту историю узнали, пошли к нему: покажи, где? «Поздно, — говорит, — Калядины все взяли». «Тебя-то, — спрашиваю, — в пай приняли?» «Где там, — отвечает, — в пай. Попросил дровишек на тракторе подкинуть, так он и то за два хлыста на пол-литру сорвал». Потом он нас на это место водил, показал. Мы всю сопку перевернули, всю ихнюю копанину нашли, а корня больше не было. Они все на одном гектаре росли, то ли плантация чья старая, то ли сами по себе рассеялись. Оттуда мы на Алчан прошли. С Алчана на Бикин перевалили, ободрались как черти, а все впустую. Даже затески не встретили, значит, корня и раньше не брали…

— Повезло людям, — вздохнул Алексей. — Килограмм — шутка сказать. Почем он, рублей по двести — триста?

— Хватай выше, — пояснил Шотин. — Хороший корень-экстра до пяти рублей за грамм, но обычно заготовители боятся переплатить и дают по рублю, по два…

— Тыщу за килограмм! — ахнул Алексей.

— Дураки пусть им по рублю да по два сдают, — сказал Володька. — Ты его сначала найди — килограмм, а тогда и скажешь. Да еще в район ехать, в заготконтору, когда и в Хабаровске по три-четыре рубля с руками оторвут, еще и спасибо скажут. С Кавказа, с Колымы люди приезжают, при деньгах, им только дай.

— Тыщу-две, и ты считаешь мало? — удивился Алексей. — Такие деньги, как с куста. Это же фарт!

— Хреновина, а не фарт! — сердито сказал Миша. — Разве в деньгах дело? Обвели человека вокруг пальца, обманули…

— А что ж ему — делиться? Или за здорово живешь отдать? Ведь этот же Хорошко не отдал ему корня, а почему тот обязан делиться?

— Не отдал и правильно сделал, — отрезал Миша. — Зато показал. Уже за одно это могли если не половину, так четвертую долю выделить, если по справедливости.

— Ну уж, дудки! — глаза Алексея сверкали, как у мартовского кота перед дракой. — Меня бы черта с два кто обвел, а раз он такой «сапог», так ему и надо — сам виноват.

— Бросьте спорить, — сказал Шотин. — Тут не то что делиться, ни один корневщик тебе листа не покажет, к затеске не приведет. Это все равно, что привести тебя в лес и сказать: вот тут, мол, я потерял кошелек с деньгами, поищи. Прошляпил ваш Хорошко.

— А я что говорю! — поддержал Шотина Алексей. — Корень — это капитал. Ого!

* * *

Над речной поймой стлался редкий, как кисея, туман. Деревья, кустарники, травы стояли седые от росы. Над водой поднимался парок. Солнце всходило над землей, но в долину еще не заглянуло, лишь чуть подрумянило высококучевые облака, похожие на стадо белых чистеньких барашков, рассыпавшихся по голубому пастбищу. Светом напитан туман, свет льется сверху, обволакивает землю, растекается по лесной чаще.

За ночь воды в реке поубавилось. Еще вечером она была под обрывом у палаток, а сейчас отступила, оставив после себя заиленные вейники, папоротники и трубочки зеленого зимующего хвоща.

Алексей уже хлопотал у костра, складывал в кучу вчерашние головешки: они загораются сразу, а уж потом подкладывай только дров. Неподалеку от табора стоял на плавине Володька и удил гольянов.

— Ну что, подымамся? — раздался из палатки голос «старшинки».

— Лежите еще, Пал Тимофеич! — откликнулся Алексей. — Вот чай сварганю, тогда и встанете.

На розовой ранней лысине Алексея выступил бисеринками пот от усердия. А шея крепкая, красная, тугая, совсем без морщин, молодая. Что у него, что у Володьки одинаково быстрые, нетерпеливые, жадные до работы руки.

Из-за крутобокой сопки выглянуло краешком солнце, пронизало острыми лучами густую листву, потянулось к земле, зажигая на травах, хвоинках, на причудливой паучьей сетке, отяжелевшей от влаги, алмазную россыпь искрящихся капелек.

К половине седьмого все позавтракали и «старшинки» начали собираться, торопливо переобуваться в олочи.

— Надо хоть один «вывернуть», — сказал Павел Тимофеевич.

Вместе с ними собирались Алексей и Володька: у них одна артель. Вскинув на плечи полупустые котомки, они гуськом подались в лес. Туман растаял, обратившись в холодную и обильную росу, такую, что хоть ладошками черпай ее с травы.

— Ну что ж, пора и нам, — сказал Шотин. — У корневщиков такой закон: друг за другом не ходить. Они в одну сторону, мы — в другую.

Шотин достал из рюкзака мелкокалиберную винтовку (для удобства приклад у нее был обрезан по самую шейку), рукавицы из сохатиной кожи, под фуражку повязал белый платок, чтоб за ворот не сыпался всякий лесной мусор и не лезли клещи. Я в свою котомку положил котелок, сухарей, топор.

— А где твои рукавицы? — спросил Шотин. — Как же ты станешь заламывать за собой кусты? Из-занозишь все руки об колючки.

— Откуда я мог знать? Лето… Никто не говорил…

— Ставь пол-литру, одну, с левой руки, так и быть дам, — смеясь, предложил Миша.

— Ладно, обойдусь…

Неподалеку от табора начиналась крутобокая сопка. Я лез на нее следом за Шотиным, цепляясь за обомшелые, выпирающие камни, за корни и стволы низкорослых дубков, растущих наклонно. По всему косогору на рухляке, едва прикрытом слоем перегноя, вперемежку с дубом росли даурская корявая береза и лиственницы.

Мы одолели самый крутой подъем и присели на скале отдышаться. Сверху открывался вид сразу на две реки. Вода не проглядывалась, но реки угадывались по темным пойменным зарослям, узкими полосами обрамлявшим берега. Они хорошо были заметны среди желтоватой мари, раскинувшейся во всю ширину долины, на километры. Лишь вдали сопки волнами поднимались одна за другой, одетые в густые леса. Тени от зародившихся кучевых облаков испятнали голубые склоны. Что делалось справа, слева, нельзя было видеть за стеной темного душного леса.

— Вот что, — заговорил Шотин, — пора и за дело. Прежде всего надо вырезать палки — легкие, но надежные, чтобы можно было опереться при случае. Кору не счищать, чтоб в руке не елозили…

Он начинал обучение корневке с азов, как новобранцев в армии. В заключение сказал, что раньше был такой порядок: идешь корневать в первый раз, самый крупный корень должен отдать наставнику…

Когда Шотин отвернулся, Миша подмигнул мне: знаем, мол, эти штучки! А вот не хотел?! — и показал за его спиной кукиш.

Шотин пошел справа, Миша слева, а меня, чтоб не потерялся, взяли в серединку. Они опытные таежники, а я в тайге гость. Идут метрах в пятнадцати — двадцати от меня, но видим один другого редко и поэтому пересвистываемся, чтоб не рвать цепочки. В такой чаще и потеряться немудрено. Под пологом кедров, лип, огромных бархатов, почти смыкающихся в вышине кронами, густой непролазный подлесок. Лещина растет столь густо, что сквозь ее заросли порой невозможно протиснуться. На ветках наливаются орехи по три-пять вместе, в колючей обертке: только возьмись — и десятки мельчайших светлых колючек вопьются в кожу. Но лещина еще полбеды, хуже, когда попадешь в цепкие лапы дикого перца, или элеутерококка, колючего, как шиповник, сверху еще перевитого всяческими лианами. Через такие заросли и не продерешься. Пятипальчатые листья элеутерококка очень похожи на листья женьшеня, только чуть пошире и покороче да не столь глянцевитые, и у меня не раз вздрагивало сердце, когда я видел росток с тремя-четырьмя такими листьями: а вдруг женьшень? Наклонюсь, посмотрю, стебель густо покрыт колючками — перец!

Солнце пробивается сквозь ветвистую преграду, раскачиваемую вверху ветерком, и мокрая от росы листва больно бьет по глазам вспышками отраженного света. Солнечные зайчики вспыхивают и гаснут, создавая слепящую игру света.

С первых же шагов я иззанозил себе руки о кустарник и стал заламывать его, перебивая палкой. Не заламывать нельзя, будешь тогда повторно ходить по одному месту или оставлять неосмотренные участки — «огрехи». Все внимание, все мысли прикованы к одному — вдруг откроется среди зелени красная головка женьшеня! Чем дальше, тем сильнее охватывает азарт, заставляющий забывать об усталости: найти, найти первому! Глаза, как у одержимого, прикованы к земле, и не оторвать. Завидев красное, бросаюсь туда, но вовремя спохватываюсь, что растение не убежит. Подхожу и с разочарованием отворачиваюсь: бузина! Темно-зеленый, горьковато пахнущий кустарник с гроздьями мелких красных ягод. Изредка мелькнет вдруг красная звездочка иного толка, но и это не женьшень, а трава с красными ягодами, среди которых вкраплены синие.

Когда я показал эту траву Шотину, тот глубокомысленно нахмурился и потом сказал, что это ложный панакс, которого ботаники насчитывают несколько десятков видов, а настоящий панакс — женьшень — только один. Вот почему и найти его так трудно.

На старом кедре нечто вроде затески — угадать трудно, потому что наплывы древесины по краям искромсаны топором. За полдня исхожено по сопке порядочно, пора бы и отдохнуть. Стучу по дереву палкой. Это сигнал — затеска! Тотчас из чащи выныривают Шотин и Миша.

— Хитрая затеска, — осмотрев кедр, заявил Шотин. — Кто-то вырубил ее, чтоб другим не бросалась в глаза. Частенько так делают…

Эх, сейчас бы броситься на землю, раскинуть руки и ноги, бездумно вперив взгляд в синее небо, чтоб все тело отдыхало! Но земля сырая, камень холодный, а поваленная лесина — на ней можно было бы посидеть — тоже влажная. Старые корневщики на такой случай всегда носили под поясом сзади барсучью шкурку, чтоб можно было сесть где придется. Мы, нынешние, до таких «мелочей» не доходим и вынуждены отдыхать стоя.

Покурив, Шотин затоптал окурок и предложил пошарить вокруг хитрой затески.

Вечером, чуть живые от усталости, мы приползли на табор в самом прескверном состоянии духа. Когда выходили на поиски, казалось, стоит углубиться в лес и сразу откроется взору таинственный женьшень. Но проходить, не присевши, двенадцать часов кряду и не увидеть его в глаза — поневоле потеряешь интерес. Солнце заваливалось в лесную чащу, озаряя красноватым светом верхушки деревьев и склон сопки, а у меня все еще пестрило в глазах, и, куда ни гляну, всюду мерещились красные звездочки.

Компаньоны по корневке все были на таборе, умывались, переодевались в сухое. На пологе, сверху, были брошены небрежной рукой несколько стеблей женьшеня с листьями и ягодами.

* * *

«Рабочий день» установлен твердый: с семи утра до семи вечера. Два дня снуем, как челноки, взад-вперед по склону сопки, осмотрен чуть не каждый квадратный метр, и все-таки не везет. Не везет, хоть пропади!

Моя одежда за два дня в полный голос заявила о своей ветхости: рукава и полы пиджачка обросли бахромой, брюки на коленях — в дырах, сквозь поредевшую ткань светится голое тело, сапоги ощерились. Хорошо, что в запасе есть еще новая пара и олочи.

Одно дело когда просто идешь лесом. Тогда выбираешь, где пореже чаща, а тут приходится продираться напрямик, потому что надо придерживаться взятого направления, чтоб не рвалась цепь из трех человек. Да и как тут станешь обходить бурелом, чащу, если женьшень может таиться под веткой упавшей лесины?

Настроение неважное: надежды, горячая нетерпеливость уже оставили меня. Нет, не так просто искать женьшень.

Солнце обогревает восточные склоны сопки, а к табору пробьется еще не скоро. Легкий туман окутывает долину реки, придает мягкие очертания лесным трущобам. Травы никнут под тяжестью росы, листья вздрагивают от падения капель. Паутина вся в бисерных брызгах влаги и обвисла так, что еле держится на растяжках. Озябшая за ночь паучиха виснет серым комком в центре своей сети.

Труден первый шаг, когда на сухую одежду падают холодные брызги, а потом — все равно. Через несколько шагов одежда промокает насквозь, будто, прежде чем идти, мы окунулись в реку.

Сопочка уже вся «заломана», но не мешает осмотреть ее по низам: бывает, что женьшень спускается ниже двухсот метров над уровнем моря. Не сговариваясь, берем влево, чтобы обогнуть сопочку. Справа, до самой вершины, стоит кедрач с примесью липы, клена, бархата, пихты. Слева — темные ельники. Туда вообще заглядывать незачем: места для женьшеня неподходящие. Идем по кромке кедрача, мало надеясь на удачу, лишь мимоходом оглядывая травы.

Внезапно Миша замер и подал сигнал: «Стоять!» Он что-то заметил. Я просигналил Шотину, оглянувшемуся в этот момент. Стараясь не производить шума, крадучись, Миша отступил к нам. Он встревожен:

— Слышите?

В темной чаще ельника кто-то не то ухает, не то ворчит.

— Медведица, — шепчет Миша, — услышала нас, маленьких отводит, постоим…

Он старается казаться веселым, но вымученная улыбка выдает его тревогу. Что ж, он охотник, у него опыт, однажды он бегал от раненого медведя, знает, как это получается. Шотин достал из мешка мелкокалиберку, я — топор. Стоим, вглядываемся, прислушиваемся. Медведица с маленькими — плохое соседство для безоружных. Шорохи, ворчание удаляются, наконец замирают совсем. Пронесло.

Где-то рядом «тенькает» синица-древолаз и тяжелая капель хлопает по листу. Громко, словно ладошкой. Звонкая тишина охватывает лес и всех нас, незадачливых корневщиков, совсем затерявшихся в этой бескрайней тайге. Случись что: заболеет ли кто, напорется на сук, оступится ли и сломает руку или ногу, вынести человека из тайги — почти непосильная задача для такой маленькой группы. Поневоле начинаешь понимать, откуда зародились у искателей женьшеня суеверия.

Солнце тем временем не стоит на месте. Первые лучи пробились через ветвистые заслоны, прочертив в поредевшем тумане косые светлые полосы. Загорелись алмазным блеском седые от росы папоротники и травы, заблестели мокрые широкие листья молодой липовой поросли, зарумянилась и позолотела красноватая кора кедра, а под ним, у самых корней…

Нет, я еще ничему не верю, слишком часто я ошибался на бузине и ложных панаксах, и хотя в душе все прыгнуло и замерло от радостного предчувствия, молча иду к жаркой красной звездочке, на которую упал солнечный лучик и зажег ее, вырвав из окружающей безликой зелени.

У подножия кедра, в полуметре от него, я увидел розетку из сочных пятипальчатых листьев и над нею, на тонкой стрелке, гроздь красных, как кораллы, ягод. И рядом еще один, а другой красноголовый красавец притаился за стволом кедра. Я представил себе, что, не зажгись ягоды под случайно упавшим на них лучиком, я запросто прошел бы мимо, и мне стало зябко. От каких мелочей порой зависит удача! Я потрогал ягоды, листья. Они были сухими, хотя все вокруг блестело от росы, и это показалось мне странным. Значит, действительно женьшень.

Вне себя от охватившей радости, я застучал палкой по дереву, забыв всякие «правила». Миша и Шотин подскочили одновременно.

— Что, затеска?

— Братцы, на всех по корню. Женьшень!

— Так какого ты черта не орешь «Панцуй!»?

— А разве надо? — Вид у меня был, наверное, глупый, растерянный, будто я не нашел, а потерял последнее и теперь хоть в гроб ложись. Миша, только что смотревший удивленно, вдруг расхохотался и стал пожимать мне руки и поздравлять с первой удачей.

Шотин осмотрелся, скинул свой заплечный мешок, винтовку прислонил к дереву, а сам обошел деловито находку вокруг.

— Не топчитесь! — строго предупредил он. — Рядом могут быть другие корни! — И принялся поучать: — Когда найдешь, надо обязательно кричать «Панцуй», а то корень может уйти. Раньше, найдя крупный корень, вешали на него «замок» — ленточку с монетами…

Да, я слышал, что раньше верили: корень может уйти, оставив одну шкурку, как Василиса Прекрасная оставляла на время свою жабью оболочку…

Удача! Фарт! Первым нашел я — самый неопытный корневщик! И тут мне подумалось, что, наверное, я и в самом деле счастливый, и все запело во мне от радости: «Нашел! Нашел!..» Улетучилось враз подавленное настроение, вроде перестали болеть исколотые руки, будто осветился — проснулся и заиграл всеми красками еще минуту назад затуманенный лес. Буйные папоротники распахнули свои широкие, иссеченные прорезями листья, уложив их в причудливые высокие корзинки. Заискрился, зацвел держи-корень, намертво врастающий в землю и сплошь усыпанный сине-розовыми цветочками. На медвяный его запах прилетела дикая пчела и погрузила хоботок в середину цветка. Рядом с леспедецей двухцветной по-южному величаво расцвела аралия — северная пальма. Такова она по виду: прямой без ветвей ствол, увенчанный, как зонтом, зеленой шляпой из причудливых перистых листьев. Из этой розетки-шляпы пышным белым султаном взметнулись метелки соцветий.

Сейчас я готов простить ей даже ее отвратительные колючки, коварные, сплюснутые и такие острые, что проходят и сквозь одежду. Вчера, схватившись за нее невзначай, я больно поранил руку. Ладно, заживет…

Забивая запахи трав, хвои, лесной прели, пряно заявил о себе молоденький ясень, пробивший-таки себе дорогу на свет среди буйного сплетения лиан актинидии, лимонника, дикого винограда. Какое чудесное зеленое царство вокруг! Оно немо-зелено для равнодушного и живо, радостно говорит с тем, кто знает и любит эту зеленую стихию.

В кронах деревьев прошелся ветерок, лес отозвался, зашумел, солнечные блики заплясали по кустарникам.

Нет, я не кривил душой, когда отвечал на вопрос, с каким чувством я покидаю Беловежскую Пущу, где нас, гостей-дальневосточников, так радушно принимали много лет назад. Я тогда сказал, что покидаю ее с чувством тоски по своему краю. Это чувство всегда остро заявляет о себе, стоит мне отлучиться куда-нибудь на месяц. Мне тогда начинает казаться, что нет города лучшего, чем мой Хабаровск, нет реки величавее Амура, нет нигде такого леса, как у нас. Лес! Я даже не представляю, что делал бы я, не будь его рядом…

Вокруг находки других корней не оказалось, и мы, покружив, вернулись к Шотину. Он докапывал третий корень. Мешали древесные корни и камни, среди которых прошили землю длинные и тонкие, как нити, мочки женьшеня. Мешала у земли мошка и досаждал мокрец. Мы развели вблизи дымокур, поставили на огонек котелок с водой, а сами присели рядом, чтобы понаблюдать, как копают корень.

Находка попалась не из простых. Все корни вросли рядом с кедром, и Шотин потратил полдня, пока извлек их на свет. Копать их может всякий, тут секретов нет, но нужна осторожность и осторожность, чтоб не оборвать мочку, не сломать корня, иначе он потеряет цену. И, конечно, самым чутким инструментом для копки являются не лопаточки, а обыкновенные пальцы человека.

На этот раз мы вернулись на табор усталые, но довольные, и по нашим лицам все сразу догадались, что мы с находкой.

— Ну как, вывернули? — встретил нас вопросом Павел Тимофеевич. — Не напрасно ходили?

— Подфартило немного!

— А я третий день «женихом». Ни одного!

— У нас только Миша еще «жених», остальные размочили счет, есть начало.

— Вот видите! Нич-че, обломаете всю сопку, размочит и он.

У костра хлопотали Володька и Алексей. Помимо супа из концентратов один жарил грибы, другой — гольянов. И когда Володька успел их наловить, трудно сказать. Порой мне казалось, что он железный и не знает усталости. Он настолько старателен, что Федор Михайлович ему однажды сказал:

— Твое счастье, что родился на двадцать лет позже, не то быть бы тебе на Соловках…

— Это почему? — удивился Володька.

— Да потому, что был бы ты куркулем. Ты же самого себя не жалеешь, а других, дай тебе волю, ты и вовсе бы в гроб вогнал работой…

Володька тогда, помнится, обиделся: вот, мол, стараешься, а тебя за это еще и облают…

Уже темнело, когда, поужинав, любители холодной купели полезли в реку с уханьем, гоготом, визгливыми вскриками. Миша тоже соблазнился и начал раздеваться, а я подсел к костру побеседовать с Павлом Тимофеевичем.

Над потемневшим лесом всходила круглая полная луна. В речке на перекате переливалась не вода — струились блестящие серебряные полтинники.

* * *

Не знаю, помогают ли «корни жизни» старому человеку обрести вторую молодость или нет. Для меня они просочились незаметно, как вода сквозь песок, не сделав меня ни богаче, ни здоровее, чем я был. Возможно, что если сильно в них верить, они и вернут усталому силы, а дряхлому бодрость. Но я верю не в них, а в целебную силу леса. Поиски корня помогли мне лучше познать лес, обогатили меня воспоминаниями, к которым я обращаюсь всякий раз, как к самым счастливым дням жизни.

ОСЕННИЙ ЗОВ

Сентябрь подкрался незаметно. Вроде бы еще лето в разгаре, но только вдруг, едучи на автобусе, заметил, что на липе, вчера еще зеленой, пожелтела ветка. Тонкие березки тоже исподволь желтели — сегодня листочек, завтра. Тишь в конце лета такая, что даже трепетная осина лишь чуть-чуть «играет», а березка листок роняет, будто слезу. Значит, свершается в природе надлом, незаметный, но неотвратимый, после которого в какие-нибудь два-три дня заполыхают по долинам красные флаги кленов, жарко загорятся бездымным пламенем осинники. И придет осень — дальневосточная, цыганисто-яркая, с колдовскими закатами, неповторимая. Пропустить такое? Никогда бы себе не простил…

Я бросил все дела, в полдня собрался и пошел на вокзал. Рядом со мной шагал в свой первый поход мой сын Алешка. Мечтая о путешествиях, все мы стремимся в какие-то неведомые места, а собственное кажется обыденным, примелькавшимся, хотя оно порой куда интереснее, чем иные дальние страны. У меня мечта — пройти по заказнику Шухи-Поктон, это совсем недалеко от Хабаровска. Там много кедра, там когда-то водился тигр…

В два часа дня мы были в Биробиджане, в три туда подъехал мой приятель Николай. Мы так стремились побыстрее попасть в лес, в горы, что не стали терять и часу на хождение по городу. В первом же магазине купили продуктов, рассовали их по мешкам и через полчаса были на двенадцатом километре Бирофельдского шоссе. Автобус ушел, и мы остались одни. Вечерело. Горячее солнце садилось за лиловые горы, расстилая по земле длинные тени. Золотилась пыль над проселком, поднятая бредущими с пастбища телятами. Горели в окнах холодные пожары. В лазоревом небе два невидимых простому глазу самолета тянули за собой белые дымчатые нитки. Перед скорой разлукой с родными местами стабунились ласточки-касатушки, обсыпали провода, поневоле выстроившись в линии, как бусинки на туго натянутых нитках.

Несмотря на лай, отдаленные голоса, различные шумы, неминуемые в любом поселке, чувствовалось, что здесь уже не город, а почти то самое лоно, к которому так стремится всякий горожанин. Отсюда уходит дорожка на заказник, и там, всего в девяти километрах, живет лесник. К нему мы и решили прийти на ночлег.

И мы пошли. Сначала не быстро, а потом все прибавляя и прибавляя шагу: за беседой не замечаешь темпа. От говорливых ключей, через которые мы проходили, тянуло прохладой. Под обветшалыми бревенчатыми мостиками билась на галечном ложе и клокотала студеная вода. Клонились над ключами, будто тянулись друг к другу с берега на берег, густые заросли мужающего молодняка — разнолесья. Все теснилось, грудилось к воде, толкалось локтями: тяжелолистная угрюмая ольха, кудрявые веселые ивняки, пышная амурская сирень, гордо глядящие ввысь ясени, отзывчивые осинки…

Мы жадно принюхивались к запахам побуревших трав, к грибному устоявшемуся духу, к речной вкусной свежести, зарились на воду — экая прелесть! Слеза! Видно каждый камушек, каждую травинку, даже мальков, что прятались от хариусов за приникшей ко дну зеленой осокой.

Ну как не придут здесь на ум стихи Комарова:

Я бы ветры вдохнул твои с жаждою,

Я бы выпил ручьи до глотка,

Я тропинку бы выходил каждую,

Да моя сторона велика…

— Пап, а пап, — дергает меня за рукав Алешка. — Тут хариусы водятся?

— Не только хариусы, кета заходит в такие ключи. Ведь Бира — нерестовая река — рядом, — отвечаю.

Солнце утонуло за горой и стащило за собой позолоту с небольшого облачка, уснувшего над сопкой, будто поплавок на тихой воде, когда нет клева. Дорога в лесу — словно трещина: справа черная стена, слева стена, и лишь над головой светлое небо со множеством бледных звезд. Поскрипывает, рыпает под сапогами галька, шелестит трава, когда идем по обочине. По всем приметам, да и по расстоянию пора быть кордону, а его все нет. И темень — даже дороги под ногами уже не видать.

За четвертым мостиком дороге пришел конец. Сунулись — ни следу, ни пути, только кустарник да травы по грудь. И вода. На ночь глядя не очень-то хочется лезть в воду, мочить ноги. Постояли, подумали, поскребли в затылке: куда податься?

— И куда этот кордон мог запропаститься? — промолвил Николай. — Говорили, что за четвертым мостиком сразу…

— Разве его сейчас найдешь в такой темени, — сказал я. — Ночуем на мостике…

Всю ночь под нами голосисто лопотал бойкий ключ, но, странно, он не нарушал своим лопотанием лесной тишины, и до нас временами доносился собачий брех — значит, кордон оставался где-то правей.

Среди ночи взошла луна и озарила светом притихший, смутно видимый лес; ожившим серебром заиграл студеный ключ, и все вокруг поголубело, обрело таинственность, которую просто невозможно выразить словами и можно только уловить обостренными чувствами.

Я откинул с головы накомарник и долго лежал не шевелясь, наслаждаясь покоем, свежестью влажного воздуха, блеском луны и безмятежностью, которую наконец-то удалось обрести на недельку-другую.

Утром мы подождали, пока солнышко сгонит немного росу с кустарников и трав, попили чаю. Потом пошли в ту сторону, где слышался ночью лай. Так и есть, дорога идет туда, да только ключ избрал ее для себя, шумит во всю ее ширину. Ходить вдоль ключей — горе: непролазная чащоба, травы по грудь, валежник, кочки, паутина повсюду развешана. Мы выбрались на косогор, где посуше, где травы не столь высоки, и тут наткнулись на добрые следы рук человеческих: валежник собран в кучи, молодняк прорежен, в редколесье и по прогалинам подсажены сосенки. Среди кустов рдеют красные листья виноградника. Алешка увидел синие гроздья и ринулся к ним… На голом косогоре мы увидели кордон — два дома: один небольшой, всего на два окошка с крупными, под самую крышу георгинами в палисаднике — лесника и чуть дальше — беленый вместительный дом пасечника. На яростный лай собак вышла к калитке женщина — лесничиха. Она сказала, что муж ушел в поселок, скоро должен вернуться, и пригласила нас в избу.

Клавдии Степановне под пятьдесят. Голова повязана простым штапельным платком, платье ситцевое, на каждый день, уже потертое. Руки тяжелые, узловатые, переделавшие много всякой работы. На ее плечах немалые заботы по уходу за хозяйством: перед калиткой в родничке плещется десятка полтора уток, к этому еще огород, куры, поросенок, корова. Она не суетится, но все делает быстро. Пока мы развязывали мешки со своей снедью, накрыла на стол, пригласила отведать грибочков…

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, груздочки некупленные, рядом. За день успеваю два раза сбегать. Другой раз корзинку полнехонько наберу, да еще и в подоле принесу. По березничку, где лес горел, их много…

Грибки холодненькие, только из погреба, похрустывают, в охотку очень хороши. Я слушаю ровный голос хозяйки, а сам исподволь присматриваюсь к ней. У меня не выходят из головы слова приятеля. Рассказывая про кордон, попросил передать привет «тете Клаве-колдунье». Почему он так ее назвал? Может, чтоб заинтриговать меня? Подмывает спросить, но я понимаю, что могу ни за что обидеть человека. Повременю.

— Меду-то нонче у нас нету, — виновато объясняет она, — раньше старик свои улейки держал, а теперь пчел не стало — пасека рядом казенная, говорят, лишние пчелы мешать будут. Хоть уезжай под старость куда глаза глядят, а я к лесу привыкла, в городе и жить-то не смогу…

Я слушаю ее с большим вниманием, может, выкажет каким словом свою сущность. Нет, ничего такого в ней не нахожу. Вот разве взгляд светлых глаз какой-то странный, вроде бы двойной: одним смотрит прямо, а другим в это же время будто сбоку разглядывает и тебя вроде насквозь видит. Даже как-то неловко себя чувствуешь, словно все твои мысли ей известны. Несмотря на возраст, взгляд не притомившийся, не равнодушный, а любопытный, с хитринкой и доброжелательностью одновременно.

— Неужто пасечник такой, что и не угостит? Рядом ведь, по-соседски живете…

— Не своя у него пасека, как просить будешь, как руку за недареным протянешь? Да и не ходим мы друг к другу в гости.

— И не скучно так-то?

— А чего скучать? Двадцать восемь лет на этом месте живем, привыкла. Летом огород, птица, за коровенкой присмотреть надо, а зимой я кулемки, капканы приноровилась ладить. Когда колонок, когда белка попадутся. Все в прибыток к мужиковой получке.

— Не боитесь, что на зверя наткнетесь?

— Какой сейчас зверь? Если только медведь, так и то редко когда на пасеку наведается.

— А случается?

— В прошлом году одного убили. Среди ночи слышу, собаки заливаются. «Старик, — говорю мужу, — кого-то собаки держат. Не иначе зверь на пасеку пришел». «А, брось, мол, вечно ты что-нибудь придумаешь. Какой может быть зверь? Спи. Полают — перестанут…» «Нет, — говорю, — если б никого не было, они по-другому лаяли бы». Встала, сняла со стенки ружье, зарядила патронами с пулей. Думаю, не хочешь вставать, так лежи себе, я сама пойду. Вышла, гляжу, плетется сзади в одном исподнем. «Давай, баба, ружье сюда, сам посмотрю!» Через какое-то время слышу — бах, бах! — палит. «Ну, что там?» «Ага, — отвечает, — есть. Сразу-то на дереве не разобрать было, промазал, а вторым снял — медведишко небольшой». Белогрудый медведь был, муравьятник, но хороший. Сала на ём на ладонь, да мяса два таза с него нарубила…

Дивно все это слышать от женщины: не всякий мужчина осмелится идти ночью на медведя, а тут все просто — взяла ружье, пошла. И я почему-то уверен, не поднимись за нею следом с постели муле, сама бы она справилась с этим делом.

— Здесь когда-то и тигр водился.

— Раньше были, теперь не слышно. Встречалась. Как-то пошла к сопке капканы проверять — зимой дело было, — смотрю, лежит поперек тропы, полосатый. Я назад-назад, да что есть духу домой. Прибегаю, так, мол, и так, тигра… А мне: «Это тебе почудилось. Откуда ей тут взяться? Что-нибудь другое, а не тигра». Я на своем: тигра! Пошли, следы посмотрели — тигра небольшая. В Биробиджан заявили, оттудова специалисты приехали, прошли по следам, говорят, такого им не взять живьем. Вот, мол, если будет где след тигрицы с детенышем, тогда сразу сообщайте, за это деньги уплатим. Ну, маленьких мы так и не видели, а большая как-то под самую избу пришла, полежала, наверное, собаку схватить хотела, потом огород обогнула, в сопки подалась. С тех пор не слыхать что-то…

Клавдия Степановна рассказывает, нанизывая один случай к другому, как бублики на нитку: где, когда, что случилось в лесу, кто какого зверя повстречал, как себя вел. Над одними трунила, другим сочувствовала. Одно в каждом рассказе звучало одинаково: медведь, изюбр, тигр выскочил ли, просто ли брел по тайге и повстречался с человеком. Тот либо со страху убежал за подмогой, либо сам не растерялся, пальнул. Уж это у всех, и никому в голову не пришло, что зверь-то у себя дома в заказнике и человеку тут — если по совести — обойти бы зверя с миром, так нет, стреляет.

— Привыкла я к лесу, — повторила хозяйка и вздохнула: — Не могу и подумать, как жить без него. Вот хожу и всякий раз думаю, как мне корень женьшеня найти. Не видела, какой он, вот беда. Говорят, будто на нем вместо цветка красные ягоды. Попадалась трава похожая, а он — нет ли, сказать не могу.

— Зачем он вам?

— Ну как же, лекарство из него хорошее, от всяких болезней помогает.

— Женьшеня здесь не ищите, не растет он тут. В Приморье он еще водится, да и то мало. А другие травы собираете? Какие?

Кажется, я нащупал тропку, по которой можно прийти к разгадке: не иначе, как лекарка она.

— Всякие травы я собираю: и ландыш, и борец, и валерьяну. Кому какая помогает. Одному травы, другому — березовые почки или гриб-чагу, третьему навар из омелы или бархатной коры требуется…

Мы живо разговорились о лекарственных травах, какие когда лучше собирать, как готовить, от чего какую применять. С малых лет меня тянуло к людям, которые умели понимать природу, умели пользоваться ее дарами — не теми, что лежат поверху — рыбой, мясом, а тайными ее силами, которые заложила она, запрятала в корни, травы, в живую ткань самых различных существ. Как правило, эти люди чуткие, любящие все живое, отзывчивые на чужую беду, наблюдательные, со своей особой мудростью жизни.

Этот наш разговор растопил последний ледок скованности, и я решил уточнить то, что мне уже стало ясным:

— Значит, понемногу знахарствуете?

— Господи, да разве я кому набиваюсь, неволю кого? Сами ко мне приходят, просят, найди им то, набери другое. Ведь городские, что слепые, под ногами добро будет валяться, не подымут, потому что не понимают…

Лесничий вернулся из поселка к обеду, принес хлеба и сахару. Худощавый, узкоплечий — одно плечо в войну покалечено, — с густо поседевшими волосами, но еще подвижный, как всякий таежник, он глядел чуть насмешливо: ну-ну, мол, толкуйте, знаю я вашего брата! Говорил он медленно, скуповато, без воодушевления. Удивляться не приходилось: люди незнакомые, с чего станет открываться?! Лишь к вечеру, после того как набились в помощники копать картофель на огороде и потом снова сошлись за столом, разговор наладился. Недаром говорится, что труд людей объединяет, а не праздность. И сказал нам лесничий, что если хотим увидеть зверя, то надо податься на солонцы, и объяснил, как туда дойти.

Сентябрьские деньки — если стоит погода — у нас на загляденье. Смело можно сказать — лучшая пора года. Поблагодарив хозяев за гостеприимство, мы утром вышли за ворота.

Последние клочья тумана таяли в нежарких ласковых лучах, над хребтом сияло чистое небо. Вдали, чуть различимая, мельтешила цепочка гусей. Вид улетающих на юг птиц почти всегда напоминает мне о неумолимо текущем времени, о том, что годы идут, а занимаешься чем-то не главным, и острая неудовлетворенность собой тревожит всякий раз душу. Но тут я только проводил гусей взглядом, до звона в ушах вслушиваясь в самую сладостную музыку — затихающую перекличку птиц, и совесть моя молчала. Чего мне еще желать? В природе свершается незримая схватка, и я нахожусь на переднем крае борьбы зимы с летом, могу наблюдать за ходом этого безмолвного сражения, ходить полем битвы и видеть первые жертвы — приникшие к земле папоротники, усыхающий лабазник и землю, густо устланную побуревшей листвой. Видеть такое — счастье! Воспоминания об этом всегда для меня приятны, как память о первой любви.

Мы поднимались по старой лесовозной дороге к перевалу. На северо-западе, за первой близкой сопкой, синела другая, более высокая — Поктой. Там центр охотничьего заказника, равного по территории одному из красивейших заповедников — Беловежской Пуще. Но там охраняют природу, холят и голубят ее тысяча двести человек персонала, тут — ни одного егеря. Там, рядом с заповедником и в нем, сотни гектаров пашен, урожай с которых идет на подкормку многочисленного стада зубров, оленей, кабанов, коз, — здесь — два-три солонца, на которые год назад завезли по два пуда соли. Там асфальт и посыпанные песком дорожки, по которым проходят автобусы и тысячи туристов, здесь — едва означенные тропы среди чащи.

Территория заказника охватывает весь бассейн реки Таймень. Название реки говорит само за себя. В Таймене летом жирует отличная рыба из семейства лососевых: таймень, ленок, хариус. Николай и мой Алешка жаждут рыбалки и потому вырвались вперед. Меня эта страсть не очень волнует, хотя понаблюдать за ужением я не прочь. Я втихомолку брел за ними и поглядывал по сторонам.

По крупным голышам дороги бежал студеный ключ, омывая зеленоватые, покрытые водорослями камни. Твинькали, перепархивая с куста на куст, синицы, тюкал где-то по сушине дятел, пр-р-р! — взлетел из-под ног рябчик и унесся в чащу.

Мой Алешка посмотрел вслед птице огромными удивленными глазами: рябчик, всамделишный? Он слышал о рябчиках, но еще никогда не видел их.

Птицы! Как оживляют они леса, окрестности городов и поселков. Мои детские, самые лучшие, самые радужные воспоминания связаны с пребыванием в лесу. Будто не сорок лет назад, а совсем недавно происходило, так отчетливо я вижу прошлое. Март. Морозный, ядреный денек, яркое, уже пристально глядящее на землю солнце, слепящая корочка на снегах — ледяной покров — наст. Снега еще лежат глубокие, но дорога почернела, обнажились близ нее кочки с осокой, пригорки, и телега тарахтит, постукивает, позванивает, непривычно ей катиться по мерзлой земле. Наш гнедой умный коняга тянет потихоньку воз с дровишками, а мы с отцом идем сзади. Вдруг отец показал мне на странный след: будто курица тянула за собой по песку возок.

— Глянь-ка, барин на тарантасе проехал, — говорит отец, а сам смеется, и его добрые голубые глаза прячутся в прищуре. — Видал такого?

— Н-нет, — неуверенно отвечаю я, не зная, разыгрывает меня отец или говорит всерьез. Про барина я от него слышал не раз: в молодости он служил у помещика кучером и ездил на тройке, а иногда и на шестерике, потом это ему надоело и он подался на восток строить амурский мост, потому что, помимо кучерства, умел он еще хорошо ковать железо и слыл за хорошего кузнеца. Про это он мне рассказывал. Но тут что-то совсем другое, однако я не могу дойти до разгадки своим детским умишком.

И вдруг чуть впереди, среди кустов, снег взрывается столбом, и оттуда с треском взлетает большая черная птица и, как пущенное ядро, с громким хлопаньем крыльев уносится в сторону. Косач! Так вот какой это барин наследил! Это он, токуя, ходил по обнажившемуся песочку и чертил опущенными крыльями бороздки. Косачей, этих краснобровых, черных как уголь красавцев с лирообразными перьями и белым подхвостьем отец не однажды приносил из тайги.

Да, в свои восемь лет я уже видел многих птиц, а вот Алешка в семнадцать впервые видит рябчика. Что будет он вспоминать, когда повзрослеет?

Навстречу плывут паутинки — бабье лето. От нагретой земли идет вкусный грибной запах. Среди зеленых тальников и ольхи видны вишневые прутья краснотала — свидины со свекольно-красной листвой. Близ воды разросся крепыш-дудник, зонтом раскинул свою шляпу с плоскими семечками — семенами.

Чем выше в гору поднимается дорога, тем меньше становится ключик. А вот и ямка величиной в тарелку, откуда он берет свое начало. Мои спутники срезали себе дудочки и, смакуя, потягивают студеную, хватающую за зубы водичку. А я сижу рядышком на обветшалом стволе упавшего дерева и жмурюсь от удовольствия. Ах, что за денек! Какое чудное местечко! Соседней сопке не повезло — выгорела, и там поселились береза и осина. Здесь же вокруг могучие кедры, высоченные с белыми бородами ели, корявые дуплистые липы и гигантские березы, которые того и гляди рухнут, так обременены эти гиганты годами. В среднем ярусе этого смешанного перезрелого леса поднимаются белокорая пихта, клен, бархат, ясень, дуб, сирень, медвежья черемуха и белая обычная береза. Нет ни клочка пустующей земли, где только возможно, все забито орешником, колючей аралией и элеутерококком, леспедецей и шиповником, наглухо оплетено крепкими лианами актинидии, лимонника и винограда.

Все эти растения уже приобретают разную степень накала — от бурого до желтого, медно-красного и вишневого, поэтому их можно различить на общем еще зеленом фоне. Нечего и думать о ходьбе летом по таким дебрям без троп. На первых же километрах выбьешься из сил, разденешься донага, проклянешь тайгу.

Синицы и сизые крепыши-поползни юрко обшаривают старые деревья. Может быть, они инстинктивно сознают, что совершают очень полезную работу, потому что не боятся нас. Я слежу за ними и думаю, что обилие насекомоядных птиц в перестойном лесу — одно целое, единая цепь. Выбей одно звено — и нарушится равновесие. Птицы и лес. Их взаимосвязь слишком очевидна, чтобы доказывать пользу первых. А ведь есть еще целый микромир. Как же осторожен должен быть человек, чтобы своей заботой об отдельных видах не оказать медвежьей услуги природе в целом.

Однако сердце стучит ровнее, спина подсохла, пора в путь.

Дорожка круто лезет вверх, прячется, как в тоннель, под зеленый свод высоченного леса. У самого перевала, когда я опять начал запаленно хватать воздух, вдруг открылся вид на окрестности, и я остановился. Обернувшись назад, на пройденное, вижу безбрежную равнину. В голубом мареве белеют какие-то поселочки, кажется, Валдгейм и Пронькино, видна извилистая лента реки Биры, видна дорога на Ленинское, по ней ползет поезд и волочит за собой пушистый хвост дыма.

Как хорошо, как вольно дышится на перевале, как радует высота, как ликует сердце, когда видишь землю, которая, как сытый зверь, бесстыдно нежится под солнцем, ничего не скрывая. Будто крылья вырастают за спиной: только взмахни — и полетишь птицей над ключами и сопками. Вслед за облаками по косогорам плывут тени, похожие на синие острова в зеленом океане.

Спускаясь, теряешь высоту постепенно и незаметно. Все больше становится лиственницы, которая любит соседство белой березки, а не липы и клена. Тропочка бежит, катится под гору, прыгает через промоины, наделанные ливневыми потоками в слежалом каменном рухляке.

Повеяло родным призывным запахом лиственничной светлой тайги — запахом багульника. Как дорог моему сердцу этот невзрачный, похожий на вереск кустарничек, всегда сопутствующий мне в дальних странствиях по краю. Узкие его листочки, опушенные рыжими ворсинками, будто подсушены знойным солнцем июля. Но они-то и источают пьянящий аромат, который кружит голову не хуже игристого вина.

У лиственниц светло-сиреневая кора и нежная, уже начинающая блекнуть хвоя. Это дерево красиво дважды: весной, когда одевается в прозрачную, как дым, зелень и развешивает по веткам крохотные бордовые фонарики-шишечки, и осенью. За одну-две холодные ночи дерево оденется в ярко-оранжевую шубу и, дождавшись ветра, вдруг прольется светлым дождем и устелет землю хвоей.

Деятельные рыжие сойки, чем-то отдаленно напоминающие сорок, отыскали какой-то корм, и их веселая перекличка оживила обедневший к осени птицами лес. Обедневший потому, что улетели на юг кукушки, те, что кукуют по-нашенски: «Ку-ку!» и другие — индийские, издающие, будто дудочкой, гудки. Улетели малые птахи — личинкоеды, мухоловки, иглоногие совы и птица-цветок, птица-флейта, лимонно-желтая, с черными надкрыльями иволга. Их не хватает сейчас в лесу так же, как желтых саранок, красных лилий и огромных, в ладонь, махаонов, на крыльях которых отразились черная тьма нашей летней ночи, бирюзовое небо и зелень первой листвы. Их нет… Но хмельные от сытости, отяжелевшие дебри уже готовятся к своему карнавалу, чтобы потом, как только грянет отбой, сбросить к ногам свои огнисто-красные одежды и спокойно уснуть.

Заброшенный лесоучасток. Можно заночевать здесь, можно успеть дойти до солонцов. Усталости еще нет, так чего сидеть? Николай щурит глаза и смотрит на сопки. Он небольшого роста, но с тугими атлетическими плечами и высокой грудью, сбит крепко, как бочонок, с большим запасом прочности. Он поворачивает ко мне крупную голову с гладко зачесанными назад волосами, с тяжелым по-мужски подбородком, и я читаю в его глазах немой вопрос. Нам совсем не надо слов, чтобы понять друг друга. Я молча надеваю рюкзак, он нахлобучивает до глаз свою баранью папаху, которая служит ему ночью подушкой, и сразу превращается из интеллигента в незадачливого мужичка, сибирячка. Меня всякий раз смешит и немного удивляет это его внезапное перевоплощение с помощью одной лишь папахи.

— До солонцов километров десять. Там где-то есть избушка, можно будет заночевать, — говорю я и встаю.

Николай соглашается, и мы идем.

Теперь слева от нас все время шумит ключ Малый Таймень. Когда тропа идет берегом, то мы видим темные глубины омутов и бурливые перекаты, над которыми, склонившись, стоят могучие лиственницы.

Ночи уже прохладные, и я лелею надежду, что услышу рев изюбрей. Я их уже слышал не однажды, а вот Алешке будет в новинку. Середина сентября, когда прохладными ночами так ярко блещут звезды, а над ключами стелются туманы, — самое время рева изюбрей. Они жаждут короткой любви, ради продолжения жизни идут на смертельные схватки с соперниками, теряют при этом всякую осторожность и легко поддаются на обманный рев трубы охотника. Он выйдет точно к месту, откуда подан зов.

По берегам ключа целые заросли свидины. Ее красные стебли похожи на обнаженные сосуды, наполненные живой теплой кровью, — так чисты, так ярки они по цвету. Среди бордовой листвы выделяются гроздья мертвенно-белых ягод, на которые еще не нашлось любителей — ни медведя, ни птиц. Но стоит тропе чуть отдалиться от ключа, как сразу начинается болото — кочковатое, с жесткой осокой, вереском, с тощими елочками полевого хвоща.

Сбоку от тропы выпорхнула с шумом серая тетерка. Мы остановились и увидели, что она лакомилась голубицей. Синие перезрелые ягоды едва держались на кустиках, их было больше на земле, чем на веточках, они припахивали багульником, чуть-чуть вином и таяли на языке. Время этой ягоды давно прошло, а тут попался островок…

Тропа, проложенная зимой, едва заметна и тянет все вперед и вправо к гряде сопок. У подножия сопки накрыты густым желтым орешником и кажутся от этого рыжими, будто их опалило пожаром. Отчетливо, как прорисованные тушью, видны среди орешника черные стволы дубов и даурской березы.

Деревья растут привольно, широко развернув кроны. По таким косогорам в июне бывает разлив цветов: желтой саранки, ландыша, горного пиона с крупным, как бильярдный шар, бело-розовым цветком, сиреневого резко пахнущего ясенца. Сейчас на стеблях пиона и ясенца вызревают коробочки с семенами, а глянцевитые, когда-то красивые листья побурели и свернулись. Саранка приникла к земле и затаилась среди других трав, ландыш пожух и прячет в листве стебель с оранжевыми, будто кораллы, бусинками семян.

Орешник раздается с шорохом, неуступчиво и снова смыкается за нами. Среди желтого однообразия приятно вдруг увидеть тяжелую поникшую кисть налитой соком калины, ее узорчатые крупные листья.

Тропа, которой мы идем, наторена зверем. И неспроста: у первого же поваленного дерева — солонец. В небольшом корытце, выдолбленном в стволе, когда-то была насыпана соль. Изюбры и козы начисто обглодали кору, выгрызли всю трухлявую древесину, в которую могла впитаться соль, вылизали до блеска корытце, сам ствол и ногами истолкли землю вокруг.

Солонцы расположены вблизи один от другого на тропе: первый, второй, третий. Разглядывая их, мы прозевали где-то едва приметный поворот к лесной избушке. Возвращаться, отыскивать, стоит ли? Посмотрели по сторонам. Впереди лежала широкая долина Тайменя, и там никакого намека на постройку не было. Река петляла между гривками орешника, тальника и милыми, будто язычки пламени, березками.

Дело близилось к вечеру, на травы уже пала легкая роса, и они повлажнели. Пора устраиваться на ночлег. У тропы стояла одинокая черная береза. Ее темный силуэт кажется врезанным в светлое небо. Мы сбросили мешки на ее обнаженные у основания корни, расчистили место для накомарника, настлали под бок орешника. Рыбаки поспешили на речку ловить свой фарт, а я остался варить чай.

Видели ли вы, как засыпает земля? Не в городе, где ее трясут, тормошат, поминутно тревожат разными гудками и ревом машин, а далеко в лесу, на лугу, где ничто не нарушает покоя.

Огненный шар солнца медленно идет на сближение с дальними земными далями, ежеминутно разбухая и увеличиваясь: в арбуз, в решето, в огромный сияющий шар! От его нестерпимого пламени синие сопки превращаются в пунцовые и малиновое половодье затопляет землю. Вот шар коснулся горизонта, прилип, как масло к горячей сковородке, и начал подтаивать снизу: уже не шар, а три четверти шара, половинка, потом остается узкая огнистая долька. Наконец и она растаяла, только сизая полоска облачка еще продолжает тлеть снизу, купаясь в красных лучах.

Картины заката вечно волнуют сердце человека. Каких только красок тут нет: от жарких, слепящих до холодных синих и совсем бледных, почти пепельных. Так и кажется, что какой-то неистовый, неудовлетворенный своей работой художник торопится смахнуть режущие ему глаз пламенные тона, не заботясь о том, догорели они до конца или нет, и кладет широкие новые мазки. Но с каждой минутой слабнут его силы, гаснет страсть, и на смену горячим жизненным тонам приходят умиротворенные и, наконец, холодные, как грусть уставшего от бурной жизни сердца. И художника нет. Как надгробие над его могилой, лежит над горизонтом бледно-синеватое облачко, и седые полоски тумана затягивают потемневшую долину Тайменя, релки, поблескивающие вдали полоски воды на излучинах. На бледном обескровленном небе зажигаются звезды, они все гуще обсыпают небосвод.

А потом издали вдруг доносится первый тоскливый зов изюбра. Будто сильно и звучно подули в серебряную фанфару. Густой долгий звук переходит в тонкий, и кажется, вот-вот замрет на выдохе совсем, как стон. Но нет, снова набрал силу, словно горло зверя способно рождать на вдохе такой же звук, как на выдохе.

Я знаю охотников, которые умеют отлично, я бы сказал, что даже более мастерски, чем сами изюбры, подражать их реву, используя обыкновенный ствол дробовика. Они тоже делят «рев» на две звуковые волны, следующие одна за другой: первая повыше, посильнее, вторая ниже и слабее.

Рев прозвучал где-то за Тайменем, далеко, но влажный ночной воздух донес его до меня, не исказив интонаций. Как одиноко, как тоскливо должно быть взывать изюбру и не получать ответа!

Мокрые от росы, вернулись Николай и Алешка. С воодушевлением рассказывали они, как кидался: ленок на «мышку», но маловат оказался, должно быть, так и не решился схватить ее в пасть. Не поймали ничего, но уверяют, что рыбы много, так и играет. Оба довольные, попивают чай и обобщают «опыт». Что ж, рыбакам порой важна не столько рыба, сколько переживания.

Николай сказал, что они тоже слышали, как ревел изюбр, и выразил надежду, что ночью звери будут реветь еще и, может, подойдут поближе.

Мы лежали в накомарнике, смотрели через сетчатое окошечко на крупные мерцающие звезды, чутко прислушивались к шорохам и ждали. Рев прозвучал на этот раз в другой стороне, в сопках. Какая это сладостная музыка для души!

Среди ночи я просыпался, слышал какие-то шорохи, потрескивания. Утром Алешка поднялся раньше всех, взял котелок и пошел за водой.

— Папа! — позвал он. — А к нашей палатке приходил изюбр. На траве след…

Я вылез и увидел, что на седых от росы травах пролег темный след: изюбр шел по тропе от солонца, но шагах в тридцати увидел перед собой палатку и круто свернул к реке. А мы спали и ни о чем не подозревали…

Незаметно пролетели дни, проведенные в заказнике. За одну последнюю ночь сопки изменились. Ударил морозец, и там, где день назад желтизна чуть намечалась, теперь блистало золото, огонь, пурпур. Вот он, последний маскарад, за которым начнется долгий сон.

Мы поднимались уже к перевалу, когда прошумел налетевший ветерок и полилась с деревьев листва. Листопад. Бесшумно, мягко скользят листочки вниз, устилая тропу звонкими желтыми полтинниками. Жаль топтать такую прелесть, а ступить некуда. Выберу я самый красивый листок, унесу с собой, а зимой, когда затоскую по воле, по таежному духу, открою записную книжку, вспомню все как было: с кем шел, где шел, что видел, что слышал. И покажется, что весна не за горами, и легче станет дышать…

ПО ОХОТНИЧЬЕЙ ТРОПЕ

Поезд из мотовоза и двух плотно набитых людьми вагончиков доставил нас на двадцатый километр узкоколейки, и мы в тайге. Глянешь влево, там убегают вдаль изреженные лиственничники с опаленной по низу дочерна звонко-сиреневой корой. Сбросив на зиму хвою, лиственничники стали выглядеть воздушно-легкими, прозрачными, доступными пронизывающим ветрам и поэтому немного сиротливыми. Пожухлые, выбеленные солнцем и сухими осенними ветрами, шелестят высокие вейники, стебли какалий и дудника, скрывая под своей однообразной желтизной множество павших лесин, пней и черных выворотней. Буйное разнотравье, чередующиеся по узким возвышенностям-гривам осиновые, березовые и дубово-ильмовые релки, бесчисленные ключи, извилистые речки среди марей и лиственничников — вот лицо простирающейся на десятки километров долины — бассейна реки Немпту.

Вправо стеной стоит темнохвойный лес, туда мы и пойдем от узкоколейки. Мои спутники увязывают котомки потуже, подгоняют лямки по плечам. У них груз много увесистей моего, потому что идут в тайгу надолго. Только сейчас я замечаю, насколько они разные люди.

Проскуряков похож на старого солдата, так на нем все ловко и ладно сидит: потертое солдатское обмундирование, и шапка чуть набекрень, и шинель с подрезанными полами, чтобы не мешали при ходьбе. Представляю, каким удальцом он был в молодости — с ухарски взбитым смоляным чубом из-под шапки, с молодецким разворотом широких плеч, окрученный по талии красным кушаком. На голове у него и сейчас еще ни одной сединки, а во рту полно зубов, хотя ему перевалило за шестьдесят. Морозец и работа разрумянили его смуглое от природы, скуластое лицо.

Черепанов моложе его года на четыре, но выглядит старше. Может, так кажется потому, что он белый как лунь. Типично русское лицо дышит спокойствием и приветливостью, в глазах — рассказывает ли что-либо, матерком ли понужает непослушную собаку — бьется смешинка. Только сейчас, когда он сбросил с плеч суконный пиджак, я вижу, что, несмотря на седину, он еще кряж: мускулистое тяжелое тело, широкая и длинная спина, толстые в кости и сильные руки.

Шотин моложе их, потоньше, он бывший офицер, сейчас на пенсии. Есть у них у всех нечто общее, что роднит их и делает похожими, — это сноровистость, присущая всем закоренелым таежникам, хватка и радостный блеск в глазах от встречи с тайгой.

К приглушенному шуму деревьев, по которым прохаживается легкий ветерок, присоединяются робкий стукоток дятла, писк синицы. Пихтач стоит темный, загадочный; под его таинственную сень убегает чуть приметная тропа.

Калужинку у обочины дороги сковало прозрачным ледком, спаяв намертво до весны стебли рогоза и камыша. Рогоз бодро держит светло-коричневые шишки, похожие на палочки с мороженым эскимо, облитые шоколадом. Из некоторых вызревший желтоватый пух уже вывертывается и рассеивается. Все видится, все запоминается…

Охотники спустили собак с поводков. Задиристый широкогрудый Амур тут же с ходу налетел на черного, еще не заматеревшего и по-щенячьи приветливого Барса, хватанул его за бок. Тот не остался в долгу. На этот рычащий клубок, как сокол на утку, кинулся пестрый лохматый Верный — видно, вспомнил про свои давние счеты с Амуром.

С трудом, пинками раскидали сцепившихся собак в стороны. Проскуряков тут же отвозил поводком своего Амура, а Черепанов — Верного. После взбучки Амур покорно поплелся рядом с хозяином, у его ноги, не отставая и не обгоняя ни на шаг.

— Такой задира, хоть не спускай с цепи, — говорил Проскуряков. — Ни за что не брал бы в тайгу, да уж очень старательная собака. В нарту запряжешь — тянет, аж по земле стелется. Кабана в центнер весом вытаскивает…

На коротком привале Амур, как заведенный, сновал от одного охотника к другому, постанывал от нетерпения: бежать бы куда, зверя догонять, а тут сидят… Хозяин прикрикнул на него, но это не помогло, тогда он силой уложил его у своих ног и стал ласково вытеребливать с холки клочья вылинявшей шерсти, приговаривая:

— Ну чего ты, дурной! Чего стонешь-то… — и смеялся.

Собака — верный друг и помощник охотника, и редкий не любит свою собаку. О хорошей помнят порой, как о самом близком человеке. Годом позже Амур погиб от когтей медведя, чрезмерно положившись на свою силу и вступив в поединок с ним до подхода хозяина.

Привалы делаем часто, через каждые полтора — два километра пути: уж очень велики котомки. Впереди идет Черепанов, за ним Проскуряков, позади всех Шотин. У него такая объемистая поклажа, что я частенько оглядываюсь: не отстал ли, не случилось ли что с человеком? Даже бывалые таежники пожимают плечами: разве можно такие котомки по тайге носить? Но Шотин собирается промышлять отдельно от них, поэтому несет кроме провизии еще и палатку с печкой и многое другое. Идет он ровно, не отставая и не наступая мне на пятки, и только мокрое от пота лицо говорит, что ему очень тяжело и идет он на пределе своих сил.

Год назад по тайге прошел трактор, и образовалась тропа. С тех пор ее перекрыло во многих местах павшими лесинами, поэтому приходится их обходить стороной, нырять под нависшие лесины, а где бурелому много, то и протискиваться под ними с поклажей на четвереньках.

Тропа… Кто представляет ее ровной наторенной дорожкой, по которой можно гулять в туфлях и любоваться природой, тот глубоко ошибается. Тропа — это оголенные корни, выворотни, камни, с которых сорвана, обита мягкая лесная подстилка, это вставшая торосами стылая земля, травы по пояс, незастывшие ключи, журчащие по бороздам, оставленным санным тракторным прицепом. Тут лишь изредка можно глянуть в сторону, а так все время под ноги, чтобы не напороться на сук, не оступиться, не поскользнуться на обледенелом корне. Лес держит воду, поэтому на ровных местах тропа заболочена, морозец еще не успел сковать воду среди трав и мхов, ледок ломается под ногами: идти можно только в сапогах.

Тропа тянет в гору и в гору, постепенно, от ключика к ключику. Подъем невелик, его почти не замечаешь глазом, но хорошо ощущаешь сердцем, как оно непривычно громко начинает стучать, и ноги наливаются тяжестью, а в котомку вроде бы кто подложит грузу. На первых привалах я не присаживался, а бродил под кедрами — под ними так просторно, чисто осенью: папоротники и травы полегли, приникли к земле, кусты оголились, и сухая листва вперемешку с хвоей устилает землю. Год не особенно урожайный на орех, но шишки много, одна беда — шишка держится на верхушках, как припаянная.

— Лето нонче холодное было, — объясняет Проскуряков. — Не успел дозреть орех, вот и держится шишка. В другие-то годы к этому времени полно падалицы…

В осеннюю пору лес полон людей. У небольшого ключика стоит палатка — табор шишкарей. Шишкари — народ отчаянный. Ореха на земле нет, так они за шишкой лезут на дерево. А что такое залезть на кедр? Издали он кажется небольшим, доступным, потому что имеет очень гармонические пропорции. Но стоит подойти вплотную, и видишь, что ствол высится, как гигантская колонна, увенчанная зеленой шапкой. Ствол ровный, на пятнадцать — двадцать метров без сучка и задоринки, тепло-розовый, такой, что порой не обхватить и двоим. Глянешь на макушку — шапка валится: тридцать пять — сорок метров вышины и где-то на самых верхушках — гроздья золотистых шишек. Встречаются великаны — до двадцати кубометров древесины в одном стволе. Одного дерева достаточно, чтоб построить дом.

Расхрабрится иной, полезет на дерево, половины еще не достигнет, а коленки уже затрясутся. Рискованное это дело — лазить за шишками. Понадеялся на сучок, а он у кедра хрупкий, вот и беда. Для облегчения шишкари ладят на ноги самоделки-когти, но все равно рискуют отчаянно, и гонит их на это не нужда, а какая-то потребность испытать себя из удали, молодечества. Любят это русские люди. Да и лес в это время очень уж привлекательный. Звонкая стоит погодка, ядрен воздух, нет ни мошки, ни комара. Палый лист устилает землю ковром. Идешь, шевелишь ногой листву и хвою и вдруг видишь под кедром шишку. Лежит она, золотисто-зеленоватая, с подсушенными кончиками чешуек, затянутая белыми наплывами смолы, тяжелая, набитая сочными орешками, как автоматный диск патронами. И дух от нее невыразимый, кажется, дышал бы им — не надышался. Ну как после этого не пойдешь за орехами, если даже ты беззубый?!

В осеннем лесу вместе с первыми морозиками расцветают ледяные цветы: и махровые из игольчатых кристалликов, и с лепестками из причудливо изогнутых ледяных пластинок, нежных и хрупких настолько, что их нельзя взять в руки. Они проросли из отдушин в корневищах, среди папоротников, покорно расстеливших живые зеленые листья по земле, среди трав и камней. Это мороз ледяными, крепкими, как хватка капкана, тисками выжимал воду откуда мог. Цветы переливчато искрятся, когда солнечный луч находит их.

Солнце ласково обнимает осиротелые, без листвы деревья, тянется к остылой земле, зажигает среди густого сплетения лиан и кустарников уцелевшие, призывно сверкающие красными огоньками гроздья лимонника. Трудно пройти мимо и не протянуть руку: возьмешь на язык, и приятная прохладная свежесть разольется во рту, остро запахнет лимоном и хвоей, и вроде отступит на время усталость.

Много и других помимо лимонника ягод: никнут прихваченные морозом яркие гроздья калины, горьковатые, отдающие на вкус осиной, но сочные и приятные. Птицы еще не успели снять весь урожай. Еще усыхают черные гроздья дикого винограда: стоит потрясти лиану — и они сыплются вниз; еще не тронута рябина, еще усыпаны ягодами бархатное дерево и дикий перец, еще красными бусинками посверкивает жимолость несъедобная, а по ключам можно найти кисточки сладкой лесной смородины. Зима впереди долгая, все подберут рябчики, свиристели, сойки, голубые сороки, снегири, синицы, поползни — обшарят каждый кустик.

Однако солнце уже в зените, а мы все идем и идем. В груди тесно, сохнет во рту от горячего дыхания.

— Перевал. Вот и достигли вершины, — объявил наконец Черепанов. Утирая рукавом взмокшие лоб и шею, засмеялся: — Кому бы пиджак и шапку взаймы отдать, до вечера…

Охотники притомились, рады посидеть лишнюю минутку. Тем, кто привык к табачку, хорошо: закурил и сиди, смоли цигарку, пока не надоест. Но среди нас не нашлось курящих. Охотники твердо убеждены, что курево ни к чему: и кашель ненароком, и вонь табачная далеко расходится, зверь учует, стороной обойдет. Они сидят, неторопливо вспоминают прошлое. Более тридцати лет охотились они в этих местах, многое могли рассказать.

Какой-то зверь набрел на наш табор, потому что собаки вдруг всполошились, метнулись в чащу, с разноголосым азартным лаем умчались вдаль.

— Кабан, наверное, — неуверенно предположил Черепанов.

— Изюбр, — поправил Проскуряков. — Кабана собаки давно поставили бы, голос подали… Изюбр. За этим, если увяжутся, могут целый день пробегать.

Но Барс и Верный вернулись, только Амура все нет. Проскуряков забеспокоился:

— Может ошейником на суку завеситься, а я еще ни намордник, ни поводок не подмотал как следует…

— Обождем, может прибежит. Нет — искать будем…

Амур вернулся. Дышит запаленно, язык чуть не до земли. Проскуряков замахнулся на него прутом: будешь еще бегать? Амур виновато жмурится, потом неловко перекидывается на спину и лапы кверху: сдаюсь, мол, на твою милость! Мы смеемся, хозяин опускает прут: лежачего не бьют.

— Азартный, стерва, — говорит Проскуряков, — однажды за изюбрем так убегался, что пришлось до зимовья на себе тащить. Вот погоди, придем на место, за поросятами пущу, набегаешься тогда вволю…

С перевала тропа побежала вниз, поэтому зашаталось сразу легко и споро. Из светлого кедрача мы вскоре вошли в густой елово-пихтовый лес, мрачный, несмотря на солнечный день. Лес увешан гирляндами блеклых лишайников, зелеными космами мхов. Казалось, что далее звуки глохнут в такой чащобе.

В распадке вышли к небольшой речушке Юшки. По заводям ее заковало ледком, но на камнях журчит прозрачная вода. Там, где речка впадает в Немпту, она и глубока и довольно широка, а здесь вместо перехода-мостика лежит упавшая через нее белоствольная береза. По ней и перешли, цепляясь за ветки. На сегодня путь окончен. Чуть в стороне от перехода, под высоченными темными елками стоит избушка — крохотное зимовье, крытая корьем, черная внутри, с малюсеньким окошечком, печкой и нарами.

Пообедали, отдохнули. Я остался готовить дрова на ночь, а охотники побежали за оставленной возле узкоколейки поклажей, которую не забрали в один раз. Им предстояло сегодня пройти еще около тридцати километров, сделать путь туда и обратно. Это называлось у них «идти перекидом».

Полная луна — лишь чуть на ущербе — выходит с вечера. Она долго не может выпутаться из цепких зарослей ильма, ясеня и черемухи, как неторопливая сытая рыба из черной сетки. Глядя, как она отрывается от кромки леса и некоторое время висит красным раздавшимся шаром, будто не может обрести нормальные размеры после трудной борьбы, Черепанов усмехается:

— Цыганское солнце всходит…

Он вышел перед сном подышать свежим воздухом и не торопится назад в жарко натопленную избушку. Разогретое тело не замечает прохлады, и постоять вот так несколько минут посреди чуткой лесной тишины, прислушиваясь, как с тонким позваниванием и шорохом цепляются проплывающие льдинки о забереги, — одно удовольствие.

Черепанов поводит плечами — побаливают после трехдневного перехода и увесистых котомок — и уходит: пора на боковую, отдыхать.

А луна неторопливо, неслышно плывет над лесными далями, забираясь все выше и одеваясь в светлый ореол. Вокруг нее, присмиревшие, расплывчато мерцают крупные звезды. Их мало, и небо кажется застланным голубой дымкой. Лунное сияние затопляет землю, сопки, леса, и только ближние к избушке ели громоздятся черными коническими глыбами. Будто высеченные из базальта, они непримиримо наставили ввысь острые макушки, словно намереваются пропороть невесомое нежное небо, если оно снизится. В зачарованном темном лесу призрачно голубеют раздетые донага и очень одинокие в этом лесу белые березы. Им видятся, наверное, летние сны: теплый ласковый дождик, яркая, на полнеба, многоцветная радуга, жаркое солнце, переливчатая песнь золотистой иволги и еще что-нибудь такое, о чем мы и не догадываемся. А в это время мороз исподволь леденит их ветви, накладывает блестки-изморозь на белые стволы, на высокий вейник вокруг, на кусты и валежник.

Утро. Отдохнувшие охотники поднимаются шумно, враз, задолго до рассвета. Пять минут — и на черных стенах избушки уже играют трепетные отсветы пламени, а от железной печки расходится жаркий дух.

— Морозец, — покряхтывая, сообщает вернувшийся после умывания Проскуряков. — Вот-вот закует речку…

— Снежку бы, глядишь, через два-три дня и белка бы дошла, — отзывается Черепанов.

Вчера у дороги собаки облаяли двух белочек. Они были совсем еще черные — «не выходные». Нужен мороз, снежок, тогда белка скорее оденется в зимний мех, станет дымчатой красавицей — «дойдет», как говорят охотники. Вот тогда ее можно стрелять, а пока только зря переводить зверя.

Наша избушка стоит на берегу ключа, названного Малым Альчи. Рыбаки и прочий пришлый люд изрядно ее загадили, сожгли дрова, изрубили лабаз, прострелили из дробовика кастрюлю. Но теперь избушка снова выглядит опрятной: подметена, стол и полочки выскоблены добела, посуда прокипячена и отдраена от грязи, кастрюля заклепана кусочками свинца. Приводя все в порядок, таежники, не скупясь, сыпали матерками: ну и народ, не чтут старых законов, только растащить, изломать, сжечь…

Решили порыбачить. Нужна наживка. Черепанов облюбовал старую свалившуюся ель, и мы тут же распилили ее на чурки, раскололи на поленья. В каждом полене по две-три личинки жука-короеда. Вот и наживка на ленка и хариуса.

От избушки до Мухена — рукой подать. Мухен довольно широк, быстр, глубок. В прозрачной воде видно, как метнется вдруг от берега в глубину отнерестовавшая кетина. Рыба доживает свой четырехлетний век: полосатая, с угольно-черной спиной, безобразно загнутым зубастым носом, с обитыми плавниками и махалкой. Зубатка, она вот-вот подохнет и годна лишь на корм собакам, а не для ухи.

Черепанов сразу ушел с удочкой на Альчи, он там приметил глубокий омут, а мы остались на Мухене. Нам с Проскуряковым не везет: то ли терпения не хватает сидеть неподвижно на стылом берегу, то ли мешает плывущий лед, только ни одной поклевки. А Шотин притаился под кусточком, лег и таскает ленков одного за другим, как из садка. Только забросит удочку, как откуда-то из-под ледяного заберега ленок — хвать…

Солнце начало садиться, когда пришел Черепанов со связкой рыбы: еще бы ловил, да надоело — мелкий ленок. Нас, неудачников, засадили чистить рыбу.

После сытной ухи и чаю все полегли на нарах отдыхать.

— Так на чем мы вчера остановились? — смеясь, спросил Черепанов. Вчера после ужина столько болтали, что не помнили, как захрапели один за другим. Начнется промысел, тогда некогда будет вылеживаться, дел прибавится.

— Расскажите, Аверьян Васильевич, как начали охотиться, где, когда?

— Как начал… С семнадцати лет и начал. Жили мы на побережье, под Советской Гаванью…

— Простите, вы из староверов?

— Закоренелый старовер, — подал голос Шотин. — Разве не видишь, не курит, не пьет, не то что из грязной, из одной посуды не станет есть с другим…

— Ну, водочку сейчас и староверы принимают, — отозвался Проскуряков.

— Жили в деревне, — продолжал Черепанов, — стреляли всякого зверя, нерпу промышляли. Потом переехал на Амур. Про Осиновый Мыс слышал? Неподалеку от Синды, сейчас пустует место, а когда-то деревня стояла. В тридцать четвертом начали нас в колхоз записывать. А на что мне с коровами возиться, когда я охотник? Своя надоела. Не вступил. Ну, меня, как единоличника, сразу прижали налогом. Вижу, дело не пойдет. Связал я две лодки вместе, погрузил на них коровенку, собак, двое ребятишек у меня к тому времени было, их, значит, да и подался вниз по Амуру в Комсомольск. Только начинали строить его, палатки еще стояли. Поселили нас в одной палатке шесть семей, живем, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Лето я проработал плотником, ничего, а как осень подошла, не могу, болит у меня печенка — надо идти в тайгу. Привык, понимаешь! Не пересилю свою натуру и что тут хошь. Я с заявлением к начальству, а оно ни в какую: рабочие нужны, поэтому давай, говорит, работай и выбрось эту блажь из башки… Два дня проработал и опять к нему: увольняйте, не могу! А начальник гонит, говорить даже не хочет: сказано не ходи, не думай, не мысли, а работай, как работал…

Черепанов неторопливо ведет нить рассказа, и я снова прислушиваюсь к его словам.

— Зверя я перебил всякого много, счет потерял. Конечно, в тайгу пошел, так охота убить, чтоб не с пустыми руками возвращаться. Но чтоб азарт был — этого не скажу. Пробовал я работать, но надолго меня не хватает. Как осень подошла, меня не удержишь. Так и живу! И охотничал, и зверя всякого ловил живьем, и женьшень искал — всего довелось. Со стариком Богачевым тигров живьем ловил. Один даже руку мне покусал…

— Это когда вязали?

— Нет. С нами корреспондент, или как их там еще, которые кино снимают, был. Мы ему три раза тигру из клетки вытаскивали, все он никак не мог приспособиться, чтобы снять. В третий раз около часу держать пришлось, руки задеревенели. А я сверху сидел, за уши тигру держал. Вот она у меня одно ухо вывернула, а потом как-то изловчилась и за руку. Ну, думаю, сейчас кость хрупнет, пропала рука. Хоть и тигренок, а клыки у него что твои свечки, перекусить — раз плюнуть. Засунул я ей в пасть палец другой руки, давлю ей на нёбо, должна, думаю, челюсти разжать, отпустить. Кое-как выдернул руку. Кость ничего, а мясо попрокусывала, месяца два я с этой рукой провалялся…

— У меня хуже — губу разорвала, — сказал Проскуряков. — Наклонился над ней, над связанной, поправлю, думаю, подстилку, а она лапу из мешка высвободила и — хвать! До сих пор не пойму, как это ей удалось, неплотно мешок затянули, что ли? Успел откинуться, а то бы все лицо располосовала. Губу только когтем прихватила, как ножом до подбородка разрезала.

Я задал наивный вопрос, мол, страшно или нет тигра вязать, ведь кому-то первому надо к зверю подступиться?

— Дело не в том, что страшно, — подумав, ответил Черепанов. — У зверя у любого силы больше, чем у человека, и проворства. В два счета покалечить может, руку, ногу ли прокусить. Рисковать приходится, а живешь-то не один, семья. Тебя, предположим, покалечило, а кто семью кормить станет, пока ты валяться будешь? А страх ни при чем. Компанией вяжем, не в одиночку, друг на друга надеемся, тут черта можно связать, не то что тигра…

Хорошо лежать в теплом зимовье и слушать всякие были, но я-то уже знаю, что в жизни охотника примечательные истории так же редки, как атаки в жизни солдата. От атаки до атаки недели, месяцы ничем не примечательных, но тяжелых будней. Так и у охотника. Прежде чем убьет зверя, он и находится, и намерзнется, и не раз соленым потом умоется, не раз его ночь в тайге прихватит. Убьет, опять же не легче, надо за десятки километров мясо на себе вытаскивать. Доведись иному, скажет, пропади оно лучше. Но про эту, вторую сторону медали охотники вспоминают лишь тогда, когда с ними несправедливо обойдутся. Вот тогда и пожалуются: мол, считают, что хлеб охотника легкий… А хлеб, он везде одинаков. Честный кусок, где ни работай, везде потом просоленный, даром не достается…

Охотники не торопились за зверем: убьешь, куда девать? Дни стоят теплые, хоть в одной рубашке по лесу бегай, при таком тепле мясо не сохранишь. А вот капканы расставлять можно, пусть зверь привыкает к ним, приваду отведает. У каждого промысловика свой путик, по которому он выставляет капканы и кулемки. У Черепанова он начинался в трехстах метрах от избушки и дальше по ключу. На деревьях старые заплывшие смолой затески — под ними в прошлые годы стояли капканы. Черепанов высматривает, вспоминает, уловистое это место было или нет, и уж тогда решает, ставить капкан или искать лучшее. Работает он сноровисто, сразу видно, что дело ему привычное. Десять — пятнадцать минут — и капкан поставлен, на приманку кусочек рыбки с душком. Попутно объясняет: тут он поймал в прошлом году двух колонков, тут норка попалась, да вырвалась, на этом лабазе лежали чушка с подсвинком — случайно набрел, убил…

Путик вывел нас на реку Аимку. Перешли ее по упавшей лесине. На белой льдине — черная птица, похожая на скворца. Оляпка. Нырнула в зеленый поток, долго не показывалась, потом вынырнула. Вода к ней не пристает, и оляпка в любое время года кормится на горных ключах и реках, не боясь морозов. У небольшой отдушины поставили капкан на норку — тут ее лаз, должна попасться. В рукаве перегородили поток двумя валежинами и камнями, а посредине поставили капкан на выдру. Потом сели отдохнуть. Глядя на каменистые обрывы берега, Черепанов сказал, что неподалеку есть ключи, из-под земли бьют. Холодные, а вода в них будто кипит. Очень вкусная вода, много крепче газированной, которую в городе по киоскам продают. Что твой нарзан…

Дни в тайге не идут, а летят, не уследишь. Подошло время мне уходить. Небо хмурилось, лес стоял мрачный, притихший, будто вымерший, сырая морось висла в воздухе, оседала пылью на одежде, на лице и руках, и я побаивался, как бы меня не застиг большой снегопад, тогда не скоро выберешься.

— Чего торопишься, — говорил Черепанов, — снег выпадет, чушку убьем, мясо есть будем. А то в тайге с охотниками жил, а мяса хорошего не отведал. Погоди…

— Нет, пора, работа ждет.

— Провожу тебя, — сказал Проскуряков, видя, что я собираюсь.

Он помог мне перебраться по осклизлым валежинам через Аимку и Мухен и тут простился.

— До Халгакана тропа набита хорошо, иди, никуда не сворачивай, к вечеру в избушке будешь! — и пошел.

Я смотрю ему вслед: он уходит, как солдат, в серой обрезанной шинели, подпоясанный ремнем, с карабином, наискосок перечеркнувшим широкую спину. Уходит легким скорым шагом, и на миг мне кажется, что земля сама послушно плывет ему под ноги. Рядовой тайги. Удачи тебе, охотник!

В лесу быстро темнеет, морось переходит в мелкий сыпучий снежок, который на глазах выбеливает тропу. За мной остается ненадолго черная цепочка следов. Как я ни поторапливался, а ранняя ночь все-таки прихватила меня: к Халгакану вышел, когда в избушке уже горел огонек.

В тайге путников встречают приветливо: заходи, раздевайся, будь как дома! Здесь путнику рады: свежий человек, будет о чем поговорить.

Чуть забрезжило утро, как охотник и геологи отправились по ключам, в сопки, в кедрачи дремучие. Одни землю бурить, другие по маршруту, а охотник зверя выслеживать. Паутинки людских следов даже в глухой тайге перекрещиваются, накладываются одна на другую, образуя тропки, обозначенные затесками. След человека на земле.

Вот и мы идем, Впереди проворно шагает охотник. В легких унтах он печатает неширокий, но четкий след на снегу. За плечами у него мешок на рогульках с небольшой поклажей и два ружья: малопулька — на рябчика и белку и дробовик — на мясного зверя.

— А что ж у вас, никакого оружия? — спрашивает он меня.

— Палочка-погонялочка. Я человек мирный…

— А вдруг медведь? Что тогда?

Я пожимаю плечами. Не всякий бросается на человека, да и зверя нынче мало, сами охотники говорили.

Охотнику пора сворачивать на свой путик. Простились. Минут через десять я услышал выстрелы: на кого-то набрел охотник.

Иду. Снегу за ночь нападало по щиколотку и еще подваливает. Кругом белым-бело и как-то непривычно: вроде тесно, темно в лесу было и вдруг светло, просторно и дерево от дерева далеко. Снег под ногами поскрипывает — рып-рып, палочка вперед тянет, постукивает, белая лента тропы вдаль зовет, манит. Ноги идут, а глаза жадно высматривают все по сторонам, чтобы чего-то не упустить. Вот белочка испугалась черного усатого зверя-великана, кинулись наутек, по кедру вверх, вверх. Пушистая струйка снега змейкой скользнула с дерева в том месте, где белка прыгнула с ветки на ветку. Нет белки, затаилась.

Под снеговой одеждой опустили рукава темные ели и пихты. Кедры стоят гордо, непоколебимо: снежная ноша таким богатырям не в тягость. Кустарники притихли, притаились, греют тонкие иззябшие ручонки-веточки в белых пушистых рукавичках. Снова зацвел, краше чем летом, дудник, стоит, белой шапкой-зонтиком выхваляется.

Лесные зверушки — колонки, мыши, белочки проложили через тропу первые стежки следов, словно спешат объявиться: тут мы, никуда не делись.

Снег еще валит крупными хлопьями, лениво, будто ничего не случилось и не скоро будет, а вверху уже произошел перелом. Вот-вот следом за тишиной придет ветер, сорвет волшебные наряды матушки зимы, в которые так старательно убрался лес, и будет долго и яростно вытряхивать снег отовсюду, где он только мог задержаться, не долетев до земли. На Дальнем Востоке не часто увидишь лес в снежном наряде. А пока я иду, наслаждаясь чудесными картинами зимнего леса, на которые не скупится природа, и в голове неотвязно вертятся стихи про Мороза-воеводу, который обходит свои владения и смотрит, хорошо ли убраны лесные поляны, крепко ли закованы льдом ключи. Вижу, как он прошелся по вершинам, как закачались высокие ели, как вздрогнули кедры и один, видно пробудившийся от дремы, уронил на дорогу шишку. Шишка золотистая, в комочках стылой смолы, орешки в ней крупные, один к одному.

Ну где, когда еще увидишь такое?

Тропка вынырнула из темного ельника в густой белый березник, поднявшийся на месте давней гари. Скоро Юшки. Там в избушке я застал двух закопченных до черноты охотников. Им по пути со мной.

Ветер шевелит кроны деревьев, срывает снеговые шапки, расстилает парчовые пологи от вершин до земли. Снегопад продолжался.

СКАЗКА ЗИМНЕГО ЛЕСА

Часа в три дня на базу Нельбачан за нами приехали оленеводы из бригады. Парни выпили по кружке горячего чаю, отдохнули, давая нам время собраться в дорогу, и мы стали рассаживаться по нартам. Я устроился на третьей — последней нарте, которую вел небольшого роста парнишка с безусым, почти детским лицом — ученик оленевода. В упряжке было два оленя, серые, с белым подбрюшьем и черным ремнем по хребтине. Глаза у оленя, как правило, темные, затянутые синевой и оттого словно бы густые, невыразительные. Морда тупорылая; а усталый олень, когда дышит, вываливает толстый язык. Словом, обликом ему далеко до изящного изюбря. Запрягают оленей цугом, или одного на полкорпуса за другим, накинув упряжь в виде петли на шею животного. Петля просторная, шею не затягивает, а ложится на плечи. От нее тянется широкий ремень — постромка — к нартам. Бывает, что на бегу олень перекидывает через постромку ногу, тогда каюр соскакивает с нарты и перебрасывает ногу оленя обратно, чтоб постромка не мешала ему. Все это на ходу, олени не любят остановок.

Мне впервые ехать на нарте, я сначала держался скованно, опасаясь, что при ударе о дерево свалюсь, но оказалось, что нарты очень устойчивы на ходу, не переворачиваются, потому что полозья расположены широко, а гнутый березовый обод впереди не дает нарте ударяться о дерево, утыкаться в него, она только откатывается в сторону, а олени знай волокут санки, не сбавляя рыси. Я очень скоро приноровился сидеть на нарте верхом, поставив ноги на полозья и упираясь ими в снег, когда нарта начинала крениться.

Езда на оленях увлекательна, как и на лошадях. Олешки быстро бегут по рыхлому снегу, даже без тропы, разбрасывая его широкораздвоенными копытами, и только подергивают куцыми задранными хвостиками. Снег шуршит под полозьями, ветерок от быстрой езды гладит прохладной ладошкой щеки, все кругом блестит, искрится, заставляет щурить не защищенные темными очками глаза.

Лиственничник, по которому бежит упряжка, кажется густым и плотным только впереди и по сторонам, он вдали серый, увешанный зелеными бородами мхов. Кажется, что деревья нарочно разбегаются по сторонам, чтобы снова сомкнуться плотной стеной позади. Лиственницы с сиреневой, порезанной трещинами корой, бегут навстречу, с каждой ждешь столкновения и напрягаешься, но обод принял на себя удар по касательной, санки откатились, а тебе только остается пригнуть голову, чтоб колючая от мороза ветка не оцарапала лица и не сдернула шапку.

От разомлевшего снега пахнет талой водой, соками и смолами деревьев, разогретых мартовским ласковым солнцем, набухающими почками кустарников и выглядывающим из-под снега стлаником. Это весна. Несмотря на двадцатиградусные морозы по ночам, она уже хозяйничает днем вовсю, и с пеньков, валежин падают белые шапчонки снега, подточенного с южной стороны.

Душа поет и радуется: как хорошо, что мне удалось побывать на севере в такую пору, как славно побренькивают колокольцы-боталы на шее оленей, как мелодично они звучат! Быстрая езда заставляет учащенно биться сердце, освежает голову, и все, мимо чего раньше прошел бы, не обратив внимания, кажется выпуклым, впечатляющим. И поездка превращается в сказку наяву, и в стороне мохнатые строгие ели смотрятся как обособившиеся от остальных монашки-черницы, а березки — невестами среди великанов-тополей. За мелькающей рединкой лиственниц наперегонки бегут по всхолмленной целине белые змеи — серпантином нависший на валежинах снег. Он провисает с ветвей и стволов лентами, словно кто-то навешал их на просушку да забыл снять, и кажется, что лес наводнен белыми дивными зверями. И вдруг: «фр-р!» Столбом взрывается снег, и рядом с нартой взлетает что-то большое и черное — глухарь! Не разобрав, что ее разбудило, копалуха уселась на ветке ближнего дерева. Гибкая, стройная, с белыми пестринами на боках она с недоумением следит за уносящимися нартами. Я рад, что с передних ее никто не заметил, проскочили, а у моего каюра нет оружия, что глухариха останется целой и, может, доживет до теплой поры. Для каюра такая встреча привычное дело, стадо все время кочует в тайге, далеко от поселка. А мне — праздник, продолжение сказки зимнего леса, продолжение песни, которая звучит в сердце. Лес не пустой, он населен и рыжими нахальными сойками, и синицами, и пуночками, начавшими перекочевку на север. На белом покрывале начертали свои письмена-отчеты и горностай, и соболь, и заяц, и белая куропатка.

Дим-дим-бом-ди-дили! — выговаривают колокольцы. Фыркают олени. С первого полугодия жизни, лишенные окрыляющей силы, они превратились в покорных, послушных человеку животных и бегут, пока их заставляют бежать, пасутся, чтобы иметь силы опять бежать, и столь же покорно, с накинутым на рога маутом, окончат свои дни под ножом оленевода; когда на их место вырастут новые ездовые олени. Они не знали беспощадного боя с соперниками за обладание самкой, человек сам определил, кому продолжать род, коротким нажатием щипцов обрывая ненужные слабые побеги. Выживают сильные, и человек сам поддерживает в стаде этот непреложный закон. Он изгоняет белых оленей, оставляя только серых, здоровых, сильных.

За полоской темных ельников показались корали, заполненные оленями, в стороне от них — палатки. Мелькнул столб с посаженным на верхушке медвежьим черепом, и нарты остановились. С оленей сняли упряжь и они устало полегли на снег. За жердяной изгородью кораля лежали бревна-корыта с солью, без которой олень обходиться не может. Ветеринарный врач совхоза показывал оленеводам, сколько соли надо подсыпать к комбикорму, чтоб олени поедали его с охотой. Подходило время отела, многие олени уже сбрасывали рога, только на ездовых и важенках они еще держались. Когда перед глазами мельтешат и перебегают сотни оленей, кажется, что это какой-то живой ветвистый лес: рога, рога, рога! Предстояло из этого водоворота выловить маутами — ременными петлями — несколько сот оленей-ездовых, хоров-производителей, телят-тугуток, а оставшихся важенок перегнать на отдельное пастбище. Поймать оленя в загоне маутом довольно просто — широкая петля без промаха падает на рога или шею оленя, а вот удержать, вывести потом упирающегося всеми четырьмя ногами хора — намучишься!

Через час-полтора все указания врачом даны, и мы снова плывем на нартах но снежному морю. Солнце бежит стороной, то и дело цепляя верхушки деревьев. В его огненном сиянии мгновенно плавятся ветви. Голубые длинные тени пересекают наш путь, покорно расстилаясь под полозьями, а сам снег напитывается сиреневыми красками заката. Морозец прихватил разомлевший было снег, и в звонкой тишине явственно слышен каждый шорох: глухой от копыт бегущих оленей, и тонкий, будто посвистывание, от полозьев. С ветвей срываются комочки снега и тут же рассыпаются сияющим пологом. Просторно, распахнуто вокруг, радость переполняет душу.

Конечно, я понимал, что на долю оленеводов приходятся не одни солнечные дни, но и морозные, ненастные, что последних гораздо больше, что пастухи встают до света и ложатся спать поздно, что изо дня в день их ждет работа. И все-таки быть в центре сияющего храма природы, а не в дымном цехе, не в темной штольне забоя, не в прокуренной до тошноты конторе — это ли не самое прекрасное, что может дать нам жизнь! Но мы — мудрые, постигшие опыт поколений, боясь натрудить руки ради хлеба насущного, сами отворачиваемся от такого дара и прячемся в душные щели городов, под мертвенный свет неоновых реклам, заслоняющий сияние звезд. Вот и я — дитя города, и у меня уже недостает сил и решимости круто переломить свою жизнь, потому что поздно! И мне остается одно — рассказывать, как прекрасна земля, молодым, чтобы они не порывали связи с природой, не обманулись, как это произошло со мной.

ПРИЧУДЫ ПРИРОДЫ

Живописью и рисованием я увлекся с малых лет. В этом нет ничего оригинального: основы рисунка познаются каждым в школе наравне с другими предметами. Иное дело, что многие, повзрослев, оставляют это занятие. «Художником я не стану, — рассуждают они, — так зачем буду напрасно тратить время на пустяки». И переключаются на дела более практические, а иные — на домино, и просиживают долгие летние вечера за этим занятием, безвозвратно теряя возможность приобщиться душою к неповторимой красоте природы.

А как хороши бывают зори, когда утреннюю тишину не нарушают ни шум ветра, ни плеск волны, разве что взбалмошный карась, испугавшись собственной тени, вдруг расколет зеркальную гладь залива ударом хвоста, и круги долго расходятся по воде. Сквозь туманную кисею прорвется огнистый луч солнца, и оно само следом приоткроет над горизонтом узкий глазок, чтобы осмотреться сначала, а уж потом подняться из колыбели, и позолотит одиноко стоящую у табора приземистую иву, дымок от костра, столбиком поднимающийся кверху, и высокие осинки на другом берегу.

Еще больше поражают наше воображение порой картины закатов, когда облака разгораются пожаром и краски сменяют одна другую; когда рядом соседствуют пламень и нестерпимая стынь синих облаков; когда холодная тяжелая волна отражает каждой своей складочкой блеск раскаленных небес, и от одного вида такого соседства синевы и огня становится зябко.

В жаркие летние дни приятно наблюдать, как разрастаются нагромождения кучевых облаков, как в быстро меняющихся их очертаниях видятся нам то фантастические белые замки, то величественные головы старцев, окутанные чалмой, то целые группы белых великанов. Вспомните величавые разливы Амура-батюшки, несущего на своей необъятной груди «Ракеты» и теплоходы, вспомните уютные уголки на берегах озер и проток, при виде которых сам собой вырывается вздох: ах, какая прелесть! Смотришь, и кажется, картина навечно врезана в память, но проходит день-два, и многое, если не все, улетучилось, остались только самые общие представления. Да, видел лес, горы, долы. Интересное место… И самому становится тошно от такого пересказа.

Сколько раз я испытывал горечь от того, что картины более свежие и яркие начисто заслоняли собой виденные прежде, да и о них рассказать был не в состоянии, потому что не хватало слов. Как свежо у меня это чувство утраты. Оно всякий раз овладевает мною, когда возвращаюсь из странствий по родному краю, не сделав снимков или беглых зарисовок и этюдов. Не всегда и не везде бывает возможно раскрыть краски, но если уж не утерпел, раскрыл этюдник, чтоб ухватить хоть перышко жар-птицы — Природы, то тут все иные заботы отступают. Что успеешь за полчаса-час, когда тебя ждут спутники, другие дела и атакуют полчища комаров, мошек и безжалостно жалящих оводов?! Разве самую малость. Однако и эти отдельные листочки с ветвистого древа природы, набранные от случая к случаю, дают представление о неповторимом облике Приамурья.

Если зори, закаты, величественные панорамы гор и лесов доступны взору каждого, то иные свои причуды природа открывает лишь людям любознательным, с известной долей воображения. Природа — большая мастерица на всякие причуды.

Проезжая Амуром мимо Нижней Тамбовки, я всегда вижу, если гора не закрыта облаками, огромный останец на вершине Чаятына. Он всякий раз представляется мне землепроходцем, глядящим в сторону океана. Но кто мог высечь из твердейшего базальта такой огромный монумент, видимый на двенадцать километров? Я разумом понимаю, что он изваян ветрами, водой и морозами, как и подобный ему «Дед» в красноярских «Столбах», но что толку, если в моем воображении это фигура Ерофея Хабарова в шубе. Только б чуть-чуть подправить его, и он был бы хорош.

Природе зачастую не хватает лишь этого «чуть-чуть», чтобы довести начатое до состояния определенности, при котором скала, камень, корень или иной материал обретает ясную для каждого форму.

При свете дня в лесу все обычно и понятно, без всякой загадочности: с дряхлой перестойной ели свешиваются сивые бороды мхов и лишайников, а на черные пни-выворотни даже и не смотришь. Но вот сумерки обволакивают землю, и выворотни начинают дыбиться медведями и иными чудищами, а в чаще на месте лишайников вдруг проглядывают какие-то лики и таинственные фигуры, и в душу невольно закрадывается страх. Так и кажется, что тебя подстерегают разные нелюди, и разыгравшееся воображение угодливо рисует их очертания. Утром взошло солнце и… нет ничего. Пень смотрится пнем, выворотень — выворотнем, а там, где чудились лики, — просто ветви и лишайники.

Такое бывает и на реке, когда плывешь по ней на лодке: иная коряга похожа на плывущего сохатого, другая фантастическим зверем тянет лапы…

Такие причуды, обусловленные сменой освещения, дают пищу воображению, но ничего не оставляют в руках. А есть такие, что, обративши на себя взор любопытного человека, остаются фигурой зверя, птицы, рыбы, человека в какой-нибудь странной позе, которым недостает лишь чуть-чуть, чтоб обрести ясно видимую форму.

Несколько лет назад мой приятель, охотясь в тайге, впервые приобщился к поискам интересных лесных диковинок. Он набегался по тайге в поисках зверя, утомился и присел отдохнуть. «И вот, — рассказывал он мне, — сижу, а у самого такое ощущение, что кто-то на меня глядит. Кажется, что даже спиной чувствую на себе чей-то взгляд. Повернулся туда-сюда — никого. Что за черт, думаю. Глянул чего-то кверху, а надо мной, на стволе ольхи, — нарост величиной с голову и на нем разрывы в коре. Солнце падает сбоку, и эти разрывы — раскосые глаза, рот в ухмылке. Рожа самая натуральная. Ах, чтоб тебя! Достал из заплечного мешка топор, Сейчас я до тебя доберусь, покажу, как скалиться над человеком. А ольха изрядная вымахала, сантиметров двадцать в диаметре. Срубил я ее, а она завесилась на соседних деревьях и не падает. Снова ее срубил. Опять неудача — висит. Зло меня разобрало — подрубил ее в третий раз — упала».

Приятель добрался к избушке в конце дня, взмокший от пота. Скинул с плеч мешок и говорит:

— Погляди, что я принес. Эндури, лесной бог. Километров десять на себе пер…

Достал он из мешка нарост-кап, чуть не в полпуда весом, ставит так, чтоб свет сбоку падал. Посмотрел я — и в самом деле глядит на меня нахальная раскосая рожа. Единственное, чего в ней не хватало, так это носа. Мы тут же отыскали подходящую шишечку и приляпали на место. Этот кап можно посмотреть в краеведческом музее Хабаровска за витриной, над которой написано: «Причуды природы». Теперь приятель всерьез «заболел» поисками таких диковинок.

Отыскивать «полуфабрикаты» природы — очень занятное дело. Идешь ли лесом, берегом реки, моря, а все смотришь под ноги и по сторонам: вдруг подходящий корень, ветка или плавина! Вот странно изогнутая веточка привлекла внимание. Пригляделся, прикинул: олененок-кабарожка, чуть откинувшаяся в испуге назад, — гибкая, изящная, беззащитная. Оставалось лишь чуть «довести» мордочку да поставить торчком ушки.

На озере Кизи, бродя по берегу, я нашел среди плавника круглый, как тыква, кап. Видимо, он мешал на бревне и был срезан у основания-горловинки. Я принес его на циркулярку, и там с грехом, кое-как перепилили его надвое, потому что целиком он не влезал в мешок, и без него переполненный всяким «добром». Дома я выбрал из капа сердцевину, отполировал его, потом прошелся по нему выжигателем, и получилась чудесная «лесная чаша». К любому столу — украшение.

В другой раз, путешествуя по Сукпаю, сидели мы с приятелем у костра и подкладывали в огонь сушняку, потому что прихватывал морозец, а мы были одеты по-летнему. Я притащил пенек, вымытый водой вместе с корнями, и целиком пристроил его на огонь. Когда он разгорелся и с него начала отваливаться кора, я вдруг увидел, что корни со множеством вмятин: ольха росла на крупном галечнике и некоторые камни вросли в корни и сидели там, как в гнездах. Я выхватил пенек из огня и принялся его тушить. Приятель смотрел на меня круглыми глазами — уж не рехнулся ли я! Но когда я начал разделывать корни на части, и он потянулся к ним. Уж очень причудливые были на них извивы. Из одного куска я сделал уточку: вытянулась на лапках, чистит себе клювом грудку. Она тоже была почти готовой, оставалось найти ей подставку и чуть-чуть подправить головку и клюв…

Этюды из моей домашней коллекции следует рассматривать как увлечение любознательного человека, нечаянно-негаданно обогатившегося от общения с природой и готового поделиться с другими виденным, слышанным, перечувствованным. Если этюды, исполненные красками, целиком дело моих рук, то работы из корней в большей части изваяны самой природой, и мне оставалось их только найти и проявить до надлежащего вида. Дело это нехитрое, любому почти под силу. Попробуйте — увидите сами. Ваши выходы в лес, на речку сразу станут целеустремленными, появится дополнительный к ним интерес, ничуть не меньший, чем азарт к охоте или рыбной ловле.

Не менее приятные минуты доставляет и обработка корня или наплыва-капа; когда начнешь его строгать, от смолистых стружек на всю квартиру потянет вдруг хвойным ароматом, и тогда кажется, что свидание с природой продолжается.

Content

Лесные узоры

К МОЛОДОМУ ЧИТАТЕЛЮ

ПРОБУЖДЕНИЕ

ГНЕЗДО НА БЕРЕЗЕ

ВЕСЕННИЙ БУКЕТИК

КУКУШКИН ЗОВ

ПОРА СЕНОКОСНАЯ

МАХАОНЫ

ГРОЗА НАД АМУРОМ

ЛЕДЯНЫЕ ЦВЕТЫ

МАДОННА

НОВОЕ — ПЕРВОЕ

ТОПОЛЯ

ЗА УЛЫБКОЙ

ГОРОДСКАЯ МЕДВЕЖЬЯ ИСТОРИЯ

ХИТРЫЙ ФАЗАН

ДЯТЛЫ-КРИТИКИ

КОРЕНЬ ЖИЗНИ

ОСЕННИЙ ЗОВ

ПО ОХОТНИЧЬЕЙ ТРОПЕ

СКАЗКА ЗИМНЕГО ЛЕСА

ПРИЧУДЫ ПРИРОДЫ