Другая жизнь. Назад в СССР.

Глава 1

Я не помню, когда ЭТО началось, но чётко помню тот момент, когда я вдруг резко понял, что помню то, что помнить не должен и знаю то, что никогда не изучал и даже не читал. Это произошло в тот день, когда декабрьским вечером одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года к нам домой пришли незнакомые люди (худощавый, представительный мужчина лет сорока, одетая в драповое пальто с лисьим воротником и такой же шапке женщина и девочка лет пятнадцати.

Они пришли покупать у нас «Большую советскую энциклопедию». Это было собрание из множества томов от "А" до "Я". Хотя нет, до буквы «я» мы их ещё не выкупили. Каждый том стоил по два с половиной рубля, а мы были ещё подписаны на приложения к журналам: «Вокруг света» - «Искатель», «Сельская жизнь» - «Подвиг», «Юный техник» - «Для умелых рук», «Работница» - «Выкройки».

Родители выписывали много журналов, а это стоило не малых денег. Плюс были подписки на настоящие книги-многотомники. У нас уже стояли на полках и Агния Барто, и Леонид Пантелеев, и Шолохов, и Корней Чуковский. Папа даже полки для них сделал из досок и трёх нержавеющих трубок. В досках из ДСП просверлил отверстия под диаметр трубок, покрыл из лаком. В трубках он просверлил отверстия для фиксаторов, сделанных из электродов по нержавейке. Папа работал сварщиком… Трубки крепились к потолку и полу путём винтовых распорок, наподобие домкратов. А проще сказать –гаек, приваренных к торцам трубок и вставленных в них болтов. Удобная была конструкция.

Книги сейчас ценились на вес золота. Это был, своего рода, золотой семьи запас, который можно было легко продать, если вдруг стали нужны деньги. Видимо деньги нашей семье стали нужны и мы продали и книги, и саму подписку на них.

Мне Большая Советская Энциклопедия нравилась. Из неё можно было списать доклад на любую тему, что я и успешно делал в восьмом классе. Была у меня ещё и «Детская энциклопедия» из которой тоже можно было почерпнуть многое, но «БСЭ» – есть «БСЭ». Были у нас ещё «Химическая энциклопедия» и «Краткая медицинская». Последний трёхтомник был вообще «бомбой» для неизбалованного сексуальным «просвещением» советского подростка.

Чтобы помочь покупателям унести все книги сразу, мы сложили их стопками, завернули в газеты, перевязали проволокой – проволоки на свалке, что когда-то находилась прямо перед нашим домом было завались, а папа был ещё когда-то и радистом, поэтому к ней относился с пониманием её нужности - оделись и пошли провожать, ожив большую часть книг на детские санки. Ещё в том году я катался на них, а в этом как-то уже было неудобно.

- Одевайся, поможешь, - сказал отец и я моментально собрался.

Вот когда мы вышли на улицу и я увидел в свете фонарей падающий пушистый снег, тогда-то я и понял, что это со мной уже происходило. Когда-то очень давно. Я даже вспомнил имя этой девочки, имя её матери и имя её отца. Хотя они себя не называли. Мало того, я даже знал, где они живут, потому что точно помнил, что не раз бывал у них дома. Бывал в какой-то другой жизни. Осознал я всё это тогда, когда мои родители перевязывали книги, а я смотрел на девочку и по моей спине вдруг потекли струйки холодного пота. Я сильно испугался, что у меня вдруг «поехала крыша».

Девочке, как я сказал, было, и это я знал точно, пятнадцать лет и звали эту девочку Света. Она на мой взгляд была очень симпатичной. И на тот взгляд, и на этот. Но теперь я вдруг оценил её не как «ни разу не целованный мальчишка», а как зрелый мужчина, видавший, как говорится, «виды».

Её светлые, как выжженный на солнце песок, волосы были прикрыты вязаной из красного мохера шапочкой, лежали вьющимися локонами на цегейковом воротнике короткого драпового пальтишка в серо-красную клетку с поясом и красной пластмассовой пряжкой. Я знал эту пряжку «как облупленную», ведь не раз расстёгивал этот пояс. Знал и воротник, с которого не раз стряхивал снег.

Видимо на моём лице, пока я её рассматривал, что-то было такое, что она молча, внимательно и чуть нахмурившись наблюдала за мной до того времени пока все вышли на улицу.

- Куда идти? – спросил отец.

- На Сахалинскую сорок пять.

И я, как и когда-то давно, подумал:

- Это, где Городецкие живут.

Я и сейчас так подумал, и когда-то давно так подумал.

- Блин, что за фигня? - подумал я и скривился, как от зубной боли. – Откуда эти воспоминания?

Городецкие: мой тренер по самбо Георгий Григрьевич, его жена и два сына - Колька и Валерка – жили в пятьдесят девятом доме в первом подъезде, а эти, э-э-э, Чарусовы - в последнем, но впереди стоящем, доме. То есть рядом.

Взяв две связки книг, сваливающихся с санок и развернувшись в сторону улицы я подумал:

- Тяжёлые, блин, связки.

И прикинул, что идти далеко, а верёвка уже режет пальцы. Хотел было вернуться в квартиру, но тут мама подала мне тряпку и сказала:

- Давай обмотаем верёвку. Далеко ведь нести.

И тут я вспомнил, что и это уже было. Я стоял и смотрел, как мама наматывает тряпку на верёвку, делая удобной «ручку» и мне вдруг стало ещё страшнее. Мне показалось, что я точно сошёл с ума. Ведь мне вдруг открылась вся перспектива и история наших со Светланой отношений. Отношений, мать их, которых ещё не было.

Чтобы унять дрожь в ногах, я двинулся вперёд вверх от нашего дома на Космонавтов тринадцать до остановки «Энерготехникум». Так получилось, что шли мы парами. Впереди счастливые обладатели энциклопедии родители Светланы - Чарусовы, за ними мои родители, а следом мы со Светланой. Светлане достались санки. Они скользили легко, и казалось, что это была самая необременительная ноша.

Шёл снег, тротуар был не убран, мы шли осторожно и молча почти до середины подъёма. Девушка была совсем невысокого роста. Наверное, меньше метра пятидесяти. Я же уже «вымахал» больше метра семидесяти, а потому она мне показалась воробышком, или синичкой. Как и тогда, кстати.

- Когда, тогда? - подумал я и спросил, надеясь на то, что ошибаюсь, что «вспомнил» её имя правильно. – Меня зовут Миша, а тебя?

- Света, - сказала она, и я едва не потерял сознание от ужаса, от понимания начала конца. Чего я боялся? Я боялся того, что помнил то, что помнить не должен. То, что ещё не произошло, но произойдёт обязательно. Я вдруг, словно вспышкой, увидел свою судьбу от начала и до конца. До конца, мать его. Моего конца жизни. А мне, на минуточку, сегодня пока шестнадцать и я совсем не хочу помнить о смерти. Моменто море, какое-то.

- Шестнадцать? - подумал я. – Почему, шестнадцать? Почему не восемьдесят? Ведь мне же было восемьдесят! Кхым! Было или есть? Секундочку!

Я остановился, перехватил и вторую связку в левую руку и набрав снег правой рукой, растёр им лицо.

- Ты чего? – спросила она. – Вроде прошли всего немного. Заморился? Ты такой огромный и сильный. Ты, наверное, спортсмен?

Она улыбалась и её улыбка ударила меня в сердце, словно прилетевшая со стороны противника случайная пуля. Ага… Стрела.

- Я ещё и тебя унести могу, - прихвастнул я. - Хочешь себе на шею посажу.

Она оценивающе окинула меня взглядом и покрутила головой.

- Скользко. Уронишь ещё. Калекой сделаешь.

А я вспомнил, что мы когда-то с ней оба поскользнулись на льду на подъёме на нижней Сахалинской, и я чуть не убил её своим ботинком, пролетевшим рядом с её головой. Рядом с её виском.

Вспомнил и, представляете, у меня внутри всё ещё больше похолодело до мурашек и озноба от воспоминания охватившего меня «тогда» ужаса, что я мог её убить. Мою любовь. А сейчас я просто покраснел. С чего, мать его! С воспоминания?! Воспоминания чего? Мне сейчас шестнадцать лет, а это кода произойдет? В следующую, Миша, зиму! В следующую? А я откуда знаю? Я эту девчонку в первый и в последний раз вижу. В последний ли? Не факт, не факт…

- Что за, мать их, мысли у меня в голове? – подумал я и снова скривился.

- У тебя что-то болит? Зубы? - спросила она участливо.

- Ничего! – бросил я почти грубо. – Ничего не болит!

- Ты, наверное, не хотел никуда идти? Ты книжки любишь читать?

- Словно с ними можно делать что-то ещё, кроме, как читать, - подумал я, машинально саркастически хмыкнув и поняв вдруг, что книжки я читать не люблю. Ну… Не то что не люблю, а то, что я уже все их прочитал. И могу, чёрт побери, их пересказать.

- Ни хрена себе! - вдруг это осознав, произнёс я и остановился.

- Странный ты какой-то. Ругаешься при девочке.

- Извини. Вспомнил тут, кое-что? Забыл одно задание сделать по «домашке». А книги я все уже прочитал. Я с третьего класса в библиотеках записан.

- В библиотеках? – удивилась Светлана. – Почему, это - «в библиотеках»?

- Потому, что книги хорошие на руках долго находятся, вот я и записался в Фадеевскую, Горьковскую, и на Баляева ещё числюсь. Мы там жили до переезда на Космонавтов.

- Ого себе! – удивилась девочка. – И ты уже все книги перечитал? И даже Льва Николаевича Толстого «Войну и мир»?

- Перечитал, ага, - буркнул я, понимая, что вот это – точно пиз*дец. Что-что, а читать книги я любил больше всего на свете и, да, к середине жизни я перечитал их все. В смысле всех советских и зарубежных классиков. А потом сам стал их писать, потому что читать было нечего. Вот я и стал придумывать всякие фантастические истории и печатать их. Печатать? На машинке? Нет, млять, на компьютере! На каком, нафиг, компьютере? Что за компьютер, млять?! Что за компьютер?!

- Ты точно какой-то ненормальный, - сказала девчонка серьёзно. – Что-то бубнит сам себе под нос.

- Да, говорю же. Вспоминаю урок по истории. Даты нужно было выучить, а я забыл. Тебя увидел и из головы вылетело. Вот и пытаюсь вспомнить.

Девчонка расплылась в улыбке.

- Врёшь ведь да? Специально сказал, чтобы мне приятное сделать, да?

- Точно нет. Тебя увидел и голову потерял. Всё забыл!

Я понял, что вел себя, пока мы шли, совсем плохо и наша любовь может сорваться из-за моего «сумасшествия» и теперь надо срочно реабилитироваться. Млять! Слова-то какие мы знаем… «реабилитироваться»… Стоп! Какая любовь?! Какая любовь?! Не нужна тебе эта любовь! Эта девочка тебе не нужна!

- Это почему это не нужна? – спросил себя я. – Очень даже симпатичная девочка, а с девочками я ещё по серьёзному и не дружил, а тем более раньше ни в кого не влюблялся. А теперь, что, влюбился? Ну, влюбился! Но это простые гормоны, Миша! Пройдёт эта любовь! Как это пройдёт? Сердце как щемит! И дурь переполняет!

- Давай вместе санки потащим! – вдруг сказал я.

- Какие санки, дурак что ли? – спросил сам себя, - Руки уже отваливаются. Верёвки режут пальцы!

Увидел, как на меня, оглянувшись разом, посмотрели мама и папа. Мама с доброй поощряющей улыбкой «молодец сынок», а отец, словно оценивая перспективу и дома что-нибудь скажет про преждевременное женихание.

Я тут с девочкой одной дружил. Хотя… Дружу ещё пока, наверное. До сего дня, короче, дружил. И она ещё не знает, что дружба наша уже кончилась. Да-а-а…

- Вот ты козёл, Мишаня, - девочка то хорошая, добрая и чистая, как весенний цветок, а ты её, даже не поцеловав ни разу, похабно не извинившись бросишь! Даже не бросишь, а просто перестанешь к ней ездить. Просто оставишь!

- Да не брошу я никого! Не оставлю!

- Бросишь-бросишь… Подленько так бросишь. Не объяснившись. Просто перестанешь к ней ездить. А ведь ездил, едва ли, не каждую субботу. А теперь будешь бегать к Светлане, пока не влюбишь в себя девчонку, а потом тоже бросишь. На самом «интересном» месте бросишь! А Любашу встретишь случайно возле Энерготехникума ещё этой зимой и она только скривится в презрительной улыбке. И ты её, паразит, достоин, этой улыбки.

- Да, что ты ко мне привязался! – чуть не крикнул я, но сдержался, поняв, что это я с кем-то тем говорю, кто у меня в голове поселился. Поселился? Поселился-поселился! И этот кто-то принёс мне многие печали от многих знаний. Да-а-а…

- Всё! Пошёл на хер! – сказал я мысленно самому себе и, пошевелив пальцами, перехватил вторую пачку правой рукой поудобнее.

Отогнав чужие мысли и спрятав чужие воспоминания поглубже, я отдался болтовне с девчонкой, время от времени подбрасывая пачки, перехватывая верёвки удобнее. До тех пор, пока девочка не сказала категоричным тоном:

- Дай мне одну пачку! Давай её сюда.

- Не-не-не, - покрутив головой, сказал я. – Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

- Ну, да-а-ай понести, - весело и нарочито в нос прогундосила девчонка.

- Ни за фто, - так же гнусаво, как Крокодил Гена, или Слонёнок из мультика про удава и мартышку, не помню уже кто из них лучше гундосил, проговорил я и мы вместе рассеялись.

У меня в груди вдруг вспыхнул яркий радостный огонёк и боль в пальцах прошла. Мне стало понятно, что мне вообще пофиг на расстояния, тяжесть в руках и жжение в пальцах.

Дом и квартира Чарусовых была именно теми, которые я помнил. Квартира была не похожа на нашу двухкомнатку тем, что зал был «проходной». Но в принципе, так как дома были типовыми, наши квартиры сильно походили одна на другую. У нас тоже, если нишу убрать, спальня становилась проходным залом. Так делали многие.

Родители отказались от чая, который, как я помнил, был в этой семье «культом».

- А я бы попил чаёк, - с нотками трагика-злодея в голосе тихо сказал я.

- Ха-ха! Ну, приходи! – сказала Светлана.

- Приду. Уже не боишься меня?

- Вот ещё! Было бы кого! Только у нас полугодовая контрольная на носу.

Я сделал вид, что присмотрелся к её носу, и сказал:

- Нет там ничего.

- Ха-ха, - хохотнула девчонка. – Ты забавный. Приходи в субботу после уроков, погуляем.

- Окей! – сказал я и похолодел.

- Что за «окей»? – спросила она.

- Хоккей, - сказал я. – Это наше, пацанское.

- Окей, - это по-английски – «хорошо», - сказал «дядя Витя».

- Понятно. Американизмы прячете, - усмехнулась Светлана.

- Слова ты какие знаешь! – удивился я.

- Пошли уже, жених! - крикнул с первого этажа отец. – Квартиру студите!

- И почему сразу «жених»? – подумал я об отце, сморщившись.

- Всё, пока, - сказал я Светлане, стоявшей в открытом проёме двери.

- Пока.

* * *

Мне в ту ночь в голову лезло столько всего, что я проснулся разбитый и с головной болью, словно меня крутили в бетономешалке. И, как на зло, у нас первым уроком была история, учительницу которой я не любил категорически, и, вероятно, она меня тоже. Почему я её не любил? Да потому, что она «просто» читала урок по учебнику. Слово в слово и буква в букву. Мне хотелось чего-то большего от урока истории и я задавал ненужные вопросы.

Они хоть и были строго по теме, но историчка всегда «отправляла меня к учебнику», постоянно твердя: «Не надо ничего лишнего. История не терпит фантазий и отклонений. А я как-то добавил: «От линии партии», и попал в диссиденты. Меня даже на бюро школьной комсомольской организации вызвали и едва не исключили из комсомола. Это в том году было. Только приняли и чуть сразу не исключили. Вот прикол! Я потом притих, но историчка меня с тех пор регулярно «дрючила». Особенно в середине и конце года.

Так было в том году, когда я напросился на экзекуцию в самом начале учебного года, так происходило и теперь, когда надо было выставлять оценки за полугодие. Историчка спрашивала меня на каждом уроке по любому, даже пустяковому вопросу, и по результату моего ответа ставила мне отметку. Например, как в тот день.

Как только Ирина Гавриловна внесла свои телеса в класс, она спросила:

- Шелест, ответь нам, какие реформы и законы приняли в США во время кризиса тридцатых годов?

По классу пробежал ручеёк облегчённых смешков и покашливаний, словно горный поток прокатился по пересохшей речке.

- Тихо, класс! – придушила радостные и облегчённые выдохи историчка.

Я встал.

- Идти к доске? - спросил я.

- А как же? – усмехнулась классоненавистница.

Я вышел к доске, со стороны видя себя шутливым персонажем фильма «Доживём до понедельника», рассказывающим про восстание на броненосце «Потёмкин». Однако историю я знал лучше него, так как историю я учил всегда. Жизнь, как говорится, заставила.

- Кризис в США был вызван искусственно, - начал я очень издалека, планируя забрать как можно больше времени от урока. - Вообще, все кризисы в буржуазном мире, это – искусственные явления, организуемые крупными «игроками», в кавычках, буржуазного бизнес процесса. Цель кризисов – сделать богатых ещё богаче, а бедных – ещё беднее. Я имею ввиду не физических, а юридических лиц, то есть крупные и мелкие фирмы и организации.

- Я спросила про реформы и законы, - напомнила историчка. – А ты мне про кризисы. И что это за теория искусственности кризисов? Где ты это вычитал?

- В журнале «Коммунист», Ирина Гавриловна. У меня дядя парторг завода, - зачем-то соврал я.

- Ладно, продолжай, - махнула на меня рукой учительница.

- Банкиры сначала насыщают финансовые рынки «дешёвыми» деньгами, выдавая кредиты под нулевые проценты и способствуя развитию своих и чужих предприятий, а потом повышают процентные ставки и изымают деньги из оборота, заставляя малый и средний бизнес избавляться от своих активов и банкротить предприятия. А финансово промышленные группы скупают вдруг подешевевший в время кризиса бизнес. Это и произошло в Соединённых Штатах Америки. Но правительство США пошло ещё дальше в ограблении собственного народа. Оно объявило «новый курс» и издало закон «О восстановлении национальной промышленности». Целю программы правительства Рузвельта было укрепление монополий, то есть – усиление крупного капитала. Объясняя свои действия попыткой осуществить «плановое» сокращение производства, они своими действиями обеспечили корпорациям выход из кризиса с минимальными издержками, при этом «забывая, что в условиях «конкурентной», снова в кавычках, борьбы плановое ведение хозяйство не возможно. В итоге эта реформа привела к усилению концентрации производства крупных монополий.

Таким же способом правительство США решало вопросы и в сельском хозяйстве, заставляя мелких сельхоз-производителей субсидиями сокращать посевы и погловье скота, этим поднимая цены и принося выгоду крупным производителям: компаниям и богатым фермерам. Все реформы правительства США, привели к обогащению богатых и банкротству бедных производителей это и была цель кризиса.

Я вроде бы говорил всё по учебнику, но, в то же время чувствовал, как класс, вслед за учительницей, напрягся.

- Кхм! – выдавила историчка. – Ты не сказал, что конгресс США учредил Администрацию регулирования сельского хозяйства. Именно она выдавала денежное вознаграждение тем фермерам, которые сокращали посевы и поголовье. Ну, что ж, молодец, Шелест. Видно, что тебе идет на пользу общение с твоим дядей и чтением умных журналов. Садись – отлично.

Глава 2

Удивлённо вскинув брови и выпучив глаза, что вызвало смех у учащихся, я прошёл к своему месту за предпоследней партой ряда у окна.

- Ну ты и выдал, - сказал Костя Швед, низко пригибаясь телом к парте.

Он терпеть не мог историю и редко когда её учил. Только более-менее лёгкие темы Швед зазубривал и просил историчку его спросить. Костик был очень умный, добрый и аккуратный мальчишка, и нравился буквально всем учителям. И грех было таким фактором не пользоваться. Вот он и пользовался. Как пользовались положительным имиджем все ученики-отличники. Как пользовался и я у учителей других предметов: математике, литературе, физкультуре, биологии, географии, черчения… По всем предметам, кроме английского и химии я был если не отличником, то твёрдым» хорошистом.

А вот по английскому я был почти двоечником весь восьмой класс. В девятом стал исправляться благодаря методике, прочитанной в семьдесят пятом году в журнале «Юность» в повести «Милый Эп». Но об этом потом…

- А про рабочее движение нам расскажет… Нам расскажет…

Историчка наконец остановила перо авторучки напротив фамилии в журнале.

- Оля Фролова… Иди к доске.

- Ты, Мишка, скоро отличником по истории станешь, - сказала Наташка Терновая, не оборачиваясь. Она сидела как раз впереди меня.

- Ты точно журнал «Коммунист» читал? У меня его отец выписывает. – Такая муть.

- Читал. И ничего не муть. Если знать, что читать.

Тогда я не понял, что учудил на уроке и мы со Шведом отлично провели время, играя в морской бой. Лишь на перемене мне стало понятно, что я, отвечая по теме, выдал то, что у меня появилось в голове вчера. Чужие мысли. Понял, остановился и пропустил удар от Балдина Сашки, с которым мы что-то зацепились языками и решили подраться.

Так-то я совсем не был драчуном. Побаивался я драк, хотя рос крепким и сильным. Да и самбо занимался с шестого класса. Уже второй взрослый разряд получил и имел неплохие, по словам тренера, перспективы. А драться не любил. Боли боялся, что ли. Зубных врачей в детстве боялся до дрожи и истерик. А тут что-то меня возмутило в Сашкиных словах и я решился вызвать его на бой. Сашка тоже не был драчуном, но что-то его в моих словах возмутило и он влепил мне кулаком в скулу.

Машинально я выбросил в его сторону классическую двойку и попал ему в горло. Он захрипел, схватился за шею, отшатнулся от меня, обозвал дураком, и отошёл. Добивать его я не стал, потому что смотрел на свои плотно сжатые кулаки с не выбитыми большими пальцами. Я чётко помнил, что после этой драки у меня всю жизнь болели большие пальцы, потому что я их тогда выбил. Или теперь? Теперь не выбил. Они торчали у меня во время ударов в стороны и я ими зацепился как раз за Сашкин подбородок, так как «тупо» промазал, не попав ему в челюсть. Сейчас не торчали. И потому были целы.

- Охренеть! – подумал я.

А ведь они, эти выбитые тогда - сейчас пальцы помешали мне выиграть первенство «Динамо» в городе Ташкенте, на которое я ещё поеду в этом году.

- О, как? – удивился я. – Откуда я это знаю? Тренер ещё не объявлял. В феврале это будет.

- От верблюда, - всплыла чужая мысль.

Я очень боялся шизофрении. У нас дома была, как я уже говорил, «Краткая медицинская энциклопедия» и мы с пацанами периодически изучали её, сбегая со школьных уроков. Так вот, как-то мы, в классе седьмом, пытались понять, что такое «шизик» и «шизоид». Так нас обзывали некоторые «продвинутые» девчонки. Термин сначала был найден в словаре русского языка Валеркой Лисицыным, а потом в моей энциклопедии. Тогда мы стали более осмысленно обзывать «обзывалок».

Спрятав чужие мысли, я убедился, что с Балдиным всё в порядке. Девчонки, обозвав меня «фашистом», завели его в класс, и сюсюкая, подвергли медицинскому осмотру и предложили Сашке намазать горло йодом, или зелёнкой. Но он, увидев бутыльки, сразу перестал хрипеть, вырвался и убежал.

А я продолжал пялиться на плотно сжимающиеся в кулаки и разжимающиеся в плоскую ладонь, пальцы. При сжатии кулака пальцы аккуратно складывались, начиная с крайних фаланг, как у робота. При полном разгибании пальцев ладонь становилась похожей на кинжал или наконечник копья.

- Ты чего, Мишка? - спросил Андрей Давлячин. – Ловко ты его! Раз, два! И всё! А из-за чего вы с ним?

- Фиг знает? – пожал плечами я. – Он что-то про мой ответ по истории сказал неприятное. Я не понял, но… Что-то гадкое. Таким тоном… Бе-бе-бе..

Я скорчил «рожу».

- Вот я и сказал ему, что «щас впорю, пойдём выйдем». Он: «это я тебе впорю». Я говорю: «Ну впори». Он впорол, а я ему следом двойку.

- А в горло зачем? Мог убить!

- Не-е-е… Туда не убьёшь. Очень для этого надо сильно бить. Зато вырубает железно. И вообще, запомни, Андрюха, хочешь попасть в челюсть – бей в горло.

- Кто это сказал?

- Я.

- Так ты же не попал?

- Зато - нокаут. Но вообще-то он должен был опустить подбородок. Горло всегда защищают. Он совсем драться не умеет.

- А ты, смотрю, поднаторел. На бокс, что ли ещё ходишь?

- Да, ну! Окстись! Мне ещё бокса не хватало. Так… С батей. У меня и перчи боксёрские есть.

- О! У меня тоже есть! Может вместе?

- Андрюш, ну где?

- Можно после уроков в классе заниматься.

- Офигел? В школе после уроков оставаться? В секцию запишись.

- Не-е-е… Я ходил. Там лупцуют. Тренер не смотрит, а старшаки дубасят по башке. У меня потом голова месяц болела.

- У нас на самбо тоже так. Старшаки младших терзают. Пошли, говорят, бороться, а сами приёмы свои на них отрабатывают и об ковёр лупят.

- Так ты сам, вроде старшак…

- Есть и старше меня и здоровее. Уже поменьше стали приставать, а было тяжко. Но надо, Андрей, выстоять. Потом отцепятся.

- Не… Не пойду в бокс. Сам буду.

- Протяни верёвку и качай маятник. Нырок – два удара, корпус - голова. Нырок – два удара, голова-корпус. Нырок с шагом назад – два удара, корпус - голова. Нырок с шагом вперёд – два удара, голова – корпус.

Говоря, я показывал, как надо нырять и бить. И получалось у меня так ладно, что все вдруг перестали дурачиться и уставились на нас с Андрюхой. Вернее – на меня, топчущегося вокруг Давлячина и наносящего удары в воздух, но в максимальной близости от его тела.

- Ты что? Ты что? – наконец выдавил Давлячин.

Он тоже топтался, только не понимал, куда ему бежать, потому что я был везде.

- Шелест совсем озверел. Вот историчка довела! С дуба рухнул? На людей бросаешься!

Это вызверилась на меня Танька Зорина. Она смотрела на меня дико сощурив глаза, а на лице её поступили белые пятна. Она ещё и слегка шепелявила и звучали её слова, как шипение змеи.

- Ты что, Танюша, это мы отрабатываем. Показываю твоему Андрею, как боксировать надо. Чтобы он тебя смог защитить.

- Ка… Ка… Какому, «моему»? – задохнулась от гнева Зорина. – Ты ду… дурак, Шелест?!

Девчонка вбежала в класс, схватила портфель и рванула по рекреации.

- Чего это она? – ошарашено спросил я Давлячина.

- Дал бы я тебе сейчас в харю, да здоровый ты больно! – выдавил белый, как мел Андрюха, а я вспомнил, что они станут «официально» дружить с Татьяной только к концу девятого класса.

- Андрюш, Андрюш, извини! Млять! Не хотел!

Я взял его за руку.

- Ты, мудак, всё испортил! – раздражённо сказал он и попытался выдернуть руку.

Раздался треск и у меня в руках остался его рукав.

- Бля-я-я! – вырвалось у меня.

- Вот, точно - мудак! – громко сказал Андрюха и влепил мне по лицу неплотно сжатым кулаком левой руки. Послышался громкий хруст. Я вспомнил, что у Андрюхи позднее оказалась какая-то болезнь с хрупкими костями.

- А-а-а! – заорал он, и схватился голой правой рукой, смешно торчащей из рубашки без рукава, за предплечье.

Увидев его голую руку и вообще фигуру без рукава с искривлённым болевой гримасой лицом, я глупо заржал.

- Вот придурок! - сказала моя двоюродная сестра Ирка. – Повели, девочки, этого сразу в медкабинет.

- Я-то при чём?! – удивился я. – Он меня по, э-э-э, лицу стукнул между прочим, могла бы и пожалеть братца.

- Да на тебе пахать нужно! – бросила она крылатую в то время фразу и они повлекли Давлячина вслед за Зориной Татьяной. Это было похоже, как муравьи тащат гусеницу в муравейник и я снова заржал.

- С тобой, что-то не так, - сказала Наташка Терновая. – Не смог же ты вдруг стать моральным уродом? Что стряслось, Миша?

Мы с ней немного дружили. Чисто по школьному. Была какая-то меж нами духовная связь, человеческая симпатия. У меня, по крайней мере. Что там было у неё я не знал ни в этой ни в другой жизни. Я так подумал и сказал.

- Фиг его знает, Наташа, что-то шарики за ролики с этой историей заходят. Боюсь я историчку.

- Понятно, - сказала Наташка. – Такое бывает. Называется - нервный срыв.

- Ты прям-таки, как врач. Хлобысь, и диагноз. Пойду-ка я присяду.

- Сядем усе, - сказал тоном Папанова из «Бриллиантовой руки» Андрей Ерисов, пробегая мимо.

- Типун тебе на язык, - буркнул я и подставил ему подножку.

Нога сама выскочила вперёд и зацепила его ногу. Хорошо, что в двери кабинета образовалась приличная пробка и Ерисов, влетел в неё головой, а не в дверной косяк. Ученики, как кегли разлетелись в разные стороны, Мокина и Фролова завалились задрав подолы кверху задами.

- Оба-на! – воскликнул Лисицын и заорал на весь коридор. – Кусочек сэкса! Кусочек сэкса!

- Млять! – заорали Фролова и Мокина одновременно, окучивая Ерисова кулаками и ладонями. – Ты что, Ерисов, мудак?! Какого хера!

- Это Шелест мне подножку поставил, - заныл Андрей, выбираясь из-под юбки Мокиной. Все пацаны, оказавшиеся в этой рекреации, ржали так, что тряслась школа.

- Какой, Шелест, мудила?! - крикнула Фролова, но потом посмотрела на меня и заорала. – Шелест – козёл! Всё брату скажу. Он тебе наваляет, пи*дюлей!

- Я-то тут причём, если Ерисов – сексуальный маньяк. Он специально сделал вид, что споткнулся, чтобы пощупать вас.

Пацаны ржали и пялились на поднимающихся с пола девчонок.

- Что уставились, козлы? – выкрикнула Мокина. – Трусов не видели?! Нате, смотрите!

Она снова задрала вверх юбку, оголив свою довольно симпатичную нижнюю часть тела.

- Мокина была ещё та оторва, - вспомнил я мысленно и переспросил сам себя. – Почему была? Вот она! Стоит передо мной, как лист перед травой. В полном расцвете девичьих сил и лет.

Мокина внешне напоминала Мальвину, но характер и повадки у неё был – Лисы Алисы: где улыбнётся, а где и пошлёт так, что у пацанов уши в трубочку сворачивались. Что-то у неё с семьёй было не просто… То ли отец сидел, то ли мать…

Фролова Людка была порядочнее Мокиной, но тоже за словом в карман не лезла и, ходили слухи, что она уже гуляла с парнями постарше. И брат у неё был с непростой судьбой. Да-а-а… А у Мокиной слава была интереснее. Ха-ха!

- Замутить, что ли с ней? – вдруг пронеслась шальная мысль.

- Ты что, Миша? – услышал я голос Терновой. – Может тебе в больничку?

- Не-не-не. Я пока тут посижу.

- Ты тут не поубиваешь всех?!

- Всех – нет!

Наташка покачала и покрутила головой, словно японский божок, и поправив очки, вздёрнув носик и подбородок, как могла делать только она, шагнула в класс.

В тот день со мной больше ничего не происходило. Я сидел тише воды, ниже травы и как только прозвенел звонок с последнего урока сбежал из школы. Сбежал, потому, что меня ждала с объяснениями о поломанной руке Давлячина директор Светлана Яковлевна.

Андрюху мне было жалко. Хоть и получил я от него по физиономии, но понимал, что за мои случайные слова о Танке их теперь замучат расспросами. Хорошо, что дразниться по-детски уже перестали. Переросли одноклассники дурацкий возраст.

Я, лёжа дома на своём диване, пытался разобраться, что со мной происходит. Мало того, что у меня в голове чьи-то мысли и чья-то память о моём, вроде как будущем, но и вдруг откуда-то появились навыки бокса. Навыки, мать их, а не воспоминания. Кулаки сами сжались и выстрели именно столько раз, чтобы сбить желание Балдина драться. Ударил бы я его по лицу. Он бы мне. Я бы его завалил на пол и что дальше? А так, раз-два и в дамки. Правда, девчонки фашистом назвали, так на то они и девчонки. Зато пацаны смотрели кто с интересом, а кто с уважением.

- Нет, это не бокс, - всплыло откуда-то понимание у меня в голове. – Это - каратэ.

Про каратэ я слышал. Мне что-то показывал Валерка Колотов на самбо. Пинал меня куда-то под коленку, по шее ребром ладони бил. А я его бросал передней подножкой с подхватом ноги. Это мы готовились к «показухе» на день пограничника.

Занимались у нас вечером какие-то военные, но нам оставаться с ними не разрешали, а окна зала были закрашены белой краской.

- И так – каратэ? – спросил я сам себя

- Каратэ – ответил я себе.

- Ни хрена себе, сказал я себе, - сказал я себе.

- Так точно съедет крыша, - подумал я.

Поразмышлял про каратэ и понял, что много чего знаю из этого самого каратэ. Блоки, там, всякие, удары руками и, главное, ногами. Поднявшись с дивана я пнул правой ногой воздух перед собой. Да-а-а… Не убедительно. Попробовал ударить в сторону… Жуть какая! А круговой? Ой, мля, как больно!

- Ха-ха, - рассмеялся мой внутренний голос. – Хрен тебе, а не удары ногами. Хотя, передний удар если высоко не поднимать ногу можно наработать быстро. Зато руками…

Раз, два, три, четыре! Аге, сото, учи, гедан! Ух ты! Я и названия знаю! Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан!

Я делал по четыре блока каждой рукой, по очереди. Встал перед зеркалом в прихожей. Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан!

Красиво получается. Кокуцу-дачи и шуто ребром ладони! Бли-и-ин! Как классно!

- Пошире кокуцу дачи и пониже. Локоть опусти! – сказал внутренний голос.

- Да пошёл ты! - сказал я ему. - Будет мне тут указывать! Я сам с усам!

Но пониже и пошире всё-таки сел. Красивое это каратэ. Бац по двери. Ой, млять! Больно-то как! Кулаком, а больно. А они и ребром ладони деревья рубят, как топором. Как Колот Валерка показывал? Ага. Это, получается, вроде блока сото уке, только ребром ладони и по шее. Уже не блок, а удар.

Правой хэч! Левой хэч! Вот так бы я сегодня Балдину? Хэч-хэч! Все бы точно охренели!

- Ага, - сказал внутренний голос. – С боков шеи проходят сонные артерии и ярёмные вены. Да и мышцы можно так отбить, что голова долго будет на бок клониться. Нужен тебе такой Балдин в школе? Немой укор, ха-ха! А так, посипит недельку и пройдёт.

Это я так называю его «внутренний голос, а на самом деле, это было просто мелькание моих мыслей. Моих?

Я ещё немного помахал руками, выполняя разные движения из формальных упражнений, не особо заморачиваясь стойками перед трюмо, и сам себе очень понравился. Меня как-то вдруг перестало заботить то, откуда это всё на меня свалилось: память, знания, умения. Да, пофиг! Мне с этим хорошо! Решил я тогда. И принял упор лёжа. На ладонях. Отжался от пола десять раз, потом понял. Не-е-ет так не пойдёт. Опёрся кулаками в палас и отжался ещё десять раз. Кисти у меня были прокачаны будь здоров. Захваты за куртку – наше всё! Ещё десять! Нормалёк! Ещё десять! Полёт нормальный!

Сел на пол и посмотрел на две первые косточки пальцев правого кулака - красные и плоские, левого – аналогичные. Нормально! Я знал, что это – нормально и через пару месяцев на этих суставах… Не на косточках, а на суставах нарастут мозоли. Ну… Может не через пару месяцев, а через полгода-год. Ха-ха… Смотря сколько раз в день отжиматься. А я буду отжиматься очень много раз. А-а-а! Я хотел разбивать этими кулаками кирпичи. Много кирпичей!

- С дуру можно и хрен сломать, - услышал я свой внутренний голос.

- Логично, - ответил сам себе.

Та-а-а-к… Наклоны к ступням – это мы на самбо каждую тренировку делаем. А если одну ногу загнуть назад. О-о-о! Это уж интереснее. Хорошо-то как тянется тело. А если наоборот, одну ногу под себя? О-о-о… Довернуть бедро вытянутой ноги, а корпус развернуть наоборот. О-о-о… Какой кайф! Тоби ёко, нафиг, гири! Склонится боком к вытянутой в сторону ноге. Провернутся в сторону поджатой ноги и сделать упор ладонями. Выпрямить согнутую ногу. Провернуться дальше, согнуть левую ногу и выполнить комплекс с поджатой левой ногой.

Глава 3

По поводу английского была такая история… С пятого класса нас учила англичанка с очень не требовательным подходом к обучению. В восьмом классе нас разделили на группы и я попал к очень строгой учительнице Галине Фёдоровне. Она была очень требовательной и я стал двоечником, потому что, как оказалось, английского я не знал. Не совсем двоечником, конечно, н о тройки в четверти у меня были с такой натяжкой, что «трещали по швам».

Я стал «дёргаться», как уж на сковородке. И даже в школьной библиотеке взял пластинки с уроками английского. Но помогало мало. И тут, в той же библиотеке мне попался журнал «Юность» за семьдесят пятый год с повестью «Милый Эп». В ней главный герой школьник влюбляется в девушку, и та подсказывает ему методику изучения английского языка. И сама повесть мне понравилась, и методика тоже.

По этой методике я наделал карточек со словами и фразами и разбросал их по квартире и иным «санузлам». И мои познания английского резко сдвинулись в положительную сторону. Главное, как я понял, - это хороший словарный запас, минимальные понятия грамматики и набор стандартных фраз.

Уже к окончанию второй четверти я выходил на твёрдую тройку и в устремлениях своих не останавливался. В той своей жизни, про которую я ещё не прожил, но которую теперь помнил, почти всё, но прятал эту память от себя за семью замками, я сдал экзамен по иностранному языку на «отлично», потому, что буквально полюбил английский язык. И мог почти свободно на нём изъясняться.

Теперь моя «старая память» ничего нового подкинуть мне не могла, ибо забыл я иностранщину. Не нужна она мне была. Помнил, что когда-то знал, но вспомнить было абсолютно не чего. Я даже посмеялся над самим собой, растерявшим все свои знания, кроме истории, к концу жизни.

Ну ещё каратэ и самбо знал и почти умел и под свою «сраку лет», потому что занимался ими всю жизнь. Правда, что то тело, как я теперь понимал, не могло нормально повторить, что это тоже не могло, так как не было правильных растяжек и к ударной технике готово не было. Но тело было сильным. Три года самбо - это уже прилично, чтобы набраться и силы, и умения.

Оставив свои ужимки и прыжки поеред зеркалами, я открыл учебник английского и стал читать текст про «Ленинский комсомол». Англичанка завтра обязательно меня заставит читать какой-нибудь отрывок и переводить. А то и два, кхе-кхе…

По ходу чтения я стал выписывать незнакомые слова и их набралось приличное количество. Какое-то «aim», оказавшееся «целью», потом – «carry out», оказавшееся «выполнять» взбесили меня, хотя ещё вчера я бы просто выписал их и стал учить. Сегодня я на себя был зол, потому, что от «прошлого» английского не помнил ни чего. Как, кстати, не помнил ничего и из других школьных предметов. ничего ктоме того, что знал ещё вчера и позавчера.

- Толку то с тебя, дурака старого, - подумал я и сам на себя обиделся.

Из незнакомых слов и некоторых фраз я сделал карточки, прикрепил их над письменным столом и взялся за ненавистную во все года, хоть в прошлые-будущие, хоть в эти – химию. Задали параграф пятьдесят пятый «Кремний»… Второй, ….., по распространённости в земной природе элемент, после кислорода. На долю кислорода, оказывается, приходится одна вторая массы земной коры, а на долю кремния половина от второй половины. О, как!

- Не знал, - подумал я, удивлённо дёрнув головой. - Та-а-а-к… Четыре электрода, как у кислорода, но более удалены и хуже связанны. И что это значит? Хм… В периодической таблице граничит с металлами, поэтому имеет свойство как не металлов, так и металлов. Хм… И где это применяется? О! Кремний относится к полупроводникам! Я писал про полупроводники. Точно! На основе кремния изготовляются транзисторы и микросхемы.

- Та-а-а-к… Сгорает в двуокись… О! Тут и написано про полупроводники в солнечных батареях, а это – почти процессор.

- Что такое процессор? – спросил я сам себя.

- Потом, - отмахнулся я и продолжил читать про кремний. – Та-а-а-к… Кислородные соединения.

Прочитав, я написал формулы и понял, что, в принципе, могу и рассказать. В общем-то не так уж и много. А если вникнуть, то… Э-э-э… Не хотел я вникать в химию никогда не хотел. И сейчас не хочу. Да-а-а… А надо… Хотя бы прочитать.

- Ага… Это ты пока такой бодрый, - сказал я сам себе. – А книжку почитать? Вон Клиффорда Саймака почитать дали.

- А-а-а! Херня! – прервал я сам себя. – Нехрен на глупости отвлекаться.

Тут я понял, что эту книжку уже читал, так как не то что помню примерный сюжет, а просто имеется устойчивое ощущение – «читал». Перечитать, как говорится, можно, но по ходу сюжета всё уже будет знакомо. Там про каких-то пришельцев, которые принимали форму людей по маленьким куколкам[1].

- Та-а-а-к… Электродинамика… Это я знаю, но почитать по диагонали надо. А то буду, как Киса Воробьянинов по-немецки… Ага… Два знака… Элементарный заряд… Заряженные тела… Фигня вопрос! Электризация тел… Закон сохранения электрического заряда. Фигня!

С алгеброй было посложнее. Изучали «производную» и предел функции. Вот чем нужно было заниматься всерьёз! Уже в этом классе я стал подтормаживать по математике. Почему? Слишком легко давалось всё раньше. Привык быть первым и не прилагать усилий. А тут надо напрягать мозг. Да-а-а…

- Приращение функции «Ф» в точке «Х0» называется предел отношения дельта «Ф» функции «Ф» к приращению дельта икс, когда это последнее стремиться к нулю, - прочитал я и натурально с ощущением рвотного эффекта произнёс. - Меня сейчас стошнит…

* * *

Кроме алгебры надо было делать ещё геометрию, но с ней я справился легко. Главное было, я знал по жизни, учить правила и формулы. И не важно, что это за правила: поведения или правописания. Так же, как и формулы поведения. Вот об этих формулах поведения я и задумался. А до этого, я вёл себя так, как взбредёт в голову в данный момент. А так было жить в этом мире нельзя.

Так, как вёл себя я, мой второй «я» называл дурью.

- Тебя, Миша, мотает, как дерьмо в проруби.

- Чёй-то дерьмо? – обиделся я.

- Ну, не дерьмо, а как щепку в мутном потоке горной речки. И куда прибьёт тебя поток, а может куда вынесет, ты не знаешь и даже не пытаешься как-то рулить в этом потоке. Да у тебя и рулить-то пока нечем. Не тем голова занята. А теперь ещё и Светлана появилась, так тебе вообще кранты. Совсем не тем местом станешь думать. Не той головой. Ха-ха!

Честно говоря, возразить мне было не чем. Ведь я уже говорил, что эти все фразы, были просто мысли. Мои же мысли и я давно понимал, что не уделяю нужное количество времени урокам, что слишком много читаю, что к самбо отношусь, не как к спорту, а как к гулянке на улице. Вообще-то я ко всему относился, как к развлечению. Даже к школьным занятиям. Они мне тоже давались очень легко. Ага… Поначалу.

А на самбо я ходил раз-через раз… Вот сейчас нужно было готовиться к соревнованиям в Ташкенте по обществу «Динамо», а я торчу дома. Хотя тренер ещё не сказал, кого берёт, нго теперь-то я знал, что он возьмёт меня. А кого ему ещё брать, когда старшие ребята поступили в Политехнический институт, а там рулит «Буревестник». Вот и поуходили хорошие борцы к конкурентам. Остался я и ещё пара-тройка таких же бездельников, которых ничем не замотивируешь, как не пытайся.

Боялся я соревнований. На тренировках борол многих, а на соревнованиях трусил так, что перегорал моментально. Позже, уже при занятии каратэ нас научили медитировать и у меня пропал и мандраж и проявился самонастрой с самомотивацией, а сейчас я не любил соревнования, так как чувствовал себя во время них неуютно. Даже победы меня радовали не особо. А ведь я занимал и первые и вторые места на городских и даже краевых соревнованиях.

И меня даже не мотивировали восторги по этому поводу моих одноклассников. Особенно мальчишек, которые занимались в секциях классической и вольной борьбы. У нас почему-то «самбист» был толь я один, но два классика и один вольник. И в других параллельных классах «самбистов» не было а другие борцы были. И я иногда ходил к ним на секцию боролся с ними и всегда выигрывал. Их тренера уговаривали меня продолжать заниматься у них, но борцовское «трико» мне не нравилось. Мне и наши трусы не очень нравились, но хоть спортивные трусы, а не «комбидрес» какой-то.

Вспомнив про спорт, я засобирался на тренировку. Достал спортивную сумку и расстегнув почувствовал сильный «спортивный дух».

- Ну, ты и чучело, Мишка, - сказал я сам себе. – Ведь хотел же простирнуть куртку. Что там ей стирать? Забрался в ванную, когда моешься и всё.

- Забыл, - поморщился я.

- Вот и воняй теперь в зале. Кто с тобой в пару встанет?

- Да там и нет-то никого по весу. Если только Колян Городецкий придёт, или Валера – его брат. Они потяжелее, но это даже хорошо.

Вывесив куртку на балкон проветриться, а не то и у меня глаза ело от запаха мочевины, я прикинул, чем бы перекусить. В столовую я сегодня не ходил, чтобы ничего там не отчебучить. А придя домой, похлебал только маминого борщечка, оставшегося со вчера. Мама борща обычно наваривала большую кастрюли и мы хранили её на балконе, наливая в маленькие кастрюльки и разогревали. Что я сегодня, придя со школы, и сделал. Борщ был с обязательной бабушкиной фасолью и на бабушкиной же картошке.

- О! Картошка! Сделаю дранники, - придумал я.

Яйца в холодильнике были.

Быстро почистив четыре картофелины, натёр их на тёрке, отжал сок, добавил яйцо, соль и пожарил на сковородке в виде оладьев. Потом заварил чай и с удовольствием умял всё. До семи часов было еще два часа, а до спортзала, от силы час пешего пути. Вчера выпал снег и автобусы, наверняка, ходят плохо. А мне только мою сопочку взять, а там всё вниз да вниз. Можно катиться на ногах хоть до самой трамвайной остановки, а это метров пятьсот, наверное, будет. А назад на трамвае и на автобусе… Поэтому я, завёл будильник, прилёг на свой диванчик и мгновенно уснул.

* * *

Тротуар до остановки был уже почищен и посыпан песком, как и дорожки возле подъездов у наших трёх пятиэтажных домов, стоящих ниже детского садика. Выше стояли пятый, третий и первый дома на улице Космонавтов и их убирала другая «бригада» дворников. Наших дворников было двое: дед со старухой, что жили в моём подъезде на первом этаже. Они, как я слышал, были по национальности татарами.

- И как они умудряются не загнуться, убирая такой большой участок? – подумал я. – Вот ведь какое поколение людей, прошедших три войны и такое трудное мирное время.

Я вдруг осознал тяжесть их труда и жизни, словно прожил её сам. Совсем не так ка вчера, когда видел, как они очищают дорожку перед домом от снега. Вчера я просто пробежал, поздоровавшись и об этом даже не подумал.

- И ведь бабка ещё и ночным сторожем подрабатывает в нашей школе. Да и вокруг школы они территорию убирают… Да-а-а, уж…

Легко преодолев, - я посчитал шаги - пятисотметровый подъём, увидел «тридцатый» автобус, идущий от кольца Сахалинской и понял, что катиться с горы на ногах не придётся. Это обрадовало. Ту сторону горки редко чистили и приходилось в подъём буксовать на скользком тротуаре. Это я уже подумал, что, вероятно, придётся обратно идти пешком.

Спортзал находился на первой остановке «Строительная», что позволяло ходить туда и обратно пешком. Что там каких-то полтора километра для спортивного организма? Я и бегом их преодолевал и дальше бегал по улице Борисенко. Тягун в пятьсот метров был конечно, тем ещё испытанием для лёгких. Летом ещё ничего, а зимой…

В спортзале был Валера Городецкий. Он вёл старшую группу с пяти часов. Была ещё и утренняя младшая группа и первая средняя с трёх часов. Много детей и юношей занималось самбо. Меня с прошлого года тренер перевёл в старшую группу, в которой занимались «мастера» хотя я иногда и раньше оставался на вторую вечернюю тренировку. Вес и рост мне позволяли.

- Привет, Валерий Георгиевич, - поздоровался я, предпочитая такое обращение в присутствии «его детей».

- Привет, - ответил Валерий Георгиевич. - Готовишься к поездке?

Он был старше меня лет на пять, а Колян, его брат, на два года. Валерка был поджарый, Колька пухлый, но оба очень сильные и уже мастера спорта. Старший был спокойный и добродушный. Младший был подвижный и всегда с хитроватым взглядом и снисходительной улыбкой. И с тем и с другим у меня сложились хорошие отношения.

- Какой поездке? - сделал я такое естественное удивлённое лицо, что Валерка нахмурился.

- Что, батя ничего не объявлял?

- Э-э-э… Меня пару занятий не было. Может что и объявлял…

- В Ташкент едешь. Ты, оба Кауфмана и Губин. Уже утвердили и деньги выделили. Гордись. Первый твой «Россовет». Это, брат, ого-го… Почти чемпионат России. Там сильные ребята приедут. Не сдрейфишь?

Я скривился. Никуда ехать не хотелось ни мне старому, ни мне молодому.

- Не дрейфь. Но приналечь на тренировки надо, Миша.

- Приналягу, - вздохнул я, хотя приналегать ни на что, кроме диванчика, не хотелось. В автобусе я ещё больше разоспался, так и не проснувшись после пешего подъёма в горку.

- Иди, переодевайся. Скоро Колян придёт. Мы сегодня с тобой позанимаемся. Георгий Григорьевич приболел.

- О, как! Понятно, - сказал я, вздыхая и понимая, что мне сегодня профилонить тренировку не удастся.

Развесив куртку греться на защитном щите над батареей, я остался в спортивном костюме. В зале зимой было прохладно, хотя и надышали уже тут изрядно. Боковые щиты, поставленные для того, чтобы не биться о стены и батареи, эти батареи перекрывали и тепло, минуя пол, поднималось мимо окон к потолку. Зато на этих щитах можно было нагреть куртку, застывшую после перехода по студёной улице.

- Хорошо самостоятельно разминайся, - сказал Валера. – Сегодня мало кто придёт. Снова снег начался.

Да… Я, когда ехал в автобусе, видел, что снова начался снег и подумал тогда о наших дворниках. Подумал и даже представил, что они уже вышли с своими мётлами и деревянными лопатами, его убирать.

Выполнив самостоятельно стандартный разминочный комплекс, я вдруг осознал, что он почти идеально настроен для самбо, но мало подходит для рукопашного боя или бокса. Ноги искали точку опоры, и приобретали, а утрачивали так необходимую в драке подвижность и реактивность.

Немного ещё «потянувшись», я приступил к бою с тенью, выполняя подходы на разные приёмы: переднюю подножку, боковую подножку, плечо со стойки и с колена.

Пришёл Колян Городецкий.

- О! Шелест появился! Ты в курсе, что на соревнования едешь? – спросил он, улыбаясь во всё своё круглое лицо и отсвечивая розовыми от мороза и ветра щеками при свете тусклой лампочки, прикреплённой к стене над входом в зал и спрятанной за проволочным защитным плафоном.

- Уже в курсе. Валера сказал.

- Так ты ж не ходишь на тренировки. Что тебя телеграммой сообщать и вызывать? Ха-ха!

Кольке понравилась его шутка и он снова рассмеялся. Его лицо просто светилось и даже сияло улыбкой и молодыми здоровыми зубами.

- Ну, ничего, - Николай сделал зловещий взгляд, не преставая улыбаться. – Сегодня мы из тебя будем лепить чемпиона.

Валерка тоже улыбнулся.

- Напугаешь ты его. Он на следующую не придёт.

- Ха-ха! – снова рассмеялся Колька и пошёл раздеваться в тренерскую. – Не ссы, Капустин!

Продолжение поговорки было мне знакомо и не сулило ничего хорошего. Колька любил поиздеваться над тяжёлыми, но слабыми спортсменами. Не злобно, но… Многие приходили просто повалять дурака и отсидеться у стеночки, болтая с дружками. А Колька вытягивал их на ковёр и или мял их в партере, если они не хотели подниматься в стойку, или отрабатывал на них броски. Я не часто филонил, если приходил на тренировку, и поэтому обиды на Кольку у меня не было.

Ещё нас связывала история с любвеобильными деревенскими девчонками. Было дело в прошлом прошлым летом, когда я перешёл в восьмой класс. Мы тогда поехали в спортивный лагерь, где убирали картошку, сколачивали ящики и тренировались, живя прямо в спортивном зале на матах. Там Колька познакомился с местной девчонкой из класса девятого. Но у неё была подруга на год её старше. Вот Колька и подкати ко мне с предложением, «походить» с ней. В смысле, с подругой. Ха-ха…

Вот мы и ходили. Сначала просто так, а потом и до поцелуев дело дошло. Да-а-а… Натренировался я тогда по этой линии изрядно. И девчонка деревенская так в меня вцепилась, что аж Колька потом извинялся передо мной. Там такой рёв и слёзы рекой стояли, когда тренер меня отправлял домой раньше времени, «от греха подальше», как он сказал потом моему отцу, что «мама дорогая».

Уже после седьмого класса я вымахал и в высоту, и в плечах, и выглядел вполне себе взрослым. Лицо у меня было задумчиво-серьёзным. И все «давали» мне не меньше восемнадцати уже в девятом. Даже на соревнованиях иногда возникали проблемы ведь мы боролись по «юношам», а это возрастная категория до семнадцати лет.

При росте метр семьдесят восемь я весил семьдесят один килограмм и имел неплохую фигуру с не очень рельефной мускулатурой. Мало кто верил, что я – самбист и вечно просили показать приёмчик, когда я предупреждал тех, кто приставал. Или просто сразу пытались ударить.

Я, как уже говорилось, был с детства трусоват и поэтому дрался только тогда, когда меня били. Но тогда дрался хоть и неумело, но до последней капли крови, как говорится. Я не любил когда меня били по лицу. Даже так… Я обижался на тех, кто меня бил по лицу, потому, что, как я потом, уже взрослым, понял я всегда к людям относился по-дружески. Поэтому если кто-то вдруг начинал меня обижать, я расстраивался и сразу плакал.

Потом это прошло, но гораздо позже описываемых событий. Я и сейчас не любил конфликты и старался со всеми дружить. А это некоторыми воспринималось, как слабость, а значит «хищники» видели во мне «жертву». Какой я, в принципе, надо признать, и был.

Только то, что я вымахал и многие в параллельных классах знали, что я самбист предохраняли меня от драк. Ну, в общем отпор я дать мог, н сам в драки не лез. Ка вчера, например с Балдиным. Он был парень тоже рослый и стоял вторым за мной на физкультуре. И занимался греблей на байдарках, что ли?

- Так! Хватит резину тянуть, - сказал Колька, и я оставил резиновые бинты, которые я растягивал имитируя захват за куртку противника, в покое.

-----------------------------------------------

[1] Речь идёт о романе «Почти как люди» (англ. They Walked Like Men) американского писателя Клиффорда Саймака, опубликованном в 1962 году. Сюжет: американский журналист случайно узнаёт, что инопланетяне решили скупить всю Землю. Пришельцы, в своём подлинном виде напоминающие чёрные кегельные шары, могут принимать облик людей, животных и предметов.

По сюжету пришельцы стремятся завладеть Землёй, чтобы затем превратить её в некий межгалактический курорт.

Глава 4

Колька весил килограмм девяносто и я с ним упарился. Но для отработки приёмов на силу, это было самое то. А вот силы в руках мне-то и не хватало, как я понял. Но понял и то, что №прошлые» навыки «липкости» руки «помнят». Понял это и Колка, который после моих уводов его руки, стремящейся меня захватить, как-то странно стал на меня коситься.

Сам он тоже немного владел этой техникой, но на уровне самбиста. А за моими плечами были долгие годы и каратэ, и китайских единоборств, типа «тайдзицуаня» с его «липкими руками». Китайским «У-шу» мы стали заниматься, когда запретили каратэ. А в девяностые годы разрешили всё.

- Заметил мои финты и Валера.

- Ты где этого нахватался? – спросил он. – Куда-то ещё ходишь?

- В смысле? – не понял я последнего вопроса.

- В другую секцию…

- Не-е-е… Дома был. С математикой и английским мучаюсь. Хочу четверть вытянуть на четвёрки.

- Молодец. А эти увёртки судьи примут за уход от борьбы и накажут, - сказал Валерий Георгиевич. Если уж уводишь руку, то сразу делай захват и бросай. Вот смотри.

Он взял на контакт руку брата и уведя её вниз и к левой ноге одновременно прихватил левой рукой ворот и завалившись со скручиванием тела направо, выставил левую ногу, перекрывая ему шаг правой. Получилась боковая подножка с падением. Не бог весть что, но два очка заработать было можно.

Я старый липкость в борьбе не оттачивал, а больше применял её в практических приёмах самообороны. Но такие штуки тоже знал. Эти приёмы были из арсенала айкидо, которое мне тоже приходилось изучать.

Все эти мысли промелькнули в моей голове, как что-то вполне естественное и я им совсем не удивился. Хотя… Какое, нафиг, айкидо, когда здесь и сейчас про него и не слышали?

- Понятно, - сказал я. – Тогда и так можно?

Я шагнул к Кольке, держа руки внизу и отдавая передний захват. Он попытался меня схватить за отворот, но я отшагнул назад, перехватив его руку своей внешней стороной кисти, и отвёл её в сторону и влево. Он шагнул назад, но я перехватил его правую ногу рукой, уводя её в лево и толкнул правой рукой в его левое плечо. Колька, свернувшись винтом, упал ко мне под ноги.

- Нихрена себе. Это как так? – удивился Валерка.

- Я не понял! Это ты меня сейчас что? Уронил без страховки? – возмутился Колька.

- Да, подожди ты! – отмахнулся Валерка. – Пусть снова покажет. Давай, хватай его.

Колька попытался схватить меня, но тело снова отшагнуло-подшагнуло, скрутило его через два рычага на противоходе и Колька снова сложился у моих ног, но уже заботливо придержанный за рукав куртки, который я вовремя перехватил.

- Вот это классный приём! – сказал, кивая головой Валерка, - но он пройдёт только один раз. Береги его Миха. Сам придумал, что ли?

Я пожал плечами.

- Ладно, продолжим, - сказал Колька и схватил меня правой рукой за отворот у шеи.

Я, машинально сделал круговое движение левой рукой, зажав кулак между плечом и шеей, с одновременным поворотом вправо корпуса, и опустил руку вниз.

- Ай, - сказал Колька и привстал на «носочки», которые я подбил вверх своей левой ногой снгаружи вовнутрь.

Колька вскинул ноги и приземлился на лопатки, чуть поддерживаемый мной за рукав куртки. Однако бумс был громкий.

- Твою мать! – выругался он снизу слегка морщась. Вечная его улыбка пропала. – Ты чего объелся, Шелест?

- Вот это он тебя приложил! – покрутил удивлённо головой Валерка. – Это что-то из боевого-прикладного. Где-то ты это всё-таки углядел, Шелест. Признавайся.

- Да, само как-то, - скривился и я, помогая ему подняться, вытягивая его руку на себя. – Давай, Коль, просто приёмы поотрабатываем?

- Ну, давай-давай, - с опаской проговорил Николай. – Поотрабатываем.

Больше я никаких фокусов себе не позволял и к концу тренировки мои фокусы вроде, как бы забылись и мы, помывшись под душем, отправились по домам. Кстати, благополучно доехав на двадцать седьмом автобусе. Я - до Энерготехникума, Городецкие - до кольца Верхней Сахалинской.

- Привет мам-пап, поздоровался я с родителями, посмотрев на них тоже совсем по другому, нежели, как вчера. И тут же, почувствовав запах жареной картошки, подумал, что мог бы и на родителей нажарить дранников. Или оставить хотя бы два им на вечер. По себе знаю, как здорово, придя домой, что-то сразу положить в рот, а не варить-жарить или греть.

- Как дела в школе? - спросил папа, не отрывая взгляд от «Красного знамени»[1]. – Справляешься с английским. Ай эм сори в коридоре…

- Понемногу. Грызу…

- Скоро и мы с мамой английский выучим, хе-хе, с помощью твоих карточек.

- А что, хорошая идея. Мне нравится. И менять можно. У тебя их уже несколько коробок.

- Это по темам.

- Правильно, Мишута. Во всём должен быть порядок и методика. Завтра, смотрю, английский? Хочешь мне рассказать?

Мама часто помогала мне с английским.

- Не сегодня, мам. Устал я очень. В Ташкент в апреле едем на соревнования.

- Едите? – удивился отец. – И тебя берут?

- И меня.

- Хм! Тренер недавно звонил мне на работу. Жаловался на тебя.

- Тебе звонил? Ты же сварщик. Куда он тебе мог звонить?

- Как куда? В сварочную! Я ему кое-какие железки варил, вот он и звонил. Заодно и о тебе поговорили.

Он посмотрел на меня.

- Ты, сын, если не можешь, то лучше сразу откажись и не позорься на таких соревнованиях. А если согласился ехать, так тренируйся. Готовься!

- Да, готовлюсь я, пап.

-И музыку громко не включай! Соседи жалуются. Да и мать тоже отдохнуть имеет право. А ты в субботу…

- Ну-у-у, пап. Я всё понял, осознал и больше не буду.

Я вдруг точно понял, что больше не буду слушать музыку. Э-э-э… Так слушать музыку, как раньше. Музыку я всегда любил и даже сам играл на гитаре…

- Я играю на гитаре? – спросил я сам себя и понял, что, да «когда-то давно» играл. - Хе-хе... Давно.

Картошку явно готовил отец. Рук был слегка пережарен. Он добавлял его почти сразу с картошкой и он у него сгорал. Я снова подумал о сегодняшнем факте, как о чём-то далёком. Та-а-а-к… Не сорваться бы в штопор и не растеряться в прошлом, настоящем и будущем.

Я ел картошку в «своей» комнате, где у меня стояли учебный стол, диван в нише и два шифоньера. Родители спали в зале. Там же стоял телевизор, ещё один диван, пара кресел, журнальный столик и стенка производства Приморской «Дальнереченской мебельной фабрики. В общем, всё, как у всех.

Замочив в тазу куртку-самбовку, решив, что постираю завтра, я прочитал ещё раз английский текст про «Ленинский Комсомол», а не Клиффорда Саймака, вспомнил английские слова и завалился на диван. Вернее, это я сначала завалился на диван, а потом почитал текст по комсомол и пролистал карточки со словами, лежащие в учебнике. Перевод слов в учебнике решил не подписывать карандашом, как было ещё недавно. Да-а-а… Вздохнул я...

Щёлкнув выключателем, что висел на шнуре и погасив настенное бра, я погрузился в темноту. Уже будучи раздетым до трусов я лишь натянул на себя откинутое в сторону одеяло и, положив его край между ног – детская привычка – постарался заснуть. Сон, однако не шёл. Тело ломило от тренировки и мысли то и дело возвращались к тому, как и что я делал в спортзале.

Странно, но мысли о девочке Свете отошли куда-то даже не на второй, а на третий план. На первом была сегодняшняя тренировака, на втором – мысли о завтрашнем школьном дне, уроках и разговоре со Светланой Яковлевной, а на третьем месте – она с её золотыми волосами. Не-е-е… Скорее – пшеничными. Таким, какими становились мои волосы летом, выгорая на солнце.

Сейчас в моде были длинные причёски у ребят и у меня тоже была причёска «ветерок». Это когда чуб расчесывается на две стороны и поднимается вверх. Но у меня получался не ветерок, а просто пробор посередине. Волосы были слишком мягкие. Но волосы слегка вьющиеся, и это многим девушкам нравилось. Кхе-кхе… Будет нравится. Вот блин! Так запутаешься! Что было? Что будет?

И что вообще со мной стряслось? Вот какая мысль вылезла на первый план. Вчера я, почему-то, уснул быстро. Наверное, перевозбудился. Сейчас я осторожно «полез» открывать те засовы, что навесил на память того пришельца, что проник в мою голову и принёс мне мою память. Но точно мою память? А может быть чужую? Но девочка Света и её «история» со мной, это моя история, моя память. А значит и остальное тоже. Хотя… Не факт, не факт. Там так много какого-то сложного и не соответствующего современной действительности, что я срочно придавил дверь в чужое прошлое. Или чужое будущее? Нафиг оно мне нужно? Даже если оно моё, в чём я лично, глубоко сомневаюсь.

- Света-Света-Света, скушай два билета, - глупо срифмовал я. – Красивая девочка Света на стрит Сахалинской жила. У мамы взяла два билета, ко мне с предложеньем пришла. Пошли ка в кино мальчик Мишка, на семь сорок восемь вчера. Тебе там и будет и крышка, и пышка, и тратарара…

Я спал и всю ночь сочинял стихи про девочку Свету, но проснувшись помнил только эти первые строчки. И то... скорее всего, неверные.

Английский язык был первым уроком и я его вроде как не завалил, получив твёрдую четвёрку, как сказала Людмила Фёдоровна. И даже похвалила… А я был собой недоволен. Я-то был уверен, что английский я знаю, а тут даже некоторые слова, что вчера учил – забыл. Но читал я неплохо и даже смог кое-как пересказать. За что англичанка сказала, что поставила карандашом пятёрку на следующей клетке журнала. То есть, если я не завалю следующий урок, пятёрка у меня в кармане.

Просто она после того, как мы разобрали текст спросила, кто способен пересказать это, довольно таки большой текст. Подняла руку Новикова Ирина и я. Англичанка сильно удивилась и позволила мне пофантазировать на тему Ленинского комсомола. Получилось у меня не очень, мне не понравилось, но кое-кто из учеников был в восторге. Как и англичанка, которая лишь пару раз поменяла форму глагола в моём повествовании.

На других уроках меня не спрашивали, а вот Людмила Давыдовна Пляс, учитель математики, вызвала меня к доске и мучила по этим, чёртовым производным битых пол урока. Я едва не рыдал у доски, зато класс веселился. Пока Людмила Давыдовна не метнула в Лисицына мелом и не попала ему прямо в лоб.

- Ха-ха… Меткая тётка была, - подумал я. – Э-э-э… Почему была-то? Вот она передо мной. Да-а-а… Крындец! А ведь я её, помнится, хоронил. В смысле присутствовал на её похоронах. Торжественные были похороны... Столько людей приехало и пришло. И Лисицын, к стати тоже был и другие бандиты и хулиганы. Да-а-а… Столько цветов навезли, что капец. Хотя… Какой Лисицын хулиган? Лисицын - просто балбес. А вот другие, которые хулиганы и даже бандиты, они и несли её гроб… Уважали силу и волю!

Это промелькнуло у меня в голове. Я вылупился на живую ещё учительницу. И ведь проживёт она дольше всех других наших учителей, хотя уже и сейчас ей лет сорок.

- Ты что это, Шелест, побелел весь? – спросила она немного хрипловатым, но вто же время высоким голосом. – Иди-иди, присядь. Хорошо ответил. Видно, что учил и пытался разобраться.

- Ты, Мишка, прямо зелёный, - сказал Костик. – Разрешите я Шелеста умыться выведу, Людмила Фёдоровна?

- Сходи-сходи, Костя…

- Пошли, давай, сказал Костик и первым выбежал из класса.

- Вот жучара, - подумал я.

- Та-а-а-к! А отвечать пойдёт. А где Швед? Ах он паршивец! Заболтал бабушку.

Послышался каркающий смех Людмилы Давыдовны. Да и я от смеха чуть не подавился, видя, как Костины пятки скрываются в туалете. Математичка на том уроке обещала нас обоих спросить, так как мы снова играли в морской бой и она нас застукала конкретно. Вот он и сбежал. Ха-ха!

---------------------------------------------------------------

[1] «Красное знамя» – региональная газета Приморского краевого комитета КПСС при СССР.

Глава 5

- Тётя Маша, тетя Маша, мне в одну тарелку шесть блинов и три котлеты, - попросил я и, протянув руку через головы передних в очереди, взял тарелку с блинами и котлетами. Без денег и мимо кассы. Тётя Маша была соседка с нижнего первого этажа и шилась у мамы. Э-э-э… То есть, моя мама шила ей платья и иногда отоваривалась через столовую.

- Вот Шелест, везде у него блат, - услышал я недовольный голос Людки Фроловой.

- Сестрёнке бы блинчиков взял по блату, - ехидно проговорила Ирка, двоюродная сестра, с которой мы, почему-то, как она выросла, перестали ладить.

Она была красивой и за ней уже «ходили» пацаны-старшеклассники. А может это я её «ревновал по-братски», ведь всё детство проводили каникулы вместе у одной бабушки и я для неё был самым-самым крутым пацаном. А тут вдруг она заважничала? Не знаю, не задумывался никогда ни до, ни после. Однако сейчас имеем факт если не вражды, то конфронтации. Ладно.

- Ага… Ты мене много чего будешь по блату доставать, товаровед магазина электротоваров, - проговорил я.

- Чего-о-о… Какой я тебе товаровед? – возмутилась Ирка.

- Ладно, потом разберёмся, - подумал я, одновременно удивляясь тому, как много у меня уже сейчас проблем и тому, как легко я себе наживаю врагов. А Карнеги учил… А ведь они все когда-нибудь станут кем-то.

- Так я вам и взял, видите – три котлеты и шесть блинов. Идите из очереди.

Иркины Глаза округлились.

- Что, не ожидала, да? – подумал я. – Да пусть едят, мне не жалко.

Округлились и глаза Людки Фроловой, хотя и так были круглыми и сильно накрашенными. У нас в школе почему-то учителя макияж у девчонок не смывали и юбки на форме не заставляли «отворачивать». Не знаю почему. Девчонки светили голыми бёдрами, аж до самых ягодиц. То ещё аниме, как я понимал сейчас путём сравнения. Что-то похожее и даже круче – с прозрачными кофточками – началось в восемьдесят восьмом и далее. Во Владивостоке девушки наряжались, как проститутки известной амстердамской улицы и, наверное, даже голее. И я говорю о школьницах-старшеклассницах. Это был полный сюр, когда вечером на центральной площади ты видел дефилирующих полуобнажённых девчонок. Страшное дело!

- Мне котлета и пара блинчиков, и вам.

- Что это ты сегодня такой добрый. Из-за того, что вчера напортачил? – спросила Ирка. – Балдина чуть не убил, потом Ерисова отправил в полёт девчонкам под юбки, Давлячину руку сломал.

Я посмотрел укоризненно на сестру.

- Повторяю в последний раз. Первое - Балдин меня ударил первый, вот синяк, и получил. В горло я попал случайно. Второе – Давлячин тоже ударил меня сам, хотя я и сказал не то, что надо было. Или, вернее, не надо было говорить.

- А что ты такое про них с Танькой знаешь? – спросила, хитро щурясь и улыбаясь, Людка Фролова.

- Да, ничего не знаю. Поговорка есть такая: «Всё будет хорошо и вы поженитесь». Глупая, понимаю, но какая уж есть.

- У-у-у… А я-то уж думала, - скривилась Людка, - что наша Таня, наконец-то, нашла себе жениха.

- Наша Таня громко плачет. Уронила в речку мячик, - проговорила Ирка. – В школу из-за тебя не пришла, между прочим.

- Это её проблема, - отмахнулся я, запивая блин чаем. – А вот за Ерисова,примите извинения. Хоть и не нарочно, но стал виновником вашего позора.

Людка выпучилась на меня.

- Какого позора? Ты про наши жопы в трусах? Да хоть два раза. Что вы жоп в трусах женских летом на пляже не видели? Трусики у меня фирменные. Такие и показать не стыдно. Вот если бы без трусов… А, Шелест? Хочется голую жопу женскую без трусов посмотреть?

Людка явно издевалась. Бесстыдница она была, как и Мокина.

- Что я жоп женских не видел? – спросил вдруг я и Людка опять вылупилась на меня, снова превращаясь в симпатичную лягуху, лупающую накрашенным ресницами.

- Где это ты, Шелест, женских жоп насмотрелся? – спросила она.

Ирка почему-то покраснела. Про себя подумала, что ли? Так, то давно и по детству было, когда мы в одной ванночке летом плескались на жаре. Да и в трусах вроде.

- Одной тебе что ли взрослеть? – спросил я улыбаясь и опуская взгляд на Людкину грудь.

- Ой-ой-ой, какие мы взрослые, - жеманно проговорила она. – Да у тебя и девчонки-то нет, Шелест.

- Вот тут ты, Людока, ошибаешься, - есть у меня девушка. Только она в другой школе учится.

- Любочка твоя Шабанова, что ли? – спросила Людка противным тоном одной из ведущих программы «Давай поженимся». - Да ты с ней и не целовался ни разу, поди-и-и? Это та ещё принцесса-недотрога! Мы с ней в один детсад ходили и жили рядом, пока она не переехала.

- Нет, - покрутил я головой, - не Люба. Из тридцать третьей школы. Света зовут. А больше я вам, проклятые буржуинки, ничего не скажу. Ха-ха-ха!

Я так заливисто рассмеялся, что на меня оглянулись и укоризненно посмотрели обедавшие в уголочке учителя.

- Иди ты! – снова распахнула глаза Людка. – Шелест, ты что, в родной школе девчонку не нашёл? Это прямо не по-товарищески! Ха-ха! Не по-комсомольски! Ха-ха!

- Да-а-а, Мишка. Точно ты странный какой-то, - процедила сквозь зубы Ирка. – Где ты мог с ней познакомиться?

- Не важно.

- И что вы, уже целуетесь? – шёпотом спросила Людка. – Или это самое, а?

- А вот это, Людочка, секрет и огромная тайна, - улыбнулся я.

- Так-так-та-а-а-к, Шелест. Запишем, запишем… Что тебе наши девочки не нравятся.

- А это он, по принципу, что нет пророка в своём отечестве. Тут-то его все знают, а там можно и лапшу на уши навесить.

- Вот тут, ты, Ира, абсолютно права. Видите вы меня каждый день и привыкли, а потому не цените.

Людка снова захлопала ресницами. Специально она это делала, что-ли?

- Как и вы, балбесы, малолетние, - вдруг скривилась она.

- Что правда, то - правда, - согласился я, кивая головой, вставая и расшаркиваясь, махая перед собой невидимой шляпой с обязательным пером. – Приятного аппетита, мон амур.

- Ну, Шелест, ты, точно Ирка говорит, странный какой-то.

- Наверное – это любовь, - покивала головой Ирка. – Родители знают?

- Мои нет, а твои?

- Про кого? – снова покраснела Ирка.

Я просто улыбнулся.

- Всё! Адью, коллеги!

- Сам ты… Ха-ха-ха, - заржала Людка. - Вот придурок! За обед спасибо!

- Ага, - кивнула головой Ирка, с блинов во рту.

- Да, пожалуйста.

Я свою еду проглотил в три присеста. Что там той школьной столовской котлеты и тех двух блинов. Мне на один зуб. Я и по двадцать блинов за обед съедал на спор. Мама и бабушка к блинам приучили. Я и сам их жарю.

- Жарю-жарю-вжарю, - пропел я, сбегая по столовской лестнице. – Да-а-а, рановато ещё, ха-ха!

* * *

Отсидев ещё два урока без, как говорится, потерь, я убежал домой. К директору меня не вызывали, а сам я напрашиваться на встречу не хотел. Дома я закинул куртку в стиральную вертикальную машину, налив в неё воды и включил на стирку. Это была машинка «Приморье». Серая и алюминиевая, без автоматического отжима. До автоматов промышленности СССР ещё пыхтеть и пыхтеть. А за кордоном они уже годов с тридцатых. Да-а-а… Вот тебе и загнивающий капитализм.

Мне вдруг стало тоскливо. Я вдруг узнал, что где-то есть – или были – микроволновки и мобильные телефоны, интернет и трёхкамерные холодильники с кондиционерами. Ну и стиральные машинки в которую кинешь вещи и вытащишь стиранные и отжатые. Была в СССР такая машинка «Вятка-автомат»[1], но, говорят, ломалась часто. Почему? А кто его знает?

Почитав «литературу» и сделав задание по «русскому», я отжал руками куртку, тренируя пальцы и вывесил её на балкон. Морозило. И на верёвках болталось задубевшее мамино нижнее бельё и юбка с кофтой, постиранные ею вчера. Я их снял и занёс домой. Обычно бельё копилось неделю, а в субботу была «большая стирка». Но мама часто стирала свою одежду само на руках и очень аккуратно, не занашивая. Как, в прочем, и отец. От них и я приобрёл такую привычку.

Прочитав по одному разу географию и астрономию, я снова сел за алгебру. Она у нас была ежедневным уроком. Завтра были труды, а потому «основных» предметов было всего четыре. Начались «тригонометрические функции» и это уже было серьёзно. Надо было выучить целых шесть параграфов. Синусы-косинусы, тангенсы-катангенсы. Из «новых» знаний про это я не почерпнул ничегошеньки и стал вникать в новую тему самостоятельно.

Проболтали мы со Шведом в туалете, до конца урока. Как его одного там оставишь и заявишься в класс? Людмила Давыдовна даже сама выходила и смотрела, как меня Швед отмачивает в умывальнике. Посмотрела-посмотрела и отправила в медпункт, но мы туда не пошли. Нормально себя я чувствовал. А на сердечко надо бы обратить внимание. Да-а-а…

Однако прошлая память кое-что помнила и зашевелилась-таки, получив информацию из учебника. Вспомнились и графики тригонометрических функций, и что такое радианные меры.

- И ведь спросит же обязательно, - подумал я про Людмилу Давыдовну и улыбнувшись, продолжил вникать в основы тригонометрии.

- Всё остальное – побоку, - подумал я и вздохнул. – Как я мог это перестать учить? А ведь перестал и из-за Светланы, да. Любовь-морковь вскружила голову. Она и сейчас из головы не шла, всплывая передо мной словно голограмма, так, что я вынужден был прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться на предмете математическом, а не виртуальном. О! Слово какое?! Виртуальный! Не ещё такого слова! А у меня есть. Мля-я-я… Тангенс и котангенс числового аргумента это - тригонометрические функции, которые определяются как отношения определённых величин, связанных с числовым аргументом.

Тангенс числа t - это отношение ординаты к абсциссе точки единичной окружности, соответствующей числу t. В другой равносильной формулировке тангенс числа t — это отношение синуса этого числа к косинусу.

Котангенс числа t — это отношение абсциссы к ординате точки единичной окружности, соответствующей числу t. Другая формулировка: котангенс числа t — это отношение косинуса числа t к синусу числа t.

Область значений тангенса и котангенса — вся числовая прямая, то есть эти функции могут принимать любые значения.

- О, как! Любые значения!

Сегодня тренировки не было и я позволил себе, помучив ум тригонометрией, вернуться к первым параграфам учебника алгебры и тоже слегка «поплыл». Как оказалось я и начальные темы знал плохо.

- Беда-беда, - подумал я.

Алгебра и начала анализа мне не давались. Функции, функции, функции… И что делать? Хм. Но ведь экзамен в восьмом классе я же сдал на четвёрку. А тут что не так? Возрастное? Гулянки? Кстати, про гулянки… Может сегодня выйти побеситься? Или на коньках? В коробке лёд залит. Вон, пацаны шайбой об борт стучат и клюшками об лёд. Драка клюшками за кусок резины… Мда… На коньках я выйду, но после того, как задолблю эти синусы-косинусы и сделаю все, мать их, задания. Да-а-а… На коньки встать хотелось. Хотя стоял в субботу. Даже играли с верхней Сахалинской. Всё-всё-всё! Не отвлекаемся. Та-а-а-к… Свет, Света, Света, как там, два билета… Не шла мне в голову алгебра, хоть ты тресни.

Я вспомнил, как наговаривал на магнитофон английские тексты и учил их. Э-э-э… Пока ещё так не пробовал, но нужно попробовать. Всё в голове путалось.

Настроил свой четырёхдорожечный «Иней 302» на запись. Микрофон лежал рядом, тут же стоял радиоприёмник «ВЭФ – 202». Я иногда ночью писал с него музыку, но не через микрофон, конечно, а через линейный выход. Вот куда ещё бесценное время уходило. На музыку. То к Валерке соседу бегу с магнитофоном что-то навое переписывать, то радио полночи насилую, бегая с волны на волну.

Валерка где-то фирменные записи брал. И не только записи, но и фирменные диски. Красивые они, американские и английские пластинки. Конверт у них такой жесткий с буртом, как тонкая коробка. Дорогие, зараза… У нас тоже стерео проигрыватель появился. Но у Валерки «Вега» - 101, а у нас «Аккорд – 201».

- Так, мля, ну ка читать алгебру!

Набубнив на микрофон шесть новых параграфов, я попробовал своё произведение послушать и уснул. Проснулся только после второго звонка в дверь. Бобина с плёнкой на магнитофоне крутилась, шурша хвостиком магнитофонной ленты.

- О! Чего такой заспанный? – спросила мама. – Вроде рано ещё. Котлетами пахнет, не уж-то пожарил?

- Пожарил и съел парочку. В школе Ирке половину обеда отдал. Выклянчила. Очередь большая была.

- Ну и хорошо. Как там Галина?

- Не говорили мы с ней о тёте Гале. Там Людка Фролова ещё на хвост присела, вторую половину моего обеда съела.

- Так, хе-хе, сколько половин у твоего обеда было?

- Три, мамуля, - улыбнулся я, помогая ей раздеться. Она у меня та ещё юмористка. – Я оставил парочку на тарелочке. А в кастрюльке рис. Можешь перекусить. А я пока остальные пожарю.

- О-о-о! О! С чего такое рвение? В школу вызывают? Натворил что?

Мама разволновалась. Она стояла в проходе между прихожей и кухней и вскинув тонкие брови, тревожно смотрела на меня.

- Нормально всё, - сказал я с некоторым сомнением в голосе, потому что неожиданно понял, что директриса, не дождавшись меня у себя, может, точно может, вызвать родителей.

- Надо завтра к ней зайти, - подумал я. - Что она мне может предъявить? По Давлячину? Да, ничего! А так, вполне себе является криминалом то, что я не являюсь на её личное приглашение. Она ведь сама мне сказала зайти после уроков. А Светлана Яковлевна серьёзная женщина. И директором проработает долго. Да-а-а… Вот, что дают послезнания…

- Что-то твоё «нормально всё» прозвучало как-то неуверенно.

- Нет, мамуля. Это я ещё не проснулся.

- Ну-ну. А то, лучше сразу скажи. Иначе отец…

- А что, отец? – подумал я. – Всё! Его «ременное» время закончилось ещё пару лет назад. Хотя он и пытался доминировать силовым методом, аки Тарас Бульба, но как и Бульба наткнулся на мужской отпор. Хорошо, что вовремя понял это. Да, уж. Всему своё время. Теперь только личным примером и нравоучительными лекциями о здоровом образе жизни. Мой отец почти не пил, совсем не курил и был образцовым семьянином. Опять «был»… Есть! И мне есть с кого брать пример! И я его возьму обязательно! И мама у меня прекрасная: умная и очень умная. Во всех отношениях: и по учёбе, и по жизни.

- Проснуться надо и немного очухаться. Весь день сидел за алгеброй. Нихрена в этой тригонометрии не понимаю. Зачем эти «единичные» лучи? Зачем их нужно поворачивать, складывать? Радианы… Чтоб их.

- Какая это «тригонометрия»? Тангенсы-котангенсы – тригонометрия.

- И они тоже! – махнул я рукой и достал из холодильника «Океан» размороженные котлеты.

- Извини, сынок, но с этим я тебе помочь не смогу, - донеслось из ванной комнаты. – Ты стирался, что ли?

- Куртку.

- А пол, что не вытер? Лужи на полу. Влезла ногами. Ну ладно, всё равно стирать.

* * *

Пока мама приводила себя в порядок после работы, большая чугунная, ещё бабушкина, сковорода раскалилась и масло зашкворчало. Я придавил котлеты, сделав их плоскими, и выложил на «огонь». Оглянувшись, увидел, что мама перестала жевать и смотрит на меня внимательно.

- Совсем ты у меня уже взрослый стал, - сказала мама. – Скоро невесту приведёшь…

- Не скоро, мам, - покрутил головой я и улыбнулся.

- Разве тебе не понравилась девочка? – приподняла она свою тонкую бровь

- О, - подумал я, - начинается «пробивка».

- Понравилась. Как такая девчонка может не понравиться? Но ты уж сразу и на невесту такую согласна? Ха-ха!

- Вот, ты жук! – улыбнулась она. – Поймал мать «за фук».

Мы раньше часто играли с родителями в шашки. Это оттуда термин.

- Никого я не ловил. Просто уточнил, на сколько можно сближаться?

- Сближаться?! – удивилась мама ещё больше. – Ты уже с ней намерен сближаться?

- Э-э-э… С кем-то уже пора. Хе-хе..

Брови мамы взлетели совсем высоко.

- Не морщи лоб. Морщины будут, - сказал я и дотронувшись её лба кончиками пальцев, наклонился и туда же поцеловал.

- Ну, ты…

Она хлопнула меня правой рукой по заду.

- Хорошо, что в ней нет вилки, - сказал я.

- Шутишь, - сказала и хохотнула мама и покивала головой. – Совсем взрослый.

Она вздохнула.

- Значит, уже и поговорить можно по-взрослому?

- Можно, мамуль, но не нужно. До взрослых отношения с девушками мне ещё далеко. Не бойся. Про пестики с тычинками я в курсе. И анатомию по биологии проходили.

- Не нужно, ну и ладно, - сказала мама и принялась дожёвывать котлету.

* * *

Папа с порога спросил про английский. Он когда-то был радистом и английский, в рамках профессии, когда-то знал, но всегда поминал не добрым словом свою плохую память. Теперь следил за моими «успехами» по «больной» для него теме.

- Получил на уроке четвёрку. Обещала поставить пять на следующем, если не «накосячу».

- Накосячу? Это как? – спросила мама.

Мама «собирала» словечки из молодёжного сленга. Она преподавала в «Дальрыбвтузе» и «коммуницируя» со студентами, позволяла себе «отступления» от строгого формата «преподаватель-студент».

- Об косяк, это, как фэйсом об тэйбл, только больнее, - пошутил папа. – О! Котлетками пахнет. Когда успела?

- Сегодня у нас сын жарит котлеты и даже сварил макароны.

- Молодец, сын. Так и надо кормильцев встречать, - проговорил отец, показал мне большой палец и скрылся в туалете.

- Всё! Пойду доучивать, да на каток схожу.

- Темно уже, - нахмурилась мама.

- Да где ж темно? – сказал я, показывая в окно.

Там, на освещённой двумя фонарями хоккейной коробке, ещё кто-то колошматил шайбу от борт, тренируя бросок. Через приоткрытую форточку явственно доносились «дукающие» звуки ударов твёрдой резины о деревянные доски бортика.

- Только ты не «дукай». Отдыхают уже люди.

- Я по воротам покидаю. Там сетка.

Мне нравился хоккей, но играл я в него плохо. Наверное потому, что плохо стоял на коньках. Вроде, и задом ездил, и передом, и крутился хорошо, а как до игры, так не получается и всё. Потом я понял что надо было ездить на полусогнутых, но когда это?

- Стоп, - подумал я, ещё когда занимался математикой, - а ведь сейчас я знаю, что надо делать.

И решил попробовать не откладывая, так сказать, в долгий ящик.

----------------------------------------------

[1] Вятка-автомат — бывшая марка стиральных машин производства Кировского завода «Электробытприбор». Выпускалась с 1981 года. Вятка-автомат не была первой автоматической стиральной машиной, производившейся в Советском Союзе. До неё с 1975 по 1977 год выпускалась автоматическая стиральная машина марки «Волга-10». Причиной снятия с производства «Волги-10» было то, что квартирные электросети зачастую не выдерживали высокого потребления тока автоматической машиной.

Глава 6

Сейчас я оставил свои потуги проникнуть в суть тригонометрии, и, одевшись по спортивному и взяв коньки, вышел на улицу. Ветерок обдувал и морозил щёки, и я натянул ворот толстого шерстяного свитера повыше. Уши шапки-ушанки были опущены заранее. Зима, однако, во Владивостоке не очень морозная, но ветреная. Как, впрочем, и весна, и лето, и осень. Ха-ха…

На льду я сразу присел, сделал пробежку и понял, что так долго кататься не смогу. Вот она, оказывается, в чём проблема. В ногах!

- Ноги качать надо, оказывается! Почему я и в самбо предпочитал бороться в высоких стойках. Да-а-а… Косячок, однако, в развитии организма. Спортивного, между прочим, организма. Качаться, качаться и качаться. Чего я категорически не любил.

Я набегался с клюшкой наперевес от души. И в приседе, и в полуприседе. По воротам почти не бросал, но примерялся с подхода и пару раз по шайбе попал хорошо, со щелчком. А это уже большой прогресс. Надо же, до шестнадцати лет дожил, а в хоккей, как в прочем и в футбол, играть не научился. Что-то с координацией не то. А вот каратэ, почему-то, пошло неплохо. А там те ещё танцы с бубнами. Особенно, если против группы противников. Но до познания каратэ я шёл всю жизнь. А тут, всего каких-то шестнадцать лет.

Уснул я снова под стихи о «Свете».

- Света, Света, Света не спиться до рассвета

Зачем мне два билета и даже три зачем?

Не спиться до рассвета. И где ж ты, Света, Света?

Уснуть бы до рассвета, ведь спатки нужно всем.

* * *

Людмила Давыдовна Шведа попыталась помучить первым, но он, жучара, подготовился и правила от него отскакивали, как от стены горох. И про тангенсы, и предыдущей темы. А вот я подвис сначала, а потом прямо сказал математичке, что я тему не понимаю.

Она округлила глаза и прокаркала своим хрипловатым дискантом, что, дескать, тебе, Шелест, не понятно в такой простой теме. И что ты вообще можешь о ней сказать? Если учил, конечно…

Я учил и сказать мог многое, что и сделал. Тогда математичка сняла очки и поморгала глазами и спросила, сперва откашлявшись:

- Кмх! Ну, и что тебе не понятно? Ты же всё рассказал буквально по учебнику. И… Давай ка реши ка… Дано…

Она быстро написала условия на доске. Я решил.

- И что ты мне голову морочишь? – продолжала хмуриться она. – Ты издеваешься?

- Я, Людмила Давыдовна над мной уважаемыми учителями не издеваюсь. Мне действительно не понятно, зачем это всё нужно.

- Нихрена он завернул про уважаемого учителя, - произнёс, судя по голосу, Гребенников.

- Тихо! – так крикнула математичка, что я вздрогнул.

- Значит – издеваешься, Шелест. А пошли ка к директору.

Она потянулась к моему уху, но… хе-хе… Передумала.

- За что к директору, Людмила Давыдовна? Что я всё понимать должен с первого пинка? Мало ли что зазубрить можно. Позанимались бы лучше со мной после уроков.

- Ты подерзи, подерзи… Сейчас тебе Светлана Яковлевна мозги вправит.

- На уроках нужно слушать, а не в морской бой играть со Шведом.

- Вчера я, между прочим, в коридоре сознание потерял. Вон, Швед не даст соврать.

Я оглянулся на Костика, кивающего кучерявой головой, как китайская собачка.

- Ты… Это, что, Шелест? Хочешь сказать, что это я тебя довела до обморока?

Возмущению учительницы не было границ.

- Ни в коем случае, Людмила Давыдовна. Просто я, наверное, и вправду подзапустил ваш предмет, а теперь завис. Помогите мне.

Класс уже почти лежал от смеха. Они все думали, гадёныши, что это я так прикалываюсь над учителем. Были у меня раньше иногда подобные «загоны». Мне же было совсем не до смеха.

Людмила Давыдовна была умной и опытной учительницей она вышла просто из сложной ситуации.

- За ответ тебе пять, Шелест, а за поведение – единица. Неси дневник.

Я шагнув от доски выпучил глаза и развёл руки. Класс грохнул от хохота. Занавес. Прозвенел звонок.

- Следующую тему, благодаря Шелесту выучите сами. Задание на доске.

* * *

Я искренне расстроился.

- Ни хрена себе у меня репутация! Как у террориста! Никаких переговоров! Сразу на расстрел! К директору! Не помню, чтобы я конфликтовал с математичкой. Не помню. Хотя… Вот чего я полез со своим «не понимаю»? Ну, не понимаю. Надо было подойти после урока и спросить. А так получилось, что я издевался над учителем перед учениками. Теперь за единицу отвечай перед родителями. Ещё и в учительской про меня расскажет. Вот тебе и жизненный, млять, опыт. Чего полез?

Так думал я, глядя в окно третьего этажа, ожидая прихода «русыни» - ещё одной Людмилы, но Ивановны. Завуча по учебной работе. Очень строгой, но справедливой. С ней у меня, хм, до сего момента, был консенсус. Литературу я любил. Писал, более менее, грамотно. Правда, не всегда учил правила.

На уроке русского зыка написали короткий диктант и сдали тетради. Литература тоже прошла безболезненно для всех. По географии получил четвёрку за дополнения по теме. На астрономии снова со Шведом играли в морской бой. На трудах для нашей школьной хоккейной команды делали клюшки. Да не простые, а клеенные из нескольких слоёв древесины. Причём, сегодня была завершающая стадия – вставка «пера» и обклейка его стеклотканью с эпоксидной смолой.

Клюшки, благодаря трудовику, у нас получались отличные. Мы сначала делали их себе, но из простого дерева и сами дома гнули перья и обматывали фанеру стеклотканью. А теперь вот и для школы клюшек наделали. Вымазались в «покситке»… Хорошо хоть в рабочих халатах работали.

* * *

Оказалось, что вчера на катке я себе перегрузил ноги. Сегодня они были у меня как деревянными. Хорошо хот физкультуры не было, а то бы я напрыгал через козла. Любил наш физрук заставлять нас прыгать через козла или коня. И подталкивать девчонок под попы. Извращенец, этакий… Ха-ха… Девчонки всё понимали и при этом хихикали и постреливали на физрука глазками. Тоже те ещё, проказницы

На завтра была снова математика: алгебра с геометрией, биология, черчение, и как раз таки, физкультура.

Алгебру я решил просто зубрить, благо, раскрылись ресурсы будущей жизни, как бы давая почву для новой информации. «Новые» знания туда ложились и срастались со «старыми». Хорошо срастались все предметы, кроме алгебры. Просто «новым» знаниям практически негде было прорастать. Но хоть, ха-ха, они просто ложились, ха-ха, ровными слоями, а не кучей, ха-ха… Всё-таки мой старый ум был более упорядочен, чем мой, э-э-э, молодой. Хотя, что там у меня в голове твориться, я так и не понимал.

Я жарил навагу, и варил картошку для «толчонки», одновременно слушая записанную мной лекцию по новой алгебраической теме, когда вдруг зазвонил дверной звонок.

Глянув в дверной глазок, увидел Валерку из третьего подъезда.

- Чо глазеешь? – спросил он, как всегда хамовато.

- Чо по-китайски жопа. В курсе?

- Вот ты и жопа, хе-хе…

Валерка никогда в карман за словом не лез.

- Один-ноль, - подумал я. – В его пользу.

- Чо пришёл, - сказал я.

- Так чо – же жопа? - осклабился он.

- Ну, ты и жопа, - кивнул головой я. – Я ведь не спрашиваю, а утверждаю.

- Чо ты борзеешь, Шелест? В пятак давно не получал?

- Ты чего борзеешь, Грек? В пятак я давно от тебя не получал и не получу, и хамить ты первый начал. Зачем пришёл, говори тихо, проси мало, уходи быстро.

В последнее время у нас с Валеркой отношения были несколько натянутыми. Почему? Хрен знает. Зазнаистый он больно стал, как начал «меломанить». С фарцовкой связался. Он и так был весь на шарнирах и быстрый, как понос, а тут ещё и снисходительно-брезгливая ухмылка перестала сходить с его лица. Меня это раздражало. И раздражало ещё то, что я и в себе стал замечать его ужимки. Нам ведь не нравятся те, кто имеет такие же негативные качества характера, как и у нас.

- Нихрена ты борзой, Шелест! – выпучил глаза Валерка. - Вообще-то я пришёл сказать, что достал «Сержанта Пепера» и хотел дать тебе его скатать, но сейчас мне хочется просто набить тебе хлебало. Пошли выйдем.

- Ты дурак, Грек? Тебе хочется кому-то набить хлебало? Иди и набей себе. Мне не хочется никуда выходить. Давай, завтра после школы или сегодня после тренировки дождись меня. Я около десяти часов возле дома буду. Подожди.

- Думаешь, если Балдина завалил, так и герой?

- Валер, я с тобой не скандалил. Хамить ты первый начал а потом завёлся. Сколько можно вспоминать детство, когда твой год разницы имел перевес. Посмотри на меня и посмотри на себя. У нас с тобой даже весовые категории разные. Вспомни, как я тебя ушатывал на ковре, когда ты в том году вдруг стал ходить к нам на секцию. Так я тогда чуть поменьше был. Не доёживайся, а? А то набью хлебало так, что мама не узнает и опозоришься на всю школу. Не хочу я с тобой воевать. Мы же в одном доме живём. Соседи. Что ты дергаешься до всех? Самый крутой перец? Это вот ты, точно, давно в хлебало не получал. Но могу устроить прямо здесь.

- Какой? Кто? – Валерка, видимо не понял кем я его назвал и чуть колыхнуся в мою сторону.

А я сделал выпад левой рукой и попал ему прямо в солнечное сплетение. А что? Ждать пока он мне вмажет? Если драки не избежать, бей первым.

Следующим я пробил ему открытой ладонью правой руки локтевой удар сбоку вроде «отработанного» мной сото-уке, в голову, но попал не ребром ладони, он нырнул ещё ниже, а предплечьем и поучилось совсем плохо… Для Валерки. Удар пришёлся в челюсть и ухо, и он завалился прямо перед моей дверью.

В принципе, я просто отмахивался. Не бить же мне ему кулаком в лоб, который он умышленно подставлял. Валерка был опытным драчуном, в отличие от меня. Даже с каким-то «виртуальным» каратэ из меня против него боец был, как из говна пуля. И мне лишь случайно повезло вырубить его. Действительно сработала разница в массе.

Затащив его в квартиру и уложив на диванчик, я принялся искать у нас нашатырь и не нашёл. Возился я так долго, что в зал, где у нас стояла стенка с ящиком для лекарств вышел Валерка.

- Ну, ты, млять, и лось, - прошамкал он, придерживая челюсть. – Ты мне, кажется, челюсть сломал.

- Дай посмотрю, - потребовал я.

Этого мне не хватало, тяжких телесных. Шестнадцать лет уже стукнуло… Ту-ту на зону.

- Что ты дёргался?! – грубо и с нажимом сказал я. – У меня рефлексы.

- Какие у тебя, млять, рефлексы? - прошамкал Валерка. – Ум, как больно.

- Дай посмотрю, говорю! – повторил я, грубо убирая его руку от его же челюсти.

- Ум! – снова взвыл Валерка, когда я тронул его за нижнюю часть лица.

- Вывих, - подсказал мне старый разум. – Херня вопрос.

- Вывих, - сказал я Валерке. – Херня вопрос. Сейчас вернусь.

Я сходил на кухню и взял вафельное полотенце.

- Открывай пасть, мудило! – приказал я. – Или я тебе сейчас с другой стороны, обну, и всё встанет на место.

- У-у-у, - простонал Валерка.

- Козёл, млять, - злился я. - Сейчас ему ещё и челюсть вставляй. Пнуть бы тебя под жопу и пи*дуй в травмпункт.

- У-гу-гу-гу, - «проговорил» Валерка, жутко вращая глазами.

- Ага, - сказал я и дёрнул челюсть вниз.

Пока я забалтывал его, мои пальцы, обмотанные полотенцем, прокрались Валерке в пасть и, как только хорошо прихватили её, сделали своё дело. Валерка взвыл, потом обмяк на стуле.

- Су-у-у-ка! – простонал он, держась за челюсть. – Ну ты Шелест и лось. Как копытом. Так меня ещё ни разу не били.

- Не будешь борзеть, - буркнул я.

Он посмотрел на меня своими тёмно-коричневыми маслинообразными глазами. Грек, он и в Африке грек.

- Здоровый стал, ломом не перешибёшь. Драться где-то научился.

- Боевое самбо, Валера, страшная сила.

- Вас там, что так и учат? Как погранцов?

- Мы же с ними тренируемся, - неопределённо ответил я, пожимая плечами.

- Слушай, если ты такой, э-э-э… Как ты сказал, крутой? Так вот, если ты такой крутой может поможешь мне по дружбе?

- Не понял. Чем помочь? Хе-хе! По дружбе?

- Тут я с дисками по городу мотаюсь, а почти каждый под сотню стоит. А двойники так и больше. На гоп-стоп нарваться, как два пальца об асфальт. А определить, что с диском идут, за нефиг делать. Конверт квадратный.

- Купи для художников… Как его? Куда они свои работы складывают… Папку такую… С верёвочными ручками.

- Да не-е-е… Туфта это. Какой из меня художник?

- Экспрессионист, хе-хе-хе, - захихикал я, представив эту хитрую рожу с такой папкой. Типа, работы он свои несёт. Ага! Валерка внешне походил на персонажа из Незнайки на луне. Мигу, или как там… А, нет! Он напоминал Жулио, владельца магазина огнестрельного оружия. Только без бороды! И чтобы он не нёс, никто не поверит, что там простые картинки.

- И что ты мне предлагаешь сделать тебе, хе-хе, по дружбе?

Я уже понимал, что он хочет, мне предложить, но мне хотелось, чтобы он сам это сказал, чтобы потом не съехал.

- Ну, я же сказал уже, что мне нужна твоя дружеская помощь.

Валерка ещё говорил невнятно, осторожно шевеля челюстью. Мне тоже когда-то «давно» выбивали её и я знал, как это больно, в душе сочувствуя своему бывшему другу.

- И?

- Если бы они махались, а ведь они бьют неожиданно. У меня так первый диск «Рэйнбоу» отмели.

- Ричи Блэкмор который?

- Ну, да! Ты знаешь?

- Ну, что же я, лошара какой?

- Хе! Лошара… Прикольное слово! Представляешь на сколько я попал? Он ведь прошлогодний.

- И чем же я тебе могу помочь? – наводил я Валерку своими вопросами на просьбу.

Не знаю почему я это делал. От его дел, я знал, нужно было держаться подальше. Он жуликовал всю жизнь. Правда сильно так и не поднялся. Наверное, потому, что внешне не вызывал доверия. Говорю же, вылитый Жулио.

- Мы бы с тобой вместе походили. Ты вон какой здоровый. Приёмчики знаешь…

- Валера, я тебя сейчас выпну. И твой Сержант Пепер мне не нужен. Меня Битлы притомили.

Валерка вылупился на меня своими чёрненькими глазками.

- Когда это они тебе успели надоесть. Ты ещё в том году «Пэни лэйн» с приёмника писал и мы под этот кусочек в пару минут на твоём дне рождения танцевали? Ты ещё с Любкой…

- Выпну сейчас. Мне алгебру зубрить надо. Видел, как меня Давыдовна дрючит?

- Короче.

Валерка глянул на меня.

- Ему бы в покер играть, - подумал я. – Столько эмоций, что не поймёшь, какая верная.

- Мне нужен охранник.

- Чего? – «удивился» я. – Тебе? Самому крутому перцу?

- Гы! – осклабился Валерка, прислушиваясь к новым ощущениям. – Что-то щёлкнуло.

- Где?

- Тут.

Валерка показал на челюстной сустав слева.

- Заживёт до свадьбы. Короче давай. Не понял я тебя.

- Будешь со мной ходить и меня охранять, - наконец выпалил он.

- Ты охренел. Чтобы меня вместо тебя били. Ты же сам говоришь, это – гоп-стоп. Дали по башке тяжёлым и «Вася не чешись». Два жмура.

- Да вдвоём мы отобьёмся.

- Грек, это – гоп-стоп. Грабёж. А с оружием – разбой. На такие преступления люди ходят с определённой целью – завладеть имуществом любыми путями. С тебя джинсы ещё не снимали?

Валерка покрутил головой.

- Снимут, если будешь шляться по ночам. А ты по ночам и шляешься. Правда ведь?

- Так дают записать на ночь.

- Ещё нужно подумать, не подставляют ли тебя такими ночными прогулками твои дружки? На счётчик поставили?

- Чо?

- На рифму напрашиваешься?

- На какую рифму? Странный ты какой-то, Мишка.

Я отмахнулся.

- Проценты накрутили?

- А-а-а! Пока не отдам? Пытались, да. Но были у меня бабки. Сразу и рассчитался.

- Не, Валера. Твоим телохранителем я не буду. И всё. Вали давай. Мне уроки учить надо.

Валерка ещё какое-то время покачал меня, но, поняв, что я непоколебим и начинаю постепенно закипать - испарился.

- Надо же какой шёлковый становится человек, если ему хорошенько впороть?! – мелькнула философская мысль. – И ухмылочка куда-то делась. Не исчезла совсем, но, как-то, размазалась по лицу.

* * *

На тренировке я не рвал себя, а больше налегал на физику и подходы. Коли с Валерой не было, а Георгий Григорьевич про поездку на соревнования мне так ничего и не сказал. А не сказал, так и я не «рвусь из кожи, из всех сухожилий»… Мы навесили на Кауфмана Сашку ремень с утяжелителями и я его натягивал на себя. Потом он меня натягивал на себя без утяжелителя. И такую карусель мы крутили целый день. В смысле – всю тренировку.

Потом я поотрабатывал на Сашке – он был тяжелее Игоря – броски. Кауфманы приставали ко мне показать им «те» приёмчики, но я, косясь на тренера, только кривился и посылал их «в сад».

- Идите, - говорю, - в сад.

Закончил я тренировку хорошей тяжелоатлетической заминкой с гантелями и штангой. Покачал спину, поподтягивался с грузами, поприседал со штангой.

Когда я после душа переодевался, в раздевалку вошёл тренер и как всегда, немного шепелявя, как Брежнев, он даже чем-то был похож на Леонида Ильича – у него была челюстная травма во время Отечественной войны – сказал:

- Вижу, сказали тебе про поездку, Миша. И ты, вроде как сегодня старался. Но… Отец твой звонил мне сюда днём…

Тренер посмотрел на меня, а у меня мелькнула мысль:

- Не верит он в меня. Отец в меня не верит. Надо же было мне дожить до такого! Что же я за человек-то такой в его глазах? Что он про меня думает?

- Сомневается он в тебе.

- Это крындец, - подумал я. – И как теперь с таким жить? Как жить, когда отец во мне сомневается? Хотя? А что я из себя представляю на сегодняшний день? В голове ветер, в жопе дым… Как говорила бабушка про тётку. Не мне говорила, но я слышал.

- Папа, как всегда, категоричен, - сказал я. – Для него лучше, как бы кого не обидеть и не подвести. Вот он и опасается, что я облажаюсь на соревновании.

- Не-е-е-т… - остановил меня рукой тренер. – Он не этого опасается. Он опасается, что ты не выложишься до последнего. Ты же ко всему относишься спустя рукава.

- Я бы сказал по-другому: «на отъ*бись», - подумал я. - И ведь они правы. Именно так я и относился ко всему сильно не утруждая себя по жизни ни в чём. Сука! Стыдно-то как. Отец у меня другой. И братья у него мужики настоящие, работящие. И братья мои двоюродные… А я какой-то… Да-а-а. Это фенита ля комедия. Момент истины. Мля…

- Что молчишь? – спросил тренер.

- Вы же всё равно уже приняли решение, - дёрнул я плечами. – А про себя могу сказать одно. Я приложу максимум усилий, чтобы оправдать оказанное мне доверие.

- Ну, хорошо, Миша. Я на тебя надеюсь, - сказал Георгий Григорьевич и вышел из раздевалки.

А я сел на скамейку и заплакал.

Глава 7

По дороге домой – я пошёл пешком – мне думалось, что жизнь кончилась. И в общем-то так и было. Эта жизнь кончилась. Не хотелось никого видеть. Хотелось просто замёрзнуть на улице. Спортивная сумка с формой противно била меня по заду, когда я ускорялся, словно говоря, ну куда тебе спешить? Там тебя ждёт он. Твой судия, который приговорил тебя окончательно: «Не дееспособен». Молоток упал и зал охнул. «Пожизненно».

Иногда я начинал снова плакать. Мне было жалко себя и я… В этот момент я ненавидел отца.

- Неужели я смог бы сказать чужому мне человеку, что мой сын может тебя подвести, поэтому ты с ним не водись. Да, однозначно не сказал бы я так про своего сына. Если бы он не был преступником. Но ведь я не был преступником! Зачем меня так?!

Я «поковырял» своё будущие предоставленное мне кем-то, и не увидел ничего подобного тому, что случилось сегодня. Не увидел, но не факт, что его не было. В смысле, не было его звонка тренеру и разговора с ним обо мне. Тогда просто не знал почти до последнего, что еду на соревнования. Я и не прилагал никаких усилий, поэтому. Это я сейчас заранее знал, что поеду, а потому пришёл на тренировку, а тогда я только за месяц до поездки и появился в спортзале. Поэтому совсем е факт, что этого разговора не было и в той мое жизни, только я о нём не знал. Затёрся он в голове у тренера. Или некого ему было брать, действительно.

Сейчас-то он зачем сказал. Ему нужно, чтобы я разозлился на всех: на отца, на него и на себя и выложился по максимуму. А тогда? Сказал бы он мне такое за месяц до поездки, да и послал бы я их всех куда подальше с этой поездкой. И может быть, вообще бы самбо забросил. А может и чего похуже бы сделал.

- А сейчас? – спросил я себя. – Что сейчас останавливает? Сделать чего похуже… Как жить то после такого?

Тут «старая» память подсказала, что ведь был подобный эпизод и в той жизни. Или в будущем, черт бы его побрал! И, может быть, ещё и пострашнее этого.

Отец, как оказалось, отговаривал мою жену за меня выходить замуж, предупреждая её, что у меня тот ещё характер.

- Ни хрена себе, - сказал я. – Это что же такое? Это же как я мог ему насолить в этой жизни, что он вот так со мной? И ведь совсем не скажешь, чтобы он ко мне плохо относился. Да и я то же. Было дело, когда он пришёл с рейса а я забыковал. Просто я уже вырос, а он пытался меня поучить ремнём. Вот и нашла коса на камень. Так ведь это потом прошло. Сейчас-то мы с ним нормально… Я не «быкую». Он обиделся так на меня, что ли? Что я встал в «позу» и не дал себя бить?

Да-а-а… Они все обидчивые и память у них хорошая, как-то сказала мне мама. Тогда, да-а-а… Может быть и обиделся, что я ему не подчинился. Обида на всю жизнь. Но вел я себя тогда с ним отвратно, это точно. Простил бы я своего сына за такое ко мне отношение? Осадочек бы, конечно, остался.

Вот так вот, Мишка. Вот, оказывается, для чего тебе будущее раскрыли. А для чего? Да чтобы ты выровнял отношение с отцом, дулила. Чтобы ты хотя бы извинился перед ним и изменился немного. Хотя… Жизнь, вроде, прожил нормальную, детей вырастил, жену не бросил и она меня тоже. Дети, внуки уважают…

- А отца обидел и спокойно жил с этим, - сказал внутренний голос. – И кто ты после этого. Если бы дети и внуки это узнали, уважали бы они тебя? Как думаешь?

Я остановился подумал-подумал и влепил себе кулаком по лбу так, что закрутились круги перед глазами.

- Козёл! - сам себе сказал я. – Что-то серьёзное с собой он сделать думал.

- Козёл! – снова сказал я, но бить себя не стал.

Смысл-то какой? Ну, покалечу себя… Это всё равно, что под автобус шагнуть. Тот же смысл. А тебе Мишка, теперь жить надо. Жить и каждым днём своей жизни давать отцу уверенность, что его жизнь не прожита зря. Вот в чём, паразит, смысл твоей, только тебе и твоим родителям нужной, жизни!

* * *

- Так что со мной, всё-таки, происходит? – думал я, лёжа на своём диване. – Мысли чужие, память… Вроде моя, но… Где тот я? Память есть, а тот я где? Умер в свои, то есть в мои, восемьдесят лет? И переселился в меня? И это он мне вопросы задаёт и отвечает на мои. Или это просто мой внутренний голос. Говорят же, что есть такой.

Вечером, или вернее – ночью с отцом разговора у нас не было. Когда я пришёл, родители уже закрылись в своей комнате. Пришёл я уже в районе одиннадцати ночи, а родителям нужно было рано вставать на работу. Отец вообще всегда просыпался ещё шести не было и я почти всю свою детскую жизнь и часть взрослой жизни просыпался под звуки гимна Советского Союза. Радио прекращало работать в полночь, а родители в будни ложились раньше, вот радио и выключали на ночь, а утром включали.

Утром я встал сразу после гимна. Отец разговор не тему соревнований не завёл, я тоже.

- Чего встал? – спросил он.

- Ну, ты же хочешь, чтобы я рано вставал, вот и встал, - ответил я.

- Почему ты так решил? – спросил он.

- Ты зачем включаешь радио на полную громкость? Ты же не глухой? Значит для меня. Меня гимн сегодня разбудил и до меня дошло, что ты этим гимном специально добиваешься, чтобы я раньше вставал. Ведь другого объяснения нет, для чего ты это делаешь? Ведь не издеваешься же над спящим человеком, которому вставать ровно через час?

Отец хмыкнул и с любопытством посмотрел на меня. Я толком ещё не понял, как мне себя с ним вести? Вроде, как я и не прав был когда-то, ну так и он не прав был во многом. Не знаю пока как быть, а внутренний голос молчал. Видимо хотел, чтобы я разобрался сам.

- Куда ты? – спросил отец, видя, что я одеваюсь в уличное.

- Пойду на коньках покатаюсь. Что время терять?

- Мог бы и уроки повторить.

- Я их вчера выучил, но повторю обязательно.

Отец снова хмыкнул, дернув головой и скривив одну сторону лица. Не нравится. Никогда он не мог найти правильный тон в разговоре со мной. Только приказной. А теперь не получается вообще никакой.

На коньках я немного успокоился. А то, честно говоря, меня немного потряхивало после гимна и после утреннего разговора. А вчера – ничего. Проснулся и снова уснул. И ведь и мама тоже просыпалась рано, а ей иногда нужно было ко второй, или даже третьей паре. Я уходил в школу, а она оставалась дома. Правда она кормила отца и меня завтраком. Трудна материнская доля…

Поняв, что рефлексировать или рано, или слишком поздно, я успокоился. Делай, что должно, и будь, что будет. А что мне, ученику средней школы, сейчас должно? Правильно! Учиться, учиться, учиться… Кхм… Коммунизму? Так чего ему учиться, когда ему скоро кирдык. Учись не учись, а кирдык не только коммунизму придёт, а и социализму, ха-ха… Такие дела. Такие кренделя выдаёт чужая память. А если она моя, так я, значит, доживу до восьмидесяти?

- Не факт не факт. Кхе-кхе. Ты живёшь по-своему и куда тебя черти вывезут, одному Богу известно. Вон ты какой типус! Характер-то у тебя мерзопакостнейший. Очень ты, Мишка, неприятный человек. При всей твоей, вроде как бы, доброте. А характер у тебя отцовский. Всех под себя, или никак. Отец вообще ни с кем дружить не мог. Не допускал к себе. А ты-то хоть и мог дружить, но выбирал тех, кто тебя слушал.

- А как по другому? – спросил я себя. – Так по жизни и происходит. Плюс и минус прилипают, а иначе, отталкиваются. Или терпят, как мы с женой. Подожди… Мы с какой женой? Нет у меня ещё жены.

- Нет, так будет, и дай бог, чтобы та же самая.

- А ведь точно! Меня же может и в сторону увести от того, что уже прожито.

- Конечно. Вот станешь ты сейчас на одни пятёрки учиться, так разве пойдёшь поступать в Дальрыбвтуз, где мама преподавала и у неё есть знакомые, которые меня, балбеса, в этот вуз протащили. Не хватало баллов мне! Да и потом… Эх вспомнить страшно, как я учился. А потому, что в школе дурака валял. Да и потом тоже.

- Нихрена себе перспектива.

- Дурак. Перспектива у тебя, как раз, хорошая, если не станешь снова из себя не весть кого строить., а учиться. Правильно сегодня Валерке навтыкал и погнал его ссаными тряпками. С ним в дурака превратишься с этой музыкой и можешь сесть за фарцовку.

Внутренний голос как-то стал выходить на первый план и становиться командным таким. Это мне сильно не понравилось.

- Ты, не знаю, как к тебе обращаться, или может сразу послать нахер, чего это раскомандовался? Советы - советуй, а в мою жизнь не лезь. Ты прав в одном, - это моя жизнь я и её проживу по-своему, а не по нашему. Поэтому сиди тихо и сопи в мои две дырки, если сопится. А перед отцом я позже извинюсь. Когда повзрослею и женюсь. Когда мы с ним сравняемся статусами и моё извинение тоже станет «взрослым», осознанным, и не «прости папочка, я так больше не буду».

- С этим согласен, сказал внутренний голос. И с тем, чтобы ты жил свою жизнь, а не мою, тоже согласен. Хотя, по проторенной дорожке идти веселее и понятнее. Да и если вдруг ты будешь отличником в школе, ты точно поступишь в Дальрыбвтуз и окончишь его тоже отлично. Выберешь тот же самый ВБРФ и дальше всё, как по нотам. Ведь жизнь, которую прожил я, не каждому дано прожить. Жена говорит, что меня по жизни несли ангелы-хранители. Мне жутко везло всегда. А мерзопакостнейший характер мне только помогал. Я с такими встречался людьми, что любой другой человек и за пять жизней не встретится. И жизнь я прожил интереснейшую, что не каждый моет похвастаться. Подумай, хорошенько, прежде чем выбирать путь. И у меня, несмотря на мой, как ты сказал мерзопакостнейший характер не один и не два настоящих друга, а уж товарищей с которыми модно просто выпить, ещё больше. А это, поверь мне, дорогого стоит.

Я слушал своего «визави», словно он и вправду находился напротив меня в поезде, а сам катался на коньках и бросал шайбу об борт. Обратив внимание на неё, я понял, что неплохо отрабатываю броски и удары. Как-то машинально и бездумно у меня выходило лучше, чем тогда, когда я специально вчера тренировался. И ноги почти не болели.

- Ты случаем, в хоккей не играл? – спросил я.

- В детстве нет. Да и потом… лет уже в тридцать… сына на коньки ставил и задался целью научиться управляться с клюшкой. Потом мы с мужиками рубились немного в ночной лиге в Фетисов-арене, но это мне уже было под полтинник. Вот и остались навыки, наверное.

- Что за «ночная лига». Звучит жутковато.

- А! Потом полистаешь мою память. Долго рассказывать. А в футбол мы еще студентами играли. Были у нас там энтузиасты, да и наша сборная СССР тогда неплохо играла. Так что может быть и футбол у тебя улучшится. Только всё равно надо шевелить теми мышцами, которые задействованы в данном виде спорта. Вот, как с хоккеем. Я сам удивлён.

- Ну, да всё лучше и лучше.

- Я потом неплохо двигался и с шайбой, и без шайбы. Каратэ и самбо выручало везде. Падения, кувырки. Это наше всё. И травм у меня по жизни было очень мало.

- Шелест, ты что тут катаешься? Уже школу пора собираться? Или к соревгованиям по золотой шайбе готовишься? Так ты, вроде не хоккеист?

Это а меня обратил внимание наш физрук, Анатолий Иванович.

- А двигаешься ты неплохо, - продолжил он. – Я бы сказал, очень уверенно. Коньки вот у тебя… Не очень коньки. Сегодня, кстати, у нас тут в коробке тренировка будет помнишь?

- Помню, Анатолий Иванович. Вот и вспоминаю детство. Давно не катался.

- Странно. Я вроде видел тебя недавно тут. И да. Ты катался гораздо хуже, чем сейчас. Уже половина восьмого, имей ввиду.

- Понял! Спасибо!

Дома я быстро принял душ, закинул в себя яичницу на сале из трёх яиц с хлебом, а потом сытый и, отчего-то, довольный, побежал в школу.

Геометрия прошла штатно. По ней меня не мучали, а вот на алгебре Людмила Давыдовна на мне оторвалась. Но я вчера именно зубрил, а поэтому все параграфы рассказал, как из пулемёта. Плюс решил пару задач.

- И что, скажешь и теперь, что ничего не понял?

- Людмила Давыдовна, а можно не отвечать на ваш вопрос? Боюсь что мой ответ вам не понравится.

Класс сначала моей речи притих, а потом самые смелые стали подхихикивать, а остальные зажав рот издавали странные звуки.

- Хамишь, Шелест. – улыбаясь спросила математичка.

- Да ни Боже мой, Людмила Давыдовна.

Тут класс не выдержал и грохнул от смеха. Прыснула, зажав губы и математичка.

- Ты меня убьёшь, Шелест. Или я тебя. Садись от греха-а-ха-ха-ха.

Её буквально скрутило от смеха и она смеялась долго. Ржали как лошади все. Только я стоял и ничего не понимал. И это «убивало» смеющихся ещё больше.

Глава 8

Я и раньше замечал, что если даже просто читать то, что надо заучить, то хоть что-то в голове остаётся и на тройку ответить можно. А если ещё и позубрить немного, то хорошистом станешь однозначно. Так уж рассчитаны были учебники. На средний, а не на высший ум. Я до третьего класса получал по математике тройки. Потом поднапрягся с помощью родительского ремня и всевозможных угроз, и в четвёртом классе задачки и примеры «от зубов отскакивали». Так было до восьмого класса, потом мне стало скучно, и я скатился на тройки. Я везде искал развлечение, и математика была одним из них. Забавно было видеть, как ученики пыжатся и тужатся. Тщеславие… Но оно меня никогда не прельщало. И это моя, в некотором роде, беда. Не у меня тщеславия, а значит нет азарта всех перегнать. Или, вернее, быстро проходит. Надоедает. Пару партий в бильярд выиграю и всё. Скучно… Такая вот беда… Да…

Так и с английским было. Пока не найду ещё какой-то стимул, остываю к занятию. Будь то развлечение, или работа. Единственное, чему я никогда не изменял, это каратэ. Но в нём нет предела совершенству.

Поэтому я себя стал заставлять «тупо» зубрить.

Кстати, на физкультуре сегодня не произошло ничего сверх ордиинарного, кроме того, что я умело подставлял корпус и физруку это очень понравилось. Обратил внимание на мою игру и Валерка Гребенников. Мы играли с ним в разных командах и я его несколько раз неплохо остановил. Я уже говорил, что Грек – шустрый, как вода в унитазе, но играет очень неплохо. Он бывало, ради прикола с шайбой по площадке по нескольку кругов нарезал, а потом забрасывал гол. Причём у него уже начинали шайбу отбирать и чужие , и свои, но он всех обведёт и забросит. Ха-ха… Хороший был спортсмен Валерка, но гордыня его губила. Не хотели с ним играть в команде.

Так вот он после очередного нашего «клинча», а он хоть здесь меня пытался «обставить», сидя на жопе сказал:

- Ты и впрямь, Шелест, прибурел. Когда играть научился?

- Да и не умею я играть, - сказал я. – Я в защите, а ты в нападении.

- Никто из них меня не остановит, а ты не пускаешь, как так? Ведь мы проигрываем, а я никогда в хоккей не проигрывал.

Я подал ему руку, он её принял и, оперевшись в мой конёк своим, поднялся.

Так вот, зубрю я себе зубрю и вдруг думаю, что ведь если Валерку раскрутить и потрясти, как Буратино, то ведь с него и деньги стрясти можно. За физическую охрану. Мой визави, то есть, я в будущем, этим и занимался на пенсии, работая в охранном агентстве инструктором по рукопашному бою, самбо. Огнестрелом он, естественно, тоже владел, но не преподавал. Были специалисты этого искусства и покруче него. А на пенсию он уходил из милиции. Во куда меня, оказывается занесло. Никогда бы не подумал, что стану ментом.

Мысль промелькнула, но не погасла, а торчала занозой и мешала зубрить. Тогда я сам себе сказал, согласен, будем качать тему охранника, и мысль, как красный сигнал светофора, погасла, позволив полностью отдаться зубрёжке. Валерку я увидел на катке вечером. Он гонял шайбу один против пятерых, а на воротах у него стоял кто-то из нашей «мелкоты». Не беря коньков, чтобы не превращать разговор в соревнование, я вышел на улицу.

- Есть разговор, - сказал я, когда он, увидев меня, подкатился к ботику.

- Хм. Разговор. Надевай коньки, поговорим.

- Я без коньков.

- Хм. Ну, говори.

- Сколько платить будешь, если я с тобой ходить буду?

- В смысле, платить? Охренел?!

Валерка не мог стоять на месте и постоянно елозил на коньках из стороны в сторону, снимая остроотточенными лезвиями со льда стружку.

- Да, постой ты хоть немного. Что ты ёрзаешь, как обосравшаяся обезьяна по ветке?

Валерка вскинул на меня удивлённые глаза и, выпятив нижнюю губу, нахмурился.

- Даже и не думай начать драку. Пожалеешь сильно. Нет у тебя против меня шансов, - сказал я, хотя сам в этом сильно сомневался. Боец из меня пока был никакой. Не проросли во мне будущие навыки. Я пробовал сегодня двигаться, а не просто красиво стоять, и получалось так коряво, что мой внутренний голос сказал:

- Пока и не рассчитывай. Тебе сейчас ближе бокс. Помаши руками перед зеркалом. Вот я и махал в течение дня, давая передышки глазам и слушая записанное. Удобная практика, кстати, записывать то, что учишь, на магнитофон. Читаешь – учишь, и потом слушаешь – учишь. Удобно. И перед сном можно послушать. Тоже польза. Даже двойная. Засыпается лучше. Ха-ха…

- Да я и не думал. Просто посмотрел на Шелеста, который вдруг превратился не в друга, а в коммерсанта.

- Ой, Валера, только не надо, а? Какие мы, нафиг друзья? Соседи и одноклассники и не на йоту больше.

- На что? На какую ёту? Что такое ёта?

- Это что-то совсем маленькое. Буква в греческом, кажется, алфавите.

- Маленькая буква? – удивлённо скривился, ещё больше выпятив губу Валерка.

- Так, я пошёл, сказал я и развернулся, действительно намереваясь уходить. Находиться рядом с этим принцем королевских кровей мне расхотелось, а тем более – охранять. Это же и дальше будет продолжаться такая хрень! Он ещё поди, почувствует себя моим господином. Ну как же, он же будет платить мне за работу…

- Стой! Стой!

Валерка перемахнул через довольно высокий борт и прямо по щебёнке, которой была отсыпана «коробка», посеменил ко мне и попытался схватить за плечо. На его коньках мы были одинакового роста. А в хоккейной форме он выглядел богатырём.

- Стой!

- Руку убрал, - развернулся к нему я. – Я передумал. С такой жопой, как ты даже срать на одном поле не хочется.

- Да, ладно тебе, Шелест. Чо, ты взъелся? Ну, то есть, что ты взъелся?

- Я не взъелся? Я тебя спросил. Спрошу в последний раз. Сколько я буду иметь от нашего совместного бизнеса?

- Какого, на хер, бизнеса? – Удивился он, нахмурившись.

- Охранять тебя я не буду ни за какие деньги. А вот охранять имущество в виде дисков – другое дело. Тех дисков, которые мы с тобой будем переносить.

- Да, ты охренел? Это мой бизнес!

- Тогда и решай проблему сам.

- И решу! Тоже мне бизнесмен! Кто тебе записи переписывать давал? И даром между прочим! В «Бытовухе» за них по червонцу берут.

- Всё-всё-всё, - развёл руками я. – Разговора не было.

* * *

На следующее утро ничего не изменилось и меня снова разбудил гимн Советского Союза. Встав, оправившись, и сделав утреннюю гимнастику, больше похожую на разминку перед тренировкой, по сути, ею она и была, кроме кувырков, я спросил у уходящего на работу отца:

- Ты не знаешь, где те платы, что мне Женька Дряхлов давал паять?

- Хм. Давно это было. Где-то лежат, - отец скривил губы в снисходительной ухмылке. - Ты же их так и не допаял. Так ни одну плату целиком и не смог сделать.

Я спокойно смотрел на отца и он ответил.

- На балконе твоём ящик. Туда я все его детали и недоделки сложил.Предлагал Семёнычу забрать, да он отказывался. У него и своего хлама осталось… Как Женька уехал в интернат, так и заглох «бизнес». Я в моря ушёл, а у тебя на уме только гулянка была. Захотел, бы сам собрал себе и магнитофон и усилитель, и колонки. А то, папа купи…

- У меня руки с паяльником не дружат.

- А с чем они у тебя дружат? – спросил отец и, махнув на меня рукой, вышел.

- Вот так вот, оказывается, как далеко зашло его ко мне неуважение, - подумал я, а внутренний голос спросил:

- А что за Женька Дряхлов? Это не Джон со второго подъезда?

- Ну, да. Знаешь его?

- Э-э-э… Знал, пока он не утонул. Нам сколько? Лет двенадцать было?

- Тринадцать. Но он тогда не утонул. Я его вытащил из воды. Еле успел за большой палец ноги. Они у него длинные и маслатые. Удобно было хватать.

- Всё правильно, - согласился внутренний голос. – вытянул, но он уже, кхм, того был. Страшно было, до сих пор снится иногда. Кхм. Пардон… Снился…

- Что за хрень ты несёшь?! – возмутился я. – Женьку живого тогда вытянули. Воду из него вылили и он отошёл. Потом у него дар прорезался в радиоэлектронике. Они с моим отцом столько всего понаделали. Примочки какие-то для гитар. Женька и себе электрогитару сделал. Красная! Потом вечер новогодний устроил. Хороший вечер, Славка Федосеев рассказывал. Нас не пустили. А потом он сначала переехал на Семёновскую и в сорок пятую школу ходил. Или в сорок восьмую? Не помню. Потом его в спец интернат забрали с радио-электронным уклоном. Он сейчас где-то в закрытом городе живёт. Семёныч, его отчим, рассказывал отцу.

- Странно. Я точно помню, что он умер и как его хоронили. А нас тогда всё лето не отпускали одних купаться. Только Славка с Греком и купались. Всё издевались над нами и дразнились. Я сбегал, правда, но ремня пару раз получил от отца.

- Нет, ты что-то путаешь, - сказал я и, раскрыв балконную дверь, нашёл занесённый снегом деревянный ящик зелёного цвета с железными пружинными защёлками на боках. Из-под какой-то корабельной радиотехники ящик. Он был не лёгким, но мне под силу. Втащив в квартиру и открыв я увидел радиодетали, платы усилителя, которые я паял-паял и не допаял, а отец, утомившись мне «помогать», а по сути делать то, на что я сам подписался, доделал «порученное» мне Женькой задание, а то что дал Женька мне, чтобы я собрал для себя, оставил как я бросил. Да-а-а… А я и забыл про это всё. У меня память какая-то выборочная. Что-то помню, что-то не помню. Ромашка, блин. Я посмотрел на платы и понял, что ни черта в них не разбираюсь. Хотя, в ящике лежали и нарисованные Женькой схемы.

- Да умер он, Женька Дряхлов, - сказал внутренний голос.

- Отвянь. Сопи в две дырки. Джонни жив. Его просто спрятали в ящик, как отец шутит.

Я смотрел на оставленное другом богатство и думал, смогу ли с ним что-то сделать? Женька был электротехническим уникумом, как и его отец, тоже работавший где так «глубоко», что Я его даже и не видел никогда. Хотя… Они, кажется, развелись с Тётей Настей, Женькиной матерью ещё до переезда сюда.

Это не важно. Важно то, что Женька, как он рассказывал, нашёл отцовские радио-схемы и смог спаять себе усилитель и переделать магнитофон. И даже колонки как-то смастрячил. Вот он тогда удивил всех. Пацаны на улице гуляет, а Женька паяет. Он ещё как-то умудрился ремонтировать японскую радиотехнику. Это, говорил отец, в радиотехнике - «высший пилотаж». Одно дело собрать схему, а другое дело найти в чужой схеме неисправность. Тем более в японской.

Женька тогда поразил отца в самое сердце и он явно рассчитывал на то, что и меня тот привлечёт к любимому отцовскому занятию. А меня даже перспектива наличия собственного магнитофона не прельстила. Наверное магнитофон мне тогда был нафиг не нужен? Как и иностранная музыка. Двенадцать лет. Я кто такте «Битлы» понял только в том году. И поговорка: «С понтом Битл?», мне была не понятна и ассоциировалась только с лохматой головой и глинными волосами.

- Смогу я сейчас это всё спаять? – думал я, глядя на «радио-конструктор».

Спаять сейчас, может быть и смогу, но дальше-то что? «Иней» не стерео. Вставить эти платы в него – это для меня что-то не реальное. Просить отца совсем уж «плохой тон». Остаётся обратиться к Громову… Правильно. Серёга с Женькой в паре мудрили, может он что и подскажет. Он ведь, по сути, собирал Женьке «Ноты», делая из приставки, не имеющей усилителя, полноценный стереопроигрыватель.

К сожалению, мой внутренний голос, после того, как я его послал «дышать в две дырки», - молчал.

- Э-э-э-х, был бы тут Женька! Вот с ним бы мы кашу бы заварили.

- А сам, значит, слабак? – проявился внутренний голос.

- Я как ты. Забыл? – хмыкнул я, собираясь в школу.

- Сомневаюсь, я уже, - буркнуло внутри.

- Это как это? – я даже остановил процесс одевания.

- А так, что в моём мире Женька утонул в двенадцать лет и никаких магнитофонов не чинил и не собирал. Тем более японских. Он слабенький был в, э-э-э, умственном развитии. Громов – да, тот дока. Паял чего-то там. Я пробовал в этом возрасте, как ты сейчас, собрать детекторный приёмник, но дальше платы дело не пошло. Скучно слушать радио, когда магнитофон есть.

- Хм, - сказал я и задумался о параллельности миров. - Но пока, кроме Женьки у нас же с тобой жизнь сходится?

- Уже не очень. Точкой бифуркации стал день воскресенья, когда ты осознал меня в себе.

- Млять! – разозлился я и передразнил свой внутренний голос. – «Меня в себе-е-е…» Кто ты такой?! Что за «бифуркация»?

Внутри молчало.

- Что молчишь?

Молчало.

- НУ и хрен с тобой! – выругался я мысленно, закрывая дверь, оббитую чёрным дерматином, на ключ. – Без тебя обойдёмся.

Сегодня была пятница и это был не последний день учебной недели.

- А как может быть по-другому? – спросил я сам себя.

- У школьников может быть пятидневка, - сказал внутренний голос.

- Прорезался, - саркастически констатировал я имея ввиду моё второе «я». – Как это пятидневка? Как на заводе, что ли?

- Типа того.

- Это было бы неплохо, - вздохнул я, отряхивая у входа от снега ботинки.

Сменную обувь мы, в старших классах, почему-то, не носили. Как и форму в старших классах. Странная была школа.

Глава 9

Сегодня была пятница и это был не последний день учебной недели.

- А как может быть по-другому? – спросил я сам себя.

- У школьников может быть пятидневка, - сказал внутренний голос.

- Прорезался, - саркастически констатировал я имея ввиду моё второе «я». – Как это пятидневка? Как на заводе, что ли?

- Типа того.

- Это было бы неплохо, - вздохнул я, отряхивая у входа от снега ботинки.

Сменную обувь мы, в старших классах, почему-то, не носили. Как и форму в старших классах. Странная была школа. Да, по моему, никто во Владивостоке никогда форму не носил. Или, скажем так, очень немногие. Брюки и белая рубашка – вот какая была школьная форма у мальчиков.

- И почему я об этом СЕЙЧАС подумал? – мелькнула мысль. – Никогда не думал, а СЕЙЧАС подумал. Зачем мне эти мысли? Мне сейчас нужно думать об алгебре. Ведь спросит же, Давыдовна снова.

Однако математичка сегодня с чего-то вдруг, забыв про всех, почему-то вернулась к объяснению последовательностей. Мне было пофиг, а Новикова спросила, когда ей разрешили.

- Что, Ира?

- А почему мы снова вернулись на две темы назад? – спросила она.

- Грхм, - каркнула Давыдовна и почему-то посмотрела на меня. – Да потому, Ира, что некоторые…

Она сделала паузу со «значительным выражением на лице».

- Потому, что некоторые, вместо того, чтобы сказать, «любимой учительнице», - тут тон её был предельно саркастическим, - что мы пропустили два параграфа, выпендриваются. Кто вам задавал «Производные» учить? А вышел Шелест и начал нам рассказывать. Ну, спросила я не подумавши и перепутав темы, а он и начал рассказывать.

Она всплеснула руками.

- Нет, чтобы сказать, что «не задавали». Ты специально, Шелест, да?

- В смысле, не задавали? – удивился я.

- А в прямом, Шелест, смысле. Я на тот урок задавала главу третью, параграф пятый «Действительные числа», а ты мне, что стал плести? Про производные. Совсем сбил с панталыку бабушку.

- Что спросили то и стал плести, - буркнул я, думая, что ведь я учил именно производные, ждал, что меня спросят производные, а она их и спросила. Интересно…

Она подошла ко мне поближе.

- Дать бы тебе, Шелест, ремня хорошего, да отец, наверное уже и не справляется.

Я сидел обалдевший.

- Честное слово, я не специально, Людмила Давыдовна, - пробубнил я.

Пляс подошла ближе. Я вздохнул и приготовился к удару, но не согнулся, а наоборот выпрямил спину. В руках Людмилы Давыдовны была толстая указка. Много она таких палок о спины пацанов сломала, но ученики на трудах их точили с упрямым постоянством, как и швабры.

- Хорошо, что у неё не швабра, - грустно подумалось мне.

Я смотрел на неё без страха, но с трудом сдерживал дрожь тела.

- Я не специально, - повторил я.

Пляс так резко развернулась на каблуках, что скрипнула-хрустнула облупившаяся под толстыми каблуками зелёная краска.

- Та-а-а-к, продолжили слушать! – скрипнула и она и пошла от меня.

- Я чуть не уссался, - тихо сказал Костик.

- А я кажется, да, - сказал я, и Наташка Терновая прыснула в ладонь.

- Что такое, Терновая, я говорю смешного? – спросила, проходя между рядами в сторону доски математичка, даже не оборачиваясь.

- Ничего, Людмила Давыдовна. Это я чихнула.

- Будь здорова,- снова зловеще проскрипела учительница.

- Спасибо. Извините.

- Может быть её и будут уважать потом, - подумалось мне, - но сейчас её боятся даже девчонки.

На большой перемене подошёл Гребенников и спросил, как всегда нагло улыбаясь:

- Какая доля от бизнеса тебя устроит?

- Восемьдесят процентов, - не задумываясь, сказал я.

- Сколько?! – в буквальном смысле слова раскрыл рот Валерка и тут же его захлопнул, увидев мой взгляд, сконцентрировавшийся на его челюсти.

- Мало? Готов предложить девяносто? Я согласен, - спокойно и без пацанских ужимок сказал я.

- Да, ты охренел! Там делить-то нечего. На балке пласты получается продать рублей на тридцать дороже. Я цену не ломлю. Даже пятьдесят процентов – это всего мне будет пятнашка. А раз на раз не приходится. Мне тогда проще к пятаковским примкнуть. Я же с их района переехал. Помнят ещё.

-Примыкай, - пожал плечами я.

- Так они и на балку, и после балки вместе, а мне одному чапать совсем в другую сторону.

- Ну не примыкай, - снова пожал плечами я. – Что ты попу морщишь? Я в столовую хотел сходить.

- Херня вопрос, как ты говоришь! У тебя там тётя Маша. Наверняка для тебя блинчики оставит.

Я мысленно согласился с Валеркой, но разговаривать мне с ним не хотелось. Что-то от его бизнеса подванивало падалью. Но на балку, в смысле – барахолку, я хотел наведаться, и Валерка был бы кстати. А может быть и нет. Может быть самому просто сходить? Тупо прийти и посмотреть. Почему «тупо»? А фиг знает почему всплыло это странное слово.

- Знаешь что? Я готов с тобой один или два раза прогуляться за фиксированную ставку в пятнадцать рублей за маршрут. Согласен?

- Согласен, - расплылся в улыбке Валерка.

- Ага, попался, - подумал я. – Значит, надо просить больше. Хотя… Почему это он попался? Пока попался я. Надо было сразу просить больше, а потом сползать.

- Торговаться надо, бестлоч, - сказал разочарованно внутренний голос. – А так торговля шла…

Валерка метнулся куда-то в сторону Ерисова, а я сплюнув себе под ноги, пошёл на выход из рекреации в сторону учительской, посмотреть расписание уроков Громовского десятого «Б». Узнав, что они после перемены пойдут на химию, спустился в «подвал». Громов в столовой питался очень редко. Голодал он или питался домашними припасами, я не знал, но озадачившись, как найти Громова я и вспомнил, что в столовой я его видел редко. Почти никогда.

Встретив по пути Татьяну Мисюрину и Ольгу Васильеву, девчек из его класса и из его дома, спросил, где Громов.

- А я знаю? – пожала она плечами и Ольга Васильева посмотрела на меня, как на дурака. - Дома, наверное. Ангина у него, - сказала она.

- О, как! – удивился я. – Облом!

- Чо хотел-то? – спросила Ольга, лупая на меня рыжими ресницами. По её конопатому лицу блуждала сложная гамма чувств, выражающая недовольство. Она то закусывала губу, то морщилась, то хмурилась. Иногда она дёргала плечами, словно помогая себе выразить ко мне свой негатив.

- Пошли, Таня.

Мисюрина смотрела на меня с интересом. Она была намного симпатичнее Ольги и нравилась мне больше. Она и контактнее была, когда мы собирались «двором» и играли в разные детские игры. Теперь они стали постарше и детские дворовые шалости с их участием прекратились.

- Сходи к нему домой. Он с понедельника в школу не ходит. Мы пойдём с Олей сразу после школы. Да, Оля?

Оля снова скривилась.

- Пойдёшь с нами?

- Я позже зайду. Спасибо, что сказали.

- Пожалуйста, - с некоторым удивлением на лице и в голосе, сказала Татьяна. – Ты такой вежливый. Вот с кем, Оля, дружить надо, а не с твоим Тихоновым. От него ни спасибо, ни пожалуйста не услышишь. Что ты к нему липнешь?

- Хе! Надо больно! Маленький он ещё, чтобы с ним… дружить. Засмеют. И не липну я ни к кому.

Ольгино лицо мгновенно зарделось и «пошло» пятнами, как краснеют только рыжие блондинки

- А, Мишка, какой симпатичный стал, и вымахал.

- Андрюшка выше!

- Да тебе-то зачем? Ты ему и до плеча не достаёшь. А Мише, как раз.

Она обсуждала меня то ли подкалывая меня, то ли подругу. Скорее всего – подругу.

- Вы обе красивые девочки, и я в вас обеих влюблён с детства, но мне нужно спешить. Извините. Спасибо за информацию. Целую.

Я развернулся и через две ступеньки рванул по лестнице вверх. И вовремя. Мою спину обдуло ветром пролетевшего мимо неё Ольгиного портфеля.

- Бьют, - значит любят, Оля! – крикнул я себе за спину.

Татьяна Мисюрина весело и от души захохотала.

- Дурак! – крикнула мне в спину Ольга.

- И я тебя люблю, Оля!

- Получишь ещё! Всё Андрею скажу!

Скача по лестнице и дальше в направлении столовой, я мельком подумал про Тихонова Андрея, с которым у меня были приятельско-дворовые отношения, но за Ольгу он мог и «встрять». Мало ли что она ему наговорит. Может ещё и Мисюрина подольёт масла в огонь и тогда придётся отбиваться ещё и от Ветрюка Сашки, тоже десятиклассника.

- Пошутил, блин, - сам себе сказал я вбегая в столовую.

- Съели все блины, Шелест, - проговорила, шамкая набитым ртом, Фролова.

- А на меня не брали? – спросил я отдышиваясь.

- Вот ещё, - пожала плечами Людка.

- Ну и ладно, - сказал я и, минуя очередь, подошёл к кассе.

Тёти Маши где-то не было, а за кассой сидела тётя Валя, толстая и весёлая тётка.

- А, пришёл наконец,- сказала она. – А то я уже хотела твои блины продавать.

Она вытащила тарелку с блинами, накрытую блюдцем, и подала мне.

- И компота, - я выдохнул, - два пробейте.

Ссыпав на кассовый придаток в виде тарелки для денег мелочь, я взял компот с разноса и поставил тарелку с блинами на стакан, а в другую руку взял ещё один стакан с компотом и осторожно пошёл к столиками.

- Вот только урони мне, - сказала Тётя Валя.

- Клоун! – проговорила с презрением Фролова.

Я промолчал, контролируя конструкцию, прижимая верхнюю тарелку вторым стаканом.

- Во даёт, - услышал я сзади.

- Сейчас пинка бы ему.

- Или подножку…

- Помечтайте-помечтайте, - сказал я ставя еду на стол и оборачиваясь.

Оказалось, что в предельной близости от меня находились трое десятиклассников. Одного из них, Славку Макарова, я знал. Он был боксёр и не раз , так сказать, «привлекался». Даже чуть-чуть не схлопотал срок по хулиганке.

Двоих других тоже видел, но по именам не знал.

- А что тут мечтать? Просто не успели, а так бы ползал тут в кампоте и блинах. Чо выступаешь?

- И без очереди лезешь? Блины наши забрал. А может быть мы тоже хочем блинов.

Один из Макаровских дружков потянулся рукой к моей тарелке. Мы со Славкой лично знакомы не были. Просто я знал, кто это такой, и всё. Он стоял, скрестив руки на груди и просто смотрел на меня.

Машинально я пнул чужую руку носком ботинка, подбив её вверх.

- А, бля! – вскрикнул пацан.

- Что за маты, Петрачук?! – раздалось от учительского стола. – Родителей вызвать?

Это была Людмила Ивановна – завуч. Я, контролируя троицу, узнал её по голосу.

- А что он пинается, Людмила Ивановна.

- Отстаньте от него.

- После уроков уроем, - зловеще прошептал третий и троица отошла в сторону.

- Ну вот, - подумал я, сразу начиная мандражировать. – Началось. Довыпендривался.

- Ну, вот, - сказал внутренний голос. – Началось. В моей жизни я в школе с Макаровым не пересекался. Только значительно позже. Он оказался женат на сестре жены моего друга и соседа по дому.

- Охренеть, какая полезная информация! – мысленно вспылил я, ощущая неприятную тяжесть внизу живота.

- Полезная или нет, но она есть. Мне Макаров не показался хулиганом в плане уголовной статьи. Он просто, скорее всего, был драчуном. И, кстати, на нём «весела» одна «ходка» на два года за драку. Но бандитом в девяностые годы он не стал.

- А почему в девяностые? – удивился я.

- Там были трудные времена. Полистай мою память.

- Да, нахрен не нужна мне твоя память! – вспылил я. – Мне бы со своей разобраться и не получить бы…

- Ну и получишь, и что? Что ты дрейфишь?

- Не люблю.

- А кто любит? Но ты ведь даже не стал развивать мои навыки рукопашного боя. Подёргаля-подёргался у зеркала и, думаешь, всё? И сегодня получишь. А мог бы и отбиться.

- Ой, да ладно. Каратэ твоё… Панацея.

- Я не только… Там много чего…

- Отстань. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

- Ни что ещё не отвалилось. Ты прямо сейчас мог бы хотя бы подвигаться.

- Где тут, блин, двигаться? – обозлился я снова на свой внутренний голос, проглатывая последний блин и запивая его вторым стаканом компота.

- А в спортзал сходи. Физрук вывел класс на каток.

- Ну, да… Я видел. Отбирает в команду для «Золотой шайбы». А урок?

- Зайдёшь потом в медпункт и скажешь, что голова кружится и про позавчерашний случай расскажешь.

- Логично. Хорошо врёшь.

- Чья школа?

- Ну, да, хе-хе…

Я отнёс посуду и вышел из столовой, которая находилась как раз напротив спортзала. Ещё раз прикинув все за и против, я шагнул в его сторону и прозвучал звонок на урок. Зал был открыт почти всегда. Физрук прятал лёгкий инвентарь у себя в кабинете и позволял факультативу ОФП вечером играть в волейбол.

Сейчас в спортзале я увидел давешнюю троицу, что приставала ко мне в столовой. Сердце ёкнуло, однако я как-то вдруг собрался и серьёзным тоном сказал:

- Увидел, что вы сюда пошли и подумал, что на улице будет не очень удобно «поговорить», а тут – как раз.

Сказать, что в зале взорвалась бомба, не сказать ничего. Все трое мальчишек стояли раскрыв рты довольно долго. А у Петрачука пасть была огромной, как у морского дракона. И такой же зубастой. Рыба такая есть…

- Ох*еть, - сказал Петрачук. – Макар, он нас не боится!

- Хм! А чего нас бояться, - сказал Макар и скинул пиджак.

Некоторые десятиклассники, родители которые могли себе позволить пошить сыну костюм, ходили в цивильных костюмах. Славка был, э-э-э…

- Мажором, - подсказал внутренний голос.

- Да, пофиг, - сказал я мысленно и положил на скамью папку, заменяющую мне портфель.

Почему-то я успокоился и, приблизившись к окрашенной зелёным цветом стенке, развернулся и шагнул от неё на пару шагов.

- Ишь ты, грамотный, что ли? – сказал Третий, ни имени которого, ни фамилии я не знал.

Он был повыше Макарова, который был даже ниже меня, но ниже Птрачука. Тот был ростом под два метра.

- Ты почему себя плохо ведёшь на уроках математики? - вдруг озадачил меня вопросом Макаров.

- Кто сказал? – спросил я, разминая ступни ног челноком, и делая скрутки телом, держа перед собой кулаки.

- Не важно. Боксёр, что ли? Аркан сказал, что, вроде, – самбист.

- Бузин, что ли? Он не знает. Мы ж с погранцами тренируемся. Так что… Хе-хе… Не удивляйтесь, если, кхе, удивлю.

- Меня удивить трудно, - сказал Макаров. – Но попробуй. Люблю удивляться.

Он шагнул в мою сторону и тоже сделал несколько скруток телом и выпадов верхней частью корпуса. Я, не долго думая, чуть сблизился и ткнул его носком ботинка под левую коленную чашечку с внешней стороны. Этот удар мы отрабатывали с Валеркой Колотом на самбо, когда не видел тренер. Колот, как я уже говорил, грезил каратэ.

- Ой, бл*ть, - взвыл Макаров, хватаясь за колено.

- Минус один, - сказал я.

- Тебе пи*дец, - простонал Славка, поднимая на меня злобный взгляд, и обратился к подельникам. – Он мне ногу, кажется, сломал.

- Ну, су*а, - вскричал Петрачук и кинулся на меня, посылая серию чередующихся по направлению ударов.

Первой шла прямая двойка левой рукой, потом удар правой, потом, апперкот левой и боковой правой, который пришёлся в стену, так как я убрал от него голову в последний момент. У меня была сильная, гибкая, накачанная «мостами» шея. И ею я всегда ловко уходил от ударов, практически не двигая телом.

- Увау! – взвыл Петрачук. Он бил хук от души, полностью уверенный, что бьёт мне в голову и рассчитывая на двойной удар моей головы об кулак и об стену. Однако, моя голова, а вслед за ней и тело, скользнуло вдоль стены и шагнуло к раскрывшему рот «третьему» участнику марлезонского балета. Он не успел вскинуть руки и получил очень быструю тройку в челюсть. Я мысленно сказал спасибо отцу, который мучил меня «боксом», буквально ремнём заставляя меня надевать перчатки и с ним боксировать.

- Спасибо матери с отцом, - процитировал я песню Высоцкого. – Я вышел ростом и лицом…

Шагнув к присевшему на физкультурную скамью Макарову, я спросил:

- Поговорим?

- Удивил, - буркнул тот. – Ты быстрый, как ртуть. Но всё равно ты от меня получишь.

- Может быть, но что это изменит? Что изменится в этой жизни?

- Чего? – не понял меня Макаров.

- Я на математике веду себя нормально. А то что Давыдовна сама накосячила, перепутав темы, то я тут причём?

- Как перепутала темы? – нахмурился Макаров.

- А так! Три дня назад подняла меня и потребовала рассказать про производные, а мы, между прочим, их ещё не проходили. А ты знаешь, её… Попробуй ей не ответь. Вот я и начал крутить – вертеть. Я обычно читаю учебник немного вперёд. Кое что рассказал. А она возьми и задай следующую за производными тему, а мы ещё два параграфа до производных не прошли. Вот и запуталось всё. А я то тут причём? Ты не думай… Хочешь драться – хоть каждый день.. Но я за справедливость. Ты же тоже за справедливость?

Я почувствовал, как Макаров «поплыл». Сломил я в нём уверенность в том, что я виновник всех бед его «любимой учительницы».

- Ладно, - буркнул он. – Разберёмся. Зазря бить не будем.

Я посмотрел на него скептически.

- И не думай, что ты такой неуязвимый. Я порву тебя, как промокашку, - ответил на мой взгляд Макаров.

- Я Слава и не по коленям могу бить ногами. Вот прямо сейчас в репу с ноги словить хочешь?

За эту неделю я удивительным образом неплохо растянулся, потому, что тянулся с утра и до вечера: и на зарядке, и в школе, отходя в сторонку, и снова дома, и на самбо. Причём, я стал использовать незнакомые мне комбинации в положениях ног.

- Я сейчас не готов, - буркнул Макаров. - Ты мне колено выбил. Распухло…

- И ещё раз выбью. Да так, что о боксе придётся забыть. Ты ведь тоже Слава не Илья Муромец. На силу всегда найдётся другая сила. И, заметь, не я тебе угрожал расправой, а вы мне. Даже не ты один. Это нормально?

- Нормально! – буркнул он. – Посмотрим ещё.

- Посмотрим, - пожал плечами, я оглядывая на очухавшихся Петрачука и третьего. – Всё. Я пошёл.

- Хорошо поговорили. Мне понравилось, - подумал я.

- Не зазнавайся, - сказал внутренний голос. – И не расслабляйся.

Глава 10

- Та-а-а-к, - думал я, поднимаясь к медицинскому кабинету. – Принцип восстановления навыков, если ими заниматься, работает. – Ногами я махал на максимум до уровня пояса, и удары проявились. Этот удар ногой называется маваси. И я, действительно мог бы зарядить сидящему на скамье Макарову в голову. Но не выше. Хотя… Зачем выше?

- А чтобы было! – ответил мне внутренний голос. – Случаи бывают разные. По стоячему можно и влупить. Особенно, когда ещё двое трое.

- Согласен, - сказал я и услышав на мой стук :»войдите», вошёл к медику.

- Здрасьте. Меня с урока отправили к вам. Меня тошнит и голова кружится, а два дня назад тоже такое было.

- Ел что в столовой? – спросила медичка.

- Сегодня блины и компот.

- Это не то. А дома утром?

- Яичницу и кашу пшеничную.

- Белок? Может быть? Раздевайся по пояс. Послушаю тебя.

Я разделся. Меня потыкали холодным стетоскопом.

- Шумов нет. В лёгких и бронхах чисто. Ты потный какой-то.

- Бегали на перемене.

- После столовой. Конечно будет тошнить, если после обеда бегать. Даже после блинов и компота. А компот не кислый был? Да нет, сама пила. Хороший компот.

- Хороший компот. У них не остаётся компотов.

- Всё равно. Нельзя бегать после еды. Вроде, взрослый парень. Температуру померяй.

Она сунула мне градусник. Я померил.

- Тридцать шесть и шесть. Нормальное у тебя здоровье. Урок, наверное, не выучил?

- Да, что там учить-то по астрономии. Планетарная система. Что её знать-то?

- Вот и беги на урок, - улыбнулась медичка ещё пятнадцать минут есть.

И я побежал. На урок, который вёл учитель физики, пустили без проблем, даже не спросив, где я был.

Зато одноклассники встретили меня удивлёнными лицами.

- Слушай, - сказал Швед. – А мы думали, ты в медпункте.

- Я и правда был в медпункте. Что-то голова закружилась. Как позавчера.

- А не от того, что тебе по кумполу настучали? – спросил сзади Лисицын, наклоняясь к моей спине.

- По кумполу? Кто мне должен был настучать по кумполу? – удивился я.

- Ну, тебя же Макаров в спортзал позвал.

- Макаров меня? – удивился я. – А-а-а…

Я понял, что объясняться бессмысленно.

- Ну и поговорили. Нормально всё. Мирно обошлось. Я убедил их, что претензии ко мне не обоснованы.

- Чо-о-о… - спросил Балдин. – Какие?

Я почему-то терпеть не мог этого «чо». Меня мама всё время поправляла с детства.

- Обычные, Саша. Не обоснованные. Не было у них оснований ко мне подходить с претензиями.

- А им основания и не нужны, обычно, - сказала Наташка Терновая, оборачиваясь и внимательно разглядывая меня. – Макаров в соседнем доме живёт. Они постоянно к кому-нибудь задираются. Он боксёр.

- Их же трое было. Гребенников сказал. Он всё видел.

Я посмотрел на Валерку, сидящего на другом конце класса в ряду у стены. Он посмотрел на меня. Серьёзно посмотрел. С интересом. Внимательно присматриваясь к моему лицу, но не находя так желанных для него следов.

- Да не… Нормальные ребята.

- Валерка сказал, что ты в столовой одному в руку ногой ударил, - сказал Костик.

- Ой, да хватит уже. Сейчас физик нам выдаст.

Но физик лишь внимательно с прищуром посмотрел на меня, спокойным взглядом обещая несладкую жизнь в дальнейшем.

Дома я под надзором внутреннего голоса постоял и подвигался в сойках. В каратэ движения можно отрабатывать на полутора квадратных метрах, переходя из, допустим, хейко дачи[1] в разные стойки. Несколько раз пройдя круг из всех возможных стоек, которые мне подсказывал внутренний голос, я понял смысл этого упражнения.

Я вдруг представил себя окруженным со всех сторон противниками, когда свободно передвигаться просто не возможно. Вот и надо крутиться на одном месте. И тут, главное, наработать импульс.

- Новичкам учителя говорят, что импульс идёт от таза, но на самом деле импульс может пойти от любой части тела. Повернул кисть и импульс уже пошёл. А если подхватить его всеми другими рычагами, то в конечной точке он преобразуется в силу. Главное – старт, но ещё главнее - финиш. Этому учит тело концентрация силы к конечной фазе. Без того, чтобы почувствовать, как тело, передавая импульс, последовательно фиксируется в каждом пройденном импульсом суставе, настоящего каратэ нет.

Я молчал, слушал и делал.

- Руки могут помогать телу двигаться. Ведь ты же, когда бежишь, зачем-то руками машешь? Зачем? А затем, что вслед га вышедшей вперёд рукой, выносится нога, и наоборот. Поэтому я, при работе руками, предпочитал первой выбрасывать кулак. Ты наверное заметил при драке в спортзале.

- Да? – удивился я. – Думаешь это сработали твои навыки? Я тоже в последнее время дома боксировал. Перед трюмо очень удобно.

- Молодец. Это дало многое. Я потом боксу много внимания уделял до каратэ. Да и в каратэ применял навыки бокса, только уже с наработкой удара в конкретную точку пространства.

- Ха-ха, - хохотнул я. – И времени. Вот ты и попал.

- Давай не будем отвлекаться? Соберись.

Я пожал плечами. Со стороны, глядя в зеркало, это показалось мне смешно, и я рассмеялся.

Я попробовал двигаться в стойках с руками, выполняя то удары, то блоки. Оказалось интереснее и быстрее.

- Но важно, всё-таки, нарабатывать импульс таза, - предупредил меня внутренний голос. – Не забегай вперёд. Учителя правы, давая навыки в определённой последовательность. Учись быстро двигаться в стойках. Боксёра сбить подсечкой очень легко. И заметь, чем больше вес, тем жёстче стоит на ногах боксёр. И чаще всего именно стоит и обрабатывает удары противника корпусом. Хотя… Где ты это сейчас можешь видеть?

Я крутился и ползал в каратэковских стойках, не понимая, чем они лучше боксёрского челнока.

- Ниже садись, тренируй ноги.

Я садился ниже и ноги сводило судорогой.

- Мне ещё на тренировку, - заныл я.

- Ладно, отдыхай, - со вздохом, разрешил мне внутренний голос.

Я с радостью сел за уроки. Эх… Снова: русский, алгебра, геометрия, английский, история.

- И такая дребедень каждый день, - вздохнул я и принялся зубрить.

Нахрен-нахрен пытаться понять и строить логические цепочки, понял я. Только время тратить. Сначала выучить, потом можно и разбираться.

Снег за эти четыре дня частично сдуло ветром, а на южных склонах он растаял. В сопочку шагалось и дышалось хорошо. Пытаться бежать смысла не было. Спортивная сумка через шею и плечо, сбивала с ритма. А иногда хотелось пробежаться.

- Рюкзак носи, - сказал внутренний голос.

- Да, ну… Стрёмно…

- Сшей из дерматина сумку с двумя лямками. Остался же от двери.

- Мама машинку не даст.

- Зачем тебе машинка? На руках. А лямки из шнура – десятки сделай. Тебе же не картошку носить, а форму. И верёвка пойдёт. А, нет, попроси у отца, пусть строп с работы принесёт.

Я представил себе возможный вариант сумки и подумал, что нужно попробовать. Я вспомнил, как военрук показывал нам рюкзак разведчика, собираемый, как конверт или как шестигранный кубик.

- Вечно ты мудришь. Сшей простой мешок с круглым днищем, как военный сидор, только из дерматина. Вверху вставишь медные клёпки. Отец тебе сделает. Ты здесь расклепаешь, протащишь сквозь них верёвку. Хочешь, нарисуем вместе?

- Потом как-нибудь… Пока и эта сумка сойдёт.

- Вот, лентяй, - сказал внутренний голос разочарованно.

- Сам ты «лентяй».

- Так вот ож, - вздохнул во мне внутренний голос. – То-то, что сам…

В клубе самбо снова были Валера с Колей и они мне пофилонить не дали. Отрабатывали обычные приёмы и партер, в котором меня мучили они оба, а я пытался мучить Валеру. Партер у меня вообще не шёл. Слаб я был в партере. Там тоже нужно было сильное, накачанное на тренажёрах или снарядах тело, а мышцы я специально развивать ленился.

Внутренний голос мне только сказал: тренируй «киба дачи», тогда сможешь противника задушить ногами, но я отмахнулся и со всех сил, пытался это сделать с Валеркой. Не в смысле задушить натурально, а обхватить ногами и держать.

- Да-а-а… Партер, это не твоё и не мучься. Твой мост спасает тебя. Переворачивайся и сразу поднимайся в стойку.

Зато в стойке я сопротивлялся обоим братьям неплохо, но всё равно проигрывал. Они явно были сильнее меня и физически, и технически. Валера раз-за разом делал мне «плечо с колена», а Коля – «мельницу». Я знал про них, но всёравно попадался.

- Давай так порешаем, - сказал Валера после тренировки. – Походишь эти месяцы ко мне на тренировку с трёх часов. А с пяти тобой батя сам займётся.

- У меня полугодие! – округлил я глаза.

- Мишка, у всех полугодие. А у тебя ни черта не получается. В Ташкент приедут со всего Союза, представляешь? С Кавказа, из Бурятии, Из Якутии. В самом Узбекистане борба знаешь какая? Они там рвать и метать будут. И наверняка с возрастом мутить будут. Выйдет такой, как Нурик Халиулин, и всё.

- Слушай, а почему нас туда пускают? Мы же ДЮСШа? Пусть бы сами «динамовцы» и ехали?

- Россия летом… Не хотят ритм тренировки сбивать. Это ты вне режима и спортивного графика живёшь, потому, что ты и не спортсмен, в общем, а так… Погулять вышел. А там ребята серьёзные. Вот, например, Бузин, что в твоём доме живёт, обязательно на Россию поедет, потому, что это отбор на Союз. Поэтому он на общественные сборы своего Буревестника не ездит. Не нужны они уже ему. А тебе нужны. Если выиграешь – попадёшь тоже на Россию. Понятно?

- Валер, сказать честно? – скривился я, улыбаясь. – Я бы и не поехал, если бы не Георгий Григорьевич. Они тут с моим отцом поспорили, что я облажаюсь. Вот меня и закусило немного. А так… Ну какой из меня борец?

Валерка хмыкнул.

- Нормальный из тебя борец. Это тебе я говорю. Больше работай и всё получится. А отцы… Они, Миша все такие. Особено – бывшие спортсмены. Боятся, что их дети облажаются и их опозорят. Перед кем? Кто там о них вспомнит? Поэтому, не бери в голову.

- Не беру.

Я снова «замялся», посвятив десять минут дыханию со счётом «раз – вдох, два – выдох» с отключением мыслей, посидел в поперечном и продольном «шпагатах», помылся и поехал домой.

* * *

Дряхловским «Радио-конструктором» решил заняться в воскресенье, а поэтому выставил ящик снова на балкон. Отец, увидев сие перемещение, только молча ухмыльнулся. Я же не стал вдаваться в объяснения - всему своё время - однако, я тоже улыбнулся отцу, и у него сначала вскинулись в удивлении брови, потом они же сошлись на переносице. Но и он имел достаточно терпения не задать свой вопрос.

- Детский сад, - выразил своё мнение по этим «переглядкам» мой внутренний голос.

- Сам такой!

Я, вроде, как пытался вывести его из себя, но кого его? И возможно ли это? Если «оно» - душа меня будущего, то, сколько их тогда, душ? – размышлял я, пытаясь заснуть, но мне снова на ум шла девочка Света. И почему так? Днём в школьной суете и вдруги делах, я почти её не вспоминаю. А только ложусь и закрываю глаза, как вижу её лицо. Да так явно, что хоть рисуй. Это как папа говорил, когда я его спрашивал, как он рисует свои картины, сказал, что видит их, когда закрывает глаза, как нарисованную картину и просто переносит её на холст? Мне же ничего представить не получалось. Ну, чтобы изображение стояло, как картинка. Оно постоянно плыло и менялось. Как и другие лица.

Я, например, не мог представить ничьего лица, даже маминого, или папиного. Вроде бы лучше всех мне знакомых. Поэтому отец говорил, что я рисовать не умею, а умею только копировать, то есть, срисовывать. Я поначалу обижался на отца, а он потом сказал, что есть специальные художники, которые копируют чужие картины. А вот у отца копировать получалось плохо. Зато он хорошо рисовал и простым карандашом и красками. А у меня красками не получалось.

Когда я об этом, засыпая, подумал, внутренний голос сказал, чтобы я попробовал рисовать гуашью, а не акварелью и обещал показать технику рисования гуашью. Тут я так чётко представил Светлану, что у меня куда-то провалилось сердце и я куда-то провалился сам, полетев вслед за ним, опасаясь, что оно куда-нибудь провалиться и я его потеряю.

* * *

Суббота тянулась долго но не без приключений. Меня наконец-то «поймала» директриса. Она так и сказала:

- Наконец-то я тебя, Шелест, поймала. А то ты прямо как Неуловимый Джо.

Я даже не нашёлся, что сказать на сей навет, но, наверное и слава Богу, что не нашёл.

Светлана Яковлевна зашла в середине урока алгебры и «наехала» на меня «конкретно».

- Ты, Шелест, за эту неделю перешёл все красные линии, которые только можно перейти.

- О, и тут красные линии, - вдруг неожиданно проявился внутренний голос.

Так неожиданно, что я вздрогнул. Но этого никто не заметил. Директриса в это время зачем-то посмотрела на математичку, а класс смотрел на директрису. Людмила Давыдовна, почему-то Светлане Яковлевне кивнула и та развернулась ко мне.

- Балдина избил. Давлячина травмировал. Людмилу Давыдовну довёл… едва не довёл до апоплексического удара. Так вчера умудрился ещё троих учеников травмировать. Выйди-выйди, Шелест и встань перед классом. Может так тебе стане стыдно?

Я вышел, встал рядом с директрисой и развернулся к классу лицом, а к доске и математичке задом. Потом оглянувшись назад сказал:

- Прошу прощения, Людмила Давыдовна, что я к вам спиной…

Класс прыснул я посмотрел на класс, обведя всех злобным взглядом. Только этого мне ещё не хватало. Смехуёчков...

- Вот! Слышите, Светлана Яковлевна. Он ещё и насмехается.

- Не насмехаюсь я. Мне действительно не удобно…

- А кого он травмировал? Огласите весь список пожалуйста, - съюморил Андрюха Ерисов.

- Ерисов! Ну ка встань! Что это за юмор посреди урока?! – Людмила Давыдовна крикнула так, что у меня шевельнулись волосы на голове. И некоторые, судя по всему, это увидели и разулыбались. Волосы у меня были длинные и сами по себе очень лёгке, особенно на, как папа называл, «пейсы», ха-ха...

- Не, ну серьёзно, не выдержал Алексеев Юрка, друг Ерисова. Кого он травмировал?

- Троих десятиклассников: Макарова, Первачука и Симонова.

Я как раз смотрел на Валерку Гребенникова и видел, как его челюсть приоткрывается, но потом, видимо от боли он за неё схватился и закрыл. Я не смог сдержаться и захихикал.

- Вы посмотрите на него, - совсем озверилась Давыдовна и я понял, что мне сейчас прилетит указкой, шагнул вперёд и зашагнул за Светлану Яковлевну. Указка просвистела и Людмила Давыдовна пролетела мимо меня. Она бы, наверное, убилась бы, спикировав головой в парту, но я, каким-то образом, её поймал сначала левой рукой, а потом и правой. Хорошо, хоть поймал, а не поставил подножку, как было у меня в привычке. Нога сама выкидывалась.

Но класс уже успел представить, как Людмила Давыдовна Пляс летит головой в угол стола и успел охнуть, ахнуть и ойкнуть. Она была очень лёгкой, наша любимая математичка и я её смог удержать от падения, хоть она и потянула меня за собой. Но я крутнулся и сам грохнулся спиной на ребро письменного стола, уронив математичку на себя. На этом суббота для меня закончилась.

* * *

Очнулся я только в среду. В среду шестнадцатого февраля одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

------------------------------------------------------------

[1] «Хэйко-дачи» - естественная (параллельная) стойка в каратэ.

Выполнение: ноги на ширине плеч, ступни параллельно, носки чуть в сторону. Давление тела равномерно распределено по всей площади ступней обеих ног. Руки свободно опущены вдоль тела, кисти можно сжать в кулаки.

Особенности: с этой стойки можно осуществлять переход в любую другую, а также выполнять любой приём самостоятельно, свободно, контролируя действия противника.

Существуют варианты стойки: правая или левая нога может быть чуть впереди.

Глава 11

- Ну, вот, - услышал я. – всё хорошо, что хорошо кончается. Ты слышишь меня, Миша?

- Слышу, - хотел сказать я, но у меня не получилось.

Однако вопрошавшему моя реакция понравилась.

- Губы шевелятся. Скоро и голос прорежется.

- Ага, - сказал внутренний голос, - месяца через два.

Мысли у меня в голове ползали, словно черви. Я это чувствовал физически. И одновременно я не понимал ни кто я, ни где я, ни что со мной происходит. Открыв глаза, я увидел потолок и светильник с лампой дневного света. То, что это лампа именно дневного света, я почему-то знал. Больше я не знал ничего, и самое интересное, что и не хотел ничего знать. Мне не нравилось, что меня тревожили, наполняя мой внутренний миг разными звуками и светом. Глаза невыносимо пекло и я их прикрыл.

- Саша, закапайте ему гиалурон.

- Хорошо. Сейчас делаю.

- Продолжаем выводить препараты сна. Проливаем, поливаем, проливаем. И полный контроль сердечного ритма. ИВЛ отключаем и наблюдаем. И массаж тканей. Некроз, вроде, почти избежали. Спасибо отцу, ребёнка.

- Да какой он ребёнок, Александр Николаевич? – раздался женский голос.

- Вы, Людочка, не смотрите на его взрослые первичные половые признаки. После искусственного сна такой продолжительности… Кхм-кхм… Всё хорошо будет, молодой человек.

Я ничего не понимал, о чём они говорят и мне вроде как было, с одной стороны, всё равно, что вокруг меня происходило, а, с другой стороны, меня всё это очень сильно раздражало.

- Тихо, тихо, - вдруг снова сказал какой-то внутренний голос.

- Кто это? – в первые после сна по настоящему подумал я.

- Это – я, твой внутренний голос, – сказал кто-то внутри моей головы. – Не помнишь ничего? Это не есть хорошо, но это вполне естественно. Я тут за время твоей комы такого наслушался, что могу в медицинский поступать сразу на курс третий.

- Не помню, - подумал я. – Ничего не помню. Кто я?

- Ты?

«Оно» назвало имя, отчество, фамилию, которые не вызвали во мне никаких ассоциаций и продолжило:

- Ты попал в нейрохирургию после удара головой о парту, когда спасал от падения учительницу. Оперировали тебя под общим наркозом и, по решению московского «светилы» Александра Николаевича Коноварова, который на твоё счастье в это время, был во Владивостоке, проездом из Сеула, ввели в искусственную кому. Он тебя сам и прооперировал, да тут с тобой и задержался. Пишет научный труд по твоему случаю. Он так «обрадовался», что ты сюда поступил с таким диагнозом, что ходит и бормочет, что ему небеса дар сподобили.

- Не трынди. Утомил, - попросил я. – Спать хочу.

- Это из тебя ещё препараты не все вышли. Поспи ещё чуть-чуть и будем реабилитироваться. Мне без тебя твои нейронные связи не восстановить. Да и я тут уже тоже слегка усох.

Кто усох? Где усох? Я не понимал и не хотел понимать происходящее, а просто снова проваливался в темноту. Однако, как я почти сразу убедился, в темноте уже не было того покоя, как раньше. Когда я висел тут в абсолютном мраке. Теперь вокруг меня проплывали всполохи то тёмно-синего, то тёмно-фиолетовых цветов. Имелись какие-то звуки на уровне ультразвука, проникающего в мозг и инфразвука, проникающего в тело.

О! Я вспомнил, что у меня когда-то было тело. И, оказывается, оно есть и сейчас. Что такое тело, я не знал, но мог рассуждать о нём. Это должно быть что-то такое же плотное, как мои мысли, которые спрессовались в плотную массу и ворочались словно тесто в бетономешалке.

- О! Я вспомнил, слово «бетономешалка», но не знал, что это такое. Просто понимал, что у меня появилась бетономешалка, которая ворочает мои мысли, не давая им слипнуться. И этой бетономешалкой был чей-то разум.

- Это твой разум, Миша. Не пугайся.

Что-то в словах «разума» было странное. Я вспомнил, что разум, это субстанция единичного характера, а у меня их было две. Ведь те мысли, которые шевелил этот разум и то, о чём я думал, тоже были разумом, а как можно шевелить самого себя?

- О! Я уже начал думать логически, - подумал я и чему-то обрадовался.

- Процесс идет, - тоже почему-то обрадовался второй разум.

- Ты, всё-таки, кто? – спросил я «пришельца». – И почему радуешься? И главное – чему?

- Ты, Миша, очень долго пролежал с отключённым сознанием. Это у них называется искусственная кома, то есть – сон. Искусственный сон. Для того, чтобы после операции восстановились функции мозга. Ты почти два месяца пролежал. А если бы меня не было, то даже боюсь представить сколько бы ещё пришлось лежать? Сильно ты головой стукнулся. Хорошо, что у тебя шея накачанная и твёрдая, как дерево, а потому перелома не случилось. При ударе затылком, перелом основания черепа - частый случай.

- Ты врач, что ли?

- Кхе-кхе… Я же говорю… Два месяца среди медиков… Это, - то ещё испытание.

- Так и чем ты занимался, эти два месяца?

- Как чем? Твоим мозгом занимался. Даже и не представлял, что когда-нибудь придётся заниматься экстрасенсорикой. Хорошо, что там ничего не удаляли, а просто откачали кровь, удалили осколки кости и медикаментозно снимали воспаление. У тебя сейчас в голове титановая пластина.

Я вздрогнул, представив голову с заплаткой из серого металла.

- О! Молодец! Уже и визуальные образы всплыли. Ты только не пугайся. Когда полное понимание ситуации придёт, часто случается, что люди начинают паниковать от страха. Твоё тело долго лежало без движения и многое функции утратило. Ты сейчас не сможешь ни пошевелиться, ни кушать, ни какать, ни писать. Но эти функции к тебе обязательно вернутся. Я уже многому научился за два месяца. Видел бы ты свой мозг тогда. Бр-р-р…

- Отстань! Не хочу ни чего.

- Ну, ладно, ладно. Отдохни.

Я снова провалился в темноту. Очнулся от ощущения тела. То есть каких-то переферийных ощущений имеющих очертание объёма. Ощущения нарастали и уменьшались волнообразно. Я открыл глаза и увидел темноволосого светлоглазого мужчину, который меня гладил. Я смог пошевелить головой и человек удивлённо расширил глаза. Потом у него из глаз потекли слёзы.

- Миша, Миша… Сынок, - едва слышно прошептал он и улыбнулся.

Его слёзы впечатлили меня и мне стало понятно, что это кто-то мне близкий, может даже отец. И он делает мне массаж. От этого у меня мало пролежней и нет некроза тканей.

- О! Это - моя информация. Я тебе её вложил. Работает моя система.

- Какая «твоя» система, - спросил я «внутренний голос»?

- А такая… После комы человек восстанавливает мозг с помощью внешних источников информации. А я воздействую прямо на мозг, вкладывая её туда, где восстановились нейроны. Удивительно, как мозг похож на процессор-накопитель. В него может вместиться только определённый объём информации. Не устал? Понятно всё?

- Продолжай, хоть и не понятно ничего, - разрешил я, наблюдая за тем, как отец, я уже вспомнил его образ, аккуратно массирует мне правую руку. Он, как я догадался, стоял надо мной.

- Вот видишь, ты и отца вспомнил, потому что я вложил его образ. Благодаря тому, что мой, так сказать, «датацентр» остался неповреждённым, а моя память, в отличие от твоей, абсолютна, я и передаю тебе всё, что сумел запомнить за ту неделю, что мы были вместе.

- Пока у тебя не очень-то получается, - хмыкнул я.

- Э-э-э… Дело в том, что нейронным связям нужно находиться под напряжением, тогда они работают. А если нет работы, то они снова отмирают. Сейчас, когда ты вновь очнулся, всё, что удалось восстановить заработало и постепенно нейроны должны соединиться. А та они постоянно отмирали. Я их восстанавливал, а они отмирали. А не восстанавливать было нельзя. Прорастить нейрон в мозговом теле очень сложно. Я с этим уже столкнулся не раз. А потому, старался не давать зарастать места отмерших нейронов.

- Охренеть, как жутко, если представить, - сказал я и меня передёрнуло.

Отец отпрянул от конвульсивно дрогнувшего тела, а потом схватил мою руку и прижав мою ладонь к своему лицу, зарыдал. Я чувствовал, как ладонь обжигают его слёзы и тоже, почему-то, заплакал.

- О! Молодец, Василий Михайлович! Вызвал эмоции! Это для нейронов и нервов очень полезно.

- Да, иди ты со своими нейронами!

- Не моими, Миша, нейронами, а твоими! Ха-ха! Пошла мазута!

Через некоторое время я успокоился. Успокоился и отец. Он продолжил меня массировать, а я продолжил расспрашивать «внутренний голос».

- Почему твоя память не исчезла? Она же тоже в моей голове? В моём мозгу…

- Оказалось, что не совсем так, Мишаня.

- Млять! Терпеть не могу, когда меня так называют!

- О! Ещё один маркер, что эмоции начинают возвращаться, а это, как оказалось – главное, что нас отличает от животных. Ха-ха… Человеческие страсти – вот отличие нас от животных и от Бога, Миша. Это я сам понял, когда ты утратил эмоции. Оказалось, что и у меня их нет.

- Э-э-э… Ты Бог, что ли? – удивился я.

- Да какой Бог? Побойся, э-э-э… Ну, да… Ха-ха…

- Ну, вот! Ты хахакнул. Это не эмоция?

- Это я так, обозначаю эмоцию. А эмоциями я пользовался твоими. Так вот. Моя оболочка не находиться у тебя в мозгу, хотя мы и общаемся через мозг. Она находится вокруг тебя. Просто вокруг любого человеческого тела имеется оболочка, сформированная на другом уровне. И не только, кстати, человеческого тела. Все живые существа имеют такую оболочку. Она сформировалась раньше мозга. Это «просто», я беру это слово в кавычки, просто животное электромагнитное поле. Вот меня к нему и прикрепило. Как-то…

Мне показалось, что «внутренний голос» погрустнел.

- Не-е-е… Какие-то эмоции у тебя есть, - проговорил я, внутренне улыбаясь.

-О! Совсем молодец! Я же говорю, что пользуюсь твоими эмоциями. Поэтому ты их и чувствуешь. Поэтому мне с тобой значительно интереснее. И для тебя сейчас очень важно восстановить нейронные связи. Это как если не тренироваться, то мышцы атрофируются. Как у тебя сейчас. У тебя сейчас и мозг и ело атрофировано. Ничего толком не работает: ни мозг, ни почки, ни печень, ни селезёнка, ни лёгкие, ни сердце. Всё у тебя атрофировано. И в основном за счёт того, что нервные, то есть нейронные связи прерваны. Их надо прокачивать, Миша. И это большой и тяжкий труд. Куда там до твоих спортивных тренировок?! Но это ещё и интересно, Миша! Я научу тебя видеть эти процессы и управлять ими. Это очень интересно, Миша.

- Я почти ничего не помню, - сказал я. – Совсем ничего.

- Я тебе всё дам, только раскачаем твои процессоры.

- Что такое «поцессор»?

- Процессор – это то место в голове, которое я называю нейроном. Это сгусток человеческой плоти с удивительными свойствами сохранять и обрабатывать информацию. В моём времени создали такие мелкие-мелкие радиодетали и собрали их на пластинке кремния. Как сейчас делают кремниевые или германиевые транзисторы. Знаешь как они работают? Отец тебе рассказывал.

- Не помню.

- А теперь?

- Теперь вспомнил. Пэ эн переход… Что это такое?

- Не важно пока. Видишь, как у нас хорошо всё движется. Память я тебе верну, но только если ты начнёшь сам прокачивать свои процессоры. Согласен работать?

- Согласен, конечно. Я уже начинаю понимать, что в то состояние мне не вернутся. А там было так хорошо…

- Э-э-э… Ты, это… Не впадай в ступор. Ты существовал под наркотиками, которые подавляли в тебе все жизненные функции. Понимаешь? Жизненные! Ты должен жить! Жить намного интересней, поверь мне. Мир прекрасен и удивителен. В нём есть такие же люди и общение с ними приносит человеку эмоции.

- Хе-хе… Правда не всегда положительные эмоции. Но в этом тоже есть своя, э-э-э, мировая идея. На борьбе противоположностей основан процесс изменения мира.

- Ничего не понял.

- А ты думай-думай… Это и есть почва для ума, в которой прорастут твои мысли.

Пока мы с «внутренним голосом» общались, отец обошёл моё ложе и принялся за мою левую сторону тела. Он промассировал руку и ногу, посгибал и поразгибал ии во всех суставах, помассировал мою тощую, как оказалось грудь с полностью атрофированными мышцами, и с помощью санитара перевернул меня на живот, убрав подушку и позволив моей олове лечь в отверстие для лица.

Мне уже удавалось чувствовать почти все участки тела. Это моё второе я посоветовало мне концентрироваться на периферии, просто представив своё тело по тем участкам, которые я чувствовал.

- Там, Миша, тоже есть нейроны и вот их тебе и надо увидеть. Или представить.

- Как я их могу представить, если я их никогда не видел? – спросил я.

- Сейчас покажу. Те, с которыми у тебя есть связь, ты можешь и почувствовать и увидеть, но только изнутри. Это, как космос. Как космическая галактика. Или, вернее, туманность. Есть такая туманность «Тарантул». Она находится в созвездии Золотая Рыба и принадлежит галактике-спутнику Млечного Пути — Большому Магелланову Облаку. Это обширная область ионизированного водорода, где происходят процессы активного формирования звёзд. Вот и у тебя, Миша, сейчас формируются такие туманности, а в них формируются звёзды с настоящими планетными системами.

- Ой, вот тут ты загоняешь! – мысленно скривился я.

- Но ведь красиво же?

- Красиво, не спорю. Но не реалистично. Давай ближе к правде.

- Смотри тогда, - пожал плечами мой визави и я почувствовал, как у меня дрогнули плечи.

Отцовские руки остановились и прикоснулись к моим плечам и стали их массировать с обеих сторон. А я увидел его ступни ног, вставленные в старенькие, знакомые мне с детства, домашние тапочки и серые брюки в мелкую ёлочку. Вспомнил и у меня снова потекли слёзы.

Я видел, как они капали между носков тапочек и собирались в небольшую лужицу.

- Это хорошо, - послышался внутренний голос. – Эмоции – это хорошо.

- Оставь свои комментарии при себе, - сказал я.

- Молчу-молчу-молчу, - проговорило «оно».

Я уже начинал вспоминать, кто оно, такое это «оно». Ко мне стала возвращаться его память. И она была намного «чище», чем в тот раз. На неё не накладывалась моя память и не давала эффекта «раздвоения» личности. В принципе, как я уже стал понимать ещё до моего попадания в комму, наши жизни практически совпадали до момента утопления Женьки Дряхлова. В моей жизни он выжил, а в его – он погиб.

Увидев его жизнь дальше, я не стал в ней копаться, хотя и она и его (мои) навыки тоже были «видны» чётче. Стали видны даже те его знания, которые были скрыты слоями более новых. Я теперь видел то, что он когда-то знал, но к концу жизни забыл. Например, тот же английский, высшую математику, сопромат. Теперь он мне был ни к чему, но ведь пригодится же когда-нибудь.

А вот то, что пригодится весь школьный курс – это я знал наверняка. Ведь мне теперь предстоит либо оставаться на второй год в девятом, либо сдавать его экстерном летом. Время ещё было, но нужно было срочно реабилитироваться.

А вот моей памяти, с семьдесят третьего по конец семьдесят шестого у меня не было. Но с этим можно было жить. Кхм! Нужно было жить. Тем более, что она подменилась моей второй памятью. Вместе со школьной программой.

Сконцентрировавшись на ощущениях тела, я представил себе паукообразную звёздную туманность на том месте, где пальцы отца аккуратно разминали мою исхудалую плоть. И представил, как эта туманность создаёт новые звёзды, выкристаллизовывая их из себя. Их было очень много, таких туманностей, которые посылали друг другу сигналы, перебегающие от звезды к звезде, от нейрона к нейрону, как электрические импульсы. А что я ещё мог представить? К моему удивлению, ощущения от отцовских поглаживаний усилились и стали передаваться дальше по всей площади тела. То есть, я стал чувствовать уже «размятые» участки.

- Молодец! – похвалил меня мой второй «Я». – Но это только начало. Потом от кожных рецепторов перейдёшь к нервам сгибателей и разгибателей. Но пока занимайся восстановлением чувствительности кожи.

- Спасибо, Василий Михайлович, - услышал я мужской голос врача. – Шли бы вы домой. Наши девочки приберут за ним, помоют, постригут волосы и ногти. Вы и так очень много сделали для сына.

- Это не много, - услышал я голос отца и узнал его, благодаря чужой памяти. – Это нормально.

- Ступайте-ступайте. Уже поздно, а вам ещё на работу.

Глава 12

Я лежал и пялился в потолок, а врач проверял мои рефлексы, стуча молоточком и даже тыкая в меня иголку. Иногда было больно и я морщился.

- Очень интересно! Очень интересно, молодой человек! Отличные реакции. Недостаточные, конечно, но вполне естественные после комы и очень неплохие. Да-да… Вы понимаете меня?

Я мыкнул.

- Оч-чень хорошо. Прямо замечательно! Вы, молодой человек, прямо уникум. После двух месяцев в коме восстановить кожные реакции за пару часов – это уникально. Шестьдесят процентов это много, молодой человек, очень много. Торопитесь жить? Это очень хорошо! Вам очень надо именно торопиться жить. Лекарств, поддерживающих функции организма больше нет и вам придётся запускать процессы в ручном, как говорится, режиме. А для этого - пытаться двигаться. Но наши девочки тебе помогут. Уже сегодня и начнём. Мой комплекс упражнений многих ставил на ноги. Заодно попробуем в работе и специальную кровать-тренажёр, которую я вез из Сеула в Москву. Нужно только не лениться, молодой человек, и пытаться управлять своими мышцами. Пытаться-пытаться и пытаться!

- Он тебе втыкал иглу прямо в нервные центры, - сообщил «внутренний голос», - Специалист мужик. Я-то знаю. Сам проходил когда-то подготовку у братьев вьетнамцев и потом использовал в тренировке бойцов спецназа. Один такой укол стимулирует центр лучше любого допинга. Больновато правда, но оно того стоит, когда бежать ещё пару сотен километров до базы. И это очень хорошо, что он их прокачал. Теперь и мы с тобой попробуем до них дотянуться. Давай начинай пробовать.

- Отстань. Я что-то устал. Отдохнуть хочу.

- Я тебе отдохну! Ну ка взбодрись! Возьми себя в, э-э-э, руки, тряпка. Помнишь, где больно было? Вот с этих центров и начинай работать.

- Как начинать? – проныл я.

- Начинай представлять туманность, звёзды… Да, что хочешь, представляй, главное - сконцентрируй внимание.

Тем временем санитары переложили меня на странного вида кровать. Эдакую мягкую конструкцию куда уложили и моё тело и руки-ноги, причём каждую часть тела в свою ячейку. Ячейки закрыли и получилось, что я лежал вроде как в скафандре.

- Или в экзоскелете, - всплыла мысль, взятая из чужой памяти.

Я сразу представил боевых роботов из какой-то нечитанной мной, но известной по чужой памяти, книжке. Или даже виденного не мной фильма.

- Ничего себе, какие фильмы будут снимать в будущем, - подумал я и экзоскелет включился.

Сначала в нём что-то зажужжало и задвигалось так, что я почувствовал, как меня коснулись чьи-то пальцы. Эти пальцы стали «бегать» по всему телу и это было так приятно, что я уснул, но был тут же разбужен своим «цербером».

- А ну ка не расслабляйся! Концентрируй внимание на ощущениях! Усиливай их! Хватит уже расслабляться! Поленом хочешь остаться?! Овощем?! А мне такое тело нахер не нужно! Соберись, тряпка!

- Не хочу! Отстань! Ненавижу! – хныкал я. – Отстань!

- Концентрируйся! Соберись! – терпеливо призывал внутренний голос. – Вот твоя рука сгибается и разгибается. Ух ты! Кисть тоже сгибается! Видишь, аппарат какой! Точно – экзоскелет! От него и перешли к боевым роботам.

И я, заинтересовавшись тем, что сказал мой «сожитель», вынуждено сконцентрировался на том, что этот» экзоскелет» вытворял с моим телом. И только теперь я увидел, что надо мной появилось зеркало, в которое я мог видеть своё тело, упакованное в «кровать». В кровать, двигающаяся словно.

- Тебе безусловно повезло, Миша. Что это светило научной и практическойнейрохирургии заехал в больницу Рыбаков, а ты в это время лежал в приёмном, хе-хе, покое в соответствующем отделении. Благодаря мне, кхе-кхе, ты ещё был жив. И это удивило его. Вот он и проникся к тебе уважением. А зря, между прочим. За что к тебе проникаться уважением, когда ты киснешь, как коровье молоко в жаркий день?

- Благодаря тебе я жив? – удивился я.

- Конечно. Ты так шарахнулся своей дурной башкой об угол височной долей, что шансов выжить у тебя не было. Я сам, понятное дело, не видел, но все, кто видел твой проломленный череп, ахали так, что меня морозом пробирало.

- Значит я должен был умереть?

- Не должен! Не должен! – возмутилось «оно». – А как я без тебя?

- Хе-хе… Отправился бы туда, куда положено душам. В Ад.

- За что мне в Ад? Я же такое же, как и ты.

- Ага… Посмотрел я картинки из твоего прошлого и моего потенциального будущего. Бр-р-р…

- Это была война. А на войне, или ты, или тебя. И… Давай не будем, а? Не люблю вспоминать. Сейчас-то ты вряд ли падёшь туда, где проходил службу я, но мы будем с тобой стараться, чтобы попасть хотя бы под категорию «В». То есть с ограниченной годностью. Но пока ты находишься в состоянии которое соответствует категории «д». Совсем негодный. И не только к военной службе, но и к обычной жизни. А поэтому, двигай мослами, боец. Ишь, как тебя экзоскелет ворочает!

Экзоскелет и вправду перевернул меня животом вниз. Причём вместе с зеркалом, и стал изгибать меня в пояснице.

- Нихрена себе корейцы придумали! – сказало «оно».

- Слушай, как бы мне тебя называть? – спросил я. – Что-то надоело «экать».

- Может «Василич»? – спросило «оно».

- Э-э-э… Как-то, не очень.

- Ну, не знаю. Сам, тогда, думай. Как тебе ощущения от этого «экзоскелета»?

- Ощущения есть и они тем сильнее, чем я концентрируюсь на том участке тела. Отличный тренажёр.

- Это они его на тебе тестируют, чтобы в Москве представить результат исследований. Точно государственную премию получит этот Коновалов. Фамилия же какая, хе-хе… Но очень полезный агрегат. Много ребят ценных можно будет с его помощью реабилитировать… Если, конечно, дадут его пользовать… Скорее всего для старичков-инсультников привезли. Их, я слышал, тоже частенько в искусственную кому вводят, а они – шестьдесят процентов – реабилитироваться не могут и умирают.

- Не могут реабилитироваться и умирают? – удивился я.

- А ты как думал? Если у тебя не начнут нормально работать внутренние органы, долго ты проживёшь?

- Думаю, что не долго, - проговорил и задумался о последствиях своей лени, я.

- Так, что, двигай поршнями, Мишка, если жить хочешь. А жить надо. Хотя бы ради того, кто тебя спас, то есть - меня любимого.

Я улыбнулся и улыбнулся по-настоящему.

- О! Он улыбнулся, - сказал профессор. – Какой образец выносливости! И Любочка, не увлекайтесь раздражением детородного органа. Его, извиняюсь, детородного органа. Не вашего. И не краснейте так. И вообще, переведите аппарат на автоматический режим. Рано ему думать о сексе. Да и вам, Любочка, не рановато? Вы у нас – практикантка?

- Вот жулик. Сам выбрал помощниц из практикантов, чтобы ни один врач, участвующий в эксперименте, не претендовал на соавторство, а теперь спрашивает.

- Практикантка, - согласилась Любочка.

- И сколько вам годков?

- Двадцать.

- Ну… В принципе-то можно… Но надо уже сейчас выбирать себе перспективного партнёра, а не развлекаться…

-- Я не развлекаюсь, а вспомнила ваши слова про восстановление функций организма. А какой же мужской организм без, э-э-э, нормального функционирования этого органа. Вы, как мужчина, должны же его понять?

- Как мужчина – могу, - рассмеялся профессор. – Я и не против. Можете даже свои наблюдения вставить в курсовую работу. С указанием меня, как вашегоруководителя и со ссылками на мою работу. Так что – работайте. Наблюдайте и экспериментируйте.

- Вот молодец! Заставил девчонку сделать за себя кусок работы. И важный скажу тебе кусок. Многих заинтересует, как реабилитировать функции простаты и, собственно, эрекции. Ты как, не возбудился ещё?

- Пока нет, - вздохнул я.

- Ну, ничего-ничего. Похоже, что Любочка, - девушка целеустремлённая и в тебе заинтересованная. Она добьётся желаемого результата. И ты можешь ей помочь. Я тут подкину тебе неплохой видеоряд. Вот, смотри.

Перед «глазами» побежали эротические сцены.

- Да ты, смотрю, не брезговал, «Василич».

- Хе-хе… Молодость - она такая, - прохихикал «предок». – Молод ты, конечно, ещё. Хотя… Когда ещё это смотреть, как не в твоём возрасте. Позже на живых представителей сего племени будешь смотреть и не только. Ха-ха… А пока, хе-хе, только визуальный контакт и рекомендован.

Но, к моему и Любочкиному огорчению, манипуляции «кровати» и мои концентрации на детородном органе к желаемому для нас с Любочкой результату не привели. Хотя мне показалось, что внутри и внизу живота у меня потеплело. Кстати, я почувствовал, что и у Любочки потеплело тоже. Или мне показалось? Честно говоря, я на любочкином, э-э-э, лобке, концентрировался дольше и тщательнее, чем на своём. Она очень хорошо отражалась на одном из моих зеркал.

- Однако, я устал, словно пробежал марафон, - проговорил я

- И это понятно. Ты сам не замечаешь, а твоя энергия расходуется.

- Ты видишь?

- Ну, я-то в ней и нахожусь. Эта энергетическая оболочка является некой батарейкой. Без неё организм не работает. Это как аккумулятор в автомашине. В будущем станут выпускать такие автомашины с компьютером. Э-э-э… С процессором. С ним она будет ездить экономичнее, быстрее, умнее.

- Как это, умнее?

- Ну… Затормозит, когда водитель проспит, покажет дистанцию до опасного препятствия. Сам, в конце, концов, от везёт тебя, по заданному маршруту. Так работает и мозг живого существа, человека. Но без аккумулятора нет работы. Думаю, здесь и находится душа.

- Говорят, душа находится в сердце, а не в какой-то оболочке, - задумался я. – Как она может быть снаружи тела?

- Я не говорил, что она снаружи тела. Я сказал вокруг. Центр находится где-то в сердце, да. Но она, как та же космическая туманность. Всё в этом мире подобно. И малое, и большое, и великое.

- Хочу отдохнуть, - сказал я, утомившись слушать лекции «предка».

* * *

Наутро процедуры повторились, только не было отца. Зато пришла мама и долго плакала. Это так растревожило мои чувство, что я, сквозь рекой льющиеся из глаз слёзы, произнёс слово «мама». На это моё слово сильно отреагировали профессорские помощницы-практикантки, которые вызвали профессора, а он стал меня везде щупать и заглядывать в глаза и бить молотком и колоть иглой. Когда было больно, я говорил «ой», а когда сильно больно - «бл*ть». Это сильно веселило профессора и вгоняло в краску маму.

- Не мучьте его, профессор, - наконец попросила она. – Ему же больно.

- Больно, мамаша, это очень хорошо! Очень-очень хорошо! Я бы сказал – замечательно! Это значит, что ещё не всё потерянно. Совсем не всё.

Потом врач и помощницы оставили нас с мамой вдвоём и первое, что она сказала, это попросила:

- Мишута, скажи ещё раз «мама».

Я сказал:

- Мамуля.

Язык ещё повиновался плохо и звук «ль» получился не очень, но она снова расплакалась. А когда я сжал её пальцы своими, она упала на мою худую кисть и разрыдалась.

- Тихо! Тихо! – проговорил я вполне внятно, и снова сжал её пальцы. – Всё хорошо.

Звук «р» тоже не получился.

- Нормально, Миша! Прорвёмся! – восхитился «предок». – Двадцать секунд! Полёт нормальный!

- Какие двадцать секунд?! Какой полёт?! - не понял я.

- А! Не бери в голову!

Потом снова была профессорская лекция за «здравие», а за ней кровать-массажёр-экзоскелет. Потом были водные и санитарные процедуры, как я теперь понимал, ежедневные. Катетер из меня вынули ещё вчера перед процедурами на чудо-кровати. Потом были дневные питательные капельницы, сон, после сна снова экзоскелет, ужин из витаминных растворов. Сон.

Однако много спать «предок» мне не давал. Не смотря на то, что я активно работал мозгом во время всех манипуляций с моим телом, предок» заставлял меня пытаться заставить проснуться спящие в голове нейроны. А ведь их там были миллиарды и миллиарды! Он мне сам об этом сказал.

Я спорил с ним, убеждая, что не все они всегда работают. Так учёные доказали! Процентов тридцать… Вот и пусть себе спят… А предок убеждал меня, что не работают они потому, что человек лениться их загружать информацией, но они у обычного человека всё равно находятся в активном состоянии, а мои - пассивные.

- Да, как их активизировать-то? – возбудился сам я. – Я и так делаю, что могу.

- Надо медитировать с концентрацией на этих миллиардах. И не думай про каждую клетку в отдельности. Думай о мозге в целом.

Вот я лежал и думал, думал… Иногда проваливался в толи сон, то ли явь, но начинал «видеть» эти миллиарды-миллиарды-миллиарды кляксообразных соединяющихся друг с другом клеток. Во время таких «медитаций» «предок» меня не будил и мне удавалось отлично «выспаться». А потом мы снова и снова работали.

За несколько дней такой работы я научился концентрироваться на разных частях своего тела и у меня постепенно стало получаться включать нейроны, но они, заразы такие, отключались, как только моя концентрация спадала. Рука, например, шевелилась пока я на ней концентрировался, но как только моё внимание переключалось на ногу, она отключалась. И ещё рука не могла находиться под контролем слишком долго. Постепенно мой контроль над нейронами руки утухал. Меня жутко бесило, что я со временем утрачиваю контроль, а предок только издевался надо мной.

- Зато на одном органе ты можешь концентрироваться бесконечно долго и с большей приятностью для себя. Ха-ха!

Это он имел ввиду мои эксперименты с концентрацией внимания и получении контроля над органом, главным для мужчины, как его назвала практикантка Любочка. Ей и мне удалось добиться неплохого результата сначала в экзоскелете, а потом и без него. Причём весь ход экспериментов и результаты энцефалограммы Любочка аккуратно занесла в свой «дневник наблюдений» и даже взяла образцы, хе-хе, генетического материала. Причём, профессор похвалил Любочку с очень серьёзным выражением лица и пообещал пригласить её в свою московскую клинику на ординатуру, если она закончит вуз с отличными результатами. Главное, что моего разрешения на эксперимент никто не спросил. Воспользовались, млять, беспомощным состоянием… Ох и странный это народ, учёные… На что только не готовы ради науки?

Профессору Коновалову результаты эксперимента нравились. Он каждое утро врывался в помещение, где находился я, уже обслуживаемый, как арабский шейх, несколькими молодыми красавицами практикантками – не выбрал профессор ни одной уродины - и кидался на ленту энцефалографа. Он изучал её под большой лупой, прикрученной к его рабочему столу, миллиметр за миллиметром. Он тыкал в неё простым карандашом, что-то отмечал, при этом бормоча, или напевая, и записывал себе в свой рабочий дневник.

- Молодой человек, молодой человек… Вы не представляете, как я благодарен судьбе, что она занесла меня в такие, э-э-э, е*еня, прости Господи. Я уже здесь четвёртый месяц, а всё ещё не хочу в столицу, молодой человек! Каждое утро я просыпаясь и поминаю этот город с благодарностью. Хотя здесь такая серость, что можно сдохнуть от тоски.

- У нас летом хорошо, - с трудом проговорил я, утомлённый его ежеутренними сентенциями в адрес моего любимого Владивостока.

Брови профессора взлетели, рот раскрылся и он едва не сел на пол, но Верочка – другая помощница – быстро подставила ему стул.

Проговорил я фразу чисто и ровно, тренируя её вот уже с неделю. Прошёл март и функции речи у меня постепенно восстанавливались, но говорить так чисто, по мнению профессора, я ещё не был в состоянии. Однако – был и говорил.

Что тут началось? Просто, какой-то лингво-логопедический конкурс на самое сложно-произносимое слово. Со всеми словами я не справился, но был на высоте. Гордился мной и «предок», тоже приложивший не мало усилий на этой стезе.

Глава 13

Двадцать пятого марта меня выписали на домашний режим. Профессор, забрав с собой кровать-экзоскелет, уехал в столицу. Он оказался не «просто» профессором, а целым директором НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко. И, на самом деле, не он сам проводил операцию. Проводили операцию местные врачи, но под его непосредственным контролем и по его рекомендациям. Однако это нисколько не умаляло его заслуг в деле спасения моей жизни. Да и его дальнейшие действия безусловно способствовали моей реабилитации. А уж корейская кровать…

Мы с «предком» тоже, конечно приложили кучу усилий, чтобы восстановить функции организма. И они, эти усилия, ещё продолжались, только их никто не видел. Организм вроде начал функционировать, но до его нормальных кондиций было ещё как до Китая, простите, раком. Даже, не то, что до нормальных, а до ненормальных кондиций. Ага… Хоть до каких-нибудь кондиций.

Да, передвигался я уже самостоятельно и даже не на кресле-каталке, а на костылях. Однако те передвижения были на весьма короткие дистанции и ощущались мной, как марафон. Как пять метров – для улитки. И примерно с такой же скоростью. Да-а-а…

Зато я смог отказаться от унизительных санитарных процедур, перейдя на самообслуживание. И это за месяц мучительных тренировок было удивительное, по словам профессора, достижение. Уезжая, он обещал организовать симпозиум по поводу моего «воскресения» из мёртвых и ускоренной реабилитации. По крайней мене анализы всего, что они у меня взяли перед выпиской, были близки к норме. Это мы с «предком» стали больше заниматься внутренними органами. Так как девочки-практикантки так усердствовали с моим телом, что большее уже становилось врагом хорошего.

Пока они занимались «раскачкой» моих мышечных нейронов, мы с «предком» концентрировались на работе печени, почек, селезёнки, сердца и лёгких. С лёгкими поначалу случилась почти беда. Они воспалились и я заработал пневмонию, которую врачи с «предком» победили недели за две. Но, если бы не моё второе я, могло бы быть очень плохо. Лёгкие отказывались растягиваться, рвались, воспалялись и гнили. Прямо беде-беда. Даже я испугался, взволнованный суетой «Василича».

Сам-то я, в отличие от него, своего состояния не видел. Это он существовал в оболочке, окружающей и тело, и все его внутренние органы и получал любую о них информацию. Мой разум сидел в черепной коробке и как я не старался управлять нейронами своего тела, ничего хорошего не получалось. Да лучше бы и не пытался.

Я уже рассказывал про попытки «ручного» управления руками и ногами… Кхе-кхе… Пока сам «предок» не взялся за гармонизацию процесса, разноладица не прекратилась. После этого я, как не заставлял «предок» представлял нейроны только всем «скопом». Но, кстати, процесс реабилитации нейронов почему-то пошёл быстрее.

Сам я на улицу ещё был не ходок, зато стали заходить друзья. Первой прибежала сестра Ирка, потом – Валерка, потом Громов Сергей. Оказалось про меня ему сказали Мисюрина и Васильева, а потом, когда он после болезни пришёл в школу, вся она «гудела» от того, что Людмила Давыдовна уволилась, а я, спасая её от падения, сам разбил себе голову и лежу после операции в коме.

- Ничего не помню, Серёжа, что хотел у тебя спросить. Но, наверное, это касается тех деталей, что лежат у меня на балконе мёртвым грузом. Помнишь, Женька Дряхлов с Нотами двести третьими мудрил, вставляя в них усилители?

- Что ж не помнить? – серьёзно сказал Громов. – У меня до сих пор его техника лежит. Семёныч забрал из Женькиной квартиры на Набережной и привёз мне. Сказал, что так сказал Женька. Вот и лежат. Тоже мёртвым грузом. А у тебя, что за детали? Старьё, наверное. Мы тогда из чего только не лепили эти усилители. Но они очень хорошо себя показали. Но, всё-таки, лучше собирать усилок отдельным блоком, а Ноту оставить прставкой. А от Женьки сейчас приходят такие детали, что можно собирать хайтековские усилки. Только у меня негде точить рукоятки и радиаторы. Где только Женька их делал.

- Семёныч ему на заводе точил, - вдруг вспомнил я и это не была память «предка». В его жизни Женька вообще утонул и никакой радиотехникой не занимался.

- Ну, у меня таких отчимов нет, - тяжело вздохнул Сергей. – А трудовик не хочет. Но я помогаю Политехническому институту. Как Женька, помнишь? Ну…

Громов смутился.

- Не так как он, конечно. Женька – голова! Не даром его в интернат забрали. Да мне хватает той техники, что у меня стоит. Тебе, кстати, не нужны? Может, пусть у тебя похранится? Там ведь и вертушка, и Нота с усилком и колонками. Ещё Жековские колонки. Самые первые. И они, как по мне, самые лучшие.

- Э-э-э, - подвис я. – Отказываться от такого глупо, тем более, что у меня «Иней».

Громов сразу скривился, как от зубной боли и с тоской посмотрел на мой Аккорд.

- Ну, да… И это не Пионер, и не Акай.

- Вот и бери. Тут Грек ко мне захаживать начал и торгует у меня эту технику. Задолбал уже. Не понимает, что я чужое не продаю. Вот и забери, чтобы он не приставал. Вы ведь с Джоном даже большие друзья были. Даже не понимаю, как он тебя без музыки оставил?

- Думаю, всему причиной мой отец. Он наверное Женьке и сказал, чтобы я сам себе спаял усилители. А Ноту купить не проблема.

- Не проблема, да. Только усилков в продаже нормальных нет. Все шумят, как рой пчёл. Замучался пацанам переделывать. Понакупают всякого говна, типа твоего «Аккорда» потом приходят. Вылечи… А как его вылечить, если у него даже мощность никакая. И транзисторы шумят и электролиты надо менять. Проще другие усилители внутрь вставить. Так конки – одно название. Тьфу!

Громов сделал вид, что сплюнул.

- Как ты умудрился-то головой в парту попасть?

- Да, летел, вроде спиной, а Мокина решила парту сдвинуть и сдвинула. Это мне Ирка сестрёнка рассказала. Я-то сам не видел. Вот я в угол виском и впиндюрился. Хотел посмотреть, куда лечу. Вот и посмотрел.

- Да-а-а... Не делай добра, не будет зла, - глубокомысленно произнёс Сергей. – Я тебе и плёнки Жековские отдам. У меня такие же. Зачем мне дубли? Там и его записи есть. Мы их, кстати, на вечерах играем. Я же вместо него в нашем ансамбле играю, помнишь?

- Не помню, Серёжа. Тут помню, тут не помню… Ромашка…

- А-а-а… Ну, да… Ромашка…

И он захихикал шутке.

- Спроси его про гитару, - напомнил мне «предок».

- Да, Серёжа, а гитары Женькиной не осталось, случайно?

- Не-е-е… Гитару он с собой забрал. Аппарат остался. Я его сейчас юзаю. Сам себе гитару сделал, по женькиной схеме. Ничего себе получилась. А ты играешь?

Сергей удивился.

- Да не-е-е… Так… Женька показывал аккорды. Мне для тренировки моторики…

- Ха! Для моторики я тебе дам свою первую. Она хоть и затёртая до дыр, но играет. И струны мягкие. У меня сейчас новая, концертная. С той уже на сцену стыдно, а играть нужно на одном инструменте. Забирай. Могу и подсказать, если хочешь. И кстати… Как у тебя с уроками? Запустил же… Как заканчивать класс будешь? Может помочь?

- Это было бы хорошо. Не хочу на второй год оставаться. За полугодие оценки выставили по имеющимся. У меня там их было до хрена и больше. Учителя, как знали, меня и по математике, и по… Да по всем предметам, короче, драли, как сидорову козу. А бы летом куда нацелился поступать? В Политех?

- А куда ещё? У нас других вузов то и нет нормальных.

- Кому что… В Москву езжай.

- Кому я там нужен. Мама говорит: «Где родился, там и пригодился».

- Правильно говорит. Отучись и возвращайся. Да не-е-е… Я море люблю.

- Будешь, хе-хе, рассчитывать ориентацию ракет в подводном пространстве?

- Хм. А ты откуда владеешь специфической терминологией? Ты, вроде далёк от этих тем. Тебя ничего кроме спорта и книжек и не интересовало.

- Там где-то и вычитал.

- А-а-а… Ладно. Я тогда в школе узнаю, что там и как? С классной вашей поговорю. Кто у вас? Рагиня? А ты хоть готов усваивать? И… Не вредно тебе?

- Наоборот. Мне нейроны тренировать надо.

- Вот же жизнь, млять! То тело тренировал, а теперь мозг… Худой ты, Мишка, писец! Худее меня…

- Ничего. Зато, ко мне такая студентка-практикантка ходит. Она меня в больнице «вела» и решила дальше меня наблюдать. Я у них своего рода феномен.

- Хе-хе… А не мудозвон? Ты не перепутал? – Сергей вспомнил известный нам обоим анекдот.

Я улыбнулся.

- И это тоже. Она как раз на этой области специализируется.

- Иди ты! И сколько ей? Ты говоришь, студентка-практикантка?

- Студентка-практикантка входила в класс не смело. Урок вела, краснея, как будто в первый раз, и почерком несмелым оценки выводила, ведь перед ней был первый ее десятый класс, - пропел я.

Громов поморщился.

- Так вот для чего тебе гитара? – ухмыльнулся он. – Только ты не пой пока. У тебя серьёзные проблемы… Э-э-э… Со связками... Их тренировать надо.

- Вот я и хочу. Под гитару будет удобнее.

- Согласен. Я тебе тогда и камертон подарю. А аппаратуру я сейчас перетащу.

- Не всё сразу, Серёжа. Там колонки неподъёмные были, помнится. Их можно и завтра.

- Хорошо. Тогда я только мафон приволоку, он тоже тяжёлый, зараза, и плёнки, их там дохренища.

- Лады!

Я был доволен неожиданно, как сыр лисице, свалившемуся магнитофону, да ещё и с усилителем и записями. А записи у Женьки были классные. Он через заведующую радиомагазина их писал прямо с дисков. Он в интернат уехал в семьдесят четвёртом, а записывал он самые свежие концерты. Были у него, конечно и «Битлы», и «Ролинги», и «Дип Пёпл», и «Лед Зеппилин».

Вспомнив, какая фонотека была у Джона, я сразу пожалел, что переложил транспортировку акустических колонок на завтра. Слушать музыку через мои Аккордовские колонки было можно, но «предок» категорически протестовал. А я относился к «проблеме» индифферентно. Не вырос, видимо, я ещё…

Однако мне и моему второму разуму повезло. Громов встретил, или зашёл к Витрюку с Тихоновым и они принесли всё, кроме «вертушки». Да она мне пока не очень-то была и нужна. Фирменных дисков у меня всё равно не было, а точить иглу нашим винилом я бы не рискнул.

Однако, Громов обрадовал меня ещё и тем, что завтра он принесёт вертушку, и пять дисков.

- Это тот «Technics SL-1200»? – спросил Андрюха Тихонов. – Классная вертушка! А что за диски? Я что-то у тебя их не видел.

- А я их и не доставал. Не моё. Чего их запиливать? Джон меня, можно сказать, своей грудью вскормил, а я его диски пилить буду. Я помню, как он трепетно к ним относился.

- А Мишке, что, можно.

- Мишке можно. Джон, когда уезжал, сказал, что как только Мишка созреет до серьёзной музыки, так пласты ему и отдать. Просто ещё год назад они ему были не нужны.

- Так что там за диски-то? – снова спросил Тихонов.

- А я и не смотрел, - пожал плечами Серёга Громов.

- Ни хрена ты, - стоик. Я бы точно не выдержал, - покрутил головой Сашка Витрюк. – Может, давай сейчас принесём, да заодно послушаем. У Джона лажовых концертов точно быть не могло.

- Ну, давай принесём, - снова пожал плечами Громов.

- Я тебе удивляюсь, - покрутил головой Тихонов и они ушли, но вскоре вернулись м коробкой в которой лежал проигрыватель дисков, коробкой с пластинками и коробкой с усилителем. Все три коробки были проклеены прозрачной клейкой лентой, к которой Громов даже не прикоснулся.

- Охренеть! - подумал я. – Вот это характер!

Первой поставили пластинку “The Dark Side of the Moon» группы Pink Floyd. Я даже не прикасался ко всей этой, вдруг свалившейся на меня, радости. Мальчишки всё расставили, разнесли колонки. Колонки были настолько офигительные, что для меня они была самая ценная ценность. И эти колонки сделал двенадцатилетний пацан! Всё своими руками. Даже диффузоры клеил сам из лавсана, который выпросили у моей мамы.

До меня вдруг только сейчас дошло, что это просто невероятное событие. Как и то, что он ремонтировал настоящую японскую бракованную, мать её, радиотехнику. Конечно, его спрятали так, что хрен когда мы его теперь увидим. И мать его спрятали, и отчима. Не живёт теперь в их квартире никто.

Как только зазвучала композиция «Speak To Me»[1], меня словно накрыло видеорядом, виденным «мной» на концерте группы. Конечно же это была память «моего второго я, но я ощущал её, как свою собственную.

Пирамида медленно вращалась и от неё во все стороны били лучи радуги. Потом из груди девушки вылетела звезда и развернулась в цветущий фантастический сад и всё вдруг смыла волна, превратившаяся в бегущих зайцев и в планетную систему. Откуда-то я знал, что эта композиция включает в себя фрагменты основных музыкальных тем и звуковых эффектов альбома. Но я не думал об этом. Я растворился в музыкальных и визуальных эффектах.

- Вот тебя накрыло, - услышал я «предка», когда пришло время менять прослушиваемую сторону.

- Вот облом, - проговорил я. – Это ты где-то на концерте был?

- Не был я на концерте Пинк Флойда. Это тебя просто накрыло. Это глюки, Миша! Тебе можно в аниматоры идти. Это же надо, что ты там насочинял.

- То есть, насочинял? – удивился я.

- Да, то и есть. Это тобой выдуманные образы. Представляю, каких видений ты на Жана Мишеля Жара насочиняешь. Кхе-кхе… Когда он напишет свой «Oxygne». Пока его эксперименты слух меломана не радуют.

- Отстань, не мешай. Вот это музыка!

Я снова погрузился в волшебные звуки[2] Pink Floyd. Раньше я ничего не слышал из этой группы и теперь я в неё просто влюбился.

Моё «осоловевшее» лицо оценили и ребята, немного поиздевавшись надо мной. Но не сильно. Витрюк не сильно бредил музыкой. Он был футболистом и больше времени уделял спорту, чем музыке, поэтому он успел поставить на кухне электро-чайник и вскипятить его. А потому мы наполнили себе кружки и продолжили слушать диски. Следующим выбрали пластинку группы Deep Purple – «Machine Head»[3]. Этот концерт я слышал и он у меня даже был записан на плёнку, но в моно версии. Стерео концерт звучал просто отпадно. Особенно через Жековские колонки. Мысленно я пищал от радости.

Потом мы послушали «Red Rose Speedway» Пола Маккартни, а потом пришла мама и, хотя мама и пыталась задержать их, обещая напечь блины, ребята ретировались.

- Что это у тебя за шум такой? И что это за магнитофон, клонки? Проигрыватель какой? Нерусский, что ли?

- Это Женька Дряхлов, оказывается, мне оставил, когда уезжал в свой интернат. Просто я тогда был ещё маленький.

- А, ну да… Твой папа что-то говорил такое. И Семёныч ему много чего передал , когда уезжал. Надо же! Текникс… Это же Япония, кажется. Я в журнале «Радио» видела такой. Ладно! Как себя чувствуешь? Голова не болит?

- Сегодня ещё не болела. Ходил? Зарядку делал?

- И ходил, и делал, и пресс качал и спину, и руки, и приседал.

- Не врёшь?

- Вот тебе крест, - перекрестился я.

- Смотри, привыкнешь креститься, напугаешь своего комсорга.

- Громов Серёжка обещал подтянуть меня по главным предметам.

- Да? Это хорошо! А то я уже репетитора хотела нанять. А ты готов заниматься?

- Готов. Да и профессор требовал.

- Любочка не приходила?

- Она же вчера была. Значит завтра будет…

- А-а-а… Хорошая девочка. Так бы и отдала бы тебя ей в мужья, если бы она не была такая старая. Такая умничка. И приготовит, и с тобой позанимается.

- Ха-ха, - подумал я. – Знала бы ты, чем мы тут занимаемся? Но тоже очень полезными нагрузками. И на психику, и на физику, и на химию… Главное, что буквально всё, Любочка записывала себе в журнал наблюдений. Научный подход… Ха-ха… Но уже с моего, на то, согласия. А что? Мне для науки ничего не жалко. Особенно с такой симпотяшкой. Как только ей со мной не «стрёмно»? Я ведь сейчас, прямо скажем, не Ален Делон. Строен, ха-ха, как высохший кипарис.

Хотя… Это мне просто помнится, какой я был атлет семидесяти трёх килограммов мышечной массы. Теперь я весил шестьдесят пять. Месяц назад – шестьдесят один. Ну, был я дрыщом. Но ведь набрал вес! И ни одной жиринки. Я ведь и раньше за шестьдесят пять выступал. Так что – нормально я выглядел. Натуральный блондин с голубыми глазами и не урод, спасибо маме с папой.

---------------------------------------------------------

[1] https://rutube.ru/video/b528d886294add4bf05feb7444b40538/?&utm_source=embed&utm_medium=referral&utm_campaign=logo&utm_content=b528d886294add4bf05feb7444b40538&utm_term=yastatic.net%2F&referrer=appmetrica_tracking_id%3D1037600761300671389%26ym_tracking_id%3D13979856208154117597

[2] Pink Floyd – Money - https://rutube.ru/video/2370076b055f37d3ead80f60e94164e9/

[3] DEEP Purple - Highway Star- https://rutube.ru/video/c8955699a23ce6c294a73b02ad4d0b5f/?r=plwd

Глава 14

- А ко мне Люба Шабанова приезжала, про тебя спрашивала, - сказала Ирка. – Как узнала, что ты в больнице лежал, так расплакалась. Говорит, что думала, что ты её бросил. Ты… У вас с ней, что, уже всё по-серьёзному? Ты же, вроде, говорил, что с какой-то девочкой из тридцать третьей школы встречаешься и у вас с ней всё по-серьёзному.

Я вздохнул.

- Да, прикололся я тогда. Над Людкой Фроловой. Ну и ты попала под раздачу, извини уж, хе-хе… Слишком она тогда губы копылила, Людка эта. А Люба… Жаль, у неё телефона нет… Так бы позвонил…

- Телефон у них есть. У них же коммуналка на трёх хозяев. Там общий телефон в коридоре.

- Не знал. Сколько лет дружим, она ни разу мне его не давала.

- Так, общий же. Она стеснялась, наверное. Ты же знаешь, какая она. Так у вас по-серьёзному?

- Достала! По-серьёзному, по-серьёзному! О чём ты говоришь, Ира? Какой там "серьёз"? Хотя, конечно, я весь восьмой класс ходил к ней настойчиво. Надоел наверное. Что-то сейчас вспомню и стыдно становится. У них же одна комната с мамой, а я приходил в гости. А она меня на улицу. Вот мы с ней нагулялись и в дождь, и в метель…

- Ну-у-у… Не знаю-у-у… Она такая серьёзная была, когда от меня уходила. Это ещё в начале марта было. Наверное, думала к тебе на день рождения приди, как в том году. А тут узнала, что ты, как овощ в Рыбаков лежишь.

- Сама ты - овощ! Ты, что, так ей и сказала, что я овощ?

- Чо я дура, что ли? Да ты уже и не овощем тогда был. Уже и шевелился, и даже ходить пытался… Мы же приходили с мамой, помнишь?

- Помню-помню… И всё, больше не приходила? Только один раз?

- Ага.

- Это, Ира… А ты не могла бы…

- Не поеду! – резко оборвала она меня. – Что я вам, сводница?

- Дура ты, а не сводница. И брату раненому помочь не хочешь. А ещё сестра называется. Просто, она может не знать, что я уже выписался. А ты записку от меня ей передашь и всё.

- Письмо напиши и по почте отправь! Не поеду! – надулась Ирка.

- Да и фиг с тобой! Вали, тогда отсюда! И апельсины свои забирай! Не нужны мне ваши подачки. В элементарной просьбе брату старшему отказываешь. Вали давай!

Ирка посидела некоторое время набычившись, а потом подняла на меня глаза полные слёз.

- Прости, братик. Я точно - дура. Я просто вспомнила, как ты меня гонял в восьмом классе к ней.

- Ага. Эти слова я от тётки и услышал, когда она моей матери выговаривала: «Что она ему, сводница, что ли?» Дура она у тебя. Детям по четырнадцать лет. Первая дружба, а она с пошлостью.

- Какая есть! – вскинулась Ирка. – Твоя не лучше!

- Моя хоть умнее! Больше молчит! А твоя, как из пулемёта! Хрен остановишь! И никого не слушает.

- Давай не будем? – спросила Ирка. – Мы из-за них постоянно ругаемся. Они грызутся всю жизнь и мы с тобой. Противно.

- Согласен, сестрёнка.

- Вот и хорошо, братишка.

- Сходишь?

- Схожу. Пиши записку.

- Я быстро и коротко.

Дошкандыбав до письменного стола, я вырвал тетрадный лист и написал: «Любаша, привет. С Ирой посылаю тебе записку. Я жив и почти здоров….

Слово «почти» мне не понравилось и я начал заново на другом листе: «Любаша, привет. С Ирой посылаю тебе записку. Я жив и совсем здоров. Сейчас восстанавливаюсь дома. Хотел бы тебя увидеть, но врачи не дозволяют «далёкие» путешествия. Не хочу их расстраивать. Если бы ты приехала, был бы рад встрече. Погуляли бы рядом с домом. Миша».

Я знал, что она поступила в Энерготехникум и ей тут идти-то «два шага» всего. Она потому и к Ирке зашла, что рядом была, а не ехала специально из центра, где теперь жила.

К Любе, как оказалось, при встрече со Светой, я особых чувств не питал. Но не питал их сейчас и к Свете. Стёрлись мои к ней чувства. Остались лишь те, что были у моего «внутреннего голоса». А это, между прочим, очень давняя для него история. И чувства у моего второго голоса к Свете Чарусовой остались больше печальные, чем страстные. Тем более, что он потом её разлюбил. Да-а-а… Тот ещё хлыщ мне достался в «предки».

Вот я и не хотел повторять его подлости. Хотел до конца прояснить отношения с Любой и не идти в гости к Свете. Тем более, что она теперь во мне ничего не вызывала. Я помнил, что был влюблён и помнил весь ход событий, но оставался к ней холоден. Может быть, есдли бы увидел снова, во мне что-то и воспылало бы снова, но зачем? Зачем мучить девчонку? Пока она ещё ко мне совершенно холодна. Вот пусть такой и остаётся. А вот с Любой надо что-то решать. Я ведь уже нетолько с её мамой знаком, но и с бабушкой. Хотя, почему-то у меня даже малейшего позыва не было её поцеловать. Хотя… На центральной площади в конце того года перед моим падением, что-то проскочило между нами.

Шёл первый снег и мы пешком дошли от Дальзаводской до центра, а тут была установлена деревянная горка, покрытая льдом. Мы пару раз скатились по ней на какой-то фанерке. Нам было весело и как-то тревожно. Я чувствовал эту томящую тревогу до того вечера, когда встретил Светлану. Потом это томление перешло на новый образ.

- Правы те, кто говорит, что ковать железо надо пока оно горячо, - подумал я.

- Тут другой случай, Миша. У тебя проснулись гормоны. Только лишь гормоны.

- Много ты знаешь! – буркнул я и нахмурился.

- Я не просто знаю, я их чувствую в тебе. Гормоны. Сейчас ты с практиканткой немного, э-э-э, успокоил их, а потому разом остыл и к той, и к той. Хотя… Согласен. Ты ведь их обеих ощущаешь по моей памяти. Твой случай - особый, да-а-а... Вот его бы медикусам исследовать… Но не вздумай кому-нибудь хоть словом обмолвиться о внутреннем голосе. Упеку-у-т-с, батенька…

- Сам ты - батенька!

- Не спорю-с… Батенька и есть… Так, что не спорте со мной, внучок.

- Как порой хочется тебя отключить, мой голос родной.

- Да, ладно. Я всегда замолкаю по просьбе трудящихся.

Внутренний голос смолк, а я задумался. Кома меня сильно изменила. Я стал будто бы взрослее. Замена памяти, видимо, не прошла даром. С моей старой памятью было совсем плохо.. Те фрагменты, которые остались после комы, не годились ни куда, а тем более для полноценной человеческой жизни. Я и вправду какое-то время был овощем. Был овощем и овощем остался бы, если бы не то, что подселилось ко мне накануне. И вовремя так подселилось. Словно кто-то знал, что со мной случится. Но странно, кто этот «кто-то»?

Ведь тот разум, что ко мне подселился, не переживал падений головой на угол стола. Тогда кто? Совпадение? Странное совпадение. Когда разум почившего в бозе «меня» из одного мира, переносится в моё тело, но в другой мир и фактически в своё детство. И явно в другой. В мир, где Женька Дряхлов жив. Тот Женька Дряхлов, который перевернул не только мою жизнь, жизнь нашей школы но, похоже, продолжает переворачивать его сам мир дальше, где-то в ином месте. Где-то в очень укромном месте…

А у меня тут тогда какая роль? В этом мире? Если по мою душу аж второго меня выписали? Из другого мира… С запасной памятью. И не только памятью прошлого, но и будущего. Хотя-я-я… Какое-то будущее невнятное. Уже и со Светой не случилось…

Тут в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояла Света.

- Еб… лектрическая сила, - подумал я, разглядывая серые глаза, глядящие на меня из-под густых бровей.

- Не выщипывают девчонки брови сейчас, - подумал я и поправил себя. – Не только лишь все.

- Привет, - сказала она спокойно. – Говорят, ты выздоровел.

- Кто говорит? – спросил я, обалдевая.

- Э-э-э… Все говорят. Думаешь, только в вашей школе знают, что ты учительницу спас, когда она споткнулась и падала головой прямо на парту? Во всех школах говорят. А у меня в вашей школе несколько подружек, которые со мной учились, когда ещё ваша школа строилась. Ты ведь тоже учился в четвёртом классе в нашей школе?

- Фига себе, какая оперативная работа проведена, - заметил «предок».

- Затихни пока, - попросил я его и сказал. - Учился, ага.

- Окунева, что в вашем четвёртом «зэ» училась, в моём доме живёт. Я всё про тебя разузнала.

- Что она могла про меня рассказать, та Окунева?

- Ну-у-у, что ты хорошо учился и хорошо рисуешь, что ты за ней ходил, а она тебя отшила.

- Да за кем я только не ходил, - хмыкнул я. – Я с детского садика любвеобильный.

- Хм… И тебе не стыдно это мне говорить?

- Не понял. Чего здесь можно стыдиться. Ты знаешь. Все знают. Так и как мне прикажешь скрывать своё положительное качество? Ведь я же не злобный, а любвеобильный. Я, например, девочек за косы не дёргал, и портфелем по головам не бил. А наоборот, всегда защищал и часто получал от пацанов. И не только пис… Э-э-э… В смысле… Не только меня били, короче, но и обзывали разными словами.

- Какими, например.

- Например? Девчачий рыцарь, например. Или просто рыцарь.

- Правда, что ли? – удивилась Светлана. – Я недавно прочитала книжку про рыцаря Айвенго. Мне понравилось.

- Ну вот. Зато девочка одна ещё в третьем классе, назвала меня «Мазандаранский тигр». Фильм такой был индийский про воина. Его так называли, потому что он тигра задушил.

- Я помню. Мы ходили с мамой. Так давно это было…

- А чего мы стоим в прихожей? Снимай пальто и сапоги.

Сапоги у неё были настоящие, женские сапоги-чулки, на небольшом каблучке и блестящие, как кожа негра. Я вспомнил, что её отец работал «помощником капитана по политической части, а проще – «помполитом», на каком-то рыбацком судне типа плавзавод.

- Может себе позволить купить единственной дочечке дорогую вещицу из валютного магазина, - подумал я, наблюдая, как девочка умело стягивает с ног искусственную кожу.

- Хе-хе… Царевна лягушка, - хихикнул мысленно я.

Никаких прежних чувств у меня к этой девочке не вспыхнуло. И я был несказанно этому рад. Почему-то. Странно. Ведь девочка и сейчас в дневном свете была очень хороша собой. На ней была красная вязаная кофта с угловым вырезом. Под кофтой виднелась белая блуза с ажурным воротником. Из-под кофты шла шерстяная гофрированная юбка чёрного цвета. На ногах имелись чёрные рейтузы. Под рейтузами, скорее всего, - нейлоновые колготки. Ну, не носки же нейлоновые торчали из под рейтуз? Я представил её в одних колготках. Ох!

- У нас жарко, кхэ-кхэ, - на всякий случай предупредил я, переведя взгляд на её кофту.

- Я не надолго, - сказала Светлана.

- Комсомольское поручение? – спросил и хохотнул я.

- Нет. Самой стало интересно познакомиться ближе. Ты же обещал прийти, и не пришёл. А девчонки про тебя только и талдычат: «Шелест то, Шелест сё». Говорили, ты самбо занимаешься?

- Да, какое мне теперь самбо? – усмехнулся я. – Чуть инвалидом не сделался. Сейчас освобождение от физкультуры обеспечено.

- Ну, да-а-а… У нас соседка медик в детской поликлинике работает. Сказала, что после двух месяцев комы дураками люди становятся. А ты, вроде, нормальный. Или не очень?

- Да, фиг знает, - пожал плечами я.

Мы прошли в зал, куда меня «пересели» родители, так как они взяли на прокат массажную кровать, на которой мне делали массаж, приходящие вечером врачи. Это договорился профессор, в рамках разработанной им программы реабилитации, в которой было место и Любочкиной методе.

- Ух ты! Это тебе массаж делают? – спросила девушка, показывая на лежащую на полу сложенную кровать, которую я использовал как тренажёр для пресса.

- Профессор прописал. Так я быстрее реабилитируюсь по его мнению.

- Ух ты, какой у тебя проигрыватель! А пластинки какие есть? Ух ты! Это пласты, да? Настоящие? Американские?

- Не совсем. В основном – английские. В США рок-музыки пока нет.

- А можно посмотреть?

- Да, смотри, пожалуйста.

Я достал пластинки с полки «стенки» и положил их на журнальный столик.

- Чай с мёдом будешь?

- Посмотрю сначала.

- Давай, я на диван их положу. Ты сиди, смотри, а я пока чай приготовлю.

Светлана посмотрела на меня с интересом и пожала плечами.

- Может поставить пока что-нибудь? У меня на плёнках ещё есть.

- Поставь…

Я включил то, что стояло у меня на «Ноте», - запись с новогоднего вечера семьдесят третьего года. То, что исполнял Женькин вокально-инструментальный ансамбль с Женькой во главе.

- А! Эти песни я знаю! У нас их на этом новогоднем вечере играли мальчишки. Говорят, и в том году играли, но я тогда не ходила.

- Поменять?

- Не-не… Пусть играют. Хорошие песни. И исполнены лучше. Это, что за ансамбль? Не знаешь?

- Это наши ребята из школы играли три года назад. Мой друг эти песни сочинил.

- Ничего себе у тебя друг! Ух ты! Как нарисовано!

- Ты только сами пластинки не доставай.

- Ага…

Пока Светлана рассматривала конверты пластинок, я прошёл на кухню, включил чайник и, ожидая, уткнулся лбом в стекло. Что-то меня вдруг ударило в жар после видения гостьи в одних тонких колготках. Уткнулся в холодное стекло, посмотрел на хоккейную коробку, где гоняли шайбу наши пацаны, и увидел на площадке у верхнего дома Любу. Она смотрела на меня, а я смотрел на неё. Некоторое время мы не шевелились, а потом я, отлипнув от окна, позвал её рукой. Но она, словно испуганная лань, шагнула в сторону, почти побежала по лесенке наверх и исчезла за углом дома номер одиннадцать.

- Вот это номер! – сказал я сам себе. – А если бы она пришла? Интересная была бы сцена. Хе-хе…

- Вот тебе и хе-хе, любвеобильный ты наш, - сказал внутренний голос. – Тут бы такое было!

- Ой, да что там было бы? - скривился я. – Подумаешь, зашла девочка к мальчику в гости. Проведать.

- Из соседней школы, проведать? К мальчику? Ты себя давно в зеркале видел?

- Да по двадцать раз на дню смотрюсь, когда занимаюсь медитацией.

- А ты посмотри внимательнее.

- Что там смотреть-то? Кожа да кости?

- Да? А пощупай свой живот.

Я пощупал. Ну да… Кожа, под ней зачатки мышц. Как бы я ходил и двигался без них?

- Ты иди на себя посмотри в зеркало.

- Да ну тебя!

Я взял чайник с чашками и пошёл в зал. По пути мне попалось зеркало, висевшее в прихожей прямо напротив кухонной двери.

- Что тут смотреть? Кожа да кости!

- Ты привык это видеть и не видишь, что под кожей не кости, а мышцы без грамма жира. И ты теперь строен не как сухой кипарис, а как вполне себе… Привлекательный. Ты обратил внимание на оценивающий взгляд Светланы.

- Хм! Вполне естественный интерес к бывшему коматознику. Всё! Отстань!

Я сервировал стол, накрыв его салфетками, сделанных из тонких бамбуковых палочек, связанных нитью, установив на них: чайник, чашки, заварник и розетки с домашним мёдом, которым нас снабжала сестра отца тётя Маруся, и чайные ложечки.

Сервируя столик, обратил внимание на взгляды, бросаемые на меня Светланой, а у меня не выходила из головы Люба.

- Ну, ты, точно, - дамский угодник, - хмыкнул внутренний голос.

- Сам такой был, - отрубил я. – Это простое гостеприимство.

- Эту можно поставить? – спросила гостья. – Песни хорошие, но я их уже слушала. И идут они одна за другой, как на новогоднем вечере. Наши, точно свой репертуар отсюда слямзили. Снежинки, белые розы…

Она держала пластинку Пола Маккартни и группы Вингс «Бэнд он зэ ран».

- Это они сбегают из тюрьмы?

- Наверное.

Достал из конверта диск, установил в проигрыватель, нажатием кнопки переключил усилитель на другой вход.

Здесь в зале колонки были разнесены на хорошую дистанцию и правильно установлены, с фокусом на журнальном столике. Для стереоэффекта, а он в это время был в моде. С ним продолжали экспериментировать многие группы,например «разнося» две басовые партии, как в той же «Королеве хайвея» у Дипов. Ну и для меня пятнадцатилетнего, не смотря на весь «мой» прошлый опыт из будущего, всё это нравилось. Я совсем не чувствовал себя пресыщенным музыкой. С того времени, когда Громов перенёс Женькино сокровище ко мне, я слушал музыку постоянно. Благо, что у Женьки был целый ящик пятисотметровых бобин. На каждую вмещалось по два полноценных диска. А бобин было двадцать четыре штуки. Вот я и слушал их с утра и до прихода родителей.

- Сюда садись, - сказал я Светлане, показывая на ближнее к балконной двери кресло. У нас кроме «северного» балкона, в зале был «южный», или парадный, как назвал его папа, балкон с видом на море. На Японское море.

Почему я заговорил про балкон? Да потому, что Светлана, прежде чем сесть в кресло, подошла сначала к балконной двери.

Море синело буквально в двухстах метрах от дома. На сине-серой, мерцающей на солнце глади моря на якорях стояли военные корабли и гражданские суда. Это был один из внешних рейдов порта Владивосток. Солнце светило прямо над заливом и картина за окном смотрелась именно, как картина. Мне всегда нравилось смотреть на море. Смотреть и владеть им. Вот, наступит лето, и можно будет в нём плавать, нырять, загорать на его берегу, на песке и камнях. Поэтому это было моё море. Моё, потому, что я мог им владеть. Как и своим телом. Я был крепок и бодр.

- Красиво тут, - сказала Светлана, взглянув мне в глаза и, вероятно, что-то увидев в них, сразу отвела свои.

- Летом хорошо, - сказал я, незаметно промокнув слёзы. - С купалки в плавках можно домой идти. Если бабок во дворе нет. Но чаще, всё-таки, треники приходится надевать. Но тут перед окнами почти все начинают одеваться. Прямо на дороге. Пока идёшь с моря – подсохнешь. Особенно если с водопада. Путь не близкий.

- Да-а-а… Хорошо тебе. К морю совсем близко. Нам далеко ходить.

- А представь, кто на Баляева[1] живёт? Мы как-то в детстве ходили сюда с Патриски[2]. Так до сих пор помню этот поход, хоть и было лет шесть.

Комната была южной и очень светлой, и от солнца, и от пола, выкрашенного жёлтой краской, и от жёлто-оранжевого паласа.

- Давай я тебе лучше вот эту пластинку поставлю с призмой, - спросил я.

- Зэ дак сайд оф зэ мун. Обратная сторона Луны? Почему её?

- Э-э-э… Она музыкальнее и тебе она скорее понравится, чем «Банда в рывке».

- В побеге?

- Не думаю. Они, видишь, только собираются рвануться в побег.

- Наверное… Ну, ставь.

Гостья из «прошлого», как назвал её «предок», села в кресло. Пластинка закружилась. Звукосниматель мягко коснулся иглой звуковой дорожки. Полились знакомые звуки, накатились образы, но я отогнал их, отказываясь впадать в транс.

Я поставил с левой стороны кресла гостьи табуретку, накрытую салфеткой на которую поставил розетку с мёдом. Столик стоял не очень удобно для чая с мёдом. Хотя я так и справлялся и с чашкой, и с мёдом, который был достаточно жидким, чтобы не применять вторую руку. А вот для кофе он стоял отлично. Под одну руку. В последнее время я подсел на молотый. В магазинах его в зёрнах было полно. Он продавался на развес. А у нас имелась маленькая японская электро-кофемолка.

- Ну как? – спросил я, меняя сторону пластинки.

- Хорошая музыка. Я всё папу прошу, чтобы магнитофон купить, а он всё морщится.

- Потому, что знает, что ты станешь слушать западную пропаганду. Слушать и любоваться на красивые рисунки. Есть такая присказка: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Это касается и слушающих западную музыку.

- Папа так и говорит, - потупила глаза в чайную чашку Светлана, но потом встрепенулась и спросила, показывая на пластинку «Suzi Quatro». – А это хороший диск?

- И, знаешь, он во многом прав. А диск хороший. Сьюзи, кстати, на тебя похожа.

Тут я применил форму, предложенную мне моим вторым голосом. Я долго крутил в голове эту фразу, прежде, чем её сказать. Светлана, действительно была похожа на Сьюзи, но я сказал, что Сьюзи похожа на Светлану. И это девочке понравилось. Она запунцовела.

[1] Улица имени Баляева.

[2] Улица имени Патриса Лумумбы.

Глава 15

- А поставь её? – спросила Светлана тихо-тихо.

- Это тяжёлый рок, - предупредил я её. – Будет шумно.

Это был первый «полнометражный» диск Сьюзи Кватро и он был, безусловно, удачным[1].

- У неё волосы короче, задумчиво произнесла Светлана, когда я переворачивал диск. То, что надо переворачивать диск, это меня раздражало. На плёнке концерты слушать было удобнее.

- А на компьютере, ещё удобнее, - сказал внутренний голос.

Что такое компьютеры я не понимал.

Я смотрел на Светлану и «вспоминал», как она покрасит волосы в русый цвет, сделает из длинных - каре, как у Сьюзи Кватро, чтобы хоть так попытаться удержать меня. А я уже буду влюблён в свою будущую жену, с которой мы проживём до конца своих дней.

- Не кажи гоп, покуда не перескочив, - буркнуло моё второе я. – Тут вона, как оно идёт наперекосяк. Ещё пара твоих нырков головой вперёд в угол стола и никакого будущего вообще. И это… Я тут подумал… Живи, как получается здесь и сейчас.

- Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня?

- Во-во… Человек использует предыдущий опыт, который, как нам известно – сын ошибок трудных. И без вашей любви с Светланой, не будет вам счастья.

- А у неё оно было?

- Она с детства любила мотоциклы. И сейчас любит. И папа ей купит вместо магнитофона, который продадут, мотоцикл. И как ты предотвратишь то, что потом случится? Запретишь ей, станешь читать ей лекции о вреде езды на больших скоростях.

- Так она магнитофон продала, потому что мы расстались, - напомнил я.

- Это было в моём мире и у меня не было такой техники, как у тебя. Просто Женька у нас не был гением радиотехники и умер. Вот и был у меня тот «Иней», пока я не купил у Светланы её «Маяк-203». Та ещё история с тем «Маяком» была… Вспоминать тошно…

Я встал сменить пластинку.

- А у тебя может и не быть той встречи с которой начался ваш со Светланой разлад.

- Спасибо за музыку и чай, - сказала гостья, увидев мою заминку. – Я пойду. Ты, наверное, занят. Жду тебя в гости. Ты когда сможешь прийти?

- Друг сейчас должен прийти. Мы с ним к школе готовимся. Хочу, всё-таки, в школу начать ходить.

- Ничего себе! Ну, ты - молодец! И ты, кстати, хорошо выглядишь. Тогда я тебя не очень разглядела.

Она быстро натянула свои сапоги-чулки и накинула пальтецо и красную вязанную мохеровую шапку.

- Ну, всё, пока! – сказала она, улыбаясь. – Было приятно познакомиться.

- И мне.

Раздался дверной звонок, и мы оба вздрогнули, словно нас вспугнули, застав на чём-то предосудительном.

- Открыто! – крикнул я.

Зашёл Громов. Он какое-то время ошарашено смотрел на Светлану, потом изрёк:

- Какая Фемина! – и, закрыв глаза и привалившись к стене, дурашливо сполз по ней на пол.

Он почему-то с девушками иногда вел себя вызывающе и дурашливо. Комплексовал, наверное?

- Не дури! – сказал я. – Света уже уходит.

- Как я не вовремя! – простонал он снизу.

- Дорогу дай! – сказал я.

- А я перешагну, - сказала Светлана смеясь.

- И обязательно наступи на него, - пробурчал я.

Прихожая была такой тесной, что Громову даже не удалось вытянуть свои длинные ноги и перешагнуть их, согнутых в коленях, было проблематично. Я пнул его ногой и подал руку. Громов взял ладонь, подтянулся и встал. Светлана вышла.

- Пока! – сказала она. – До встречи!

- Пока! – сказал я.

- До свидания, - сказал Громов.

Дверь закрылась. Я вздохнул и нахмурился.

- И что это сейчас между нами произошло? – спросил я «предка».

- А что ты чувствовал? – заинтересованно произнёс он.

- А ты не знаешь? – язвительно спросил я.

- Хочу сравнить ощущения.

- Старый извращенец!

- Отнюдь, - «обиделся» он. – У меня нет чувств, кроме твоих. Да и те, приходят всего лишь как информация, а не как эмоции. Это, как титры в фильме для глухого: «Играет тревожная музыка…».

- Да, ладно, извини. Я пошутил.

- Ерунда. Так и что?

- Словно нас друг к другу потянуло, как магнитом.

- Так и есть, - вздохнул «предок». – Потом ещё током друг-друга бить будете. Но это гораздо позже. Как наэлектризуетесь, ха-ха…

- Да, ну… Не интересно с тобюой. Ты всё раскладываешь, как физик на уроке про электричество.

- Хе-хе… Не переживай. Сколько человеку про электричество на рассказывай, всё равно, когда его током шандарахнет, от испытывает массу эмоций.

- Ты что завис? – спросил Громов. – Я отнёс твои тетради в школу. Они готовы тебя снова включить в учебный процесс. Так Светлана Яковлевна сказала. Но сначала они тебе тестирование устроят. Экспресс-опрос… Это завуч сказала. Умные, блин…

- Пусть устраивают. На что отвечу, на то и отвечу. Остальное - в течение четверти выучу и сдам. А там и контрольная годовая. Она всё покажет. Ну, да. Война всё покажет, как говорит мой папа.

- Слушай, Серёжа, а твой папа же спорт-ротой ТОФ командует?

- Ну?! – то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал Серёга.

- Мне профессор методу психического восстановления показал. На основе восточной медицыны. Она сочетает в себе работу с точками и концентрацию внимания. Рубит сознание похлеще наркоты.

- Ты охренел?! – даже испугался Громов. – Если ты так ему скажешь, он сам тебя вырубит. Это слово – табу… Хотя, там многие спортсмены на спецпрепаратах сидят. Какую-нибудь другую формулировку придумай, если хочешь, чтобы он тебя выслушал.

-Да, мне, вообще-то, по хер на его отношение к словам. Я предлагаю дело. Вот он результат.

Я покрутился вокруг своей оси.

- Двухмесячный, между прочим, результат. Я уже сейчас отжимаюсь от пола сто пятьдесят раз. А ты сколько?

Серёжа потупился.

- Я музыкант, мне нельзя мышцы напрягать.

- Лентяй ты по линии спорта. Или фобия у тебя на него? Но не важно. У меня есть заключение, э-э-э, промежуточное, профессора, что это метода уникальная, и, между прочим, секретная. По крайней мере, он её такой хочет сделать, но пока у него это дело зависло. Нужно заключение комитетчиков, а эксперимент ещё не закончен. Вот ирасскажи ему про меня.

- Хе! Он про тебя знает! Про тебя многие знают! И даже меня дяди без погон, но с очень серьёзными лицами, расспрашивали про тебя. В его присутствии, кстати. Так что, для него новостью твоё предложение не явится.

- Вот и хорошо! – проговорил я и потёр ладони. – Давай грызть гранит науки?

- А ты выучил слова?

- Выучил, Серёжа. И текст читал пять раз. Переводил. Готов продемонстрировать.

- Главное – словарный запас, - сказал Серый. – Правила я тебе расскажу. Ну и произношение. Но я и сам в этом не силён. Уж извини. Чем богаты, как говорится… У тебя, кстати, произношение очень приличное. Ты знаешь, у меня слух музыкальный. Ты даже лучше нашей англичанки говоришь. И Битлов поёшь классно. Как ты умудрился за две недели… Ладно, если бы у тебя были аккорды, но ведь ты же их сам написал! Как так-то?! Я тебе их нарисовал, а ты их расставил над переписанным тобой текстам. Это как?

- А это тоже концентрация по методике Коновалова, - соврал я. – Только ты не говори никому, а то и её засекретят.

- Как это? – раскрыл глаза Серёга.

- Садишься и концентрируешься на звуке. Я сначала все трезвучия запомнил, а потом начал их подбирать.

Почти так оно и было, но было это много раньше, когда я ещё плохо двигался и мне было скучно. У меня в памяти «лежали» битловские песни и их можно было «прокручивать» сколько угодно раз. Были в памяти и тексты с аккордами. Предок немного играл на гитаре и даже пел для друзей. Правда голос у него был слабый, как он говорил. И пел, в последние годы по листикам с распечатанным текстом и аккордами. Память уже не выдавала нужную информацию. Но она, как оказалось, там была. Эта информация. Вот я её и считывал. Причём, как визуальную, так и аудиальную. Было даже и видео, но с ним было посложнее. Нужно было входить в транс, но в трансе я себя плохо контролировал. Вернее, не контролировал никак.

Сейчас две недели я приучал пальцы к струнам. Они хоть и пластиковые были, но подушечки пальцев страдали не по-детски.

- Я, кстати, сказал вашей англичанке, что ты подготовил для зачёта английскую песню. Сыграй её, а?

- Ну, ты даёшь! Мы уроками занимаемся, или где?

- Уроками! – кивнул головой Громов. – Английским. У тебя исполнение не как у Джона Леннона. Очень мне нравится твой блюзовый вариант.

- Да, ну, какой это блюз? – поморщился я. – Ну и орать же придётся!

- Нет никого! На работе все! – уверенно сообщил Громов.

- Логично! – согласился я и взял гитару.

Этот вариант песни «Имеджин» я слямзил у одного американского «домашнего» исполнителя, выступавшего на каком-то конкурсе. Это видео имелось в памяти «предка». Он и сам пел так эту легендарную песню. Такой она и «лежала» у меня в памяти. Гитару я сегодня уже брал в руки, поэтому сразу начал с перебора[2].

- Как классно! – сказал Громов. – Я бы так никогда не смог.

- Смог бы, если бы не был так к себе критичен. Чтобы петь, надо петь. Как и что бы играть, надо играть. Ты же постоянно играешь на инструменте?

- Постоянно. Но петь не могу. У меня голос слабый и плохо строит.

- Перфекционист из тебя растёт, Серёжа.

- Что это за зверь такой?

- Перфекционист простыми словами — это человек, который ставит перед собой крайне высокие и порой недостижимые стандарты. Если достичь их не удаётся, он может почувствовать разочарование или неудачу. Это качество характеризуется стремлением к идеалу, желанием достичь вершины в любой деятельности, быть безупречным во всём и идеально выполнить любую задачу без малейших ошибок и недочётов.

- Это есть такое, - довольный услышанной формулировкой, сказал Громов.

- Нет в мере совершенства. Ты помнишь, кто это сказал?

- Помню. Это из «Маленького принца». Экзюпери не истина в последней инстанции. Разве сам мир не совершенен?

Я с удивлением посмотрел на Громова.

- Хрена себе у тебя заявки на победу. Ты к такому стремишься результату? Да ты у нас, Громов, богоборец!

- Не люблю, когда меня называют по фамилии, - буркнул Серёга,нахмурившись.

- Извини. Давай заниматься, а?

Мы позанимались. Я добросовестно слушал Серёжкины объяснения по алгебре, геометрии, физики. Потом сразу пересказывал, что понял. Так мы прозанимались до прихода мамы. Серёжка ушёл, а я продолжил заниматься. Сейчас с запоминанием стало намного проще. На слух я запоминал буквально всё, когда во время прослушивания впадал в транс. Тут главным было продолжать контролировать себя, и это, при внешнем аудио-воздействии, удавалось.

Когда я читал из книги, запоминалось намного хуже. В общем-то, так же, как и прежде, до попадания в кому. Поэтому я продолжал записывать, как я читаю темы из учебника. Это давалось.

Когда я читал из книги, запоминалось намного хуже. В общем-то, так же, как и прежде, до попадания в кому. Поэтому я продолжал записывать, как я читаю темы из учебника. Это давало два эффекта, кроме обучающего. Первый – я тренировал дикцию, второй – я контролировал ошибки в дикции при прослушивании. Кстати, мне и до комы легче было запоминать аудио запись. Громов сказал, что я «аудиал». Я не стал его убеждать в обратном. Ведь тогда мне нужно было бы признаться, что текст я научился запоминать фотографически. Даже не запоминать, а просто переносить его в свою память, как картинку. Но это было неудобно. Доставай потом, считывай. Из памяти должно всплывать решение. А как оно всплывёт, если там картинка, а не информация?

Почему так стало получаться? Дело в том, что, как мне объяснил мой «внутренний голос», у меня теперь работало две памяти: его и моя. Всё, что было в его памяти, перекочевало в мой мозг, но и осталось в ментальной оболочке. Новая информация тоже дублировалась, только в обратном порядке. Как сказал «предок»: «Два процессора – лучше, чем один». Тем более, что его память работала всё-таки быстрее. Он называл её оперативной, но я смутно понимал, что это такое.

------------------------------------------------------

[1] https://my.mail.ru//mail/wzzw60/video/32/362.html

[2] https://vkvideo.ru/video-63758929_456288771

Глава 16

Люба пришла через три дня вместе с Иркой. Та была сольно недовольна своим статусом и несмотря на протесты подруги тут же в дверях развернулась и позорно сбежала.

- И всё равно спасибо! – крикнул я ей в след и прикрыл дверь перед «носом» у Любы.

- И я тогда пойду, - прошептала она, не поднимая глаза.

- А вот тебя я никуда не отпущу, - решительно сказал я. – Помнишь, мы с тобой танцевали под песню Битлз «Пэни Лэйн»? Там ещё конец оборван был и мы её крутили и крутили…

- Помню, - прошептала она.

- Так вот, я специально для тебя аж целый концерт скатал, - соврал я. – Он «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band» называется, проговорил я произнеся название на чистом английском.

- Правда?

Люба подняла на меня глаза и широко раскрыла их. Глаза у неё были миндалевидные и карего цвета. А на кончике носа была смешная маленькая впадина, разделяющая нос на две половинки. Я всегда пялился на неё, а Люба смущалась. Вот и сейчас…

- Снова ты на мой нос смотришь?! – возмутилась она и прикрыла лицо руками.

- Не только на нос. Я и на глаза смотрю. Уже стал забывать, какие у тебя замечательные глаза.

В прихожей всегда было темно, если не включать лампочку, и я её включил, дотянувшись до выключателя. При этом мне пришлось тянуться через гостью, а прихожая у нас была узкая, как уже говорилось. Случайно получилось, что наши тела соприкоснулись. Она была в весеннем пальто, а я в футболке и спортивном костюме с «мастеркой» на замке-молнии. И вот тут я почувствовал, как между нами проскочила искра.

- Ой! – вскрикнула Люба.

- Ой! – вскрикнул я, и меня отбросило к вешалке с висевшими на ней вещами.

- Не хрена себе, молния! – подумал я.

- Это – статическое электричество, - разъяснил «внутренний голос». – По физике проходили, помнишь?

- Это – статическое электричество, - повторил я чужую версию.

Люба смотрела на меня испуганно.

- Может, я всё-таки пойду? – неуверенно сказала она.

- Теперь тебе обязательно надо присмотреть за мной, - очень серьёзно сказал я.

- Почему?

- Ну… Мало ли, что со мной может случиться. Я же после комы…

- Ой, да ладно, - улыбнулась она. – Вон ты какой крепкий.

Она подняла руки и коснулась меня ладонями. Я оттолкнулся головой от вещей и качнулся вперёд, налегая на них грудью. В голове у меня помутнилось, стовно перед впадением в транс и я увидел приближающиеся и закрывающиеся глаза девушки. Её ладони сдержали моё «падение» на неё. Да и сам я выставив свои руки вперёд, опёрся своими ладонями на стенку.

Я поцеловал её первый раз в жизни. Первый раз в двух жизнях.

Её губы были сладкими и свежими, как земляника. Мои глаза тоже пытались закрыться, но я приказал им смотреть на это лицо. Глова кружилась, как на карусели, дыхания не хватало, но я восстановил его и продолжил осыпать её лицо поцелуями.

- Что мы делаем? – прошептала она.

- Целуемся, - прошептал я.

- Хоть свет выключи, - прошептала она.

Я снова погасил свет и мы продолжили целоваться, всё больше и больше набираясь опыта. Потом я расстегнул её пальто, и всё продолжилось в более близком формате и с массой иных тактильных ощущений. Однако голова моя вдруг прояснилась.

- Не дури, - сказал внутренний голос. – Так ты её сейчас на кровать перенесёшь.

- Пошёл вон! - сказал я гневно. – Не мешай!

- Тихо, тихо… Не дури. Это гормоны, Миша. Оставь на потом. Нельзя всё вдруг и сразу.

Я понял, что он прав и слегка сбавил пыл страсти. Люба и, вправду, почти висела на моих руках и находилась в почти бессознательном состоянии. Я же, остуженный «предком» стал «сбавлять обороты» и через некоторое время девушка очнулась. Но я не остановился, а, убедившись, что она снова стоит на ногах, стал нежно поглаживать её по голове и по спине. Пальто к тому времени уже валялось на полу.

- Ах! Как хорошо, что ты остановился! – наконец прошептала она. – Я не понимала, что со мной происходит. Это было такое… такое… Ах!

Она оттолкнула меня от себя, но потянулась за мной и мы перевалились на сторону вешалки, и теперь она была «наверху», а я держался на ногах и на своём затылке. Теперь она целовала меня, но уже не в таком беспамятстве, как прежде. Потом поцелуи перешли в игры. Мы, наконец-то, пресытились друг другом.

- Да-а-а… - думал я. – А могло бы всё кончиться совсем по-другому.

- Конечно, могло, - подтвердил «внутренний голос». – А потом бы вы не смогли смотреть друг на друга. А она бы залетела… И куда бы ты бежал?

- Да ладно тебе, - вздохнул я.

- А так, у вас, гладишь, что-то и получится. Или дружба, или любовь…

Спорить я не стал. И мне, и Любе было весело, и мы продолжали резвиться, но уже вполне разумно. Уж я-то точно… Да-а-а…

- Ты такая вкусная, - сказал я.

- А ты стал такой… крепкий. И словно взрослый… У тебя взгляд стал серьёзнее. Я его как увидела сквозь стекло, он словно проник в меня. Мне аж дурно стало.

- Хм… - подумал я. – И у меня было такое ощущение, словно она приблизилась, или сфокусировалась. Я, какие-то мгновения, только её одну видел.

- Похудел сильно. Весь жир стёк с меня, - я хихикнул. – Теперь по мне анатомию можно изучать.

- Анатомия в десятом классе будет в биологии. А вы уже её изучили с мальчишками, да?

- А что там её изучать? А меня вон медицинская энциклопедия есть. В ней и анатомический атлас есть. И ещё много чего.

- Начитанный значит? – она угрожающе ко мне придвинулась, прищурив свои кошачьи глаза. Но, коснувшись меня пальцами, отпрянула.

- Жаль, что мы ещё не взрослые, - сказала она задумчиво. – А ведь чуть было не было, да? Ты ведь нас, Мишка спас. Ты - точно стал взрослым. А я совсем голову потеряла. Почему-то я считала тебя ещё маленьким, а ты вдруг стал взрослее меня. Это тебя так кома изменила? Врачи говорят, что очень трудно после неё восстановиться. Почти невозможно. Ты сделал больше, чем невозможное, Мишка.

- Я тебе таким больше нравлюсь? – спросил я вскидывая в удивлении брови.

- Даже, не знаю, - сказала она, удивив меня ещё больше. – Ты извини, но я в себе ничего не могу понять в последнее время.

Она посмотрела мне в глаза. Мы стояли у той же балконной двери, возле которой стояли со Светланой.

- Мы ведь с тобой просто дружили и я долго ковырялась в себе, ища какие-то чувства к тебе. Извини, но их не было до твоей больницы. Потом во мне что-то вспыхнуло. Я вдруг испугалась, что потеряю тебя. У меня ведь кроме мамы и тебя, как оказалось, никого нет. Даже подружек. Я ведь, как переехала, так появился ты и ходили мы везде только с тобой. И не нужны мне были подружки. Ты стал моей подружкой, Мишка. С тобой было так легко… А ты исчез и оказалось, что ты мне нужен. Странно, да?

Я пожал плечами, не зная, что ответить и не понимая, где тут странность. Мне она тоже была нужна даже не как девушка, а как друг. Так я к ней и относился. Она могла удивительно долго молчать и слушать мои рассказы о прочитанных книгах и про школьные дела. Она тоже достаточно много – для девочки – читала и я слушал её изложения. Но она больше увлекалась природой и перечитала всего моего «Виталия Бианки» в четырёх томах.

Мной эти четыре книги были прочитаны от начала и до конца много-много раз и нам было, что обсудить. Очень ей понравилась Жорж Санд. У нас было собрание её произведений из девяти томов. Меня они не впечатляли, а Любашу очень. Но мама была сильно против того, что я отдал кому-то читать первый том без её разрешения.

Люба на моём прошлогоднем дне рождения удивилась нашей библиотеке и попросила почитать первый том. Я дал. Потом получил от мамы взбучку. Однако то, что Люба вернула книгу в том же виде, как и брала, маму впечатлило, и она разрешила ей давать и все остальные книги. Вот их Люба мне и пересказывала последний год. Если я её спрашивал, заметьте.

Поле наших поцелуев, превратившихся, практически, в лёгкую игру, я накормил гостью супом – оказалось, что она не обедала после занятий - и напоил чаем с самодельными сухариками, приготовленными мамой в духовке.

Мы прослушали всего «Сержанта Пэпера», которого Валерка мне так и не дал переписать, но он её сильно не впечатлил. А вот «Пэни Лэйн» мы прослушали целых три раза и даже потанцевали под неё, продолжая иногда целоваться. Всё-таки я был благодарен «предку», что он меня сдержал тогда и сдерживал мои гормональные всплески сейчас. Иначе наше сближение телами в танцах и обнимашках не было бы таким, э-э-э, платоническим.

Потом Любаша «вывела» меня на улицу. Я уже мог передвигаться на приличные расстояния, а вдоль нашего дома, мимо школы и мимо «семнадцатого» были проложены ровные асфальтовые тротуары. И мы гуляли вдоль домов туда и обратно пока нам на встречу не стали попадаться наши одноклассники.

Первой из гастронома вышла Мокина. Она жила в том же доме, что и гастроном. Она вскинула удивлённо брови и, бросив мне «привет», прошла мимо. Любу она не знала, так как перешла в нашу школу в восьмом классе.

На обратном пути у почты мы встретили Юрку Алексеева. Тот, как обычно, изобразил на лице что-то непонятно-ужимистое – он вообще повадками был немного похож на младших братьев по разуму и за это его постоянно дразнили. Но не я. Мы дружили с Андреем Ерисовым, а он с Алексеевым, и поэтому срабатывала формула: «друг моего друга мне друг». Однако тут Юрка повёл себя практически неадекатно. Изображая из себя мартышку и тыча в нас пальцем, он шел оборачиваясь, а мы решили подождать, пока он скроется за углом дома.

- Я пойду. Трудно тут гулять. Лучше ты приезжай к нам.

- Дай мне номер телефона? – попросил я. – Я буду звонить и мы будем встречаться где-нибудь в сквере.

Она продиктовала номер.

- Запомнишь?

- Однозначно!

- Повтори.

Я повторил.

- Я не смогу тебя проводить.

- Потом проводишь.

Мы пожали руки и она пошла вверх к остановке. У меня пока оставалась проблема с лёгкими Для их восстановления не хватало аэробных нагрузок.

- Твоя девушка? – спросил знакомый голос студентки-практикантки.

Ха! Это была, действительно, она.

- Сложно сказать, - пожал плечами я. – До сегодняшнего дня были просто друзьями.

- Что-то изменилось? – спросила она.

- Похоже, что да, - снова пожал плечами я.

- Хм! Тогда я, пожалуй, тоже пойду. Будем считать, что наши исследования завершились?

- Уверена? – спросил я, понимая вторым умом, что сразу соглашаться на разрыв отношений никак нельзя. Это могло обидеть девушку. – Мне было хорошо с тобой.

Мой «второй голос» подсказал мне именно такую формулу «было». Умный он, зараза. Опытный в общении с противоположным полом.

- Было… - попробовала она словно на вкус это слово. – Не печалься. Что-то уходит, а что-то приходит. Да, нам было весело. Но мы ещё встретимся, наверное. Скоро профессор приедет.

Я посмотрел ей в глаза чуть-чуть улыбнулся, пряча за улыбкой свою неловкость.

- Ничего, - сказала она. – Всё так и должно было закончиться. Ты молодец. Пока.

Она тоже, как и Любаша до этого, пожала мне руку и зашагала вверх к остановке.

- Люба и Любаша… Хе! Ведь надо же, как тебе свезло?! – восхитился «внутреннийголос». Минус одна, - это хорошо. Но как ты с оставшимися будешь выкручиваться? Как бы они не повстречались.

- Любаша сюда больше не придёт, однозначно.

- Что ты заладил, как Жириновский: «Однозначно, однозначно»?

- Кто такой Жириновский?

- Был такой… Неоднозначный политик… В нашей истории России. Славился эпатажным поведением, спорными высказываниями и пророческими предсказаниями будущего мира.

- Думаешь, у нас будет другая история? – удивился я.

- Пока всё идёт так, как шло у нас. СССР загнивает, в отличии от капитализма, на самом деле, а никто не чешется. Вон, тянут трубы для газопровода в Европу. На тидцать, пятьдесят лет заключаю договоры о поставках газа. И тем самым помогаем капитализму выйти из кризиса. Да и просто… Как мы можем сближаться с капитализмом? А мировая революция? Реваншисты в Европе проснутся не смотря на наши благие помыслы. Как раз через пятьдесят лет и проснутся. Мы их поддержим в кризисе, а они подготовятся к очередной войне.

- Снова ты разошёлся, «предок», - хмыкнул я.

- Да, это я про то, что пока история движется без изменений. Надо радио слушать. Ты бы включал его на ночь? Я всё равно бодрствую.

- Слу-ушай, а как ты не спишь? И нормально? Не устаёшь?

- У меня же нечему уставать. Это у тебя, чтобы клетки мозга работали, нужно их подпитывать, а для этого качать кровь с питательными веществами, а чтобы качать кровь, нужно, чтобы работали мышцы, а это трата энергии, а значит – силы. Мне энергия не нужна, потому, что я сам - энергия. Вернее, то, где я нахожусь – энергия, атомная батарейка. Как она работает, я не знаю, но энергии тут хватает. Разница ещё, мне думается, в том, что я – единая информационная субстанция, а твой мозг – разрозненные накопители, соединённые в сеть. Для обработки данных мозгу требуется больше времени и энергии. У меня затраты энергии минимальны, а скорость обработки информации на несколько порядков выше.

- Повезло мне, - вздохнул я. – Я ведь погиб бы без тебя. Или остался бы дураком, истекающим жидкостями. Бр-р-р… Как вспомню, так сразу вера в то, что «человек» – это звучит гордо…

- Не продолжай! Перетёрли мы эту тему. Забудь и будь осторожен, чтобы не повторить.

- Завтра ведь мне в школу… Не пойду с палкой. Мальчишки задразнят, девчонки зажалеют и тоже задразнят.

- Ты же, вроде, перерос стыд? Что естественно, то не безобразно, помнишь? Тебе сейчас по голове получать ой как не желательно. А с палкой к тебе никто не полезет. И видно, что тебя трогать позорно и получить можно. Там Макаров, наверное, ждёт тебя. По голове он тебя бить точно не будет, а вот унизить, скорее всего, попытается. Будь готов!

- Всегда готов!

Однако, слова «предка» о том, что «всё идёт так, как шло у нас» меня не успокоило. На самом деле та музыка, что играл Женька Дряхлов и те песни, которые он пел «выпадали» из той истории. Они там были, но были написаны не Дряхловым и совсем не в это время, а гораздо позже.

- Значит твой Дряхлов, Миша, как-то получил эти знания. То ли он гений, то ли всё гораздо интереснее. Боюсь даже предположить «худшее». Ведь если он исчез в «интернате», значит и он работает, как говорят контрразведчики, «под контролем» КГБ. А это значит, что и тебе, Мишка, грозит такая опасность. Ведь сказал же Громов, что с ним имели беседу дяди со строгими лицами без погон. И разговор касался тебя. Поэтому – будь осторожен в первую очередь в высказываниях. У тебя теперь словарный запас взрослого, многоопытного, специфически образованного человека. Только по нему спецслужбы определяют сферу деятельности на раз-два. Так, что моё: «Будь готов!» - это не шутливый призыв, а предостережение.

Глава 17

Школа встретила меня шумно и безразлично к моей палке, сделанной папой из купро-никелевой трубки с эбонитовым набалдашником. Отец не любил упрощать и поэтому трость получилась регулируемой по длине. Внизу в трубку была вварена гайка, а в неё вворачивался штырь с резиновым концевиком, чтобы палка не сильно стучала об пол. Отец у меня был ещё «тем выдумщиком».

- Привет, инвалид-нога болит, - поздоровался Валерка Гребенников. – Как голова?

- Моя голова нормально, а твоя?

- А моя-то причём? – удивился он.

- Не проломили?

- А! Нет! Не хожу я на балку. У ДК Ленина теперь сходняк с дисками. Мы тут с Вовкой Лутченко скооперировались и вместе ездим.

- Лутченко? Это который у нас в клубе?

- У вас, ага. Он, как оказалось, какой-то боевой техникой владеет. Мы с ним на «балке» встретились. Он тоже пластами фарцует. А он на Борисенко живет. Вот мы и пересекаемся по воскресеньям.

Валерка, как всегда, постоянно двигался. Его и в драке сложно было поймать на месте. В нём была природная звериная подвижность. Как у бурундука. Хотя… Какой бурундук, нафиг, зверь. Ха-ха… Грызун! Крыса! Представив Валерку в образе бурундука с мордой в полоску, я похихикал.

- Так и будешь с палкой ходить? Засмеют…

- А палка на что? – спросил я. – Очень удобный инструмент.

Я крутанул трость восьмёркой, как нунчаку.

- Ух, ты! – удивился Грек. – Надо себе такую заиметь. Где взял?

- Где взял, там уже нет, - сказал я и пошёл в класс.

Встречные знакомые здоровались, другие просто глазели на меня да на палку. У кабинета английского толклись одноклассники. Мальчики отдельно от девочек. Гендерные группы были также разделены на мелкие, по два-три человека, «подгруппы». Мальчишки все встретили меня радостными приветствиями и беззлобными шутками-прибаутками, девчонки возгласами: «О, Шелест ударенный головой явился, не запылился (Фролова), «Как дела в дурдоме?» (Мокина).

Я пропустил подколки мимо себя.

Ларионова с Гордеевой о чём-то зашептались, едва не стукаясь головами и прыская в ладошки. Они были так похожи на двух белок, прижимавших что-то к мордочкам, что я им улыбнулся. Они на мгновение остановились, потом снова захихикали и снова стали шептаться. Ну, белки и белки, грызущие орешки…

Англичанка, появившись, меня в кругу парней, поначалу, не заметила и только на входе в ласс, увидев, поприветствовала:

- О! Шелест! Welcome!How is yourhealth?

- My health is so-so. However, I am ready to attend classes.

- I see that you've done well in English?

- I had a lot of time.

- Yousurpriseme.

- I'm surprising myself.

- Ну-ну… Проходи-проходи. С тебя и начнём. Можешь, даже, не садиться.

Я поставил спортивную сумку с учебниками и тетрадями на пол возле парты и вернулся к доске. Людмила Фёдоровна допрашивала меня, как Понтий Пилат Иешуа, в незабвенном романе. И даже не по тексту топика про грядущее день рождение Владимира Ильича Ленина, а «рядом».

- Ну, что ж… Удивил, так удивил. Прямо и не знаю, что тебе ставить? Вышепятёрок отметок у нас нет, кроме «пять с плюсом», но плюс в зачёт не идёт. Пятёрка тебе, Шелест.

Класс взвыл от восторга и бесновался бы долго, если б не голос англичанки:

- Следующим к доске пойдёт…

Про Ленина английским языком рассказывать никому не хотелось.

- Ну, ты даёшь, Мишка, - произнёс шёпотом Костик, но в классе вдруг перед этим наступила «гробовая» тишина и шёпот прозвучал, как колокольный набат.

- Вот и ты сейчас, Швед, нам тоже выдашь. Продолжи с того места, на котором остановился твой сосед.

Костик, на удивление бойко, оттарабанил три абзаца текста и англичанка, не задав ему ни одного вопроса, поставила отлично.

- Верёвочников! – продолжай с места.

- Ты тоже молодец, - сказал я Шведу.

- Да, я-то ладно, головой не бился. А ты-то как?

- Ещё хочешь к доске? – спросила Шведа англичанка.

- Я готов, Людмила Фёдоровна, - бодрым тоном отозвался Швед.

- Ох и выпросишь ты у меня, Швед… Продолжай Саша.

Саша мямлил кое-как, а мы с Костиком под его бормотание, расписали партейку морского боя.

Вторым уроком была алгебра, но математичка отсутствовала третий месяц. Её, как сказали, замещала учитель по математики средних классов, но и она вторую неделю сидела дома на больничном. Мы толклись в рекреации, ребята приставали с расспросами, когда вдруг появились завуч и директор.

- Шелест! Миша! Ну, ка, пошли, ка, - сказала строго Светлана Яковлевна, поманив меня рукой. – Ступай в учительскую.

Я, прихватив сумку, двинулся вперёд.

- А у вас - свободный урок.

- Ур-р-а! – заорала толпа.

- Ну, ка тихо! – рявкнула директор. – На цыпочках вон из школы!

Класс сначала пошёл медленно, а потом, дойдя до конца рекреации, всё-таки ломанулся вниз по лестнице, а у входной двери устроил давку. Это было слышно по сдавленным возгласам и буханью створок.

- Вот дикари! – со вздохом произнесла Светлана Яковлевна.

Эти слова я уже едва расслышал.

В учительской меня ждала наш классный руководитель Надежда Петровна Рагиня. Почему-то она учеников мужского пола не любила и не стеснялась это демонстрировать. Всегда у неё на лице была снисходительно-брезгливая гримаса, когда ей приходилось с кем-то из мальчиков вести беседу. Однако сейчас она встретила меня масляно-медовой улыбкой.

- Здравствуй, Миша, - сказала она. – Сегодня Людмила Фёдоровна восхищалась тобой. Подтянул язык? Как твоё здоровье?

- Что такое: «Подтянул язык»? – подумалось мне.

- Так себе, - пожал плечами я. – Врачи говорят, ещё полгода минимум восстанавливаться.

Мне не хотелось распинаться. Особенно перед ней. Она не любила нас, мы не любили её. Всё шло по согласию сторон. Какие-то классы ходили в походы с ночёвкой. Мы «сосали лапу». То ли класс был такой недружный, то ли в консерватории нужно было что-то править.

- Тут вот, Миша, какое дело… Людмила Давыдовна принципиально не хочет идти работать в нашу школу из-за тебя.

- О, как! – удивился я мысленно, но вслух ничего не сказал, а только напрягся.

Замолчала и она, словно чего-то ждала.

Через минуту она спросила:

- Ты мне ничего не хочешь сказать?

- В смысле? – не понял я. – Что я должен сказать?

- Ну… Извиниться, например. Ты же виноват!

Она не спросила, а обвинила. Я медленно обалдевал.

- Не понял! Я виноват?! В чём?

- Ну… Из-за тебя Людмила Давыдовна споткнулась и упала. Об твою ногу споткнулась. Которую ты выставил специально.

- Э-э-э, - «завис» я.

- Людмила Давыдовна сказала тебе пропустить её, ты отшагнул в сторону, а когда она шагнула вперёд, ты подставил ей подножку. Вот Людмила Давыдовна и упала. А ты потом, испугавшись, что она разобьётся, перехватил её, и сам упал и ударился. Ты сам во всём виноват, Миша.

- Э-э-э…

У меня не было слов, потому, что дыхание куда-то пропало. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наверное, я изменился внешне, потому, что у учительницы вдруг расширились глаза, и она заверещала, как неудачно зарезанный поросёнок. В учительскую ворвались завуч с директором, а я чуть не потерял сознание от асфиксии. Но, увидев их, я от неожиданности подпрыгнул, и лёгкие втянули воздух.

- Что случилось?! – крикнула Светлана Яковлевна.

- Врача?! – спросила завуч.

- Мне валокордину, - попросила моя собеседница и осела на стул.

Я тоже отошёл к стенке и присел на другой стул, тяжело переводя дух. Похоже, что моё дыхание остановилось гораздо раньше, чем я заметил.

- Этого ещё не хватало, - подумал я.

- Что здесь произошло? – спросила директор.

- Я чуть снова не умер, - сказал я, чтобы опередить Рагиню. Мало ли что она скажет. – У меня дыхание пропало. После того, что я услышал.

- А что ты услышал? – заботливо спросила директор.

- То, что я чуть не убил любимую учительницу, подставив ей подножку.

- А-а-а… Разве это было не так? – спросила директор.

- Э-э-э… Это вы меня спрашиваете? Меня, который стоял прямо перед вами, когда меня пыталась толкнуть и ударить указкой Людмила Давыдовна.

- Ты что-то путаешь, Миша. Людмила Давыдовна не хотела тебя толкать и бить. Просто так получилось.

Она отвела свой взгляд.

- Просто идёт следствие. Ты получил тяжкие повреждения, и ущерб здоровью, чреватый инвалидностью. А за это кто-то должен отвечать. У нас такое, э-э-э… Такой закон.

- И вы решили вину взвалить на меня? Что я подставил ей подножку? Вы с ума сошли?

- Да как ты смеешь?! – взъярилась Рагиня, но Светлана Яковлевна махнула на неё рукой.

- Он вправе задать такой вопрос, - сказала со вздохом директор.

- Я такого на себя наговаривать не буду, - упрямо сказал я. – Все видели, что было и как. Как, в конце концов, указка сломалась об пол и Людмила Давыдовна едва не пропорола меня её обломком. Быть бы мне тогда не только с проломленной башкой, но и наколотым, как бабочка на спичку.

- Как жук навозный, а не бабочка! – крикнула Рагиня.

- Это, извиняюсь, что с товарищем? – спросил я директора. – Не вызвать ли нам скорую психиатрическую помощь?

- Это тебе…

- Молчать! – крикнула директриса. – Выйдете вон, Надежда Петровна. Ничего вам поручить нельзя! Вечно вы со своими фобиями.

Рагиня, что-то бормоча, вышла из учительской, гневно хлопнув дверью.

- Ей нельзя работать с детьми, - сказал я. – Однако, я не понял на счёт следствия. Меня никто не допрашивал.

- Так, э-э-э, ты же немного не в себе был. А тут, вроде, неожиданно для всех, пришёл в себя…

- А-а-а… Пока я был не в себе, вы навешали всех чертей на меня, а теперь опасаетесь обратной реакции?

Я криво усмехнулся. Директор сидела понурившись.

- Дела-а-а… Пациент, не смотря на лечение, случайно выжил… А его уже и закопали… Вот так незадача. А как всё было продумано. Шелест остаётся не только дураком на всю оставшуюся короткую жизнь, но ещё и убийцей. И вообще, я сам прыгнул прямо головой в угол стола. Я ещё и - самоубийца.

Завуч потихоньку выскользнула из учительской.

- Сейчас прозвенит звонок, - сказала Светлана Яковлевна. – Пошли в директорскую. Там договорим.

Она решительно встала и вышла из кабинета, не взглянув на меня. Я тоже вышел. У окна напротив учительской стояла завуч и смотрела на улицу. Я шёл вслед за директрисой, словно, даже не в тумане, а в крахмальном киселе. И не видно ничего, и не слышно, ничего, и не идётся нихрена. В голове шумело.

- Они так тебя быстро снова в кому вгонят, - сказал внутренний голос. – Ты это… Давай прекращай так реагировать. Женщин, знаешь, почему мужчины ограничивали в правах?

- Почему, - продираясь сквозь тошноту, спросил я.

- Да потому, что они по своей натуре коварны и имеют более изворотливый и сложный ум. С ними нет возможности бороться «мирным путём». Мозг мужчины не может с ними тягаться. От них всегда надо ждать удара. Причём, именно в тот момент, когда ты расслаблен и чувствуешь себя героем. Ты же чувствовал себя героем? Как же, етить-колотить, спас учительницу! Герой! Так ведь было?!

- Так, - вздохнул я. – Кстати, ты мне напомнил.

- А вы знаете, Светлана Яковлевна, что во всех школах меня считают чуть ли не героем? – спросил я сразу, как вошёл в директорскую. Секретаря не было.

- С чего ты взял?

- А с того, что ко мне приходили ребята из секции, а они в других школах учатся, и говорили, что я молодец, что спас учительницу. Представляете? Все говорят одно, а вы говорите другое. Ни один следователь вам не поверит.

- Если ты скажешь, поверит, - прошептала директриса.

- Зря вы так, Светлана Яковлевна. Я был о вас лучшего мнения.

- Что ты себе позволяешь, Шелест?

- А вы что себе позволяете, Светлана Яковлевна? Вы ведь вовлекаете меня, вашего ученика в свой преступный сговор.

Директор поморщилась, словно съела что-то мерзкое.

- Я предлагаю забыть этот инцидент – предложил я. – А вам советую пересмотреть свои показания, чтобы не выглядеть, э-э-э, непригладно.

- Я могла ошибаться.

- Могла. И я обещаю, что ничего не скажу родителям, потому, что если они узнают, что вы меня совращали с пути истинного, тут такое начнётся… Я ведь ещё несовершеннолетний и моими представителями являются они. А они за честь своего сына пойдут до конца.

Светлана Яковлевна отмахнулась.

- Не надо меня пугать, Шелест.

- Да, Боже упаси. Только лишь констатация фактов.

Директор подняла на меня глаза.

- Ты точно в больнице лежал, а не на факультете юриспруденции повышал квалификацию?

- Пластину титановую показать? – спросил я.

Светлана Яковлевна вздохнула.

- Понимаешь, Миша, когда мы узнали о твоём состоянии, то сильно перепугались и за тебя, и за Людмилу Давыдовну, и за, чего скрывать, репутацию школы. Кому-то пришла такая мысль. Тебе уже, вроде как, всё равно, а Людмилу Давыдовну в тюрьму… Жалко её стало.

- Да, с чего вы взяли, что её нужно в тюрьму? В чём её вина?

- Она тебя потащила за собой, схватив левой рукой.

- Ничего подобного, - покрутил головой я. – Это я её схватил за левую руку сначала своей правой, а потом и левой рукой. Это я пытался её задержать и накрутил её на себя. Есть такой приём в борьбе, называется подножка с падением.

Директриса насторожилась от слова подножка, а я быстро поправил себя.

- Но это не та подножка, от которой она упала, а та, которая её спасла. Могу продемонстрировать на следственном эксперименте.

Светлана Яковлевна снова подозрительно посмотрела на меня.

- Ты, точно не готовился?

- Да, я вообще не думал, что такая коловерть тут закрутилась. Вот вы накрутили! Куда тут мне с моим самбо!

- У нас запрос из милиции обеспечить твой допрос, когда ты появишься в школе. Ты когда будешь готов?

- Прям таки допрос, а не опрос? – снова проявил я свою осведомлённость, основанную на знаниях «предка».

- Допрос-допрос, - покивала головой директриса. – Уголовное дело возбуждено по факту нанесения тяжких телесных повреждений с отягощающими последствиями.

- А кто виновный? В смысле - обвиняемый?

- Пока - неустановленное лицо. Ведь, теоретически, и я могла тебя толкнуть… Ты ведь не мог тогда своё веское слово сказать. Как сейчас. Там всего-то оставалось дело в суд отправить. Тебя-то и из комы вывели по просьбе следователя. А ты из комы вышел и волшебным образом ожил. Как принц из сказки. Врачи говорят, что только в сказках так и бывает. В жизни всё намного прозаичнее и грустнее с коматозниками.

- Я знаю. Извините, что не оправдал вашего доверия, Светлана Яковлевна.

Она вдруг заплакала. И плакала довольно долго. Практически - навзрыд. Но я не успокаивал её. У каждого своя чаша. Я не был жесток. Просто, с какого хера они меня записали в сукиного сына? И ещё сейчас устроили… Не-е-е… Сами кашу заварили, пусть сами и хлебают.

- Сообщите следователю, пусть приходят, но сначала пусть уведомляют родителей.

- Допрос возможен при представителях школы.

- Не-не-не…

Я покачал указательным пальцем.

- Сразу предупреждаю, что буду общаться со следователем только в присутствии отца или матери. Честно говоря, у меня есть основания не доверять следователю, который не удосужился опросить других свидетелей события – учеников.

Директор потупилась и промолвила:

- Да, ты в праве не доверять никому.

Потом она подняла подбородок от пола и сказала уверенным тоном:

- Всё! Договорились! Я тебя услышала и больше не задерживаю.

Ну, да… А мне показалось, что это я директор, ха-ха… Как она меня? «Фэйсом об тэйбл»… На некоторое время я забыл, что ученик – существо в школе бесправное.

И только выйдя из кабинета директора я вдруг понял, какую ошибку совершил, так общаясь с ней. Ведь если «кто-то» разговаривал с Громовым, расспрашивая обо мне, то этот «кто-то» наверняка разговаривал с директором. Или будет разговаривать. А она обязательно вспомнит про моё: «у меня есть основания не доверять следователю»… Кто из детей так разговаривает?

Как не странно, мой «внутренний голос» молчал и не подливал «масла в огонь» разгорающейся во мне тревоги. Наверное, тоже раздумывал над ситуацией.

Глава 18

Остальные предметы прошли без эксцессов и без особого ажиотажа. На переменах на меня приходили смотреть, как на слона в зоопарке, который время от времени посещал наш дальний город и привозил экзотических животных и зверей в клетках. Зрелище было убогое и жалостное, и я после одного посещения, в зоопарк не ходил, как родители меня не зазывали. Перед моими глазами сразу возникал слон с облупленной от мороза, видимо, кожей, грустные львы и львицы в клетках, и я начинал плакать. Это когда я был ещё маленький. Потом я просто категорически говорил «нет».

Вот и я до конца дня исполнял роль «слона», важно вышагивающего по школе с палкой и сумкой. Приходили старшие ребята из нашего двора с обещанием набить харю любому, кто посягнёт… Хе-хе… Но никто ко мне не приставал.

С последнего урока, которым была физкультура, меня отпустили, но я всё-таки переоделся и вышел со всеми на бывшую нашу свалку, превратившуюся в футбольный стадион, который, из-за плохого дренажа, постепенно превращался в водоём для выведения лягушек. Играть в полноценный футбол на нём было уже проблематично, а вот бросать гранаты, мячи и сдавать другие нормы ГТО, - можно.

Что ученики и делали, а я немного побегал, активно прокачивая засбоившие в учительской лёгкие, и три раза выполнил комплекс китайской гимнастики из ста восьми форм. Не для того, чтобы как-то выделиться, а для здоровья. Мне очень нужна была прокачка лёгких, причём в медленной, релаксационно-медитационной манере. Дома их делать категорически не получалось.

Меня вёл, естественно, «внутренний голос» и его память. Комплекс я делал ещё в больничном коридоре, когда разрешили выходить из палаты, а потому движения получались слитные, а погружение в дзэн глубоким. Таким глубоким, что обращение к себе по имени до моего сознания дошло только на третий или четвёртый окрик физрука.

Сфокусировав взгляд, но не останавливая процесс перекачки энергии, я показал глазами, что слышу его.

- Что за гимнастика? – спросил он. - Похожа на китайское У-Шу. Нам китайцы показывали, когда я в институте физкультуры учился. Это ещё до событий на Даманском было. Потом те китайцы исчезли и наши занятия прекратились. А мне нравилось. Правда их мистику про внутреннюю энергию я отвергал. Какая там энергия? А вот концентрация внимания и силы это – согласен. А ты я, смотрю, совсем отключился, да? Это тебя в клинике научили?

- Да! Это я так тело восстанавливал. С помощью концентрации внимания. Извините, мне нужно закончить комплекс. Это очень важно не прерывать его, иначе, всё, что сделал – зря. И может даже навредить.

Физрук хмыкнул, но отошёл в сторону.

На самом деле, я «вроде как» придумал этот комплекс сам. Разучивая его по частям, я, естественно, привлёк внимание профессора. Однако, эти куски были так похожи на обычные разминочные упражнения, что профессор сильно удивился, когда я собрал их вместе. Он, потом, естественно, зарисовал их и, назвав «реабилитационной гимнастикой Коновалова», включил в научный труд, но мне было совершенно пофиг, и даже наоборот.

Снова включившись ментально в движение тела, я довёл комплекс до финала и очнувшись, сделав несколько полных вдохов и выдохов, и закончив медитацию, подошёл к продолжавшему наблюдать за мной физруку.

- А ведь ты, и правда, находился в трансе, - задумчиво произнёс он. – Я такое видел на тренировках у ребят из азиатских республик, но они, э-э-э… Ладно, не суть! У тебя было такое же отречённое от всего лицо и совершенно пустой взгляд. Интересно, что ты чувствовал?

Я заметил, что учеников уже нет и мы на стадионе с физруком одни.

- Формы заучены и тело выполняет их само. Мозг полностью сконцентрирован на дыхании. Он отсчитывает вдохи и выдохи. На одно движение, обычно, вдох и выдох. Вдох на начало движения, выдох на конец. В конце короткая концентрация силы, то есть – напряжение всего тела.

- Сложно. Китаец это нам не говорил.

- Это реабилитационный комплекс Коновалова, профессора, что мной занимался.

- И что ты чувствуешь?

- Снимаются зажимы, неработающие мышцы расслабляются, лёгкие работают полноценно… Должны работать… У меня пока сбоят…Тело работает, а голова отдыхает. Пустота в голове. Мысли две: «раз» и «два». И всё…

- Интересно. Хотел бы сам попробовать.

- Приходите. Я здесь буду теперь каждый вечер в семь часов медитировать.

- Это разве медитация? – удивился физрук.

- Это именно медитация, только в движении. Так сказал профессор. Он директор медицинского НИИ нейрохирургии в Москве. Имени Бурденко, кажется.

- Директор института нейрохирургии? Как это тебе повезло, что он тобой занялся?! У тебя кто родители? Или Бабушки с дедушками? Что аж целый профессор и директор Московского института во Владивосток приехал…

Я «скромно» пожал плечами и вопрос проигнорировал.

* * *

После школы ко мне попытался зайти Валерка Грек, он ждал меня, пока я наговорюсь с физруком, но я его отшил, сославшись на жёсткий распорядок дня. Он соблазнял меня диском «Uriah Heep» «Look at Yourself», но я не повёлся. Во-первых, он у меня уже был в записи, но я этого сообщать Валерке не стал, во-вторых, мне не нравился «Uriah Heep», в третьих, у меня, действительно, был распорядок дня, которого я придерживался неукоснительно.

Как как-то сказал мой «внутренний голос»:

- Э-э-э… Так вот что. Если мы не хотим снова за решётку, если хотим до шлема добраться, с сегодняшнего дня все склоки прекратить. Не играть, не пить, не воровать... без меня. Жаргон и клички отставить, обращаться друг к другу только по именам, даже тогда, когда мы одни.

- Чего? - не понял я.

- Джентльмены удачи, - пояснил он.

- А-а-а-а…

Так вот, по «распорядку» после школы у меня был обед и короткий, часовой сон. Потом чтение и начитка новых тем к урокам и старых, мной пропущенных за время «коматоза». Потом я отводил время на музыку. Либо играл на гитаре сам, либо приходил Громов, и мы играли с ним «дуэтом». Я вел ритм, а он соло. Это нужно было ему, в первую очередь, так как школьный ансамбль готовил выступление на выпускной вечер.

Они коллективом разучивали песню «Когда уйдём со школьного двора». Песню, которая впервые прозвучала в фильме режиссёра «Розыгрыш» в 1976 году. Прозвучала в мире моего «предка». А в нашем мире она прозвучала ещё четыре года назад в исполнении Женьки Дряхлова и теперь звучала из всех радиоточек страны. И не только она звучала. Звучали «Белые Розы», «Детство», «День рождения», «Глупые снежинки», «Вечер холодной зимы», «Медленно уходит осень», «Светка Соколова». И звучали они в исполнении того школьного ансамбля, который собрал Женька и который развалился, как только он «уехал в интернат». Так, между прочим и объявляли: «Звучит песня поэта и композитора Евгения Семёнова в исполнении авторского коллектива «Радуга» под его управлением». А то, что членам этого коллектива не было и восемнадцати лет, а его руководителю и того меньше никто не говорил.

Вернее, ансамбль в школе был, но аппаратуры той, что была у Женьки, не было, а состав как-то не складывался, хотя смена поколений произошла, и в коллектив влились очень музыкально-одарённые ребята. Драйва не было, как сказал Громов. А я посмотрел на его пассивно-грустное лицо и подумал, что драйв надо искать в себе.

Меня гитара интересовала просто, как навык, имевшийся у «предка», который грех было не развить у себя. Как и ушу с каратэ. Моя карьера самбиста прервалась, а без спорта жизнь хоть и прекрасна, но непривычна. Баскетбол с волейболом тоже требовали прыжков и ударов, а значит, были для меня неприемлемы. А вот каратэ с у-шу для меня стали отдушиной. Я махал руками и ногами с упоением. Причём, не смотря на противоположность стилей, у меня получилось сразу их увязать через микросекундную концентрацию силы и напряжение всех мышц тела.

Как сказал «предок»: «каратэ в твоём исполнении стало интереснее и опаснее, как и у-шу».

За три месяца тренировок я растянул оба своих шпагата до максимума и мог проворачивать таз, переходя из одного в другой. Научился бить маваши и ёко гири выше головы, научился много отжиматься на кулаках и пальцах и приседать. А чем мне ещё было заниматься в больнице? Книжки я любить перестал. Пытался рисовать, но моя прежняя память была стёрта, а память «предка» не вызывала картин, которые можно было перенести на бумагу. Хотя, карандашные портреты профессора, врачей и студенток-практиканток имел место, однако профессор их изъял и присовокупил к научному труду, пообещав сделать с них копии и вернуть «потом».

Сегодня Громов не пришёл, и я сам попробовал наиграть соло из его репертуара. Как Сергей играл, я видел многократно, и вот теперь на слух повторял соло, проверяя свою визуальную память. Получалось так себе, но не прекращал вспоминать, попутно импровизируя. Благо, что имелась запись песни, под которую можно было тренироваться.

Музыкальный час пролетел незаметно и я снова вернулся у урокам. Потом у меня была готовка ужина. Мама заранее выложила мякоть, а я «скоренько» накрутил фарша для котлет, проклиная нашу и вспоминая «электромясорубку» из другого времени. Как не правил папа ножи, мелила наша мясорубка плохо.

Фарш я хорошенько замесил, отбил и поставил в холодильник. И тут позвонили в дверь.

- Кого ещё черти принесли? – спросил я громко, подходя к двери и, не гладя в глазок, открывая.

За дверями стоял Громов. Он, как всегда, «менжевался» и ничего не говорил.

- Что, Серёжа? Проходи, чего стоишь?

- Не-е-е… Ты пошли!

- Куда? – удивился я.

- У меня скоро мама придёт. Кормить надо.

- Что ты из себя строишь мать-кормилицу! – вдруг грубо спросил Громов. – Я специально выждал час, зная про твоё расписание. Тебя наши ждут.

- Кто – наши? – не понял я.

- Ну… У Андрюхи Тиханова днюха. У него и собрались. Он что-то сегодня забыл тебя пригласить. Послал меня. Сам не может. Гости у него.

- Ты охренел? Как я без подарка приду?

- Гитару бери, слабаем.

Громов захихикал. На него находили иногда моменты, когда он, вроде как беспричинно смеялся. Одному ему известным мыслям.

- Ты, как злодей из американского комикса, - сказал я, понимая, что не идти нельзя, а дарить нечего.

- Чего? – не понял Серёга моей шутки.

- Забей!

- Чего? – снова непонимающе спросил он.

- У меня подарка нет.

- Возьми бобину с «Пинкфлоидом». Себе потом запишешь снова.

- Логично! Жди! – согласился я, написал маме записку, упаковал гитару в чехол, взял «подарок» и вышел.

Андрей Тихонов – Громов его, почему-то, звал Тихановым, с ударением на «а» - был высок, спортивен и боевит, без сомнений встревавший в заварушки типа подраться с представителями другой школы на каком-нибудь сборе, например спортивного ориентирования. Чему я был непосредственным свидетелем. Он немного, около года, позанимался боксом и с его ростом и длиной рук вырубал любого в уличной драке. Что было очень полезно в походах в центр города, например на футбол. В одиннадцатом доме старше ребят не было, а вот в девятом были. Года на да-три от Тиханова, Витрюка и Громова, и, естественно, на три-четыре от меня. На футболе мы так и вели себя, разбившись на возрастные подгруппы. Старшие впереди, а младшие на подхвате. И мы били, и нас били. Бывало всякое. Но ребята, все были «боевые».

Витрюк Сашка занимался в основном футболом, но играл и в хоккей, и во все другие спортивные игры, однако был не высокого роста, что мешало ему лидировать в баскетболе и волейболе. У нас был дружный двор, но всё-таки на дни рождения в соседние дома мы не ходили. Это был мой первый день рождения у Тиханова. Буду называть его так, Громов же лучше должен знать, раз учится с Андрюхой в одном классе.

- О! Серёга с Михой, пришли, сказал открывший дверь Валерка Гребенчук, представитель соседнего с Громовским дома номер девять. Полный по комплекции и совсем не спортивный парень, ничем не проявлявший себя во дворе, но уже учившимся в Политехническом институте.

Было дело, мы с ним в том году подрались, и я победил за счёт борьбы, хотя он и был много тяжелее меня. Однако мы с ним быстро замирились и негатива друг к другу не питали.

Все они были «меломанами», потому что у них был Громов и Наташка Примаченко. Почему-то все дети одного возраста одиннадцатого дома учились в одном классе. У нас такого не было. У Наташки отец был каким-то штурманом на сухогрузе, постоянно ходил за границу и снабжал её самыми передовыми пластинками, потому, что она от них «балдела». Это была, первая и единственная девчонка-«неформалка», в нашей школе, открыто «фанатеющая» от западного рока и носящая джинсу, едва ли не с шестого класса, не смотря на строгий дресс-код для девочек. Просто это была юбка, но джинсовая. И… Она с восьмого класса «стояла на учёте» в детской комнате милиции за то, что на резонный, по мнению всех, вопрос какого-то дежурного учителя, «почему не в форме», она спросила: «А с какого хера я буду ходить в этом коричневом говне?» Она имела ввиду коричневое платье с чёрным фартуком… Хе-хе…

Не смотря на учёт в милиции, Наташка училась очень хорошо, почти на отлично и школа, постепенно смирилась. Вскоре и некоторые из нас стали нарушать школьную форму одежды. Вплоть до цветастых рубашек у мальчиков и ажурных блуз у девочек. Да-а-а…

Наташка заправляла везде, верховодила она и здесь. Чем-то она походила на Настю Полеву, исполнившую эпизод в фильме «Брат» со своей песней[1]. Наташка, как оказалось, играла на гитаре и теперь, судя по манере и ритму, исполняла что-то из «Битлов». Я прислушался и после двух тактов понял, что это «Let it be»[2].

Громов тут же расчехлил свой инструмент и принялся ковырять соло. Я же свою гитару поставил в уголок и присел на табуретку. Квартира у Тихановых была трёхкомнатной, так как заселялись они, когда имели старшую дочь. Дочь съехала к мужу. Квартира осталась на троих. Вот мы и имели сейчас аж целых две комнаты в своём распоряжении. В зале был накрыт стол, где сейчас сидели взрослые, а в Андрюхиной комнате сидела наша «бражка». День рождения, скорее всего, не только начался, и взрослые выпить уже успели столько, что разговор за столом завязался о работе.

Парни тоже уже, как видно, «накатили» портвейна, который на школьном андрюхином столе стоял открыто. Тут же стояли и минимапьная закуска.

Вслед за нами в комнату заглянула женщина.

- Так, Андрей, срочно накорми Серёжу и этого мальчика. Или пусть за общий стол идут. Пойдёшь за стол?

Сергей увлечённо наяривавший соло Харисона в проигрыше, даже не обратил на предложение внимания. Пришлось кивать за обоих. Есть я уже хотел. Причём, хотел почти постоянно, но себя сдерживал режимом и распорядком дня.

- Тогда пошли.

--------------------------------------------------

[1] Отрывок из к.ф. «Брат» - https://vkvideo.ru/video-218952048_456239021

[2] «Let it be» - https://vkvideo.ru/video106207500_171664035

Глава 19

Андрюха, кивнув мне на приветствие и поблагодарив за подарок, тоже увлечённо внимал Наташке с Сергеем, а поэтому я незаметно ретировался и сел туда, куда посадили, и стал есть то, что наложили на тарелку: крабовый салат и голубцы.

Разговор шёл о каком-то походе по Атлантике, заходе в Египет, и я понял, что часть гостей – военные моряки, сослуживцы и друзья хозяина дома, а другая часть родственники, но тоже, люди в секреты государства посвящённые. Ел я медленно, а потому, через пять минут сидения за столом был в курсе секретного перехода подводной лодки специального назначения Б-69 в северную Атлантику вместе с экипажами комплексов «Селигер». Как оказалось – это глубоководный аппарат с гидронафтами на борту, который на тросе по дну тянула подводная лодка. От услышанного у меня приоткрылся рот, я подавился кусочком хлеба, закашлялся, и на меня обратили внимание.

- Вы кто, юноша? - спросил меня суровый на вид гость.

Суров он был потому, что так хмурился, что, казалось, его кустистые брови совсем закроют глаза.

- Ира, кто это? Что за шпиона ты нам подсадила?

- Это не шпион. Это гость Андрея. Он только что пришёл, - сказала хозяйка квартиры, - и ещё не кушал. А вам бы только государственные тайны за столом выбалтывать. Вон, всё ЦРУ с МИ-6 собрались вокруг нашего дома. Я вот возьму и напишу на вас рапорт, как положено, между прочим!

- Да, я ничего и не понял, - проговорил, пожимая плечами я. – Селигер, какой-то… Озеро такое есть.

- Твою, дивизию! - схватился за голову кто-то из гостей.

- Забудь это слово, мальчик, - сказал хмурый дядя.

- Да, что там скрывать, когда ещё на испытаниях американцы этот проект так и называли. И все походы контролировали. Только благодаря тому, что лодка шла под брюхом у научника и когда надо ныряла, мы кое-как скрыли места проходов. И то… Херня всё это. Мы же знаем, что это проект…

- Валя, ша! – крикнул другой гость. – Мы уже и так наговорили тут каждый лет на десять. Ша, братцы!

- Я уже забыл про Селигер, - сказал я. – Давайте, я лучше вам про подлодку спою. Здесь, похоже, все из подплава?

Я, не дожидаясь разрешения, встал и сходил за гитарой, которую в коридоре проверил, и снова вернулся в зал, где продолжала висеть угрожающая тишина. Я стал перебирать струны и запел:

- Лодка диким давлением сжата, дан приказ: «Деферент на корму-у[1]…

Второй куплет подпевали все: кто себе под нос, а кто и во весь голос. У меня голос был слабый, поэтому я не настаивал на лидерстве, а потихоньку сошёл на второй план.

Песня закончилась, а я сразу, чтобы не было вопросов и просьб, начал другую:

- Задраили верхние люки, штурвала блести колесо, ввиду долгожданной разлуки всем выдан «Абрау Дюрсо»…[2]

А потом следующую:

- Кто свободен от вахты наверх… Полчаса… И опять в глубину… Свято верим, что ждёт нас успех, но глаза: в облаков белизну…

И следом другую:

- Синее море, только море за кормой…

Я родился в семье моряка, я жил среди моряков, я дружил с моряками и любил море. Поэтому я знал эти песни. В смысле… Э-э-э… Я - «будущий» знал эти песни. И, хотя, я не разучивал их, но, погрузившись в транс, достал эти песни из своей теперь уже памяти.

- Лодка вдаль выходит ночью, разрывая море в клочья, разрывая узы счастья с берегом родным…

- Постой-постой, - прервал меня «суровый гость», прежде чем я начал очередную песню. – Ты откуда столько песен про моряков-подводников знаешь? Это же надо?! Подтянуть стальные пояса… Кто-то слышал такие песни?

- Кроме «Усталой подлодки» я ничего не слышал, - сказал кто-то.

- И я…

- И я…

- Новые песни…

- Это он, наверное, в Женькиных записях нашёл, - сказал, глядящий на всё это действо, Андрей Тиханов.

Оказалось, что и все ребята как-то пытаются разглядеть, что происходит в большом зале, хе-хе, театра…

- Так и есть, - кивнул головой я. – Там у него целая бобина с обеих сторон записанная. Думал, разучу к девятому мая. Вдруг пригодиться? Да и вообще… Хорошие песни…

- Не то слово, да, отцы – командиры? Ты нам перепишешь ту плёнку?

- Не вопрос, - пожал плечами я, думая, как потом выйти из ситуации.

- У тебя ещё, похоже, есть песни?

- Я же говорю… Ещё на час примерно.

- Послушаем ещё?

- Только выпить надо!

- Это мы разом. Раз-два взяли!

Гости выпили-закусили и я продолжил. А гости послушали-послушали и ещё потихоньку налили-выпили, а потом ещё. Завязался тихий разговор. Но я не протестовал, а наоборот сбавил громкость своего пения. А ещё через минут двадцать, я потихоньку «пошёл попить водички» и в зал не вернулся.

- Ну, ты и выдал, Мишка. Концерт по заявкам, - пробасил Андрей Тиханов. - Почти целый час пел. Пальцы ничего?

- Пальцы в ауте! – сказал я. – Стёр до локтей.

- Ну, ничего! Знаешь, кому пел? Это же капраз Филипьев. Ему за какую-то секретную операцию в семьдесят третьем году звезду героя вручили. Какую-то новую подводную технику испытывал. Они с отцом дружат давно. Отца же с Балтики сюда перевели. Удружил ты им. Спасибо тебе.

- Да брось ты, Андрюха. Делов-то, - сказал я и подумал. - Это я им ещё про К-19 не спел

* * *

Песни про подводников и моряков пришлось записывать на следующий день в своём исполнении, благо, что в коробке с плёнками, Женькин студийный микрофон лежал, а «Нота» имела функцию наложения, то есть, воспроизведения одного канала с синхронной записью на другой канал. Поэтому я немного «поизгалялся», вспомнив, как делал это Женька со своими первыми записями: сначала записал гитару на один канал, потом записал соло-гитару на другой. Потом на второй канал записал голос, потом записал бас-гитару на первый канал и ещё голос в унисон. В общем, с одним микрофоном, что-то похожее на Женькину стерео-запись получилось, ха-ха…

Урокам я в этот день уделил мало времени, но своё вечернее семичасовое у-шу не пропустил. На удивление, пришёл физрук, да не один, а с физручкой. Я уже двигался и они просто пристроились за мной и стали повторять мои движения. Физрук некоторое время поубеждал физручку, что так и должна проходить тренировка. Без объяснений.

- Это какое-то обезъяничание, - сквозь транс слышал я её голос.

-Так и есть, - соглашался физрук. – Это такой принцип. Постепенно всё получится. Правда тут много форм…

Я понял, что он прав. И вторым заходом сделал комплекс из двадцати четырёх форм.

- Это что-то другое? – спросил физрук.

- Это короткий комплекс. Длинный - предназначен для более глубокой проработки определённых групп мышц, нервных окончаний и более глубокого психофизического погружения. В нём есть повторы. В этом повторов нет.

Мы очень медленно и несколько раз прокрутили эти формы и я, предупредив, переключился на большой комплекс, а учителя, оба удовлетворённые и что-то между собой обсуждающие, покинули стадион, не отвлекая меня формулой прощания. Я же стабилизировал свой дух с телом, только после пятого цикла. У меня из головы не выходил допрос, который учинила мне оперативник. Сглупил я, согласившись на опрос в присутствии.

Как сказала мне завуч, следователь попросила оперативного работника предварительно опросить меня, чтобы потом всё быстренько перенести в протокол. И у опера действительно имелся документ под названием «отдельное поручение», выписанное следователем по уголовному делу такому-то. Приехавший опер сказал мне, что опрос это не допрос и я могу отказаться от опроса в любой момент, но лучше этого не делать, так как допрос – процесс медленный, скрупулёзный и волнительный, как для потерпевшего, так и для его взрослых представителей. И к нему нужно привыкать постепенно. Чем мы, говорит, сейчас и займёмся.

И я, дурак, повёлся на эти оперские штучки. И меня спасло то, что милиционер проговорился, что у Людмилы Давыдовны тоже повреждения средней тяжести, поэтому, де она не ходит в школу. И вот тут меня словно током ударило. Я вспомнил про слова директрисы, о том, что за мои телесные повреждения кто-то должен ответить.

- А за её телесные повреждения кто ответит? Не я ли? – вдруг подумалось мне.

А опер крутил меня вокруг моего приёма с падением, когда я, но, слава всем Богам, я как-то сразу с ним не очень откровенничал. Именно поэтому больше приходилось говорить ему и он ляпнул лишнего.

- Так что там за приём ты применил против Людмилы Давыдовны, спросил он, и я вдруг понял, что наш разговор записывается.

Дело то проходило в кабинете директора, и следователь сидел за её столом. А что лежало в столе?

- Какой приём?

- Ты ведь рассказывал директору, что захватил Людмилу Фёдоровну за руки и крутанул вокруг тела. От этого она и упала не на парту, а на пол.

- Ха-ха, - мысленно рассмеялся я, а вслух произнёс. – Во-первых, ничего подобного я никому не говорил, во-вторых, - Людмила Давыдовна упала не на пол, а на меня. В третьих, я просто пытался её удержать от падения на парту, потому, что она летела головой прямо в угол стола.

- Ты успел это заметить? – с ехидной улыбочкой спросил меня милиционер.

- Да. Я смотрел прямо на стол и траектория полёта Людмилы Давыдовны мне была ясна. Это она, пролетая мимо, схватилась за мою правую руку и потянула меня за собой и как-то так получилось, что я оказался под Людмилой Давыдовной.

Поняв, что меня играют в тёмную, я послал джентльменство в задницу. Чего это я решил выгораживать кого-то? И чего выдумывать? Кто там кого спасал? Всё неслось, как в сумасшедшей карусели. Да, я пытался её перехватить, но ведь она первая схватила меня за руку, пролетая мимо. Она хотела задержатся за директрису, но промазала и схватила меня. А закрутило меня от того, что она, как утопающий, схватилась за мою левую руку правой и потянула. Вот я и ударился головой вместо неё.

Про то, что учительница потянула меня за руку, я говорить оперу не стал.

Милиционер попытался провести следственный эксперимент, но я категорически отказался, сказав, что рисковать снова упасть и стать дураком у меня желания нет.

- Ну… Дураком можно стать и просто получив по голое, - скривив в ухмылке губы, сказал милиционер.

- Ничего себе заявка, - сказал мой «внутренний голос». – А ведь это угроза. Что тут творится в этой школе? Я же помню и директора, и Людмилу Давыдовну… Это же были милые люди. Даже Рагиня была не особо злобной.

- Её Женька Дряхлов довёл до белого каления. Да и всех довёл до РОНО. Тут такая проверка была… Сначала из Райкома партии, потом в райкоме партии. Там сняли кого-то. Рагиню чуть не уволили.

- Из-за Женьки сняли? – удивился «внутренний голос».

- Говорили, что да. Кажется, Попова Виктора брата и какого-то секретаря. А меня они, наверное, из-за Женьки и не любят. Дружили мы с ним.

- Так прошло три года! – мысленно воскликнул «внутренний голос».

- Прошло. И было всё хорошо, пока не появился ты, а я не попал головой в угол парты и не впал в кому. Ты появился и всё пошло не так. Я сильно изменился с тобой внутри. Ты же помнишь, как отреагировали ученики на мои поступки. Да я прежний вряд ли бы попытался удержать Людмилу Давыдовну. Падала бы она и падала…

- Ты жалеешь, что я в тебе? – спросил обиженно «предок».

- Ты обижаешься? А говорил, что у тебя нет эмоций.

- Это ты перекладываешь в своей голове мои слова на эмоции. И это даже и не слова вовсе, а мысли, а ты интерпретируешь их как слова. Тебе так привычнее. Эта наша «беседа» промелькнула, как вспышка света. Её даже милиционер не заметил. Который, кстати, сейчас тебя спросит. Видишь, как напрягся и покраснел.

- Ты не боишься, что тебя старшеклассники накажут? Я слышал. Что у тебя в школе много недоброжелателей. Тебе нужно дружить с милицией. Я могу с ними поговорить. Только ты мне всю правду расскажи.

- Да, какая же вам правда нужна, товарищ милиционер?

- Ну как какая? Ты ещё вчера говорил директору, что провел приём, накрутив математичку, ой, Людмилу Давыдовну на себя. И обещал показать это на следственном эксперименте. Сегодня ты утверждаешь, что ничего этого не говорил и следственный эксперимент проводить не хочешь.

- Так, э-э-э, у нас следственные действия, или опрос?

- А что ты понимаешь в следственных действиях?

- Ничего не понимаю. Вы сами сказали, что это разные вещи. И на ваши вопросы я могу отвечать, а могу и не отвечать. А допрос – это совсем другое.

- Ты про ваших хулиганов понял? Не хочешь под мою зщиту?

- Ну, защищать вы меня так и так должны и если что-то знаете о готовящемся преступлении, или даже правонарушении, обязаны оное пресечь.

Милиционер выпучил глаза.

- Оное? Пресечь?

Он посмотрел на директрису. Та развела руки и промолчала.

- Да-а-а… Ну ты и фру-у-у-кт…

Я посмотрел на опера и промолчал, помня про запись беседы.

- Всё перевернул! То одно говорил, сейчас - другое… о твоим словам выходит, что это Людмила Давыдовна виновата, что ты головой ударился? Потянула на его… Вчера сочувствовал… Теперь обвиняешь…

- А не надо «лепить горбатого», гражданин милиционер, - вырвалось у меня. – Вы-то зачем сову на глобус натягиваете?

- Кого? Куда? – нахмурился, пытаясь понять, что я сказал, милиционер.

Был он молод, вихраст, но коротко стрижен. Одет он был в серенький невзрачный костюмчик и форменные ботинки фабрики «Скороход». Хорошо выглаженная рубашка невнятного цвета красно-синела клеткой. Брюки тоже удивляли наглаженностью. Это я заметил, когда он встречал меня в дверях директорского кабинета.

- Аккуратный милиционер, - отметил тогда я про себя.

Он поначалу на меня произвёл благоприятное впечатление. Сейчас, по мере общения, его наряд и улыбающееся лицо мне нравиться переставали. Как, впрочем, вероятно, и я ему.

- Ты что несёшь? Какого горбатого? Какую сову? Ты как себя ведёшь с представителем закона?

- А как я себя веду с представителем закона, который пытается вынудить меня себя оговорить, применяя, между прочим, методы психологического воздействия на несовершеннолетнего.

- Какие методы? – возмутился опер.

- Методы запугивания! Вы же запугивали меня физической расправой старшеклапссников.

- Я не запугивал, а предупреждал, - насупился опер.

- А я испугался и сейчас не могу ни о чём думать, кроме этого. Даже про уроки думать не могу. Мне к детскому психологу надо. Вы запугали меня и я обязательно упомяну это во время протокола допроса. А ещё…

Я встал и подойдя к столу, раскрыл ящик, в котором лежал и вращал бобинами небольшой, по нынешним меркам, катушечный магнитофон.

- А ещё вы проводите незаконное документирование беседы с несовершеннолетним, что запрещено советским законодательством.

- Док-кументирование? – ошарашено произнёс милиционер. – Как-кое док-кументирование?

- Вот, - я просто показал рукой на вращающиеся катушки. – Идёт запись нашего разговора. Светлана Яковлевна, видите, что у вас в кабинете твориться?

- Это не то, о чём ты подумал, Миша, - потупя глаза, проговорила директриса.

- Всё ясно с вами, граждане, - сказал я и вышел из кабинета.

* * *

Следователь не уведомляла родителей, а просто пришла к нам домой вечером и провела допрос меня, как потерпевшего. Ничего нового я ей не сказал. Через неделю уголовное дело было прекращено за отсутствием состава преступления, и Людмила Давыдовна вернулась в школу. По факту, получалось, что я сам, стараясь уберечь учительницу от падения, упал и поранился. Ну! И зачем было выдумывать? Ах, да… Я же лежал в коме, а они струсили… НУ, да ладно…

- Ты извини, Миша, что так получилось, - сказала математичка.

Она вошла в наш класс и мы все, поднявшись из-за парт, замерли.

- Садитесь, дети, - сказала она и тоже села за свой стол.

В классе висела абсолютная тишина и тут она и произнесла своё извинение.

- И спасибо тебе. Ты спас мне жизнь.

Она промокнула платком уголки глаз.

- Хотя, ты едва не оторвал мне руки. Но это мелочи, по сравнению… Кхе-кхе… В общем, спасибо тебе.

- Пожалуйста, Людмила Давыдовна. Хорошо то, что хорошо кончается.

Она внимательно посмотрела на меня.

- Как твоя голова?

- Да, нормально, - пожал плечами я.

- Он по-английски говорить научился, - выкрикнул Ерисов. – Ударился и заговорил.

- Такое бывает, - хмыкнула математичка. – Но с математикой такие дела не проходят. Чаще – наоборот. Но я тебя подтяну, ты не переживай.

- Спасибо, Людмила Давыдовна. Но к сегодняшнему уроку я готов.

- Так вам же ничего не задавали, - удивилась учительница. – Уже недели две?

-у Тани Федосеевой задания брал.

Я не стал говорить, чтобы не подставлять класс, что задания нам задавали постоянно, однако...

- Ах, да…

Она обвела класс глазами.

- Что-то я не подумала. А ведь верно…

Ученики прятались за спинами друг друга. Людмила Давыдовна вздохнула.

- Ну, ладно, Шелест. Снова начнём с тебя… Заодно проверим, много ли осталось в твоей голове из того, что было.

- Усушка-утруска? - пошутил я, вставая, и класс оживился.

- Лучше не начинай, - спокойно сказала со вздохом Людмила Давыдовна. – Помни, чем твои шутки тогда кончились. А ещё больше помни, чем всё могло закончится.

- Помню, Людмила Давыдовна, и вряд ли когда забуду.

Она задумчиво посмотрела на меня.

-----------------------------------------------

[1] "Усталая подлодка" - https://vkvideo.ru/video-124025085_456241492

[2] https://rutube.ru/video/4f5db25aa626cf050d63099fe4cb3270/?r=plwd

Глава 20

Физручка ходить на факультатив по У-Шу не захотела, а физрук ходил упорно. Он жил неподалёку, ему перевалило за сорок, а это значит, что дети выросли, а жена, вероятно, надоела. Он и раньше даже вечерами пропадал в школе, занимаясь факультативно слегкоатлетами.

Физически он был очень силён и выглядел, как настоящий борец-тяжелоатлет. Но с сердцем у него были явные проблемы. Вот сердце он и пытался урезонить, как он сказал мне при нашем втором занятии.

- Как говорил профессор, не надо ни о чём думать. Ощущайте себя подвешенным за макушку к небу и постарайтесь полностью расслабиться, как кукла на верёвочках. Пока полностью расслабить разум у вас не получится. Вам нужно повторят мои движения, но это вскоре войдёт в привычку, а в дальнейшем утратит надобность и ваш разум очистится.

- У тебя очистился? – серьёзно спросил Евгений Николаевич.

- Да, - кивнул я головой. – Он у меня был такой чистый, что «мама дорогая»…

- Как же ты восстановился? Это же практически не возможно.

- Это сложный вопрос, но ответ ещё сложнее.

- Хотелось бы его послушать.

Я просто отрицательно покрутил головой.

Честно говоря, после разговора с милиционером, мне повсюду мерещились люди без погон с суровыми лицами. «Предок» пояснил мне, что у простого милицейского опер-уполномоченного записывающей техники такого уровня не могло быть по определению. Просто не было у простых ментов такой техники, а проводить оперативные мероприятия через специальную техническую службу, это столько бумаг надо написать... И основания? Какие у него были основания просить такую технику? У милиции оснований не было, а вот у комитета государственной безопасности могли найтись. Да-а-а…

С комитетом государственной безопасности мне связываться совсем не хотелось. И, честно говоря, е не видел повода, чтобы с ними знакомиться. Ну, проломил я череп об парту, ну восстановился подозрительно быстро, ну умный не по возрасту. Дальше-то что. Я никого не трогаю, песен, как Женька, не пишу, примусы-магнитофоны не починю, в спорте, как Джон, не преуспел. Кручу себе своё у-шу. Правда, где и от кого я его взял? На профессора свалить не получится.

- Помнишь, ты хотел перерисовать формы, а я тебя отговорил? – спросил «внутренний голос». – Так вот, надо это сделать и лучше всего – тушью. В тетрадке. А тетрадку ты, вроде как, нашёл ещё два года назад. Только, есть у тебя старые чистые общие тетради?

- Где-то были. Мамины ещё.

- Посмотри на них дату издательства. Или, как она там называется? Изготовления, да.

Идея «предка» мне понравилась и я за два дня нарисовал, или вернее, перерисовал из головы все комплексы в общую тетрадь, лежавшую у меня в письменном столе хрен знает с каких времён. Нарисовал тонким писчим пером остатками старой туши, которые потом и выбросил в море.

- Высуши тетрадь в духовке. Потом возьми большую кастрюлю. Туда поставь несколько тарелок, на которые положи тетрадь. На дно кастрюли налей чуть-чуть воды. Поставь кастрюлю на плитку и включи малый «огонь». До кипения не доводи и всё время проверяй, чтобы не потекла тушь. Когда листы покоробятся, вытащишь тетрадь и в духовку сохнуть. И так несколько раз.

- И что будет?

- Увидишь.

Я увидел и удивился. После вышеуказанных операций тетрадь уже совсем не выглядела новой.

- Теперь нужно её «зачитать». Знаешь, как это?

- Конечно знаю, - усмехнулся я. Уж сколько книг мной было зачитано. Взять того же Бианки…

* * *

По совету «предка» я рассказал о тетради физруку. Тот сначала попросил принести, показать, потом предложил её отксерокопировать. На вопрос: «Где взял?», ответил банальное: «Нашёл!». Самое забавное, что я по памяти перерисовал иероглифы, которые были «приложены» к этим картинкам в памяти «предка». Тот, как оказалось, много времени посвятил китайским боевым и оздоровительным комплексам и в его памяти лежало аж пять книжек. На китайском языке. «Предок» совсем немного, но владел и китайским. Поэтому я даже боялся «касаться» китайского, опасаясь таких же последствий, как с английским. То есть – абсолютного копирования этого знания.

Моя память сейчас была абсолютна. Оказывается, у человека так и хранится в голове всё, что он прочитал, услышал, или увидел. Просто, та информация, которая не используется, откладывается в «долгий ящик» и нейронные связи с этим «ящиком» истончаются. И чтобы добраться до него нужно дать команду мозгу искать нужную информацию.

Однако, как уже было сказано ранее, вся информация дублируется в «облачном хранилище», которое мне и досталось «по наследству» от моего «предка». И было скопировано в мой мозг, с четкой привязкой к месту в «облаке». Получилось что-то типа, как сказал «предок», индексации или каталогизации. Что это такое я понял плохо, но каталоги в библиотеках видел и пользоваться ими умел.

Вот и получалось что при первом же обращении к информации, создавалась связь со всем информационным массивом по этой теме. Работало это так «мощно» и быстро, что меня поначалу подташнивало от количества информационных бит. Читал мой «предок» из параллельного мира много и был, по сути, «информационным вампиром», поглощая информацию и на завтрак, и на обед, и на ужин, черпая и черпая нужную ему для писательства информацию из интернета.

Да-да, мой «предок» из другого мира в той жизни был писателем-фантастом. И причём не простым выдумщиком про звёздные, или иные миры, а писателем фантастики исторической и альтернативной. А, чтобы написать альтернативную историю, обычную надо знать хорошо, ха-ха-ха...

Но я не вникал в прошлое «предка». Зачем оно мне? Я живу здесь и сейчас и, как оказалось, наше будущее уже не совсем то, что было у него и что там будет завтра, никто не знает. Так чего чужим будущим голову забивать? А вот той историей, что я коснулся по учёбе, прочитав в своём учебнике, я сейчас был заполнен изрядно. Причём в разных редакциях и интерпретациях.

С биологией, географией, и даже, слава тебе господи, химией, всё было так же, как и с английским. Я их просто знал и мог ответить на любой вопрос. С задачами было сложнее, но стоило, используя правила, решить одну, как решались и все остальные. На том первом после комы уроке алгебры, я своими ответами едва не убил Людмилу Давыдавну, которая снова расплакалась и выбежала из класса. Пришлось и мне выбегать, ловить её в коридоре, и успокаивать. Она же, рыдая у меня на груди, всё била и била по моему плечу своим сухеньким, но довольно крепким, кулачком. Но причину своей истерики она мне не назвала, а отрыдавшись и намочив мне рубашку, отправила назад в класс. Однако урок математики я снова сорвал. Э-хе-хе…

Главное сейчас было – постараться не выделяться, а как это можно было сделать, я просто не представлял. Нужно было сдавать пропущенные темы за третью четверть, которую я отсутствовал полностью, ну, я сдавал. А учителя старших и средних классов сходились посмотреть и послушать, как у меня получается не просто излагать «вызубренный» раздел, но и отвечать на каверзные вопросы.

В общем-то, ходить учителям далеко не приходилось. Это я приходил в учительскую и отвечал столько тем, на сколько у учителей хватало терпения. Я завёл общую тетрадь, куда переписал все параграфы и собирал за них отметки. Русыня даже шутку придумала, которая быстро разошлась по школе. Как – то она сказала, когда я зашёл в учительскую:

- О! Шелест колядовать пришёл! Готовьте пятёрки, или разбегайтесь. Он сейчас всех из своего словестного пулемёта расстреляет.

Так и прижилась шутка, а меня, почему-то прозвали «пулемётчик». Просто я, чтобы как можно быстрее «отстреляться», рассказывал быстро, как из пулемёта. Потом я стал просто «Пуля».

Мне же представилось, что я не колядую, а читаю заговор. Как бурсак Хома Брут в церкви читал молитвы, окружив себя меловой линией, а на него пялилась нечисть, так и я в учительской... Прости Господи.

Итак, голова моя была забита сдачей «зачётов», а сердце разрывалось пополам. Постепенно и мозг, поняв, что можно особо не напрягаться на счёт уроков, переключился на анализ чувств и ощущений, исходящих от образов, оставленных в памяти Светланой и Любашей.

Образы были настолько чёткими, что я даже попытался нарисовать их по памяти и у меня, как сказал отец, неплохо получилось. Он видел обеих девушек, а память у него была фотографическая. Правда рука уже не такая уверенная. Время от времени о брался за карандаш и делал какие-то пейзажные зарисовки, но портреты у него получались, как у Пикасо, «кривые» и он их рисовать бросил. Люди, ха-ха, обижались.

Я к портретам даже и не смел притрагиваться, потому что получалось убого, а тут попробовал и получилось. Причём, Светлану начал я рисовать совершенно случайно, задумавшись и не простым, а «пастовым» карандашом на каком-то клочке бумаги. А потом его же перерисовал в альбом. Рисования в школе уже не было, а я продолжал рисовать в своё удовольствие. Правда, всё реже и реже. Чаще всего на уроках. А тут - на тебе… Разродился портретом.

- Штриховка плохая, а формы соответствуют оригиналам. Тебе бы подучиться…

- Да, ну его, - скривился я.

- Согласен. Хочешь, подправлю? – спросил отец с надеждой в голосе.

- Почему нет? Подправь.

И отец подправил. А я, пока он правил, набросал его портрет. Штриховать не стал. Отдал отцу так.

- Ух, ты-ы-ы! - воскликнул он. – Как же у тебя так получается? Вроде не рисовал так.

- Просто не пробовал, - отмахнулся я. – Сейчас и маму нарисую.

- Ну-ну. Женщин мужикам труднее рисовать. Мужики получаются.

Нарисовал за пять минут контуры лица мамы и, глядя на объемные портреты девушек, попробовал заштриховать так же. Получилось не очень, но объёма добиться удалось.

Отец снова немного подправил рисунок и стал работать над своим изображением. В этот раз я уже смотрел на его работу более внимательно и кое что понял. Оказалось, главное, как и во всём, – правильно начать. Однако, идеи у меня закончились и я долго думал, кого мне нарисовать? Я стал просто водить карандашом. Чиркая по альбомному листу и у меня почему-то получилась Людмила Давыдовна.

Причём, рисовал я не контурно, а сверху вниз точками, опускаясь по мере нанесения всего, нужного объёма.

- Ха! – удивился «предок». – Ты рисуешь, как матричный построчный принтер.

- А я и нашёл у тебя в памяти такую технику рисования. Только что такое принтер? Печатная машинка?

- Что-то типа того… Здорово у тебя получается.

Точки ложились на бумагу в нужных местах, той толщины и насыщенности, какую я видел на картинке у себя в голове. Я просто переносил изображение. Копировал, как говорил отец.

- Это напоминает стиль графики «пуантилизм», но ещё круче. Там всё-таки контуры точками прорисовываются, а тут… Точно, как принтер… Бжик, бжик, бжик…

- Что такое «бжик»?

- Это так тот принтер работал… А прикинь, если не один цвет использовать, а, например, три. Получится, как цветное пиксельное изображение.

- Сейчас мало, что понял, но идея с несколькими цветами мне понравилась. Потом попробую.

Дорисовав портрет, показал его отцу. Он показал мне большой палец.

- Очень интересная манера рисунка… Безконтурная… Так у тебя тени лучше получаются.

- Мы так на уроках забавлялись, - признался я.

- Ну, что ж. Оказалась полезной забава, - рассмеялся отец.

* * *

Учителя меня спрашивать перестали совсем. Поднимут один раз за урок с просьбой: «дополнить», и отметка в журнале. Так им можно было хоть четвёрку поставить, а то я получал у них одни пятёрки, а это – не правильно. Не мог Шелест вдруг стать отличником. Особенно после такой черепно-мозговой травмы… Не порядок! Да и пофиг! Я стать отличником не стремился.

Картинки я девушкам подарил. Люба отнеслась спокойно, она уже видела мои ранние художества. А вот Светлана была сильно удивлена. Мы с ней встретились у неё дома и она показала мне свои рисунки. Девочка тоже рисовала и тоже, так же бездарно, как и я до моего ударения головой и удивительной реабилитации. Части тел у фигур не были соразмерны, с тенями проблемы, перспектива – никакая. Были и портреты какого-то мальчика, похожего на девочку, но лица были такие же асимметричные, как и мои прежние.

К Светлане я сходил один только раз, но, видимо, её я не впечатлил, потому, что «икру не метал» и юмором не блистал, а когда вышли погулять, вёл себя пассивно. Короче, исполнял, как говорится «номер». Раз обещал, значит надо было прийти, а на большее меня не хватило. Не загорался в душе огонёк. Почему-то нет-нет, да и вспоминал Любашу.

- А мы с ней в первый же вечер поцеловались, - со вздохом сказал «предок». – Правда – был декабрь, шёл снег и…

- Молчи, убью, - прорычал я на «предка». – Или вообще, всё брошу и уйду.

- Да и уходи! Мне-то, что? – заявил «предок», но заткнулся.

Короче, любовь со Светой не задалась. А вот с Любой… Тоже не задалась. Почему-то после того раза Люба меня к себе ближе чем на полметра не подпускала. И причину не говорила, как я её ни пытал. То ли мама поколола дочечку и провела разъяснительную беседу, то ли сама обдумала наше поведение и сделала выводы, что и от поцелуев дети тоже могут быть.

Тогда я, тоже особых чувств не испытывая, а даже опасаясь их, сделал обиженный вид и с пятого свидания ушёл. Я даже, грешным делом подумал, что у Любаши появился друг более близкий, чем я, и она испугалась, за их отношения? Короче, вариантов её поведения могла быть куча и в этой куче ковыряться мне не хотелось.

Сбросив бремя женских заморочек, я полностью погрузился в школьную жизнь, которая заключалась не только в уроках. Я был членом школьного комитета комсомола, и отвечал за организацию и проведение политинформаций. Раньше меня от таких обязанностей воротило, а сейчас я вдруг осознал, что это самая, что не на есть, «лафовая лафа». Собрал всех ответственных за политинформацию раз в месяц, провёл с ними учёбу, прочитав брошюрку-методичку, и целый месяц свободен. Это в лучшем случае. А в худшем, можно был на всё это забить, так как классные руководители сами «дрюкали» политинформаторов и снабжали их вырезками из газет.

Мне же вдруг захотелось поиграться в «агитпроп» и я предложил секретарю комитета комсомола организовать тематический стенд «Международная панорама».

Глава 21

У нас в школе имелась «шикарная» практически пустая стена в рекреации на втором этаже между дверью учительской и пионерской комнатой. На ней размещались информационные «окна»: расписания уроков, объявления, школьная стенная газета, выпускаемая к праздникам, но я предложил комсоргу сделать несколько обтянутых холстом рам, загрунтовать холст и выпускать на них что-то вроде «окон РОСТА» - стенды агитационно-пропагандистского назначения.

На одном – сатирические картинки о жизни в школе, на другом – историю колонизации европейскими странами мира, на третьем короткую новостную ленту, но тоже сопровождаемую картинками.

- Ну, на счёт колонизации, - подумав начал критику Валерка Пляс, - это можно нарисовать один раз и пусть весит, а вот сатира и новости потребует постоянного обновления. Кто этим будет заниматься? Тем более – постоянно рисовать. Это ведь не стена в подворотне. Тут качество должно соответствовать тематике. Можно, конечно, плакаты в райкоме комсомола брать, но ты же говоришь про рисунки? Ты таких художников у нас знаешь? Готовых «убивать время» за твоими «окнами РОСТА».

- Рисовать буду я.

Валерка скептически оглядел меня сверху донизу. Он был старше меня на год и гораздо выше меня, хотя и мой рост приближался к ста восьмидесяти.

- Что-то ты не рвался в редколлегию школьной стенгазеты.

Я вздохнул, глядя на комсомольского лидера.

- Я, Валера, отвечаю за сектор пропаганды, поэтому и думаю о выполнении комсомольского поручения. Чем богаты, тем и рады… Могу рисовать – буду рисовать.

- А ты можешь рисовать, - с недоверием спросил он.

Я достал из портфеля альбом для рисования и показал ему свои заготовки для этих стендов. Знал я что просто моему слову никто не поверит. Да и я бы не поверил.

На двенадцати листах были изображены орудия убийства, используемые человечеством на разных этапах его развития: человек в шкурах с дубиной, с мечом и щитом, с луком, с катапультой, с мушкетом, с пушкой, с бомбой… Заканчивалась подборка изображением одичавшего человека в набедренной повязке с палкой.

- Хм! У Битструпа срисовал? Неплохо получилось. Но этого мало для стенда.

- Можно нарисовать, например, Африку и отметить хронографически зоны её колонизации разными европейскими странами.

- Почему только Африки? Они ведь весь мир колонизировали.

- Ну, весь земной шар нарисовать. А под ним картинки… Помнишь картину, как расстреливают индусов, привязав их к пушкам?

- Верещагина? Помню. В учебнике истории.

- Вот! Эту можно взять, как тему. Как рабов с Африки вывозили… Как негры на рудниках работали…

Я достал другой альбом, и показал негров, связанных друг с другом верёвкой за шеи и руки.

- Ух ты! – воскликнул Валерка. – Откуда срисовал?

- Это из головы.

- Хорошо получились негры. Грустные такие. И как ты точками чернишь? Это же столь раз ткнуть нужно? Я сам немного рисую. Но такую технику не использую.

- Во-о-о-т! – сказал я значительно подняв указательный палец вверх. Можно на стендах развешивать картинки школьников. Учредить конкурс и лучшие картинки вывесить.

- Да я смотрю, ты - прямо художник. Такая рука уверенная! Учился?

- У меня папа художник, - почти не соврал я.

- Понятно… Идея со стендом интересная, но не своевременная. Учебный год-то заканчивается. Директор не разрешит. Им – учителям – как бы до конца этого года дожить с теми заморочками, что уже есть. А вот на следующий год – это будет самое то. Каждый год нужно что-то новое выдумывать. А это – хорошая идея.

- Согласен. Поэтому до конца этого года можно сделать один информационный стенд про колонизацию Африки. Я сам нарисую. Оттрафаречу и всё. Мне бы только стенд два на полтора и краску.

- Там же писать надо будет, а у тебя, помнится, со шрифтом не задавалось.

Случалось такое в моей истории, когда я загубил уже нарисованную стенную газету, взявшись написать заголовок. Вот ору было!

- Это серьёзная наука - буквы писать, - сказал Валерка. – Не каждый художник может. Я, например, не могу.

- Набил руку. Вот смотри.

И я тут же написал чертёжным шрифтом начало алфавита до буквы «д», «видя» перед собой чертёжную сетку с размером ячеек один и четыре десятых миллиметра. Как когда-то учился «предок» на начертательной геометрии. Большие буквы получились размером в четырнадцать клеток, а маленькие десять.

- Обалдеть, - только и выговорил комсорг. – Если бы сам не видел, не поверил, что такое возможно. Мы чтобы на стенде написать Ленинскую цитату, расчерчивали простым карандашом. Но красками будет сложнее.

- Я не буду красками. У меня есть специальный фломастер. Дядя маме привёз из Японии.

Валерка недоверчиво посмотрел на меня.

- И ты его испортишь на это? – удивился он.

- Почему нет? – удивился я.

- Ну, не знаю…

Валерка скривился и я понял, что он бы такой фломастер ни за что бы не принёс в школу.

- Он ей не нужен и через некоторое время высохнет. Она им стеклянные минзурки подписывала, когда в ТИНРО работала.

- Понятно. Хорошо. Поговорю с директором. Про весь твой проект говорить не стану. А ты мне вот что скажи… Э-э-э… У нас конкурс школьных стенных газет посвящённых Дню Победы «9 мая». Может подключишься?

- Каким образом?

- Ну… Нарисуешь там что-нибудь…

- Стенная газета? Там же Татьяна Васильева командует. Она никого не подпустит к газете и на пушечный выстрел. Она и Андрей Тиханов. Он там и рисует.

- Ну, свою газету нарисуй! У них всё равно получится, как открытка праздничная: цветочки, танк, подводная лодка обязательная.

- Да ты что?! - удивлённо возмутился я. - Андрюха – друг. Как он нарисует так и будет. Ему я дорогу переходить не стану.

- А я бы тебе стенд отдал, - усмехнулся Валерка. – У меня есть в загашнике. И краска есть разная. Мы бы и директору ничего бы не говорили. Сделали бы и повесили.

- Хм! Ты подкупаешь, что ли меня, комсорг? – спросил я усмехаясь.

- Ну, почему, подкупаю, - покраснел он.

Валерка был сильно похож на свою мать – математичку Людмилу Давыдовну.

- Хорошо, я подумаю. Но сначала поговорю с Андрюхой. Может ему это газета и «не упала совсем». Как и Татьяне. Они, я знаю, уже к экзаменам готовятся. Да, кстати… Передай Людмиле Давыдовне…

И я достал из другой специальной папки для рисунков портрет.

- Ух, ты! – вырвалось у него. – Это же она! Вот это ты… У меня так никогда не получалось. И снова точками. Да ещё и с цветом. А я думаю, как живая… А оно - вот что… Какой объём! Ну, Мишка! Ну, молодец! У неё же день рождения скоро… Как фотография! Обалдеть!

Валерка почему-то пожал мне руку.

- Молодец!

- Ладно, пошёл я.

Меня почему-то смутило то, как Валерка отреагировал на мой рисунок. Чего в нём такого особенного? Ну, похожа… Ну и что?

Людмила Фёдоровна у меня получилась такая, как она смотрела на меня в первый день её выхода на работу после моей комы. В её взгляде и полуулыбке так и читалось: «Лучше не начинай!»

* * *

Андрюхе Тиханову школьная стенная газета «и на*ер не упала», как сам Андрюха мне и сказал. Он с радостью «делегировал» мне свои функции и передал меня Татьяне Васильевой. Но та сказала, что без Тиханова она стенной газетой заниматься не будет, сообщала об этом комсоргу, директору и завучу. Те всполошились и прибежали к комсоргу. Тот показал им мои рисунки, в том числе и портрет математички. Меня вызвали к учительскую, где я выложил все, нарисованные мной портреты учителей и директора и обещал предъявить эскиз газеты не позднее двадцать пятого апреля. То есть, через неделю. Я предоставил эскиз, а ещё через неделю саму газету.

На ней точками были нарисованы: в правом нижнем углу наши воины у стен Рейхстага, в левом верхнем углу наши воины, водружающие знамя победы, в левом нижнем углу стреляющие фашистские танки, двигающиеся вправо, и самолёты, бросающие бомбы. В правом верхнем углу наши танки, самолёты и командир, с пистолетом, поднимающим бойцов в атаку, и двигающиеся к знамени победы.

Всё было нарисовано чёрной тушью, кроме красного знамени, чуть увеличенному мной и развевающемуся над рейх канцелярией. Точек было больше чем звёздна ночном небосводе. Чёрных звёзд.. Когда отец увидел моё творение, он прослезился и молча пожал мне руку. Мама, не, стесняясь, рыдала в голос. Газета выглядела строгой и объемной, как барельеф на монументе.

Рисунки перетекали друг в друга, и казалось, что победа родилась из правого верхнего угла. По центру красными буквами был написаны стихи Михаила Ножкина «Последний бой», первый куплет и припев его знаменитой по фильму «Освобождение» песни.

В школе газету приняли хорошо и вывесили её сразу после первомайского праздника. Третьего мая мы пришли в школу, а четвёртого в среду газета уже висела. Наверное, вечером повесили. Газету прозвали «Чёрный квадрат Шелеста» по аналогии с известным квадратом «Малевича». Недовольна была только наша классная руководительница, ведь и наш класс участвовал в школьном конкурсе. И если бы я «болел за класс, то я бы…» И так далее…

Бесстыдство этого человека меня с одной стороны поражало, а с другой стороны, «Предок» меня убедил, что уважать и любить нас было сложно, ведь мы были такими придурками. Особенно - пацаны. Позже мне кто-то сказал, что в «а» класс в СССР сводили не самых лучших, как я считал, а наоборот. Вот и у нас был такой «сброд», что мы так и не смогли сдружиться даже к концу школы. Мы, почему-то, не любили друг друга. А другие классы даже и после школы собирались вместе.

Как известно, коллектив в своём психологическом развитии не поднимается до самого лучшего его представителя, а опускается до уровня самого ущербного. Так и у нас случилось, наверное. Слишком много в нашем коллективе было асоциальных типов. Это до меня дошло уже в зрелости, на каком-то школьном «вечере встречи», куда из нашего класса пришло, кроме меня, всего два человека мужского пола. Многих к тому времени уже и в живых-то не было, а остальные догорали в наркотическом или алкогольном бреду. Это, между прочем, рассказал мне мой «предок».

Но это касалось тех, кто не перешёл в девятый класс. Сейчас нас – пацанов - осталось всего восемь и никто точно не был придурком. Правда, иногда, как с цепи срывались и дурковали, как и раньше, особенно, почему-то на физкультуре, хе-хе... Пубертатный период – однако. Переходный возраст… Гон…

* * *

Газета на стенде даже мне понравилась, хотя я уже привык к тому, что у меня стало получаться ТАК рисовать. Дело в том, что раньше, когда я садился рисовать, я толком не знал, что у меня получится, хотя и старался. Теперь же мне было точно известно, что получится так, как я вижу. Фактически моя рука ставила точку туда куда было нужно, ведь объём получался от количества точек. Где их было больше на единице поверхности, там становилось темнее, а где меньше – светлее. Это было проще, чем штриховка, при которой требовалось соблюдать и направление линий, с чем у меня всегда были проблемы.

Эксперименты с нескольким цветами не привели к какому-то удивительному результату, но добавили развлечения. Если постараться, можно было бы добиться фотографического эффекта, но ошибки случались почти постоянно. Всё-таки у меня были проблемы с световосприятием. Однако они, хе-хе, лечились. Не быстро, но прогресс имел место.

Стенд, который мне дал Валерка-комсорг, был закрашен белой краской под цвет стенной панели. Не мудрствуя, я оттрафаретил Евразию с Африкой, отметив разным цветом захваченные капиталистами колонии.

Ниже Китая нарисовал парусники, обстреливающие побережье и подписал «Опиумные войны». Причём стрелочками указал направление поставок опиума. Расстрел сипаев рисовать я не стал. Не хватало места. От левого берега Африки у меня плыли парусники, предполагалось, что с рабами, потому что там красовалась картинка с чёрными пленниками. Справа от берега Африки были нарисованы негры с кирками и мотыгами. В центре имелось место для наклеивания новостных лент. Куда я и прикрепил сообщение о первомайских событиях в Турции.

Статья была названа: «Бойня на площади Таксим, или Кровавый Первомай». Там я чертёжным шрифтом написал, что «В праздновании дня труда принимало участие около пятисот тысяч человек. Но собравшиеся на площади мирные демонстранты были обстреляны неизвестными. По словам свидетелей, огонь вёлся с крыши здания, принадлежавшего компании, занимавшейся водоснабжением, и отеля Мармара, самого высокого здания в Стамбуле. После обстрела полиция попыталась разогнать собравшихся на площади, используя тяжёлую технику и водомёты. Вследствие обстрела и действий полиции на площади возникла давка. Большинство людей, которые были убиты и ранены в тот день, пострадали именно в результате давки. Так как ни организаторы, ни снайперы до сих пор не найдены, имеются предположения о том, что расстрел организован ЦРУ».

Об этом событии средства массовой информации СССР не сообщали. Мой «предок» принял эту из радиоприёмника, настроенного на какую-то Сингапурскую радиостанцию и «вспомнил» про него, покопавшись в своих «закромах». Вот я и написал, не подумавши о последствиях.

А последствия грянули сразу же, как только я на большой перемене принёс стенд из дома.

- Что это? – спросила, попавшаяся мне на беду, завуч.

- Стенд Агитпропа, - сказал я гордо, снова полагая, что меня обязательно похвалят за инициативу и приложенный, не побоюсь этого слова, титанический труд.

- Вижу, что не портрет. Откуда ты его несёшь?

- Из дома. Я его сам сделал. – в моём голосе звучала гордость.

- А ну покажи! – приказала Анна Гавриловна.

Я поставил конструкцию. Завуч вгляделась в изображения, а потом в текст, и покраснела.

- Ты, Шелест, что, головой ударился? – спросила она меня.

- Да, а что? – сказал я, понимая, что что-то сделал не то.

- Ой, прости! – вдруг осознала свою оплошность она. – Вырвалось как-то.

- У вас оно всегда вырывается. Одно и то же.

- Ты, это, не дерзи! – снова построжела она. - Кто тебя надоумил такой стенд сделать?

- Никто! Я сам! А что в этом плохого?

- Ты не понимаешь? – она оглянулась на собирающихся вокруг школьников. – Пошли в учительскую.

В учительской мне сказали, что я – жалкая, ничтожная личность, возомнившая себя великим художником-оформителем, что все агитационно пропагандистские стенды согласуются с райкомом и выше. И что вообще рекомендовано отсебятиной не заниматься а вешать на стенды плакаты, отпечатанные в типографии. И они у нас есть.

- А что же вы не вешаете? – спросил я.

Тут поднялся такой ор, в который включились и другие учителя, что мне захотелось куда-нибудь провалиться. Но под учительской находился кабинет директора, и, вспомнив об этом, мне проваливаться расхотелось. На грех, директор пришла сама, а вслед за ней, вошёл молодой мужчина в сером пальто и синем костюме. И тут я понял, что мне кранты.

Понял, когда увидел, как поднялись брови у Светланы Яковлевны, когда она прочитала мою заметку.

- Ты откуда узнал о первомайских событиях в Турции? – спросила она, почему-то искоса бросив взгляд на пришедшего с ней мужчину.

Брови вскинулись и у пришельца.

Я пожал плечами.

- Из радио.

- Голос Америки слушаешь? – тихо и зловеще произнесла директриса.

- Совсем нет, - покрутил я головой. – Какая-то радиостанция из Сингапура передавала. На английском. А, что нельзя и это радио слушать?

Директриса повернулась к гостю.

- Вот видите? – спросила она. – Я вас предупреждала.

Глава 22

- Вопрос, конечно, интересный, - проговорил «гость» уверенным «хозяйским» тоном. – А какие радиостанции ты слушаешь?

- Здравствуйте, - поздоровался я.

«Гость» хмыкнул и поздоровался со мной персонально:

- Здравствуй, - и, оглядев присутствующих учителей, поздоровался со всеми. - Здравствуйте товарищи.

После этого он с улыбкой и с интересом, как на забавное насекомое посмотрел на меня, явно ожидая ответ на поставленный ранее вопрос.

- Я слушаю все подряд новости. О том, что нельзя слушать радиостанцию «Голос Америки», я слышал от отца. Я и не слушаю. Понятно, что на русском языке враги вещают для нас и часто врут. Но на английском языке они передают для своих граждан. Тоже, наверное, обманывают их, но, думается мне, немного по-другому.

- Думается ему! – возмутилась директриса. – Рано о таких вещах рассуждать. Что сказано, то и делать должен.

- Я - ответственный за проведение политинформации в школе. Поэтому сам должен быть в курсе мировых новостей.

- Что в советских газетах и журналах пишут, о том у нас и политинформация. И не надо выдумывать осебятину.

- А какая тут «отсебятина»? – возмутился я.

- Ну, ты читал об этом событии в нашей прессе? – спросила директриса.

- Ну… Нет… Но наши СМИ, порой, не сразу некоторые новости публикуют. ТО ли не хватает эфирного времени, то ли срабатывает инерция согласования, но событие уже свершилось, а некоторые из них желательно подавать свежими. ЦРУ устроило провокацию! Расстреляло участников Первомайской демонстрации!

- Почему ты считаешь, что это ЦРУ? – заинтересовался «гость». – Об этом по радио говорили?

- Нет, - стушевался я. – По радио сказали, что демонстранты сами устроили перестрелку друг с другом, но ведь это - бред.

- Так кто тебе сказал про ЦРУ? – дожимал меня человек в сером пальто.

- Никто! Я сам понял! – с вызовом в голосе сказал я.

На самом деле, про ЦРУ «предок» выкопал в своей «куче всего» по контексту новости.

- Это, конечно, неплохая версия, но о том, что в инциденте на площади Таксим замешано ЦРУ, или иные спецслужбы, ни в зарубежных, ни в наших средствах массовой информации не сообщалось. И получается, что ты вводишь всех в заблуждение.

- Никого я не ввожу в заблуждение. Здесь написано: «Имеются предположения…».

- Да? Ну, ка позвольте прочитать?

Гость протянул руку к небольшому листу ватмана, на котором уместился текст и серия рисунков в стиле Битструпа с микроавтобусом с надписью УРУ из которого выходят люди с длинными чемоданами, с видом с крыши на демонстрацию со снайперами и человеком указывающим им цель, с демонстрантами, обстреливаемыми с крыши высокого здания и снова с машинами в которые снова садятся люди с чемоданами.

- Очень хорошие рисунки. Сам рисовал?

- А то кто же?, - буркнул я и, разведя руки, сказал: – Таких плакатов, извиняюсь, нет. Мы просмотрели все с Валеркой.

- Каким Валеркой? – заинтересовалась завуч. – Комсоргом, небось?

- С ним, и что?

- Не «чтокай», мне! Родителей вызову!

- Это за что? – возмутился я. – За то, что я решил вашу тупую и политинформацию немного оживить и привлечь к ней внимание школьников? Да… Да…

Моему возмущению не было границ и я едва не расплакался. Я стал искать глазами дверь, чтобы выскочить из неё, но «гость» неожиданно для меня и, вероятно, для других, приблизился и положил мне ладонь на плечо.

- Ты – молодец. И твоя инициатива обязательно будет отмечена райкомом комсомола. Как и твоя газета, которая поедет в Москву на всесоюзный конкурс школьных стенных газет. Произведёт ли она там фурор, не известно, но у нас в крае она заняла первое место. За это краевым комитетом комсомола ты будешь поощрён путёвкой в пионерский лагерь «Океан».

- В пионерский лагерь? – удивился я и скривился. – Я уже не пионер.

- Туда не только пионеры направляются, но и комсомольцы, награждённые за различные заслуги.

- Не-е-е… В пионерский лагерь я не поеду. Что я там не видел? Море? Так его везде полно.

- Вот видите!? А я вам говорила! – вставила директриса.

- Ты не понимаешь, - не обращая на неё внимание продолжил меня искушать «гость». – Там как раз и нужны ребята, которые хорошо знают наш край. Чтобы рассказать, показать, помочь, наконец, руководителям. А может и организовать какую-то с приезжими ребятами работу. Там нужны будут такие художники, как ты. И… Политинформаторы, правильно понимающими политику партии. А ты, я смотрю, всё правильно понимаешь. Ты – молодец.

Я вздохнул, а он оглядел учителей, завуча и остановил свой взгляд на директоре.

- Райком партии согласовывает этот стенд. Мы, товарищи, должны поощрять инициативу снизу.

- О, как! – подумал я. – Целый партийный вождь.

- Я, кстати, приехал вручить тебе Диплом крайкома ВЛКСМ. Решил сам с тобой познакомиться.

Он открыл портфель и вынув листок белого картона с флагами гербом и какими-то надписями и передал его мне. На нём было типографски отпечатано «Диплом», «участнику краевого конкурса» и написано от руки «школьных стенных газет»…

- Спасибо, - сказал я, не рискнув сказать: «Служу Советскому Союзу», а мысль такая мелькнула, хе-хе… Не поняли бы они меня.

- Спасибо, - повторил я, едва сдерживая подкатывающие к глазам слёзы.

Он похлопал меня по плечу и, обращаясь к директору, спросил:

- Где можно посидеть и пообщаться.

- У меня в кабинете, - сказала директриса.

- Да здесь можно, все уже разошлись. Уроки…

Учителей, действительно, в учительской не осталось.

- А я посижу, вдруг, что понадобится.

- Спасибо, но не хотелось отвлекать и вас от работы, - с тонким намёком на толстые обстоятельства сказал «гость».

- А вы кто? – вдруг спросил я. – И зачем вам со мной разговаривать?

- А я не представился? – удивлённо спросил «гость». – Извиняюсь! Я секретарь краевого комитета КПСС Волынцев Алексей Аврамович.

- Волынцев? - переспросил «внутренний голос» и запустил поиск по своим базам данных.

- Ого! Так он тридцать шестого года рождения!

- Чего у тебя только в «закромах» нет! – удивился я. – Вот он тебе, зачем был нужен?

- Э-э-э… Так, э-э-э… Листал, наверное, список краевых руководителей. Вот и осталось в памяти…

- Хорошо сохранился дядька, - сказал я. - Как мой отец по возрасту, а выглядит тридцатилетним огурцом.

- Работа такая. Только… Зачем ему ты? Стенные газеты – это идеология и пропаганда – прерогатива третьего секретаря.

- Да? – удивился я. – А какая разница? Первый, второй, третий… По порядку рассчитайсь! Хе-хе…

- Аккуратнее с ним смотри, не расслабляйся.

- Так зачем вам со мной разговаривать? – спросил я, не слушая «внутренний голос.

- Анкету заполнить надо. Для участия во всесоюзном конкурсе…

- Ого-го, - снова удивился «предок». – Ой, неспроста он пришёл! Целый второй секретарь. И, между прочим, - будущий первый секретарь крайкома…

Все оставшиеся учителя, завуч и директор вышли.

- Он не сказал, какой он секретарь, - заметил я. – Может он, как раз сейчас, за идеологию и отвечает.

- Может быть, может быть…

Волынцев «пытал меня» до конца урока, заполнив пять листов писчей бумаги с отпечатанными на них вопросами. Удивительно, но и этих листов едва хватило для описания моей биографии, характеристики и того же самого про моих родителей.

- Скорее всего, тебе придётся в Москву ехать в сопровождении кого-нибудь из родителей.

- Мне уже шестнадцать лет, и я могу ездить без взрослых.

- Да? - он посмотрел на дату моего рождения. - А! Ну, да… Ну, и хорошо.

В анкете спрашивалось, например, что я имел ввиду, рисуя картинки в «газете», посвящённой «9-му мая».

Но мне показалось, что крайкомовец хотел проверить меня на то, как я поведу себя в присутствии представителя партийной номенклатуры, смогу ли общаться с вышестоящим по возрасту и иерархически, смогу ли свободно отвечать на вопросы…

Благодаря моим знаниям и внутреннему возрастному сдвигу, я чувствовал себя с ним совершенно спокойно и общался с ним свободно.

-Говорят, ты перенёс серьёзную травму головы, и несколько месяцев пролежал в коме… Как ты себя сейчас чувствуешь?

- Нормально.

- Голова не болит?

- Уже давно!

- Ты стал лучше учиться…

- Стал. Видимо мозги встали на место. Когда лежишь недвижимый, о многом думаешь. В том числе, и об утраченных времени и возможностях.

- Тебе сейчас нельзя заниматься спортом и ты придумал какую-то гимнастику…

- Я не придумал. У меня дома есть тетрадь, которую я когда-то давно нашёл. Вот я и вспомнил, когда лежал, те движения, которые были нарисованы в ней. Физрук сказал, что это какая-то восточная гимнастика.

- Но ты не сказал об этом профессору Коновалову.

- Не сказал. Не подумал. Я начал так двигаться в больнице, а потом оказалось, что профессор вставил их в свою книгу. Я просто не стал его расстраивать. Да какая разница? Главное, что она мне и вправду помогла и помогает. Там очень плавные и медленные движения, а тело тренируют, как будто на ковре провёл пять схваток. Нужно будет – профессор разберётся. Он умный.

Когда прозвенел звонок и стали приходить учителя, Волынцев свернул свои записи, положив в портфель и сказал:

- Интересный ты парень, Мишка! Такое перенёс и не сломался… Пошли, проводишь до машины. Я только к директору загляну, попрощаюсь… Что-то ты с ней…

- Это она со мной, - вздохнул я. – Но всё образуется.

- Да? Молодец! Я знаю про вашу историю, э-э-э, взаимоотношений. Молодец, что зла не держишь. Жизнь прожить не поле перейти. А ты очень неплохо начинаешь жить, Миша. Правильно начинаешь жить.

- Вот, значит, зачем он приехал, - сказал «внутренний голос». – Проверил, можно ли тебя выпускать за пределы Приморского края, а то вдруг пожалуешься в ЦК?

- И со стендом ты очень хорошо придумал. Мы подумаем, как твой опыт распространить. И рисуешь ты хорошо. Просто, здорово рисуешь! Очень похоже на манеру Херлуфа Битструпа! Про ЦРУ получилось в точку! Рисуй дальше, глядишь на книгу насобираеем. Э-э-э… Только согласовывай, всё-таки свои рисунки. Политика – дело тонкое. Не всегда в политике мы говорим, что видим и что думаем. Я тебя с инструктором познакомлю. Он тебе подскажет, когда надо будет следующую информацию вывешивать.

- Вот оно! – обрадовался «внутренний голос». – Они к тебе человека подводят. Официального куратора. Точно - комитетчик.

- Ой! Где я и где комитет? – мысленно спросил его я. – Я школьник.

- Ага, школьник, - хмыкнул «предок». – Аж целого секретаря крайкома партии заставил к себе приехать! Не-е-е… Ты вокруг себя какую-то кашу заварил. Не верят тебе! Опасаются. Хорошо, что ты отказался ребят у-шу тренировать.

- Да, не отказался я. Просто им скучно стало одно и то же повторять за мной.

- И правильно, что ты на улице ни боксом, ни каратэ не занимаешься.

- Хм! Мне и дома хватает места. Отстань от меня. Дай с человеком пообщаться.

Волынцев заглянул к директору, попрощался и на движение Светланы Яковлевны подняться со стула, сказал, что его провожу я. Она всё поняла и мы вышли на улицу. Я был в куртке, так как пришёл в школу и не успел раздеться, поэтому мы прошли до крайкомовской чёрной машины не торопясь.

- Ты по поводу пионерского лагеря «Океан» подумай и не торопись отказываться. Это, можно сказать такой шанс, который не каждому в жизни достаётся. Шанс проявить себя в общественной жизни целой страны.

- Ну, прямо уж и страны! – хмыкнул я.

- Конечно – страны! Сейчас ты поможешь нам в приёме гостей из всего Союза, а завтра поможем тебе мы. Да тебе помогут твои дела. Смотри: газета, которая произвела на всех нас очень хорошее впечатление, твой стенд, твои политически грамотные и острозлободневные рисунки, ты можешь проявить себя и дальше. У тебя есть желание сделать этот мир лучше. Это видно. А такие люди нужны в наших, во-первых, - партийных, а во-вторых – общественно-политических рядах. Комсомольцы и коммунисты – передовой отряд строителей коммунизма, помнишь?

- Помню, - со вздохом сказал я.

- Что вздыхаешь?

- Если бы не вы, сегодня меня бы растерзали, - сказал и криво усмехнулся я.

- Поэтому я и приставлю к тебе нашего человека, чтобы не терзали дальше, - он улыбнулся. – Через тернии к звёздам!

- Ну, прямо уж и к звёздам?! – хмыкнул я.

- У тебя очень хорошие задатки, - серьёзно глядя мне в глаза, проговорил секретарь краевого комитета КПСС. – И нужно, чтобы они развивались в правильном русле. Мы тебе в этом поможем.

Мы попрощались. Его рукопожатие было крепким и многообещающим.

- Это, я тебе скажу, очень полезное знакомство, - сказал мне «внутренний голос». – Он точно будет первым секретарём краевого комитета партии. И ты, Мишка, хорошо придумал с этим стендом.

- В-о-о-о-т… А ты отговаривал меня. И негров рисовать не советовал.

- Негры у тебя классные получились.

- Во-о-о-т… Приятно слышать похвалу от старшего товарища, хе-хе-хе… Хоть и после того, как меня похвалил секретарь крайкома партии. Подхалим ты, всё-таки, «предок». Лизоблюд… Хе-хе-хе…

- Ну-ну… Художника обидит каждый…

- Хе-хе-хе… Это точно, какая-то шизофрения! Ха-ха…

- Но, ведь, полезная? Как бы ты узнал, что это будущий первый секретарь?

- А когда он станет первым?

- В восемьдесят девятом и по девяностый.

- Что? Всего-то?

- Ну и что. Главное – он при власти всё это время. А значит – с мозгами человек и со связями.

- Хорошо, хорошо… Согласен, - хорошее знакомство. На урок идти?

- А оно тебе надо? Хочешь поучиться? Ляг, поспи и всё пройдёт.

- Точно! Устал я что-то! И голова у меня вдруг заболела от этих разговоров.

- Ты только никому про свои головные боли не говори.

- Так их же нет.

- Тем более.

Так, разговаривая сам с собой, я потихоньку спустился к своему дому и добрёл до подъезда. И только потом вспомнил, что оставил свой портфель в учительской.

- Ну и хрен с ним, - подумал я. – Там не должен пропасть. Хотя там… Ну, не полезут же учителя в мой портфель!?

- Зря ты так думаешь, - хмыкнул «внутренний голос». – В твой – точно полезут.

- Ну… Им же хуже, - подумал, тяжело вздохнув, я.

* * *

Придя домой, я быстро пожарил на большой сковороде лук, засыпал туда же позавчерашнюю гречневую кашу перемешал и дав протомиться, освободил на сковороде место и разбил туда два яйца. Обед получился сытным и я, поев, завалился спать, поставив «предка» на пробудку через час.

Проснувшись через час, я позанимался уроками, что выражалось в прочитке учебников, решении задач и примеров и выполнение других письменных заданий. Как, например, выписать из параграфа по истории даты на карточки и подписать с обратной стороны события, произошедшие в эти даты. Чтобы учить даты – вещь полезная, но мне это было уже не нужно для запоминания, однако карточки заполнять было нужно, ибо можно было получить за невыполнение «неуд».

По черчению я был в отличниках, а вот по биологии имелась серьёзная проблема. Я ничего не понимал про рибосомы и механизм сборки белковых молекул. Триплеты нуклеотидов и их комплементарность. Не «комплиментарность», а, сука, «комплементарность»… От латинского, сука, слова «дополнительный», «дополняющий», «взаимосвязанный с чем-либо», «взаимодополняющий», «взаимосоответствующий». И нахрена это слово в учебнике девятого класса. Тут и так ни черта не понятно, а ещё «комплементарный». Короче, биологию я «тупо» зубрил. Вернее, не тупо. Тупо зубрил я до комы, а теперь зубрил не тупо, а с толком и расстановкой, укладывая в своей памяти текст из учебника стопками страниц книжного формата.....

Глава 23

Тело, набирающее мышечную массу, требовало не только гимнастики, но и импульсивных движений, рывков связок и микротравм сухожилий. Тело чесалось без перегруза и я решил возобновить скалолазание, которым прозанимался всё лето после седьмого класса и весну с частью лета после восьмого в составе секции «горного туризма» ДВПИ[1]. В Приморском крае запрещали альпинизм по причинам гибели в 1970-м году группы в горах Камчатки на день рождения В.И.Ленина.

Но, альпинизма не было, а «альпенкнижка» у меня была. В книжке были записаны мои восхождения, и стоял третий взрослый разряд по скалолазанию, вписанный мне авторитетом скалолазания Рубиным. Была такая практика. Федерации-то не было.

Однако разряд, как оказалось, был не действительным, потому, что мне тогда не было ещё шестнадцати лет, а Рубину было пофиг. Его попросила моя мама, они вместе работали в ТИНРО[2], он и поставил. Восхождения прописаны… Что ещё надо?

Но я не думал о разрядах и спорте, я думал о нагрузках, которые скалолазание даёт оптимальные, и о тех, кто страхует подъем.

Я сходил пару раз на наш «Диван» – место сбора скалолазов, но никого там не застал. Тогда я поехал в Политех и нашёл Татьяну Миргородскую – руководителя «нашей» секции и оказалось, что в июле, после сессии они собираются на «Катьке», как они называют Екатерининскую гору, что стоит под Находкой, на слёт. И там, вроде как, ребята уже проложили трассы разной категории сложности.

- Зачем это ты мне рассказываешь? – спросил я. – Вы сейчас будете ползать?

- Как зачем? А ты разве на соревнованиях не будешь участвовать?

- Какие соревнования? Какие врачи меня до них допустят? – чуть не сказал я, но вспомнил, что соревнования неофициальные. Что альпинизм в СССР практически весь не официальный.

- Хм! А там будут те, кто разряды сможет проставить?

- Конечно! Специально на июль настроились, чтобы приезжим устроить рыбалку, купалку и нырялку. Уже и с пограничниками договорились. Но списки подавать нужно уже сейчас. Ты вовремя нашёлся!

- А я и не терялся. Записывай меня! Мне уже и шестнадцать исполнилось.

- Я помню, - сказала Татьяна и с улыбкой посмотрела на меня. – Какой ты стал! Вытянулся, но ни капли лишнего веса. Ты же, вроде крупнее был? Легко тебе длинному будет. А нам, малоросликам, придётся трудно.

- Зато ты красивая, - сказал я и улыбнулся.

- Ах ты коварный льсте-е-е-ц, - разулыбалась Татьяна.

Она заканчивала четвёртый курс горного факультета и для меня была «старухой». Это знал и я, и она, но я позволял себе с того года играть с ней во флирт, а она эту игру принимала.

- Взрослеешь! И взгляд у тебя стал такой… мужской… оценивающий. Смотри у меня!

Она погрозила мне пальцем, но чего «смотреть», я не понял.

- Так на скале бывает кто-то? – спросил я, возвращаясь к моему практическому, а не теоретическому интересу.

- Карпов Владимир Ильич там бывает по субботам с девяти часов. С кем-нибудь из наших владельцев авто-мототехники.

- Это, который с ДЭСРа[3]?

- Ага. Хочешь поползать?

- Хочу так, что аж тело чешется, - хмыкнул я.

- Точно повзрослел, - сказала Татьяна, и бросила на меня взгляд снизу вверх, чуть склонив голову к правому плечу. – И шутки двусмысленные отпускаешь… Взрослые… Ты смотри, осторожнее так шути с девушками. И взгляд у тебя… Побегу я лучше… Хе-хе… Ну, тебя!

Татьяна стриглась "под Варлей" и немного походила на неё. Мне такие типажи нравились… Но старая, блин! Я смотрел на её фигурку, убегающую в сторону фуникулёра и сам отчего-то огорчился, что она убежала.

- А я тебе не пара, не пара, не пара, - пропел я какую-то песенку из будущего. – А у меня запара, запара, запара.

* * *

Дома у меня турника не было, но была приспособление, гораздо лучшее для развития пальцев рук. Дверной косяк кухонной двери был сверху нарощен и зашит фанерой, переходящей в антресоль. И за этот косяк со стороны коридора было очень удобно держаться пальцами. Чем я с самого детства и занимался, подтягиваясь и незаметно для себя их «прокачивая». Это помогало мне и в самбо не отпускать захват, и, неожиданно, пригодилось в скалолазании. Теперь я мог висеть на этой «полке» и на одной руке и на двух-четырёх пальцах обеих рук.

Из-за своего роста мне приходилось сильно подгибать ноги, но зато это неудобство заставляло заодно качать и пресс. А мама шутки ради как-то положила на мои поднятые в уголке ноги разнос с тарелкой полной борща. Вот была хохма, когда я продержал её пять минут и мог бы держать дольше. Правда, колени я тогда согнул.

Теперь я сам делал вис на одной руке, в другой держа трёхкилограммовую гантелю, поднимал ноги перед собой и клал эту гантелину между коленей, заставляя себя держать её ногами. Получалось забавно.

Папа давно укрепил перекладину стальной полосой толщиной в сантиметр, а недавно я попросил его положить на неё и прикрепить с боков прикрепить швеллер. Он взял и прикрепил три. Получилось, что можно было по ним ползти вверх, цепляясь пальцами. Очень полезный получился станок.

Кто бы ни говорил, что для альпинистов главное – сильные ноги и, дескать, он ими работает больше, но практика показывала обратное. Ноги ногами, а пальца – пальцами. Всему своё предназначение. Понятно, что до скалы ещё дойти надо, но без крепких пальцев и рук в горах делать нечего.

Теперь в моей памяти имелись картинки из будущего, как тренировался в горах «предок». Он же был копией меня и занимался почти тем же самым. За небольшими исключениями. Он, в школе и секции вёл и какую-то группу юных разведчиков, где школьники с парашютом прыгали и водолазную подготовку проходили. Деятельный был «предок» в молодости и главное, не понятно, чем был мотивирован. Это словечко я из его лексикона взял. Не понятна мне была его мотивация. Я в глубину его жизни не лез, а его эмоции и мысли на тот момент в памяти отсутствовали. Скорее всего, как я понял, он очень хотел служить в разведке. Вот и старался. Мне сия стезя почему-то не интересовала совсем. Даже странно, да? Вроде, один и тот же типаж, а интересы и симпатии разные.

Я вот, альпинизмом совсем не хотел заниматься. По скалам лазить нравилось, но чтобы фанатеть? Я и разряд-то получил только потому, что узнал, что мама работает с одним из корифеев скалолазания и это совсем ничего мне не будет стоить. Никаких убытков, кроме прибыли.

А теперь мне нудны были нагрузки на тело. И альпинизм показался мне самым «безопасным», ха-ха… Со страховкой же. А пальцы у меня, действительно, были «железные». Отец как-то сказал, что он меня с пелёнок на своих пальцах «катал», давая повиснуть на них. На всех, начиная с большого, когда можно прихватывать ребёнка остальными пальцами за запястья.

Это он так свои пальцы тренировал. Халулаевец[4] – это диагноз. Он там четыре года прослужил, с пятьдесят пятого по пятьдесят девятый, а в шестьдесят первом меня родил, вот и воспитывал… Радиодело, бокс, самбо… Э-хе-хе… Ничего того, что он ожидал из меня не получилось бы если бы каким-то образом не попал в меня мой «дубликат» из другого мира, а я не попал бы в кому. Да-а-а… Пути Господни неисповедимы…

Так вот «предок» тренировался в группе спецназа где-то в горах Кавказа и в полном боевом снаряжении, с оружием и боекомплектом, лазил на одних руках, как обезьяна. Правда, под каким-то нейростимулятором. Так у меня сейчас свой нейростимулятор в голове! Хе-хе… Или где он там?

По канату я лазил только на руках, да ещё с подскоком, да с переворотами вверх ногами. И спускался вниз головой… Физрук увидел, дара речи лишился до конца урока. Дал нам мячики и ушёл в свою комнату, позвав туда трудовика и военрука. Ха-ха… Забавно было за ними наблюдать. За учителями... Когда я отвечаю на уроках, например. «Предок» просил не «изголяться», но как удержаться? Скучно же… Вот я и вставляю что-нибудь не по тексту учебника. Благо, много у меня теперь в голове разной информации. Даже по этим гадким «триплетам нуклеотидов». Заглянул я в мамины книжки, пытаясь разобраться и наткнулся на «Справочник микробиолога». Она же у меня технолог рыбных продуктов! Да ещё и преподаватель к тому же…

Читая справочник, я понял, что это всё это, действительно, надо зубрить. Если надо… Кому надо… Понять ЭТО ни с первого, ни с пятого раза у меня не получилось. Может быть, когда-нибудь, потом количество перейдёт в качество? Но сейчас мне было пофиг. Я сдал биологию, удивив Марию Ивановну отступлениями от текста учебника, и, как всегда, хотел забыть, но не тут-то было… Не получилось.

Стенд всем понравился. Картинку с «цэрэушными» стрелками кто-то «слямзил» на третий день и мне пришлось рисовать снова. Но на следующей неделе на месте первого информационного листка висело сообщение, что «8 мая. На французской территории Афар и Иссас проводилось голосование о том, должна ли территория Северо-Восточной Африки стать независимым государством или остаться территорией Французской Республики. За независимость и за вывод французских войск проголосовали 80 864 человека, против — 199».

Для этой новости я нарисовал четыре картинки: толпы серьёзных и даже хмурых негров, идущих с плакатами «Freedom». Потом их же, бросающих в «урну» бюллетени. И потом их же, радующихся и машущих сине-бело-зелёными флагами «Республики Джибути».

Качественные получились у меня африканцы. Крупное, эмоциональное лицо на переднем плане и толпа в отдалении. Чёрными точками негры у меня получались лучше всего. А вот французских военных я нарисовал разноцветными и убегающими от, кидающих в них камни, африканцев. Ха-ха… Эта картинка тоже очень понравилась ребятам и не очень – учителям. Но куратор, прикреплённый ко мне Волынцевым, одобрил эскиз своей подписью и печатью. А я, было, подписал шрифтом, словно штамп печати: «одобрено цензурой, но потом, по совету «предка»: «не дразнить гусей», этот самодельный штамп, закрасил тушью.

Я, вообще, заметил, что у меня качество подделки штампов и печатей значительно улучшилось. Откровенно говоря, я грешил этим с детства. Бабушка в деревне работала фельдшером в ветеринарной лечебнице и мы с Иркой играли всем, что в этой лечебнице было. В том числе и старой печатью, которую я, в конце концов, «замылил» и стал использовать в изготовлении медицинских справок. Я вырезал ненужные буквы и цифры подписывал нужные. Главное – сохранялись идеально ровные линии окружностей и герб. Тогда я не знал, что с гербом печати ставятся только на важные документы. Но несколько раз такая справка прошла учительскую проверку. Мне хватило ума прекратить игру с законом.

В прошлом году я рисовал три рубля и рубль, за что вызывали в школу родителей… Да… Копировал я хорошо тогда, а сейчас мои способности значительно улучшились. Теперь я мог нарисовать окружность сплошной линией, не отрывая ручку от листа бумаги. Я не только видел контуры линий и рисунков, но и мои занятия нейромоторикой позволили лучше контролировать импульсы. Голова стала жёстче и четче управлять мышцами. А может и не голова, а, как сказал «внутренний голос», моя ментальная матрица. Хотя, что такое «ментис», как не разум? Или разум – он не в мозге? Когда человек стал разумным, что с ним произошло? Был мозг и вдруг… Что случилось? Усложнились нейронные связи?

Сначала и существ появились хорды, потом нервные узлы органов, потом на базе центра обработки вкусовой, зрительной и звуковой информации, развился мозг. Центр принятия решений в нём конечно, но, иногда, кажется, что подсказки приходят извне. А «предок» сказал, что он сам вообще находится не в мозгу, а вокруг тела. Вот и думай, что главнее ум, разум или «заразум»? Хе-хе…

Куратор выглядел лет на двадцать пять. Прикинув сроки выслуги лет, я назвал его: «товарищ старший лейтенант» и понял, что «попал в точку». Он сначала «завис», как говорил мой «внутренний голос», а отвиснув, очень серьёзно сказал:

- Не называй меня так больше. Даже в шутку.

Потом, подумав немного, произнёс:

- Ты не по возрасту разумен, а потому буду разговаривать откровенно. Твоё выздоровление и восстановление после долгой комы, настолько сильно выходит за рамки статистики, что за тобой решили присмотреть. Ты и раньше выделялся нестандартным поведением и способностями, как видно из твоей характеристики, а теперь и подавно. И не понятно, то ли у вас тут аномальная зона, то ли что-то ещё… Ты дружил с Дряхловым. Тот тоже талантливая личность. Ты талантлив по-своему, он - по-своему… Но ведь талантлив же! Такого не выдерживает никакая статистика. Два гения на одном квадратном метре? Такого не бывает.

Я молчал и слушал. Молчал и удивлялся. Удивлялся услышанному и удивлялся тому, что «предок» внимание ко мне системы государственной безопасности предвидел и предсказал. Умный, зараза!

- Что скажешь? – спросил куратор, глядя мне в лицо.

- Я? – удивился я. – А что я должен сказать? По поводу гениальности? Чьей? Своей или Женькиной? Про Женькину, я не знаю. У него и брат, и отец, говорят, тоже были умными. Я за ним раньше гениальности не замечал. Его словно током стукнуло. Как утонул, так и началось. Как кто в него вселился… А про свою гениальность… Не мне судить. Я и раньше рисовал. Вы же сами говорите, что я – не стандартный уже раньше был. А мне кажется, - все люди нестандартные.

- Как ты научился так рисовать?

- Э-э-э… Понимаете, я рисовал так себе. А когда восстанавливал подвижность рук, стал тыкать карандашом, чтобы развивать моторику. Ну и получился рисунок. А со штриховкой у меня всегда было слабо. А тут… В общем, нашёл свой стиль, как сказал папа.

- А с запоминанием? Ты ведь в отличники выбиваешься.

- Никуда я не выбиваюсь. Память лучше стала. Папа говорит, что «всю дурь из головы выбило», но он не прав.

Я засмеялся.

- Почему не прав?

- Ха-ха… Да, потому, что дури там ещё много. Просто у меня там, в голове, и вправду, словно легло всё ровно.

Я выдавал версии, ранее подготовленные «предком», видел, как они «проходили» и снова удивлялся его уму. Или разуму?

- А со стендом… Просто захотелось реализоваться. Мне нравится Херлуф Битструп. У нас четыре его книги с рисунками. И там есть именно политические карикатуры. Вот и мне захотелось поподражать. Раньше я срисовывал его картинки, а теперь рисую свои. Не плохо ведь получается?

- Неплохо. Очень неплохо. По мне, так просто замечательно!

- Ну, ладно… С этим всё понятно. А вот скажи ка мне Мишка, ты Павла Судоплатова знаешь?

Я удивился названной фамилии. Я её сам не знал, но в памяти «предка» она значилась. Уважаемая им фамилия. Но называть её я не мог. Павел Анатольевич в пятьдесят восьмом году был репрессирован и только в шестьдесят восьмом вышел по отбытию срока. Сейчас он занимался литературной деятельностью, но этого я, как «нормальны» школьник не мог знать. Поэтому я и сказал:

- Не знаю.

- Хм! А он, похоже, тебя знает.

------------------------------------------

[1] ДВПИ – Дальневосточный политехнический институт.

[2] Тихоокеанский филиал Всероссийского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (ТИНРО) — крупный научно-исследовательский центр на Дальнем Востоке России.

[3] ДЭСР – Дальэнергоспецремонт - Организация, обслуживающая энергетиков региона.

[4] 42-й отдельный морской разведывательный пункт специального назначения (сокращённо 42 ОМРПСпН, в/ч 59190) — разведывательно-диверсионное подразделение Тихоокеанского флота ВМФ СССР и ВМФ России, существующее с 1955 года. Относится к подводным диверсионным силам и средствам — подразделениям водолазов-разведчиков советского и российского флота. Штаб находится в бухте Холуай острова Русский, поэтому этот разведпункт иногда упоминается в СМИ как подразделение спецназа «Холуай».

Глава 24

- А кто это?

- Да, ладно. Человек один. Не знаешь и не знаешь.

- Ну, так не честно, - заныл я, изображая подростка.

- Придёт время – скажу, а пока ты мне скажи, зачем тебе скалолазание?

- Как, это зачем?! – удивился я. – Для тренировки тела. Чем-то мне заниматься надо! Не камни же ворочать? Как некоторые чудаки на том же «Диване».

- Что за чудаки?

- Да, кто их знает? – дёрнул плечами я. – Есть там непонятная группа молодых людей, которые камни переносят с места на место. Так, камни округлые, волнами затёртые, но есть большие, такие, «окатыши». Килограмм по двадцать.

- Прямо – окатыши? – удивился куратор. – Это у вас там такие волны бывают, что такие камни катают?

- Бывают, - вздохнул я. – Сядешь наверху на полочке и смотришь, как море под ногами кипит, и грохот такой стоит от перекатывающихся валунов, что страшно становится. Мы в том году летом ночевали на скале в гамаках, а ночью шторм поднялся. Вот я и насмотрелся. Шторм два дня не прекращался. Внизу под скалой всё так кипело от волн, что спуститься было невозможно. А до скалы от моря, между прочим, тридцать метров и перепад метра два. Такие водовороты крутило, мама дорогая! Выходили через хребет на боковую тропу. У-у-х! Жуть!

- И зачем это тебе? – даже как-то жалобно спросил куратор.

- Красиво, - пожал плечами я. – Мне нравится, когда за окном циклон, ветер, ливень хлещет, а ты дома в тепле. Кайф!

- Какое там тепло в шторм на скале в гамаке? – удивился «инструктор крайкома». – Где кайф?!

- Так в гамаке же? А он надёжно принайтован к скале. В этом и кайф.

- Бр-р-р… Так, э-э-э, всё равно же мокро, холодно…

- Зато, когда придёшь домой, заберёшься под душ…

- А-а-а… Вот он, где кайф?

- Ага… Как в анекдоте про зайца, лапу и молоток… Как, говорит, промажу, так и кайф…

- А-а-а? Ну да… Только там не лапа, хе-хе… Понятно с тобой всё. Так и запишем, склонен к мазохизму. Хе-хе-хе…

- Пиши-пиши… Контора…

Я засмеялся, он засмеялся…

- Нормально поговорили, - сказал «предок». – Но это его первый подход. Жди второго. Он будет более неожиданным. Заметил, как он вовремя использовал твою шутку про старшего лейтенанта? Ловкий малый, не стушевался. Да иных там не держат. Там все ребята-волчата. Редко кадровики ошибаются. По три года кандидаты ходят. Девяносто процентов отсеивается. Это тебя уже качают на профпригодность.

- Да, на хера мне эти качели?! – спросил я. – Качают они! Не хочу я ни в какую разведку. Нас и тут неплохо кормят. С моими способностями помнить всё, меня любой ВУЗ с руками и ногами. Э-э-э-х… Закончу школу на одни пятёрки…

- Ага… Куплю костюм с отливом и в Ялту, - продолжил «предок». – Так или эдак, но работать на комитет будешь. И не называй его «конторой». Там этого не любят.

- Ага, «комитет» звучит гордо? И-и-и… При чём здесь Павел Анатольевич Судоплатов? Где я и где он? Даже хоть и «сиделец», но я ему откуда знаком?

- Есть у меня некоторые, по этому поводу, мысли, но они пока очень сырые. Там, откуда я пришёл была одна история… Но тебе ведь на разведку… Э-э-э…

- Ну, не то чтобы, э-э-э, но… Честно?

- Честно.

- Совсем не интересно. После того, что я прочитал из твоей памяти, сия стезя – точно не моё призвание. Там ведь нет уверенности в завтрашнем дне. Придёт к власти какой-нибудь… Не важно кто… И Судоплатов из нужного специалиста, который уничтожил Шухевича, Коломийца, Троцкого и много других врагов СССР, превращается в преступника и садится на пятнадцать лет… О! Кстати! А ведь пошло всего десять! Не знаешь, почему выпустили раньше?

- Знаю, но тебе говорить не буду, - рано тебе ещё.

- О, как! Значит, для меня от тебя есть закрытые темы? Интересно… Я мне казалось, что твой разум весь мне открыт. Значит не весь?

- Ты же понимаешь, где я работал? Секретность - наше всё. А у меня самый высший уровень был. С нами психологи-психиатры работали. Я и сам многого не помню. Могу вспомнить. Ключи я знаю… Как без этого? Но открывать не хочу. Не мои тайны.

- А про Судоплатова Помнишь?

- Про Судоплатова помню, потому, что это моя тайна, но тебе пока не скажу. Она тебя пока не касается. Вот если вдруг поменяешь отношение к…

- Не-не-не… Уж луче вы к нам… Я спокойно доучусь и куда-нибудь в судостроительный ВУЗ, а потом на завод. Или на капитана в ДВИМУ… Или, как дядька, на дизельного механика. Хотя… С вашей перестройкой не знаешь куда пойти. Может, действительно, сразу в менты? В ОБХСС...

- Им тоже зарплату платить не будут в девяностые.

- Так, пистолет же есть… Зачем зарплата, - пошутил я.

«Предок» промолчал и я понял, что шутка не прошла. Мне-то их перестройка была чем-то далёким, а он её пережил. Да-а-а…

- Ты вот, что сделай, - вдруг сказал он. – Пойди к Свете Чарусовой и загляни в энциклопедию на букву эс и найди, кто такой Судоплатов. А после этого спроси «куратора», почему, собственно, и откуда тебя знает хоть и бывший, но известный разведчик? В энциклопедии не сказано, что он отбывал наказание. Но сам он точно есть.

- И зачем это?

- Куратор тебя «качает», а мы его прокачаем. Он, то откуда взял, что Павел Анатольевич тебя знает? Мне нужно определиться, тот ли это Судоплатов, о ком я думаю.

- Что это значит, «тот»? – удивился я. – А какой он ещё может быть? Если ты про него в энциклопедии найти просишь?

- Вот и прочитаешь, что про него написано в энциклопедии. Мало ли?

- Думаешь, не в тот мир попал? – хмыкнул я.

- То, что не в свой, это ежу понятно, но дело не в этом. Я так и не понял насколько он другой, этот мир, был в прошлом? Может тут и людей, затеявших перестройку нет…

- А нам не пофиг? – спросил я.

Меня и прошлое, и будущее откровенно не интересовали. Прошлое уже свершилось, а на будущее я повлиять не могу. Чего дёргаться? Человек подстраивается под изменяющееся настоящее и на будущее почти не влияет. Хотя… То, что я знал о Павле Судоплатове, на будущее точно повлияло. Но меня такая жизнь не прельщала.

- Не хочу я со Светланой встречаться, - скривился я. – Это же что-то говорить надо…

- Что там говорить?! – возмутился «предок». – Постучался, попросил прочитать заметку про Судоплатова, для реферата надо, и ушёл, дескать – торопишься. Всё. Делов – то…

- Делов-то? – передразнил я «предка». – Всё тебе просто…

- Конечно, - всё просто, если не городить. Это ты уже нагородил в своей дурной голове, а ещё ничего нет. Она тебя не видит, ты её не видишь.

- Я прогнозирую её поведение, - буркнул я.

- Дурь! Как ты можешь прогнозировать поведение человека, которого не знаешь? Тем более – женщины. Она сама не знает, что будет делать через секунду. Короче… Задача – срочно прочитать про Судоплатова.

- Ты, это… Ты, что это раскомандовался?!

Я был возмущён «наглостью» своего «внутреннего голоса».

- Это очень важно, Миша, - очень спокойно и серьёзно сказал «предок». – Это – жизненно важно. И в первую очередь для тебя.

- Для тебя, для тебя… Почему-то я боюсь её, - сознался я.

- Т-ю-ю-ю… С чего вдруг? – удивился предок.

- Она смотрит как-то… Слишком внимательно.

- Хе-хе… Открою тебе маленькую тайну. У неё садится зрение, но она никому об этом не говорит. Даже родителям… И категорически запрещает себе щуриться. Волевая девчонка, между прочем.

- Тебе точно хочется, чтобы мы подружились, - высказал предположение я.

- Нисколько. Я уже, хе-хе, «дружил» с, хе-хе, девочками. И не раз. Ничего нового мне в них не откроется.

- Вот-вот, - насупился я. – Чувствую, что и я стариком становлюсь. Всё испытавшим.

- Я, Мишка, не старик…

- Всё! Сейчас снова начнёшь про то, как космические корабли бороздят просторы вселенной. Не хочу слышать! Одеваюсь и иду прямо сейчас. Раз так надо.

Я переоделся в «спортивку» - решил заодно пробежать кросс – и вышел на улицу.

Май заканчивался. Стояла солнечная погода и некоторые даже загорали в скальных расщелинах, куда не задувал весенний ветерок. Как мой отец, например. Тот всегда ходил загорелым, начиная «это дело» как раз-таки с середины мая.

Решив усложнить маршрут, я побежал не по асфальту, а прямо через склон сопки по каменистой тропе. Так путь к дому Светланы был короче. И правильно сделал, что не побежал вокруг, потому, что подбегая к дому Чарусовых, я увидел Светлану, выходящую из подъезда.

- О! Привет, - сказал я.

- О! Привет! – удивлённо поздоровалась она. – Ты что тут пробежкой занимаешься? Мимо моего дома?

Она усмехнулась и поправила волосы.

- Не-е-е… отдуваясь, произнёс я. – Реферат не сделал по истории к девятому мая. Нужно в энциклопедию глянуть одним глазком. Дату рождения одного человека. Позволишь?

Светлана удивлённо вскинула брови и пристально посмотрела на меня. Потом чему-то улыбнулась и сказала:

- Пошли.

- Ты куда-то собралась? Не сильно торопишься? Я одним глазком… - быстро-быстро проговорил я.

- Я к маме. Она просила зайти к ней на работу. Ей какие-то вещи принесли для меня. Померить нужно.

- Хм! На работе померить! Она у тебя начальник что-ли?

- Она у меня директор кинотеатра «Владивосток», - сказала она и посмотрела на меня, ожидая соответствующую реакцию, типа: «Да?! Что ты говоришь?! Ух ты!

Директор кинотеатра - это было круто. Но я знал, где и кем работают её родители.

- Да? Директор кинотеатра – это круто, - проговорил я. – Удобно иметь такую маму. На все новые фильмы ходишь, подружек водишь…

- Да, - она вызывающе вскинула подбородок. – И друзей.

- Хм! Есть, кого водить? – усмехнулся я. – Не маленькая?

- Ты, слишком взрослый! - буркнула она. – Иди, ищи свою энциклопедию. Они так и стоят стопками неразложенные. Папа в рейс ушёл, а полку так и не доделал. Он вон там, видишь, над окном зашил фанерой, а сейчас шпаклюет, затирает… Покрасить не успел. Вызвали из отпуска. Заболел у них кто-то…

Полка, которую рассказывала Светлана, была над окном родительской спальни, в которой стояла аккуратно застеленная кровать и шифонер. У нас за счёт ниши спальня была просторнее. А у них просторней был зал. Хотя… Или дом у них уже? Комнаты казались меньше. Или это из-за лежавших на полу ковров?

Энциклопедии стояли высокими башнями-близнецами… О! Откуда это? А-а-а… Америка… Ну-ну… Нашёл том на «су», вытащил, нашёл страницу, прочитал, положил на место, сверху поставил снятую книжную «полустопку».

- Всё? – удивилась Светлана. – И переписывать не будешь?

- Запомнил, - пожал плечами я. – У меня такая особенность памяти.

- Врёшь! – сказала она, но глаза её расширились в ожидании подтверждения чуда.

- Павел Анатольевич Судоплатов, родился двадцать девятого июня тысяча девятьсот седьмого года в городе Мелитополе, Таврической губернии - сотрудник советских спецслужб, разведчик.

- Всё? – удивилась она.

- Всё, - сказал я.

- Ха! – хохотнула она. - Такое и я могу запомнить!

Светлана разулыбалась.

- Ни сколько не сомневаюсь, - улыбнулся я. – Пошли.

- А хочешь чаю? – вдруг спросила девчонка.

Чай, как я «помнил», был в их доме, на-вроде культа. Чай предлагали всегда и всем. И чай у них был не простой магазинный «грузинский». Видимо, отец привозил.

- Светочка, я бы с удовольствием, но у меня режим. Профессор прописал. Я сейчас на пробежке. Кружок по Добровольского дам, потом до Энерготехникума и домой уроки делать.

- Ха! – удивилась девчонка. – Ты же отличник! Всё запоминаешь! Зачем тебе уроки делать?

- А ты откуда знаешь? – спросил я, заинтересовавшись источником утечки информации.

Светлана вдруг покраснела.

- И не думай ничего такого! – резко бросила она. – Просто сказали девчонки. В музыкалке со мной две девочки из вашей школы занимаются. И тоже на аккордеоне… Вот и сказали. Они между собой разговаривали о тебе, что ты каких-то негров рисуешь на стенде, вот я и спросила.

- Да, ладно-ладно! Верю! – замахал я на неё руками, словно гася пожар, разгоравшийся на её щеках.

Светлана глянула на себя в зеркало, охнула...

- Дурак! – сказала она.

- Чёй-то? – спросил я, продолжая улыбаться.

- А просто! – сказала она и распахнула дверь. – Вымётывайся!

Первой она всё-таки вышла сама и закрыв дверь пошла вслед за мной. Убегать я не торопился, посчитав сие неприличным.

Вышли из подъезда и Саветлана, повернувшись ко мне вдруг выпалила, чтовно долго держала в себе фразу:

- Хочешь в кино сходить?

- Когда? – удивился я.

- Сегодня. Там какой-то американский фильм показывают. Премьера. Билетов нет, и не будет.

Моё лицо, видимо дрогнуло в недовольной гримассе, потому что Светлана снова покраснела.

- Ну, не хочешь и не надо, - тихо сказала она. – Всё! Пока!

- Стой-стой!, - остановил я её. – Фильм-то какой?

- Что-то про бандитов. Какой-то «Бандит Смоки», что-ли...

В моей памяти такого фильма не было.

- А пошли! – неожиданно для самого себя сказал я. – Во сколько фильм.

- Фильм в семь тридцать. Приходи к кинотеатру. Там скажешь на входе, что к Надежде Евгеньевне. Тебя проводят.

- Понятно! Замётано! Ну, пока!

- Не запряг пока, - буркнула девочка бросив на меня настороженный взгляд.

- О! Твоё «пока» обнадёживает! – рассмеялся я.

- Дурак! Там, после «не запряг», не запятая, а восклицательный знак.

- Казнить нельзя, ха-ха-ха… Побежал.

Я стоял, пританцовывая, разгоняясь.

- Бегун! На танцы не ходишь?

- Зачем? – удивился я.

- Я хожу. На бальные. Ладно, беги, - разрешила она и я побежал.

Радостно так побежал. И с чего бы, казалось, радость это взялась? А вот надо же… Что-то во мне всё-таки вызывала эта девочка. Какие-то струны души… Она вела себя так, словно знала себе цену. Причём, не высокомерно, а как-то по-простому, но очень достойно. Чем-то в этом она походила на Любашу… Но они были такие разные!

Люба – высокая и стройная, Света стройная, но не высокая. Люба – шатенка, Света – русая блондинка. Люба – полностью сформированная девушка с прекрасными формами, Света – копия Любы в миниатюре. И у обеих шикарные, длинные почти до пояса косы.

- Вот бы их вместе нарисовать, - подумал я. – Обнажёнными…

- Хе-хе-хе… С тебя станется. Даже и не вздумай голых баб рисовать! Развратник!

- Сам такой! – огрызнулся я. – Что хочу, то и рисую.

- Рано, Миша! Рано! Не поймут-с! И в первую очередь родители.

- А я маленькую-маленькую миниатюру, которую и только в микроскоп и разглядишь.

- И как ты её без микроскопа нарисуешь? Не ерунди!

- Что не ерунди?

Я шлёпал кедами по ровному асфальту.

- В том году срисовал из энциклопедии «Данаю», и что? Кого-то это возмутило?

- Это, Миша, известная картина. А то, о чём задумался ты – натуральная порнография.

- Эротика, - поправил я.

- Нет в СССР эротики, Миша! Это тебе известная субстанция на мозги давит. И это не моча, Миша, ха-ха.

«Предок» изголялся надо мной.

- Отвали!

Вот интересно, эмоций и чувств у моего «предка», как он говорит, у него нет, а издевается он, ну, как живой человек. Он говорит, что моими чувствами, но неужели я такая «язва»?

А на счёт обнажённой натуры, это я интересную тему заработка «нащупал». Диски, плёнки с записями, это перепродажа, а значит спекуляция. А продажа собственного товара – это другое. Женька вон как в своё время заработал на трафаретах и майках! Что сам себе и магнитофон купил и радиодетали.

А я могу картинки интересные рисовать. И не обязательно «обнажёнку». Можно плакаты рисовать. Вон, ту же Сьюзи Кватро! Или других. Даже в чёрно-белом формате они будут востребованы. Подумаешь, что не фирма! Бумагу бы где плакатную найти… А то, что точками… Надо попробовать!

- Весь в меня, - вздохнул «предок». – Я тоже и Сюзи Кватру рисовал, и печати в документы, и сами документы… Но это уже по работе… Иди в разведку, там твои способности пригодятся.

- Отвали! Какой, нахрен из меня разведчик? Я головой ударенный!

- Такой же какой и из меня, - хмыкнул «предок».

Я подумал, и не стал обижать «предка». Хоть он и говорил, что его обидеть невозможно, но кто его знает. Вдруг он желаемое выдаёт за действительное?

Глава 25

Эта кроссовая петля имела дистанцию четыре километра с крутыми и плавными подъёмами, «плавными» и крутыми спусками. Мне нравился этот маршрут тем что он шёл по асфальту и не надо было контролировать ступни, как по бездорожью. По бездорожью, то есть, по лесам и долам, тут тоже имелось где побегать и виды на море открывались шикарные, когда забежишь на правую, как я её называл, сопку.

На ней стояла какая-то воинская часть, имелись старые орудийные капониры, старый бетонный дот, за колючей проволокой, куда мы всё равно лазили, но он был в нижних помещениях затоплен. Что удивляло, ведь он стоял на самой верхушке сопки. Вот по этой вершине можно было находить разные маршруты и бегать хоть до посинения, как говорила моя бабушка.

Там по кругу набиралось километра два. И было по-настоящему красиво и, часто, ветрено. Там, где бежал я сейчас, тоже имел место крутой обрыв высотой около пятидесяти метров с видом на море, но рядом располагался жилой микрорайон и медитировать не получалось. Зато – по асфальту.

Кроссом я увлёкся в том году. Сначала выпал снег и папа пристрастил меня к лыжам. Спуски у нас в лесу имелись в изобилии, причём разной крутизны и сложности. Была даже асфальтовая дорожка с долгим пологим спуском, по которой я и начинал пробовать себя на лыжах. Я и в декабре прошлого года несколько раз катался на лыжах. Зима снова была на удивление снежной. На лыжне ещё в том году мы встретились с Галиной, девочкой из соседнего подъезда и из параллельного класса «б». И некоторое время на почве спорта общались, но дружба почему-то не сложилась. Наверное, потому, что она редко выходила гулять, просиживая много за уроками. Родители у неё были очень строгие и дружбу с мальчиком не приветствовали.

Вообще у нас по сопкам можно было бежать и бежать, но часто дорожки выходили к колючей проволоке и табличками с угрожающими надписями «Запретная зона. Стой! Стреляю!». Пограничная зона, однако… Всё побережье… Сейчас открыли ближайшие к Владивостоку пляжи, а ещё раньше ни-ни. Граница на замке… А дальше на север по побережью все бухты закрыты. В каких-то погранпосты, а в каких-то и балы надводных и подводных кораблей. Восточный рубеж!

Попросив «предка» не тревожить меня, пока я ему не разрешу,я бежал и размышлял о своём житье-бытье. Утомлял меня иногда мой «внутренний голос»… Да-а-а… И удобно с ним – можно посоветоваться – и надоедал он жутко своими нравоучениями и сдерживанием моих эмоций. А куда их девать, эмоции-то? Они так и брызгали из меня, при любом ко мне обращении хоть одноклассников, хоть учителей, хоть родителей. Разные эмоции, но как без них? Я же не робот! А этот «предок» так и старался сделать из меня бесчувственную куклу, тормозя меня своими: «Спокойно, Ипполит! Спокойно!». Какой я ему, мля, Ипполит? В фильме «Бег», так успокаивал себя везучий игрок в карты: «Спокойно, Парамоша! Спокойнее!» А тут, какой-то Ипполит?

В голову лезла какая-то хрень и я сконцентрировался на дыхании на беге. Сразу возник образ Светланы. Без мыслей! Просто образ. Раз два, три, четыре – вдох, рах, два, три, четыре – выдох. А её образ стоит… И хитрые серые глаза с прищуром… И русая коса до пояса… И… Так, спокойно, Ипполит! Тьфу, ты! Привязалось!

Попробовал представить образ Любаши, и тоже получилось. И тоже пришлось себя тормозить на самом «интересном месте». Что за жизнь такая, подростковая?! Образы обнажённых див просто преследуют. А «предок» ещё и подшучивает, зараза! Грешно смеяться над больныи людьми, а я чувствовал, как моя «болезнь» прогрессировала. А вокруг одни малолетки. Скорее бы июльский турслёт. Там контингент повзрослее соберётся. Надо будет Татьяну попросить, чтобы подружек взяла. Хотя они и так «возьмутся». Всегда находятся девчонки, сопровождающие туристов-альпинистов. По прошлому году помню. Только молод я был тогда для них, даже для самых молодых. А в этом году шансы у меня выросли, хе-хе, как и я сам…

Настроение моё снова улучшилось. Ноги на спуске «крутились» сами по себе, как колёса, но нагрузка на голеностоп усилилась, и пришлось сконцентрироват внимание на дороге, чтобы, не дай Бог, не наступить даже на маленький камешек.

Дома я проштудировал заданные параграфы, выполнил задания и приготовил рисовый суп с фрикадельками, наделанными мамой в воскресенье. Потом я сбегал в школу и сообщил физруку, что меня на вечерней тренировке не будет.

- В кино иду, - сообщил я.

- С девушкой? - сразу точно понял он мои эмоции.

- Ага.

- Дело нужное, - вздохнул физрук, не понятно о чём сожалея, то ли об утраченной молодости, то ли о срывающейся тренировке. Ему очень нравились те движения что мы практиковали и особенно разработанный «мной» парный комплекс, основанный на липкости рук и ног. Причём, мы его выполняли парами и синхронно, как в контакте, так и на удалении. Синхронность и нравилась физруку больше всего. Мне комплекс и самому нравился, и его я придумал, действительно, сам. «Предок» только «чуть-чуть» подсказал и сам удивился, что так можно было.

Я уже был переодет в «цивильное»: брюки, рубашку и болоньевую японскую куртку. Правда коричневого, а не любимого мной, синего цвета, зато куртка была мягкой, не шуршала, как советская и с тремя разноцветными полосками на рукаве. Мама где-то доставала импортные вещи, но не «высшего статуса». Или цвет коричневый, или… Как индийский джинсовый костюм. Мало того, что ткань, из которой он был сшит, мало походила на «джинсу», так он ещё и пах, как индийская лавка специй.

Такие вещи мне совсем не добавляли, а, наоборот, отнимали статус. Знающие люди видели в чём ты одет и определяли вещи по коттону, строчке, лэйблу, клёпкам, цвету и запаху. Определяли и оценивали. Не вещи, а твой статус в обществе. Как не странно, низкий статус среди учащихся и обычных граждан продолжал тревожить меня и теперь, когда у меня, вроде как, прописался разум взрослого человека. Но оказалось, что во мне прописался не разум, а память. И это меня, когда я осознал свою свободу от чужих мыслей, натурально радовало. С одной сороны радовало, а сдругой, я понимал, что подвержен юношеским эмоциональным всплескам. Умом понимал, но справиться с собой не мог.

Отключив «предка», я не стал дожидаться тридцать первого автобуса, идущего через площадь Луговую в центр, а сел на двадцать седьмой, идущий на Чуркин вдоль трамвайных путей, намереваясь где-нибудь до остановки Спортивной пересесть на рельсовый транспорт. Однако на остановке трамвая Строительная, где располагался наш клуб самбо, я увидел Валерку Гребенникова с характерным квадратным газетным свёртком, «удостоверяющим», что в нём находятся очень дорогие фирменные диски, о чём-то разговаривающим с двумя «ребятами» чуть постарше его.

Ребята то и дело оглядывались по сторонам, а Валерка, прижимая левой рукой свёрток, ожесточённо, словно итальянец, жестикулировал правой рукой. Однако на его физиономии я вдруг увидел обречённость, и это выражение его, обычно наглого и высокомерного лица, просто вытолкнуло меня из автобуса.

Ребята то и дело оглядывались по сторонам, а Валерка, прижимая левой рукой свёрток, ожесточённо, словно итальянец жестикулировал правой рукой. Однако, на его физиономии я вдруг увидел обречённость, и это выражение его, обычно наглого и высокомерного лица, просто вытолкнуло меня из автобуса.

Трамвая ещё не было, и я спокойно подходил к трамвайной остановке, пытаясь не привлекать внимание грабителей. Всё-таки неожиданность – лучший друг нападающего. А то, что драки не избежать, я уже понимал. А меня в руках ничего не было, но я взял в обе ладони по пятаку. Не для веса, нет. Для того, чтобы не забыть сжать кулаки. Всё-таки бойцовской практики у меня было совсем мало, руки привыкли хватать и большие пальцы торчали в растопырку.

Я подошёл как раз в тот момент, когда старший и меньшего размера грабитель перешёл от слов к делу. Он ударил Валерку кулаком в лицо, но тот каким-то образом увернулся и, поднырнув под рукуи, вмазал нападавшего куда-то в ухо. Тот покачнулся, но выбросил сразу три или четыре удара, и Валерка улетел под откос к забору ЖБИ. Однако свёрток свой не выронил.

- Вы что делаете, волки?! – громко спросил я, подойдя совсем близко. Грабители на меня едва глянули, и я уже намеревался тихо ткнуть одного и второго в нервные узлы, когда Валерка, увидев меня, заорал:

- Бей их, Миха!

Ну не придурок? Однако, сам он тоже вместо того, чтобы «рвать когти вдоль откоса», стал вылазить на остановку и этот манёвр оценил старший грабитель.

- Гаси этого, - крикнул он младшему напарнику, который оказался даже крупнее меня. Ну, в смысле, чуть выше и значительно массивнее. Во мне то сейчас было килограмм шестьдесят пять.

Великан сунулся ко мне, но получил левой в челюсть и стал заваливаться назад, очень неожиданно для меня, потому, что я продолжал пытаться контролировать Валеркиного соперника, «окучивавшего» вылазившего из ямы Валерку. Да так заваливаться, что я е успел его подхватить, а он со всего маху хрястнулся затылком об рельс. Глаза его закрылись, а из-под головы на блестящий рельс стала растекаться красная лужица.

Кто-то из ожидавших трамвая граждан женским голосом истошно заорал: «Убили!», а трамвай, оказывается уже подходил со стороны "Сахалинской". И подходил именно по тому пути, на котором лежал ударенный мной грабитель. Благо, что он лежал на ближайшем к остановке рельсе. Я схватил его за обе ноги и волоком стащил с рельса. В это время глаза его открылись, и голова не брякнулась разбитым затылком на камни, лежащие на трамвайных путях.

Трамвай с удивлённой вагоновожатой проехал мимо и остановился в положенном месте, открыв двери.

- Бежим, - крикнул я Валерке, дал в ухо его сопернику и запрыгнул на заднюю площадку трамвая. Валерка последовал следом. Двери закрылись, трамвай тронулся, а мы, глядя в открытое заднее окно, увидели, как вокруг «тела» собирается толпа.

- Ты, чо, завалил его, что ли? – спросил он. – Он живой хоть?

- Был живой. Глазами лупал.

- Ты куда едешь? – спросил он тяжело дыша и заставляя себя дышать ровнее.

- В кино. А тебя куда черти понесли?

- Да вот… У Вовки забрал диски... Отвожу хозяину.

- Пи*дец, - вырвалось у меня. – Вот я попал. Это же чистой воды уголовка. А вдруг дуба даст?

- Я тебе заплачу, - прошептал Грек.

- Да, пошёл ты! – скривился я. – С тобой свяжешься… Ведь не хотел же! Млять! Как специально!

- Да, ладно… Может ещё обойдётся? Ты так неожиданно подошёл. Откуда?

- В автобусе ехал. Увидел тебя и этих мазуриков. Вот и вышел из автобуса. Млять! На свою голову…

- Хе-хе… Не на свою… Хе-хе… Ловко ты его вдарил! Левой, а так смачно. Словно насадил на копьё.

- Млять! Иди нахер! – снова выругался я. – И что теперь делать? Идти сдаваться?

- Дурак, что ли? Раз в сознании, значит сам упал. Ты только махнул рукой, он испугался, шагнул назад и зацепился за бордюр пятками. Там бордюр был.

- Бордюр ближе к рельсам. Не прокатит.

- Значит просто за асфальт зацепился.

- На бороде синяк останется. Я хорошо ему попал. Как бы перелома у него не было. Вон какой он тяжёлый. Вся сила там и осталась. В челюсти.

- Не-е-е… Всё равно… Сдаваться нельзя. Найдут, так найдут, а не найдут, так не найдут. Кто тебя видел? Все на нас смотрели. И ни одна падла не вступилась! Суки! А как что, так: «Убили!».

Меня передёрнуло от воспоминания этого, словно из какого-то кинофильма, крика. И вообще, казалось, что это всё произошло не со мной. Я что, я ни чего… Тихо мирно еду в кино… Никого не трогаю… Млять! Ну, зачем я увидел Валерку?! Пусть бы сам выкручивался. Сука! И зачем я бил в челюсть?! В живот бы отработал и нет проблем. Нельзя! Нельзя бить в голову! Никогда больше не буду бить людей в голову!

На Луговой, я чуть не проехал остановку, задумавшись, но вовремя увидел на взгорке кинотеатр «Владивосток». Увидел и выскочил из трамвая, придержав закрывающиеся двери. Даже не попрощавшись с Валеркой и не оглянувшись.

- Как шпион, мля, - мелькнула мысль.

- Может ну его нафиг, это кино? – подумал я. – У меня своё, млять, кино. Ага! Кино про фашистов и я в главной роли.

- Не страдай так, - вдруг вынырнул из подсознания «внутренний голос». – Подумаешь, стукнул какого-то мерзавца и он шарахнулся башкой. Живой же. Может и ему на пользу пойдёт как и тебе.

- А мне пошло на пользу?

«Внутренний голос» помолчал и сказал:

- Вот сейчас по-настоящему обидно было.

- Врёшь! Ты не обижаешься! – сказал я и мне вдруг немного полегчало.

В кинотеатре я назвал кодовую фразу: «Я к Надежде Евгеньевне» и меня проводили в кабинет директора. Я почему-то не верил до конца, что это правда, не смотря на память «предка». Слишком должность директора кинотеатра была «волшебной». Для детей в первую очередь. Ведь смотреть первым только что вышедшие мультфильмы, это было так волшебно. А ведь были ещё и японские мультики: «Кот в сапогах», «Без семьи». А зарубежные фильмы? Вот этот про "Смоки-Бандита" я точно не находил в памяти «предка». Значит он шёл во Владивостоке один день. Говорят, были такие фильмы, которые на давали в большой прокат. Это были что-то типа региональных кинопоказов для узкого круга лиц. Афиши висели, а билеты все были распроданы.

На афише, кстати, значилось: «Смоки и Бандит» и нарисованы полицейский в странной шляпе с полями и черноусый Бандит в широкополой шляпе типа сомбреро.

- Нормально, - подумал я. – Наверное не усну.

- О! Здравствуй, Миша! – первой поздоровалась со мной Надежда Евгеньевна.

- Здравствуйте, Надежда Евгеньевна, - поздоровался я.

- О! Ты запомнил, как меня зовут? Хорошая память - хорошее качество!

- Да! У него очень хорошая память. Он сегодня целую заметку про разведчика только прочитал и запомнил. Для доклада.

- Для реферата, - поправил я. – У вас тут мороженное есть?

- У нас всё есть, - сказала Надежда Евгеньевна, вскинув узкие, в отличие от дочкиных, брови. – У нас сегодня особый показ. У нас в буфете сегодня даже ананасы есть кусочками для наполнителя.

Её высокий голос слегка раздражал мои барабанные перепонки и мне вспомнилось, что так и было в другой жизни. Но вообще она была доброй. Просто тембр такой, словно она сразу истерит. Однако характер у неё, как показала жизнь, был выдержанный. Но я не собирался в этой жизни, кхм-кхм, его проверять. Я вообще не собирался влюбляться в её дочь.

- Я могу угостить вашу дочь? У нас же ещё есть время?

Надежда Евгеньевна удивлённо «вскинула» брови. Светлана приоткрыла рот.

- Кхм! Да, дочка, если у меня твои, э-э-э, друзья спрашивают разрешения накормить тебя мороженым, значит ты уже выросла.

- А так не видно? – спросила, буркнув, Светлана, чему-то хмурясь.

- Видно-видно, - проговорила, о чём-то задумавшись, Надежда Евгеньевна. – Может здесь покушаете? У меня в холодильнике есть мороженное. А там столько народа!

- Если не достанется, вернёмся, - сказал я. – Да, Света? Или, ты как думаешь?

- Надо же, какие манеры?! – удивилась Надежда Евгеньевна. – Ты поражаешь меня своей учтивостью, Миша. У тебя, Света, ещё не было таких, э-э-э, мальчиков.

- Мама! – нахмурившись и сделав «лицо», прошипела Светлана. – У меня вообще не было мальчиков. Это я у них была. Была, да сплыла!

- Ха-ха! – хохотнула Светына мама.

Она, почему-то, совсем не стеснялась меня, но и говорила про меня, как-то не обидно. Словно они со Светланой продолжали какую-то беседу. А может быть так оно и было, ведь чем-то они занимались до моего прихода, а пришёл я рано.

В буфете с ананасами мороженного нам не досталось, а мне почему-то хотелось именно с ними. Уже настроился, что ли? И Светлана моё расстройство заметила. Заметила и сказала:

- Что-то с ананасами хочется. А тебе?

- Да. Я уже и слюну на них выделил. Со смородиновым вареньем можно и дома поесть.

- Точно! Пошли назад.

Мы отстояли в буфете огромную очередь, потому, что пришли одними из последних. И ради чего? Ради пломбира со смородиной? А у Надежды Евгеньевны даже специальные чашки металлические, как оказалось, имелись и банку с ананасами она открыла только для нас, а это, я скажу вам, был большой дефицит.

Глава 26

Фильм оказался не скучным[1]. За дальнобойщиком «Бандитом», удиравшем на «Понтиаке», гонялся шериф из Техаса, от сына которого сбежала невеста, втрескавшаяся в «Бандита», но мысли мои постоянно возвращались к ударенному мной грабителю. И ведь не «предъявишь» им грабёж! Даже от попытки грабежа он отвертится. Стоял, скажет, никого нетрогал. Тут подошёл я и ударил его.

- Вот, млять! – то и дело ни с того, ни с сего всплывало в голове и это сильно отвлекало.

Тут же сознание переключалось с картинки на экране на картинку в голове в виде головы с закрытыми глазами, лежащей на рельсе и расплывающейся из-под неё кровавой, маслянистой на вид, лужицы. И лицо испуганной женщины за передним стеклом наезжающего на нас трамвая. Б-р-р-р…

- Ты что такой смурной? Кино не нравится? – спросила Светлана примерно в середине просмотра. – Все смеются, а ты не реагируешь. Словно о своём думаешь.

Мы сидели в самом конце зала в углу, где имелась загородка с «калиткой» в которой стояло три мягких, кресла. Перед нами имелось что-то в виде столика на всю длину «загона», а на нём в углублении - что-то похожее на пульт с кнопками и микрофон.

Очень удобное место, где можно было безнаказанно поговорить. Если тихо, конечно.

- Да, не… Нормальное кино…

- Хм! Мальчишкам такие фильмы должны нравиться. Мы тут с Вадькой «Золото Маккены» смотрели. Ты смотрел?

Она посмотрела на меня, ожидая, видимо, моей реакции на «Вадьку». Я не оправдал её надежд, и она продолжила:

- Вадька, - это наш сосед по подъезду. Он уже в институте учится.

- Я рад за него, - буркнул я. – Смотрел, конечно.

- Ой, у нас с ним ничего не было, - сказала она.

- С кем? С Маккеной? – пошутил я.

- Нет, с Вадькой.

- Странно, - подумал я, - если бы что-то между вами было. «Маккену» ведь два года назад крутили… Мы и сами с пацанами сюда ходили. В семьдесят пятом году…

- «Золото Маккены» - кассовый фильм, - сказал я, выдёргивая из своей памяти информацию. - Но в самих штатах он прокат провалил. Бюджет фильма составил семь миллионов долларов, а кассовые сборы в американском прокате всего три миллиона долларов. А у нас «Золото Маккены» посмотрело шестьдесят три миллиона человек.

- Не может быть! Шестьдесят три миллиона? А сколько у нас всего миллионов населения?

- Географию не учишь? Это седьмой класс!

- Не помню, - засмущалась девочка.

- Двести пятьдесят, примерно, - сказал я со значением в голосе.

- Ого-го! Больше четверти населения!

- Быстро считаешь, молодец, - хмыкнул я.

- Ты, как наш учитель по физике, - буркнула Светлана. – Тот тоже всё время с издёвкой в голосе разговаривает с нами. Как с малолетками.

- А вы не малолетки?

- Я, между прочим, тебя всего на полгода младше, - прошептала она. - У меня в октябре день рождения, а у тебя в марте.

- А ты откуда знаешь? – удивился я.

- Ту куртку, в которой ты пришёл, моя мама тебе доставала. Твоя мама тебе её на день рождения подарила?

Я кивнул.

- Ну, вот! А я подслушала их разговор. Случайно. Они по телефону разговаривали.

Девчонка горделиво вскинула голову.

- У вас дома есть телефон? Не заметил.

- Это здесь в кабинете мамином происходило. Тогда прозвучала дата «двенадцатое марта». Я ещё удивилась, ведь ты же в больнице…

Она вдруг резко сжала губы, буквально захлопнув рот, и от этого её глаза увеличились в размере, словно от вдохнутого ею воздуха.

- Извини, - прошептала она. – Какая я дура!

Я мысленно усмехнулся, но не стал её в этом переубеждать. Зачем перекладывать на себя чужие «косяки»? Вот скажешь: «Да нет, ничего страшного…» и человек действительно может подумать, что ничего «страшного» он не сказал или не сделал. А через какое-то время повторит сказанное или сделанное. Переживёт.

- Ты не обиделся? – спросила она меня, не дождавшись обычной реакции.

-На что? – продолжал я «глумиться» над девчонкой. Мне стало вдруг скучно смотреть на «ужимки и прыжки» американских актёров.

- Ну… Тебе, наверное, неприятно вспоминать, как ты лежал в больнице…

- Неприятно. Я тебя прощаю, но будешь мне должна.

Светлана развернулась ко мне почти всем телом, насколько это было возможно в таких креслах. Её колени одетые в тонкие нейлоновые колготки упёрлись в мои.

- Можно было бы положить ладонь на её колено, - подумал я. – А подлокотники в этих креслах поднимаются.

- Что значит: «Должна?» - спросила она, нахмурившись и с вызовом продолжила. – Я никому ничего не должна!

- Хм! Ну, значит, - не прощаю.

- То есть? Как это не прощаешь?! – возмутилась она. – И что за долг?

- Раз ты даже не извинилась, как я тебя могу простить?

- Как это, «не извинилась?» Я извинилась.

- Э-э-э… Когда?

- Сначала извинилась, а потом назвала себя, э-э-э, дурой и спросила: «Ты не обиделся?».

- Ну, назвала и назвала. Самооценка – это хорошо.

- Сам – дурак!

- Ну, вот и договорились. Сначала обижает, потом оскорбляет. Ты со всеми так мальчиками, которых пригласила в кино, себя ведёшь?

- Я пригласила в кино?! – испуганно спросила она.

- Ну, конечно! Не я же сам себя в кино приглашал.

- Ты – точно дурак, - тихо прошептала она и отвернулась к стене.

Похоже, она заплакала.

- Вот те - на! – дошутился над девчонкой.

Намёк на то, что она сама первой «пригласила мальчика в кино», - это было, конечно, с моей стороны подлостью, и я тронул девушку за плечо.

- Э-э-э… Извини меня, - прошептал я, чуть наклонившись в её сторону и опираясь на левый подлокотник. – Я переборщил с шутками. Скучный фильм, на самом деле.

- Отвали, - сказала она и ткнула меня острым локотком в солнечное сплетение. Да так удачно ткнула, в тот момент, когда я вдыхал после произнесённой фразы, что я «хекнул» и склонился ещё ниже к ней, едва не привалившись к её спине. Но точно коснувшись носом её волос.

-Ты чего? – сказала она, обернувшись, и мы стукнулись носами.

Меня как скрючило, так я и был согнут, а она не отстранилась, а наоборот, коснулась моих губ своими мокрыми от слёз губами.

- Вот! Всё! Долг отдан! – сказала она, но вдруг поняла, наверное, по моим выпученным глазам, что со мной снова что-то не так.

- Что с тобой? – удивлённо спросила она, а я так и не мог нормально вдохнуть, а лишь сипел, втягивая воздух сквозь зубы.

- Ну, у тебя и удар, - просипел я еле слышно, наконец-то вдохнув, но не отклоняясь от неё. Она восхитительно пахла ананасами.

- У тебя вкусные ананасные губы, - прошептал я.

- Любишь ананасы? - усмехнулась она, выдыхая на меня тропическую свежесть.

- Люблю, - сказал я и снова приблизил своё лицо к её лицу.

Наши глаза сплелись взглядами и в голове моей затуманилось. Я только почувствовал, как мы снова коснулись губами.

Я «привычно» откинул подлокотник левой рукой и развернул Светлану к себе коленками. Рука непроизвольно скользнула по её бедру, но тут же, словно обожглась, легла ей на талию.

В этот раз мы целовались долго и были так далеки от фильма, что только заслышав шевеление в зале, поняли, что фильм закончился. По экрану ползли титры.

- Весёленькое кино, - проговорил я слегка осипшим голосом. – И оправил девушке юбку.

Всё-таки я не удержал себя в «ежовых рукавицах» и позволил некоторые «излишества». Совсем маленькие. Их можно было бы назвать разведкой плацдарма будущих боевых действий. Ха-ха…

- Извини, - попросил я. – Я нечаянно!

- Облапал всю! - «возмутилась» девчонка. – А теперь извиняется! Ты всех так на первом свидинии?

- Не было у меня свиданий, - соврал я и повторил шёпотом. - Я нечаянно!

- За нечаянно, сам знаешь, что делают.

- Что? – удивился я.

- Бьют отчаянно! – сказала она серьёзно. – Ты только не зазнавайся. А то рожа вон какая довольная, как у кота, что сметаны налопался.

- Да? – удивился я.

- Да! Верни на место своё умное лицо! А то мама сразу догадается.

Я провёл ладонями по лицу сначала вверх, а потом вниз, словно умывшись и спросил:

- Так лучше?

- Не очень. Ладно, сидим, дышим, - как-то по-взрослому сказала она. - Отвернись.

Девушка, как и я, выглядела растрёпанной и, понимая это, приводила себя в порядок, и мне пришлось отвернулся к экрану и уставиться на медленно двигающиеся строчки английских букв.

- И чтобы не думал мне ничего лишнего! – приказала она. – Не знаю, что на меня нашло. Ты, как вампир, в меня вцепился. Я чуть сознание не потеряла. Сгробастал, как куклу…

- Я нечаянно…

- Щас, как дам, «нечаянно»! – прошипела она.

- Что же ты не сопротивлялась? – нерешительно спросил я, ожидая удара, и он «прилетел».

Я почувствовал удар куда-то в район «загривка». Примерно по седьмому позвонку.

- Да что ж такое-то?! – простонал я. – Ты меня инвалидом сделаешь. Хорошо хоть не по затылку.

- Знаю, куда бить, - со значением в голосе сказала она. – Папа учил.

- Он у тебя кто? Спецназ ГРУ?

- Не важно! Не сопротивлялась, говоришь? – снова прошипела она. – Да как тут посопротивляешься? Схватил своими щупальцами! Или лапищами?! Как медведь Машеньку.

- А он так её, да? Не знал, - решил я разрядить обстановку, но снова получил по шее.

- Поговори мне. Развратник! Надо же?! Сводила мальчика в кино на свою голову!

- Кхм… И не только…

- Сейчас по голове дам.

- Куда бьют, туда целуют, - смелел я всё больше, потому, что в зале включили свет.

- Фиг тебе больше, а не поцелуй. Пошли уже! Расселся!

Мы вылезли из загородки и двинулись не к общим выходам на улицу, куда выходили зрители, а через «входы», нырнув за плотные плюшевые портьеры тёмно-зелёного цвета и вынырнув в фойе. Оглянувшись, я увидел очень опрятно выглядевшую девочку Свету, словно и не бывавшую в «медвежьих» объятиях.

Я вспомнил её хрупкое маленькое тело, которое можно было одной моей рукой обнять два раза, в душе у меня потеплело, и я улыбнулся. К удивлению, Светлана не отреагировала резко, а наоборот, вроде бы тоже что-то почувствовала и её только что решительный, возмущённый и где-то даже гневный взгляд, стал мягче и не увереннее.

- Иди-иди, давай, - буркнула Светлана, нахмурив свои удивительно чёрные и не выщипанные брови.

Девчонки уже с восьмого класса начинали работать над собственной «маской» с боевым раскрасом. Лицо Светланы было девственно чисто. Что, кстати, уберегло нас от стёршейся туши и других ущербов имиджу. Только чуть припухшие губы она слегка покрыла розовой помадой, что очень шло её светлой коже лица.

– Сделай умное лицо! - услышал я за спиной, и тут же увидел перед собой Надежду Евгеньевну.

- Ну, как, кино? – спросила она, внимательно нас разглядывая.

- Голливуд, - кивнул головой я и голосом кинокритика заявил. – У них в последнее время совершенно размазались границы между «хорошими парнями» и «мразями». Как в шестьдесят восьмом «Кодекс Хейса» отменили, так и пошло-поехало.

- Что за «Кодекс Хейса»? - удивилась Надежда Евгеньевна.

- Как, вы не знаете? – «удивился» я, специально затеявший этот разговор, чтобы удивить её. – Стандарт нравственной цензуры, введённый в США в тридцатом году Ассоциацией производителей и прокатчиков фильмов. Снимать фильмы, не соблюдая кодекс Хейса, было можно, но такие фильмы не имели шанса быть выпущенными в прокат кинотеатров, принадлежавших членам ассоциации. В шестидесятые годы киностудии отказались от соблюдения устаревшего кодекса, а в шестьдесят восьмом году он был отменён.

- Цензура?! В США?! – ещё больше удивилась Надежда Евгеньевна. – Там же нет цензуры?

- Официальной государственной цензуры, вроде, как, нет. Это «общественная» Ассоциация.

- И что же запрещала эта цензура, а сейчас разрешено? – улыбнулась Надежда Евгеньевна.

- Много чего. Было запрещено использование обсценной лексики и экспрессивных выражений, включая и такие слова, как «God», «Lord», «Jesus», «Christ» (если только они не произносятся благоговейно в связи с надлежащими религиозными церемониями), «hell», «damn»[2], «Gawd»[3]. При этом их можно было показывать написанными (кроме откровенно нецензурной брани).

- Что такое «Damn» и «Gawd»? – спросила Светлана.

Я объяснил.

- Интересно. А что ещё? – спросила она же.

- Ну… Изображение любой соблазнительной наготы, например. Причём не допускался показ не только обнажённых актёров или актрис, но и их силуэтов или теней. Также не допускалось, чтобы персонажи говорили о, кхм, сексе в соблазнительной коннотации, только в порицательной.

Светлана на слове «секс» расширила глаза, а Надежда Евгеньевна вздрогнула.

- Кхм-кхм, - «выдавила» она. – Пойдёмте, оденемся, да я уже хочу домой.

Пошли, оделись…

- Ты откуда так много про Голливуд знаешь? – спросила Надежда Евгеньевна, когда мы спускались по высокой и широкой лестнице от кинотеатра к трамвайной остановке.

- Разве это много? – пожал плечами я. – В какой-то радиопередаче американской слышал. Там как раз про то говорили, что в фильмах стали проскальзывать бранные слова и откровенно соблазнительные эротические сцены.

- Ты так легко говоришь о… О взрослых вещах.

- Вы о словах эротика и секс? А как о них не говорить, отвечая на ваш вопрос?

- Но ты так легко оперируешь этими словами… И ещё… «Обсценной лексики»…

- Так как они говорили: «obscene language», - так я и перевёл.

- Постой… Они говорили по-английски?

- Э-э-э… Так, американская станция… Я же говорил.

- Я думала «Голос Америки» на русском.

- Ха-ха! Слушают партийные работники вражеские голоса, - подумал я, но сказал. – Не-е-е… Там пропаганда одна. Я или Австралию, или Америку, или Сингапур слушаю. На их ридной мове.

- Ты и украинский язык знаешь? – удивилась Надежда Евгеньевна.

- А что его знать? Все мои предки приехали с Украины. Но говорят, правда, на суржике. Мова на западе, а мои бабушки с дедушками приехали с восточной Украины. Но трохи мову розумею и хиба балакать придётся, не посрамлю, хе-хе.

- А мы из-под Одессы. Папа Светин из Николаева, а я из Крыжановки. Это пригород Одессы.

- Киноактёр Леонид Быков – мой двоюродный дядя, - сказала Светлана с нотками гордости в голосе. – Это который…

- Света, это неприлично, везде и всем это говорить! – жёстко оборвала дочь Надежда Евгеньевна. – Половина города Владивостока знает, что… Хм…

Подошёл трамвай, мы забрались в него и даже нашли два свободных места: Одно двойное, и одно одинарное. Надежда Евгеньевна села отдельно от нас.

- У-у-у, какая умная тётка, - подумал я. - Даёт свободу дочурке? Что-то заметила?

Между нами со Светланой восстановились "нормальные", "школьные" отношения. И мы проболтали с ней о фильме, который так до конца и не досмотрели. Но с самого начала было понятно, что «Бандит» пари выиграет и приведет грузовик с контрабандным пивом вовремя, получит приз, а бонусом к нему – красотку, сбежавшую из-под венца.

----------------------------------------------------------------

[1] https://vk.com/video-106169836_456240485

[2] Проклятье. (Будь проклят тот день, когда ясел за баранку этого пылесоса. - Damn the day I got behind the wheel of that vacuum cleaner).

[3] Боже мой!

Глава 27

От трамвая мы шли пешком. Можно было наискосок по тротуару выйти прямо к дому Чарусовых. Не как идти к Энерготехникуму, а левее. Автобус надо было ещё дождаться, а потом ехать вокруг до кольца Сахалинской, а от него всё-равно идти. Так лучше уж сразу идти. Но в горку… Да…

В горку мы шли молча, а у их дома остановились отдышаться.

- Мы чуть-чуть погуляем, - сказала Светлана и её мать только пожала плечами.

- Уроки я выучила. А время детское.

- Хочешь сказать, что ты уже взрослая? Не рановато ли? – отреагировала Надежда Евгеньевна.

- Мы буквально двадцать минут. Поболтаем. В кино так и не получилось.

- Что так? – усмехнулась Надежда Евгеньевна.

- Не прилично, - дёрнул плечами я.

- Да, хотела спросить… Ты, действительно английский язык так хорошо знаешь, что можешь разбираться в тонкостях перевода?

- Ну-у-у… В общем-то – да. У нас дома «Оксфордский» словарь есть. Люблю его перечитывать на досуге.

- Хм… Перечитывать на досуге... Хм… Оксфордский словарь…

Надежда Евгеньевна чему-то задумалась.

- А в чём вопрос?

- Да в том, Миша, что у нас иногда появляются фильмы без дубляжа. Для просмотра в узком кругу. В основном американские… Мы приглашаем знакомых переводчиков. И даже деньги платим. Недавно привозили «Унесённые ветром». Ну, ты её, понятное дело, не смотрел… Хороший фильм, но даже я понимаю, что переводчик врёт

- Я слышал про него. Тоже по радио. Самый кассовый фильм. Почти четыре миллиарда долларов сборов.

- Сколько?! – раскрыла рот Надежда Евгеньевна.

- Так, более чем за двадцать пять лет показа. С тридцать девятого года в прокате… Куча номинаций и статуэток «Оскара»!

- Слушай, ты такой интересный! Приходи к нам завтра в гости. Я человека одного приглашу. Он тоже про кино любит поговорить и посмотреть. А мы с тобой поговорим про закадровый перевод. Сможешь кино перевести?

- Наверное, - сказал я, снова пожав плечами.

Радиопередачи на английском языке я слушал свободно, понимая почти всё, за исключением каких-нибудь экономических терминов. Причём, я и раньше пытался улучшить свой английский с помощью их прослушивания, и мне, с пятого на десятый, удавалось понять, о чём говорят. Но с «приобретением» запасов памяти «предка» со словарным запасом около двадцать тысяч слов (кто их считал?) словно прорвалась плотина. Я не просто улавливал смысл, я понимал каждое слово и научился строить смысл по ним.

У нас дома оксфордского словаря не было, но он имелся в моей голове. Предок был ещё тем полиглотом и как я уже говорил, где-то в моей памяти имелся и французский, и немецкий, но я опасался к ним даже «прикоснуться», опасаясь, что и они на меня хлынут. В эфире я быстро пролистывал радиостанции транслирующие свои программы на других языках, опасаясь, что со мной произойдёт то, что произошло с английским.

Дело в том, что услышав по радио английскую речь, я попытался понять её, и вдруг – понял, что он говорит по-русски. На самом деле он продолжал грассировать по своему, но мне долгое время казалось, что они вдруг заговорили на моём родном языке. Только чуть позже, снова упорно прислушиваясь, я стал вычленять слова и смыслы, из которых они складывались. В разных словосочетаниях смыслы фраз были разными.

Мысленно обратившись к Оксфордскому словарю, мне удалось вложить в свой «переводчик» имеющиеся в словаре характерные для англичан словосочетания и понятия. С ними, как оказалось, просмотр американского фильма «Смоки и Бандит», шедшего с плохим закадровым переводом, играл другими красками. Переводчик опускал сальные шуточки Бандита и откровенные предложения, которые тот отпускал в сторону беглой невесты, случайно попавшей к нему в машину.

Тут надо понимать, что Оксфордский словарь издательства две тысячи пятого года – это двухтомник, имеющий триста пятьдесят миллионов печатных знаков. И эти миллионы знаков мой «предок» читал от скуки. Правда, почитать там было, что.

Словарь прослеживал историческое развитие английского языка, предоставляя всесторонний ресурс учёным, академическим исследователям и просто любопытствующим попытаться разобраться в нём, а также описывал использование языка во многих его вариациях по всему миру. Как я понимал из памяти «предка», он некоторое время жил и работал по линии разведки в Австралии, Сингапуре и в Лондоне и владел английским очень неплохо. А потому ему было легко удовлетворять своё любопытство и убивать скуку, читая на сон грядущий оксфордский словарь.

Вот и я, так сказать, «присоседился» к его знаниям. У меня тоже с прошлого года возник сумасшедший интерес к английскому языку. А тут такой кладезь, в котором ещё нужно было разобраться и сделать так, чтобы он «заработал».

Вот он и заработал от прослушивания радиопередач на английском языке. И всё благодаря «предку», который попросил меня оставлять включённым папин профессиональный коротковолновый приёмопередатчик «Р-807». «ВЭФ» ловил, но не так уверенно. А у «Р-807» антенна была выведена на самую крышу. А отец был зарегистрирован, как радиолюбитель.

Кстати, «Предок» и на радиоключе работать когда-то мог, что я отцу как-то, не особо изголяясь, продемонстрировал, чем очень удивил и обрадовал. Долго он пытался привить любовь к радиоделу, порой заставляя меня учить азбуку Морзе силовыми методами воздействия. В этом и была у нас причина конфликта. Истоки, так сказать… Да-а-а…

Постояли мы со Светланой у подъезда не долго. Я намеренно и осознанно «скромничал», не форсируя отношения, Светлана погладывала на меня и задавала вопросы про «Кодекс Хейса». Я рассказал, что «помнил», но не особо занудствуя.

- Понимаешь, Света, американцы – лицемеры и торгаши. Они ввели, вроде как положительные, ограничения для того, чтобы создать запретную тему, и чтобы брать мзду с тех, кто её чуть-чуть нарушает. Чтобы разрешить выпустить фильм в прокат. Вот они и до сдерживались, что сейчас постепенно всё запрещённое на экран постепенно проникает. А дальше хуже будет. Скоро море крови и насилие никого не будет удивлять. Они, как настоящие торгаши, распределили грязевый поток на десятилетия. Это как женская мода. Сначала показ части голой руки считалось привлекательной, потом открытое декольте…

- Ты и про открытое декольте знаешь?

- У меня мама шьёт иногда. Я и про гульфик знаю.

- А что это? – удивилась Светлана.

- Ха! – выдохнул я и смутился. – Потом расскажу.

Мы помолчали. Я спросил:

- Ты е обижаешься на меня?

- За что? – спросила она, хитро прищурясь.

- Ну… Что я рукам волю дал…

- Не очень. Я тебя уже простила.

-Хорошо.

Помолчали.

- А ты зачем меня целовал? Просто так?

- Ну, вот, началось, - подумалось мне.

- Ну… Ты красивая. Э-э-э… Ты мне нравишься.

- Ха! И только?

- Ты мне очень нравишься, - продолжал упорствовать я в признании.

- Понятно. Ты тоже интересный. Но с поцелуями ко мне больше не лезь, а то поссоримся.

- Понятно, - вздохнул я. - Когда увидимся?

- Э-э-э… Так, завтра же?! – вскинула на меня удивлённый взгляд Светлана». – Или ты не придёшь?

- Приду, конечно! Обещал же!

* * *

Завтра, четырнадцатого мая, была суббота. Школа прошла стандартно. Меня не вызывали, но, так как я постоянно «тянул руку», спрашивали с места. Одноклассники, поначалу принялись обзывать меня выскочкой, но я объяснил им, что отметки меня не интересуют, а я хочу спасти их, бестолочей, от учительской кары. А мне на пятёрки в четверти и так отметок хватит. Объяснение моё всем понравилось, но, скорее всего, докатилось до учительской, и спрашивать меня вдруг стали наоборот меньше.

А может быть, учителя уверились, что я уроки учу не время от времени, а ежедневно и даже изучаю материал в большем объёме, чем положено, а поэтому - махнули на меня руками. Может быть и такое.

Вернувшись со школы, я сделал наброски для нескольких новостных сюжетов о событиях, произошедших в мире на этой неделе, а именно: о новой израильской деревне «Элкана», которая была основана на оккупированном Западном берегу в качестве четвёртого поселения, основанного на бывшей палестинской земле и о том, что пятьдесят четыре десантника и члены экипажа были убиты в результате крушения вертолета Армии обороны Израиля, когда самолет упал с неба и взорвался во время учений недалеко от еврейского поселения Нааран на Западном берегу.

В первой заметке говорилось, что Израиль незаконно конфисковал почти две тысячи квадратных километров земли у палестинской деревни Мас-ха для строительства поселений. Во второй заметке дополнительно говорилось о том, что виновником трагедии предварительно признан полковник, ответственный за военные учения, которого обвинили в том, что он «управлял собственным вертолетом на высоте ниже указанной в уставе».

Больше ничего интересного «предок» мне из своей памяти и радионовостей не выдал. Ну не писать же для школьников о том, что в Японии из-за взрыва газа погибли шахтёры, или что штат Оклахома стал первым, где смертная казнь свершилась путём смертельной инъекции? Хе-хе…

Обычно я рисовал по две-три-четыре картинки на сюжет.

В первом случае, я по «памяти» нарисовал эскиз грузового вертолета военно-воздушных сил «Ясур»[1], в открытый задний люк, которого заходят десантники и летающий над ним другой вертолёт. Второй картинкой был вертолёт, врезающийся в гору и тоже рядом второй.

В втором случае были нарисованы израильские солдаты, прикладами американских винтовок изгоняющие темнокожих палестинских женщин с темнокожими детьми на руках из домов, покрытых соломой, сжигание этих домов, строительство новых панельных сооружений и радующихся им светлолицым военным. Хотелось сначала нарисовать радующихся светлокожих детей, но передумал. К израильским детям ненависть разжигать мне не хотелось. К израильским военным – да, к детям – нет. Завтра в воскресенье должен был приехать куратор, согласовать мои эскизы, а я должен буду нарисовать картинки и написать текст.

Оставив картинки на столе, чтобы посмотрел отец, я, сварил супчик и пожарил минтай, которого в магазине дешёвого было полно, так как его никто не брал. Я приноровился его жарить, а мама, видя, что минтай в нашей семье «идёт на ура», стала готовить его под маринадом на противне. Но мне до таких вершин кулинарии было, как до луны, поэтому я просто содрал с рыбин шкуру, замесил филе, нарезал кусочками, сделал кляр и пожарил.

Одновременно приготовил рис, который научился варить, засыпая в сильно нагретую кастрюлю и заливая, постоянно помешивая, чтобы не комковался, кипятком. А потом налив немного растительного масла. Тогда клейковина сваривалась и рис, даже без миллиона промывок, не слипался, а был рассыпчатым и тысячу раз вкуснее. «предок» был, конечно, ума палата! Ха! С таким жизненным опытом и такой разносторонней любознательностью по жизни!

Как договорились, к Чарусовым я пришёл к пяти часам. Буквально следом за мной, я ещё не успел разуться, позвонили и Надежда Евгеньевна впустила вприхожую молодого человека в синей замшевой куртке и такой же кепке, и джинсах с такой жёлто-оранжевой строчкой, что «Ливайс» был виден за версту. Да и туфли у него, соответствуя современному понятию моды, имели приличную платформу.

- Интересно, где он работает? – подумал я. – Фарцовщик?

В руках у молодого мужчины, а это всё-таки был скорее мужчина, чем парень, была большая спортивная сумка с надписью «Adidas».

Я выскочил из своих «разношенных» школьных, но начищенных, туфель, не развязывая шнурков, и метнулся в зал, где спокойно на диванчике «Ладога» (он, наверное, стоял в каждой квартире Приморского края»), и затаился, предварительно сказав Светлане «привет» и сунув папку с рисунками, которые обещал захватить.

Она тут же открыла папку, стала листать картинки, в основном это были портреты, спрашивая, «кто это», и несколько карандашных пейзажей с видами из моего окна: сопки, море, корабли на рейде. Один из кораблей я настолько приблизил, что он не влез кормой целиком, но на его левом крыле мостика был виден человек в штурманской фуражке и тёплой кожаной куртке.

Мне нравилась эта картинка тем, что каким-то, непонятным и мне образом, передавалась погода, тревога и настроение: чайками, выворачивающими крылья от ветра, рваными клочьями дыма, трепещущими флагами, матросом, скалывающим лёд с лебёдок, и самим штурманом, зябко кутающимся в поднятый меховой воротник. Ещё мне нравилась эта картинка тем, что в ней можно было прописывать мельчайшие детали и она ещё, не смотря на общий благоприятный эффект, была не дописана.

- Мама, смотри, какое чудо! – воскликнула Светлана, показывая картинку «лицом» к входившей в зал матери.

- Ох! – произнесла та и нахмурившись посмотрела на меня. – Это тоже ты, э-э-э, нарисовал?

- Нарисовал, - кивнул головой я.

Они охали и ахали над моими рисунками, я же был спокоен, так как к ахам и охам привык и не считал свой «дар», настоящим даром свыше. Мои рисунки хоть и получались идеальными, но они меня не радовали, как мои прежние картинки. Так, как сказал мне «предок» не радовался ни кто из гениев. Творчество, когда достигалось своего апогея, становилось либо мукой, либо ремеслом. Айвазовский, например, нарисовал тысячи прекрасных картин, излучающих свет. Для кого-то это был верх мастерства, до которого расти и расти, а для него просто заученной комбинацией движений и подбор красок с кистям. Всё!

Так и у меня. Раньше любая картинка радовала меня, и я хвастался ею. Родственники поражались. Даже младший брат двоюродный пошёл в художественную школу, чтобы тоже уметь. Теперь же, как и с уроками в школе, так и рисункам, радоваться и удивляться переставали. Ну и правильно! Один обыгрывает всех в шахматы, другой, прыгает выше всех, третий крестиком вышивает или гладью. Я – хорошо создавал иллюзию окружающего мира простым карандашом. Ремесло-с…

- Ой! А это я! – сказала Светлана.

- Это тебе, - сказал я.

- Обалдеть! – сказала она. – Мама, это я!

- Мама – это она, - пошути я, вспомнив анекдот, но мою. реплику никто не заметил.

Портрет был хорошим. Хм… А каким он ещё мог быть?

- Точно ты. Это не фотография? Я видела такие…. Э-э-э… Крупнозернистые…

Пока женщины рассматривали мои рисунки, Виктор Васильевич, так человек представился мне, установил на цветной телевизор видеомагнитофон JVC HR-3300, подключил его, добившись на экране шипения и помех типа «снег» и вставил кассету. После нажатия кнопки «Пляу» «снег» пропал, пошли помехи строчками и наконец появилось изображение, где белым по чёрному светилась надпись «Twentieth Century-Fox. Presents».

Я проговорил:

- Кинокомпания «Двадцатый век Фокс» представляет. Продукция Харли Бернарда и Мэйса Ньюфилда. Грегори Пик и Ли Ремик в фильме Омен. Предзнаменование или Знамение. Музыка и текст песни Голдсмита. Под музыку звучат латинские фразы: Мы пьем кровь. Мы едим тело. Поднимите тело сатаны. Радуйся, радуйся, Антихрист! Да здравствует сатана!

- Ты всё врёшь! Шутишь! – рассмеялась Светлана.

- Нисколько! – покрутил я головой и продолжил под картинку движущейся машины снятой изнутри и возникшую надпись. – Рим. Шестое июня шесть часов утра.

Мужчина берётся за голову, а я продолжил «переводить».

- Ребёнок умер. Он дышал какое-то мгновение, потом перестал дышать. Ребёнок мёртв. Умер. Ребёнок мёртв.

Машина остановилась, мужчина вышел, а я посмотрел то на одну, то на другую женщину, сидевших с разным выражением лиц. Светлана с открытым ртом, её мать со сжатыми губами и нахмуренными бровями. Виктор Васильевич с интересом смотрел на меня, а не на телевизор.

- Переживёт ли она это? - продолжил я. – Боже, как она хотела ребёнка. Конечно, ведь время идёт. Что мне сказать? Что мне теперь сказать ей?

- Вы могли бы усыновить ребёнка, - говорит человек в сутане.

- Она хотела своего.

- Смею заметить, он даже похож. Вашей жене не обязательно об этом знать[2].

-----------------------------------------------------------

[1] https://ru.wikipedia.org/wiki/Sikorsky_CH-53_Sea_Stallion

[2] https://vkvideo.ru/video-213757173_456240456?ref_domain=yastatic.net

Глава 28

- Хороший перевод, Михаил! Я бы сказал, артистичный. Даже интонации кое-где сохранены.

Так обратился ко мне Виктор Васильевич после просмотра.

- Жуть какая! – проговорила Надежда Евгеньевна.

Она не раз повторяла эту фразу во время всех двух часов просмотра, продолжала ахать и охать, прикладывать ладони к груди. Светлана давно сидела молча и даже прекратила пить чай, который то и дело подливала нам Надежда Евгеньевна. За два часа мы опустошили каждый по пять стаканов. Я считал. Кроме Светланы. Та с середины фильма замкнулась.

- Такое кино нельзя смотреть, - вдруг сказала она. – Я сейчас готова убить любого.

- И даже маму, - решила пошутить Надежда Евгеньевна.

- Ой, мама, тебя…

Понятно было, ч то она собиралась сказать: «первую», но вовремя, увидев мои расширившиеся глаза, остановилась

- Тебя я люблю. А вот его…

Она ткнула в меня пальцем.

- Его готова убить!

- За что?! – удивилась мать.

- За то, что переводил хорошо. Артистично слишком.

- Во, как?! – развёл руками я.

Я уже давно не сидел, а ходил по комнате. Так было легче дышать. Некоторые диалоги были длинным.

- Вам, молодой человек, в институт искусств надо поступать.

- Этого ещё не хватало?! – хмыкнув, сказал я и, улыбнувшись, добавил. – У них, артистов, жён много, а я однолюб.

- Откуда знаешь? – спросил Виктор Васильевич, улыбнувшись. – Со многими встречался?

Женщины посмотрели на меня с ожиданием ответа.

- Наследственность, - серьёзно сказал я. – У нас в роду разводов нет.

- А-а-а… Тогда понятно, - кивнул головой Виталий Васильевич. – Слушай, Михаил, у меня есть к тебе деловое предложение, но давай мы обсудим его на улице. Или в моей машине. Вы, Надежда Евгеньевна, отпустите нас? Или ты хотел бы задержаться?

- Ну, - скривился я. – Вы же сказали, что у вас ко мне дело… Как я могу вам отказать. Ведь вы же ради этого со мной и встретились.

- Именно! Ты всё правильно понимаешь! Тогда пошли?

- Тогда я пойду? – спросил я обращаясь сразу к обеим хозяйкам дома.

- Иди! Всё равно я на тебя ещё злюсь! – сказала Светлана. – Такие фильмы нельзя показывать.

- Да уж, Виктор, покачала головой Надежда Евгеньевна, и добавила с ударением на последнем «о», - Такое кино нам не нужно!

- Хе-хе, - подумал я. – Так комментатор Николай Озеров сказал во время хоккейного матча между сборными СССР и Канады 28 сентября 1972 года, чтобы подчеркнуть неспортивное поведение канадцев в моменте. А она молодец!

- Понял-понял вас. Первое, что было из английских схватил. Был ещё «Блеф» итальянский, но уговор был про Англию. Или ты и итальянский знаешь?

Он посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

- Блеф я бы посмотрел, - подумал я, но вида не подал. Киноряд в памяти имелся, но это было не то кино, хе-хе…

- До свидания, - сказал я обращаясь к женщинам чуть, поклонившись каждой, а потом спросил Светлану. – На день пионерии давай в парк сходим? На каруселях покатаемся.

- Там видно будет, - всё ещё продолжая хмуриться, сказала Светлана. – Пока!

- До свидания, Михаил. Заходи обязательно!

Мы с Виктором Васильевичем, быстро собравшим свою технику в сумку, вышли.

- У меня возле гастронома машина, - сказал он и ускорил шаг почему-то оглядываясь по сторонам.

- Чего-то опасаетесь? – спросил я.

- Хм! Этот Дживиси стоит, как мой «Жигуль». Я его на один из таких же магнитофонов и поменял.

- У вас их было два?

- Кхм-кхм… У меня их и сейчас два, кхм-кхм… Это которые для себя, а на продажу есть. Интересуешься?

- Интересуюсь, но чисто теоритически. Машины для обмена у меня нет.

- Вот об этом и пойдёт разговор, Михаил. Магнитофон такой я тебе подарить не могу по причине его дороговизны, но фильмы посмотреть ты бы мог. Тебе же понравился это фильм?

- В принципе – да, - кивнул я головой.

- Есть ведь и другие фильмы. Это я сейчас выбрал такой, чтобы и женщинам понравилось…

- Как-то им не очень, хе-хе, понравилось…

- Это они сейчас так говорят, а ведь смотрели не отрываясь! Если бы не нравилось, то и не смотрели бы. Так ведь?

- Наверное.

Мы подошли к синему «Жигули» с двумя фарами и, если по мне, так с излишним количеством хрома. В марках машин я не особо разбирался, так как ими не интересовался.

- Улучшенной комплектации, - сказал Виктор Васильевич. – Садись.

- Так что вам от меня надо? – спросил я. – Перевод?

- Да, перевод. И… Я тебя послушал. Ты вполне справлялся с мужским тембром, когда стал, э-э-э, играть голосом. Вполне неплохо. Поэтому не только переводить диалоги, но и произносить их. У тебя очень музыкальный голос. У меня музыкальный слух и я слышу, как говорят люди. В каких тональностях… У тебя получилось весь фильм продержаться в тональностях ля минор – до мажор. Ты ни разу не «свалился» в бемоли или диезы. Это очень интересно…

- Хм! Не обращал внимание, - удивился я и спросил: – Какие ваши условия сделки?

- Ха! – удивился Виктор и почесал затылок. – Сделки… Хм! Нормальные у нас комсомольцы подрастают. А за так? Ты фильмы смотреть сможешь. Друзьям показывать…

- В смысле, «показывать»? – удивился я.

- Ну… Я мог бы тебе магнитофон дать попользоваться. Кассеты… А можно было бы, вообще, тебе два дать, чтобы записывал сам дома. Я тебя научу. Микрофон дам усилитель японский… Через него звук лучше получается.

- Усилитель у меня есть. «Акаи»… И микрофон хороший. У меня друг пел на сцене в ВИА – подарил, когда уехал.

- Акаи? – Виктор Васильевич с уважением посмотрел на меня. – Акаи – пойдёт.

- Там такой Акаи, - подумал я, - что никаким Акаям не сравниться.

- Только мне не интересно просто смотреть и кому-то показывать фильмы.

- А что тебе интересно? – удивился Виктор.

- Возьмите меня в долю? – попросил я.

У Виктора Васильевича отпала челюсть.

- В какую долю? – наконец, спросил он.

- Э-э-э… Ну, ведь вы же собираетесь продавать кассеты с переведёнными и дублированными мной фильмами?

- Михаил, что тут продавать?! – воскликнул Виктор. – Кому? Во Владивостоке владельцев таких аппаратов, как в этой сумке, три штуки. В смысле, - три человека. Вместе со мной. Я, чисто для себя и своих друзей.

- Полагаю, вы знаете, что существуют бытовые видеопроекторы, «Сони», например?

- Э-э-э… - только и смог проговорить Виктор Васильевич и «похлопал глазами», в смысле - ресницами.

- Я-то, допустим, знаю, но откуда это знаешь ты?

- Очень много рекламы по радио. Япония вещает на Америку. Там, пока, с такими аппаратами, как ваш, затык. Япония на рынке видеотехники доминирует.

- Ха… Доминирует… - задумчиво произнёс хозяин навороченного «Жигуля», в котором даже стерео-магнитола имела три буквы «JVC».

- Не ожида-а-ал… Не ожидал в этой глубинке встретить такого, э-э-э, продвинутого юношу.

- Я люблю радиотехнику, - соврал я. – И музыку. У меня пять фирменных виниловых пластинок: два диска «Пинк Флоид», два – Битлов, два – Маккартни и Сюзи Кватро и проигрыватель, между прочим – «Текникс».

- Да? – убалдело уставившись на меня, произнёс собеседник. – А с виду ты, э-э-э… Не похож на обладателя такого богатства.

Я почувствовал, как покраснел. Да-а-а… Я, действительно, не был похож на Виктора Васильевича.

- Хм… - хмыкнул я. У меня не находилось слов для ответа.

- Но ведь меня никто не спрашивал, - подумал я и промолчал.

Виктор Васильевич смотрел вперёд перед собой в чисто вымытое лобовое стекло и явно о чём-то думал, однако лицо его не отражало хода его мыслей.

- И что там говорят японцы про видеотехнику? – наконец спросил он.

- Хвалят, в основном. Анонсируют выход настенного трёхлучевого проектора, изображение от которого можно будет смотреть на простом экране. Как в кинотеатре.

- Да? – не очень удивившись, отреагировал Виктор Васильевич.

Мне показалось, что он знал об этих проекторах тоже.

- Может быть, мы слушаем одни и те же радиостанции? – подумал я.

Мне почему-то подумалось, что он тоже неплохо знает английский. И не только… Покупать видик и смотреть на нём фильмы без понимания о чём они, глупо. Это не песни, которые молодёжь слушает, ради «драйва», ради настроения. Там основное – музыка, а в кино – картинка и сюжет. Хотя музыка и в фильмах создаёт настроение.

- Наверное будет дорого стоить, - предположил я. – Но для массового просмотра – вещь не заменимая.

- Какой массовый просмотр, Миша, - вздохнул Виктор. – За такое так за задницу прихватят… Фильмы ведь многие с антисоветским уклоном…

- Зачем вам фильмы с антисоветским уклоном? Не берите такие. Много и старых лент хороших. А если взять видеокамеру, то можно переснимать фильмы с экрана. Экранные копии делать.

- Какие видеокамеры, Миша? – даже схватился за голову Виктор. – Что за прожекты? Нет ещё бытовых видеокамер под кассетную плёнку.

- Года через три появятся. Уже анонсируют.

- Она будет стоить, как три магнитофона.

- Ну и что. Зато можно отснять наши советские фильмы и продавать на кассетах. К тому времен и «видиков» прибавится.

- Хм! Видик! Хорошее слово! Ви-дик, - Виктор словно попробовал слово на вкус и помолчал.

- Да-а-а… Интересные перспективы ты нарисовал… Интересные… Не ожидал, не ожидал я такого продолжения банкета. А с нашими фильмами – это ты здорово придумал.

- Так, не только наши фильмы можно копировать. Главное – иностранные. Мало ли что в Союз завозят на фестивали всякие. А спортивные состязания? Бокс, например, хоккей… Ведь их же пересматривать и пересматривать будут десятилетиями. Например матчи с канадцами… Это же классика. Тут можно озолотиться! Если вложиться, конечно, есть чем.

Виктор перевёл взгляд от чего-то там за лобовым стеклом на меня.

- В долю, говоришь? А так переводить не станешь? На моих условиях? Много фильмов интересных посмотришь.

- Показывать никому не буду. Кто-то всё равно проболтается. А это значит, чекисты возьмут на контроль. Они всех берут, кто активно растлевается западной культурой.

- Видел бы ты, что творится в Москве в кругах, так называемой, богемы. Кого брать на контроль? Внука Микояна? Они ему наоборот карт-бланш устроили.

- Не согласен. Сейчас группа под запретом.

- Уже Стас собирает новую, - скривился Виктор. – Мы с ним лично знакомы.

- Знакомы с Наминым?! – удивился я. – Это круто!

- Слушай, ты откуда такой?! Тебе сколько лет?

- Шестнадцать. А что?

- У тебя психологический уровень и уровень умственного развития, как у взрослого человека. Я с тобой разговариваю, как с взрослым и это меня, признаться, несколько раздражает. Поэтому я и спрашиваю тебя: откуда ты взялся такой?

- Это сложный и, скорее всего, риторический вопрос.

- Вот опять! Я не готов с тобой, пока, ни о чём договариваться. Мне надо подумать.

Я пожал плечами.

- Думайте. Всего хорошего.

Я вылез из машины.

- До свидания, - попрощался я и аккуратно прикрыл дверку «Жигулей»

Я шел домой и настроение у меня было хуже не куда. Своими умничаньями я, обрубил себе путь в известность. Дублировать кинофильмы – не каждому дано, а у меня точно получалось не плохо. Самому нравилось. Поначалу я просто «плоско» переводил диалоги. А потом мне стало скучно и я стал адаптировать тембр под разных персонажей. Интерес зрителей к фильму, как я обратил внимание, сразу возрос, как и их напряжение. И вот я, своей излишней болтливостью, прервал свою, так и не начавшуюся карьеру артиста.

Да и «кинушку» посмотреть было тоже интересно. Да и друзьям показать… Чего уж греха таить, наличие у меня «видика-шмидика» подняло бы мой школьный рейтинг на недосягаемую высоту. Я бы стал «мальчиком у которого есть видеомагнитофон». Не просто магнитофон, а «видео». И кассеты с фильмами… И девчонки… Эротика…

- Двести двадцать восьмая статья уголовного кодекса СССР, - вспугнул мои грёзы «предок». – Скольких по ней посадили в восьмидесятых… Мама дорогая! Смотри не стань первым. Там, правда, до трёх лет или штраф в триста рублей, но… Зачем тебе судимость? Это я, кстати, и о нарисованной обнажёнке…

- Думаешь, ну его нафиг этого Виктора Васильевича?

- Однозначно – туда, куда ты сказал. Мутный типок. Окуда у него валюта в таких расстрельных количествах? Нафиг-нафиг, такие знакомства.

- Жаль-жаль, - сказал я.

- Нафиг-нафиг, - сказал «предок». – Рисуй свои комиксы и к тебе придёт слава. Ведь хорошие мысли. Моих книжных сюжетов тебе должно хватить лет на десять. Хе-хе…

- Ну, да – ну, да.

Это «предок» напомнил мне про задуманные мной серьёзные истории в картинках. В СССР «культура» комиксов не развивалась. Короткие истории в картинках публиковались в журналах «Мурзилка» и «Весёлые картинки». А в Америке, как я узнал от «предка», ими были заставлены полки магазинов. На публикацию сейчас одномоментно я не рассчитывал, но на будущее…

По крайней мере нарисованная мной книжка про Василия Ивановича Чапаева, его ординарца Петьку и Анку-пулемётчицу, буквально «собранную» из сюжета художественного фильма «Чапаев», по школе разошлась и была зачитана до дыр за неделю.

Так это, извиняюсь, по фильму. А если продолжить тему? Чапаев, допустим, выжил, и продолжил громить врагов. Его можно было «прикрутить» и к золоту Колчака, и к японским интервентам во Владивостоке… Да мало ли историй можно было придумать? Тем более, что у меня в голове, или где там, фиг его знает, сидел целый опытный писатель. Со своим, между прочим, сюжетным багажом уже написанных книг.

А иностранные фильмы… Кхм… Пустая иностранная видео-кассета, «помнилось», стоила рублей пятьдесят в конце восьмидесятых. Сейчас будет стоить все двести. Откуда деньги, Зин? А вот если бы за долю малую… Э-э-э-х… Обломился побочный заработок… Сошёл карась с крючка! Хе-хе… Или это щука была? Ха-ха… Акула? Кхм-кхм…

- Во-во, - буркнул «внутренний голос». – Рыбак, мля, на крокодилов!

- О! Мишка! – услышал я знакомый голос.

Подняв глаза от дороги, я увидел Городецкого Николая.

- О, Колька! С тренировки?

- Ну! Ты что не заходишь?

- Да, я же в больнице был…

- Так, вышел же?

- Мне нельзя, - поморщился я и соврал. – Голова кружится ещё.

- Хм! Понятно! Жаль. А наши уехали.

- Понятно.

- Значит, не будешь ходить?

- Пока не буду, - вздохнул я.

- Ну, ладно, пока!

- Пока!

Мы пожали руки и разошлись. Ему я стал не интересен. Вот так. Думаешь, что человек тебе друг, а оказывается – просто попутчик, или партнёр по интересам.

* * *

По истории СССР мы проходили параграф шестьдесят шестой о международном положении и внешней политике нашего государства в период с двадцать шестого по тридцать седьмой год. Тема была одновременно и сложной, и интересной. Только в учебнике истории излагались не события, а факты.

«В мае 1927 г. Правительство Англии разорвало дипломатические и торговые отношения с СССР». И дальше… «К этому времени (1929 год) был ликвидирован и советско-английский конфликт». Что такое? Почему не написано, что конфликт спровоцировал Зиновьев, письмом Коминтерна в поддержку английских профсоюзов. И вообще мной было замечено, что роль Англии в конфликтах замалчивается. А про вероломный Китай было написано много.

Понятно, что разрыв с Китаем, повлёк и переориентацию учебников но… Мне то было хорошо. У меня-то был свой «внутренний голос», а школьникам как ориентироваться в этих «фактах». Ведь понять их логику, фактов, я имею ввиду, порой по учебнику было ох как не просто.

Глава 29

Закончив с "историей", я в задумчивости достал микрофон и, подключив его, открыл одну из общих тетрадей, куда записывал всякие были и небылицы, продиктованные или рассказанные «внутренним голосом», как, например, поэма - «Сказ про Федота Стрельца молодого удальца»[1]. Её он рассказал мне, когда я депрессировал после коммы. Мне понравилось, и потом я записал в сие чужое произведение из будущего тетрадку. Сейчас мне показалось, что «Сказ» можно было прочитать разными голосами и это должно .

Родители в зале смотрели музыкальный конкурс «С песней по жизни» и я был предоставлен сам себе.

Женькин микрофон был узконаправленным, как он ещё давно когда-то объяснял, и не ловил сторонние шумы. Поэтому, я спокойно прочитал примерно треть «Сказа» и послушал записанное в наушниках. Получилось, честно говоря, не очень. Было сильно заметно, что я стараюсь. «Сказ» я знал, естественно, наизусть, и не раз сам себе его пересказывал так же в ролях, как делал это «предок», и, вроде как, успешно. Однако при теперешнем записывании у меня возникало странное физическое ощущение, то ли «кола в заднице», то ли «дула пистолета у виска» и я, почему-то, сильно смущался этого «направленного» на меня «дула».

Однако я всё-таки заставил себя дописать «Сказ» на плёнку, потратив на всё-про-всё полтора часа. За дверью, во время записи слышались осторожные шаги родителей, считающих, что я учу уроки. Я часто начитывал в микрофон, а потом прослушивал для лучшего запоминания, заданный в школе материал. Как уже говорилось, объём информации, дарованный мне «предком», нужно было ещё «активировать», как он говорил. То есть, обратиться к нему с соответствующим «запросом». И лучше всего это получалось, когда я слышал «запрос» или сам произносил его вслух. И чем больше было запросов, тем больше информации из памяти «доставалось». Словно запрос усложнялся предыдущими ответами. Так пояснял, по крайней мере, «предок»…

* * *

Сегодня у нас был урок НВП, на котором шла речь о подготовке к недельным военным сборам, которые должны были случиться сразу по окончании учёбы. Как на командира отделения, на меня сначала свалились классные организационные вопросы, а потом, когда командиры отделений других классов по рекомендации военрука выбрали меня командиром школьного взвода и с удовольствием «свинтили» от ответственности, забот и хлопот, и вопросы-хлопоты «глобальные».

Командиром отделения класса меня выбрали сами одноклассники, потому, что на уроке физкультуры я всегда стоял первым, был самым спортивным и, на этой почве, самым авторитетным. Физрук с класса седьмого дозволял мне проводить разминку. Даже когда с нами учился такой громила, как Рошкаль Женька, кандидат в сборную СССР на Московскую олимпиаду. Не смотря на его рост-вес и опыт классической борьбы, я его почему-то, «уделывал». В драке проигрывал, а в борьбе нет. Ну, в смысле в восьмом классе. Потом-то он так «вырос» профессионально, что реально готовился на Олимпиаду. Только его не взяли. Не взяли, а он потом спился и… Пропал, короче, парень... Да-а-а…

Вот и когда в начале этого учебного года на НВП выбирали командира отделения, выбрали меня. Да и не хотел никто. А мне было пофиг. Что там командовать-то? Отделение становись? Отделение построено в количестве пятнадцати или двенадцати человек! Да, автоматы принести из «отдельного помещения» и противогазы?

Теперь случалась такая же фигня. Тоже как-то выбрали командиром школьного взвода и даже провели несколько тренировок в маршировке перед школой. Автоматы мы с собой не брали… Противогазов было около сорока. Их надо было получить, раздать взводу под роспись. Всех построить, рассчитать, сверить со списком, рассадить в машину. Но до этого дня нужно было ещё дожить.

Шел, между прочим, уже июнь…

Со Светой у нас снова не заладилось. На день пионерии мы не встретились. Нас возили на слёт по спортивному ориентированию, куда я не стремился, но попал. До восьмого класса я участвовал, а в этом решил, что можно «отвертеться», но физрук беспощадно включил в команду и сказал об этом только накануне. Он знал, что я бегал, как лось, потому, что и сам носился по лесу, как он же.

Поэтому я в тот же вечер сходил к Чарусовым, но никого из них не застал дома. Оставил в дверях записку – обрезок карандаша у меня был всегда в кармане, а клочок газеты позаимствовал из почтового ящика, я удалился с тревогой на душе.

Двадцатого я не пришёл к Светлане, так, как за мной в школу заехал Виктор Васильевич и мы с ним долго торговались за «долю малую». Сторговались на том, что мы сначала попробуем записать «дубляж», а по результату он сделает мне предложение. Кхе-кхе… Честно говоря, после того, как я попробовал записать пересказ «Сказа», его первое предложение мне уже не казалось плохим.

Отвёз он меня к каким-то «друзьям», проживающим в «серой лошади». Это дом такой есть у нас на улице «Имени Двадцать пятого Октября», построенный в тридцатых годах в стиле «Сталинский ампир», С колонами, лепными украшениями и скульптурами. Четыре скульптуры солдат, работниц и работников – строителей коммунизма, стояли на крыше дома. Почему его прозвали «Серая Лошадь» никто не знает. Говорят, что когда-то была и такая композиция, но до наших времён не дожила, оставив лишь память о себе в виде названия. В этом доме и раньше и теперь жила Владивостокская. Со времён его постройки жила. Старый дом... С высокими потолками и толстыми стенами. Покрашенный в серо-розовый цвет. Хе-хе… Может из-за цвета фасада и грубого монометаллизма возникло и прилипло сие прозвище?

Друзей в квартире на втором этаже было двое. Мужчина и женщина. Молодые. Чуть больше тридцати, как и Виктору… Глаза у обоих пытливые, но женщина мне сразу улыбнулась, а мужчина так и продолжал смотреть на меня испытующе и с некоторой настороженностью.

- Что-то он больно молод, - наконец сказал он. – Какой с него переводчик? На базе английской спецшколы и мы с, э-э-э, Марго переведём. Ты сам говорил, что фильм сложный… А нам нужны нюансы…

- Уверяю, тебе понравится, - улыбнулся Виктор. – У него дар.

- Не будем терять время, милый. Пусть начнёт. Там видно будет.

«Марго» положила ладонь на плечо «другу». Тот лишь пожал плечами, промолчав.

Мужчина был одет в костюм-тройку с галстуком и платком в нагрудном кармане и обут в туфли, словно для торжественного приёма. Ну и, естественно, под костюмом сияла белоснежная рубашка.

- Серьёзный «мэн», - вдруг сказал «внутренний голос». – Не просто так они пригласили переводчика, знающего Лондонский английский.

Именно Лондонское произношение услышал у меня Виктор, когда мы встретились с ним на следующий после просмотра «Омена» день. Он долго не мог поверить, что я выучил английский самостоятельно по пластинкам и радиопередачам. Но это было фактически так, потому, что во-первых, я действительно учил английский и достиг уровня пятёрки самостоятельно, а произношение и словарный запас взял из своей памяти. Предок владел и Австралийским английским и Лондонским. А предок и я – мы. И потому совесть моя была спокойна.

- Включай, - разрешил «друг» и Виктор включил «видик», стоящий на телевизоре «Шарп». Телевизор Виктор включил через инфракрасный, как я понял, пульт и моя нижняя челюсть отвисла. После характерных строчных помех от плёнки на экране телевизора возникла картинка с заставкой «Paramount Pictures».

- Салем продакшн. Ричард Бёртон, Клэр Блум, Оскар Вернер, - прочитал я белые титры на фоне колючей проволоки. – В фильме «Шпион, который вернулся с холода».

- Ух, ты, - прорезался голос «предка». – Давненько я такого не смотрел. Самый что ни на есть английский фильм про английскую разведку. По романе Джона Ле Карре. Тоже бывшего разведчика, кстати.

Камера откатилась и оказалось что снимали верхнюю часть кирпичной стены с блоками на верху и спиральной колючей проволокой.

- По одноименному роману Джона Ле Карре, - прочитал я титры.

- Это, как я понимаю, - Берлинская стена, - сказал я.

- С чего ты взял? – спросил «друг».

- Ну как? Написано же: «Вы выезжаете из американского сектора»…

- Логично, - хмыкнул «друг».

- Капэпэ союзников, - прочитал я на щите и дальше на «витрине» небольшой будки: «Капэпэ армии США. Чарли».

- Кофе сэр. Вы бы вернулись и поспали мистер... Тут не внятно. Мы позвоним, как только он появится.

- Хм, с этим «невнятно», мне понравилось, - прервал меня «друг», но я не прервался, напрягши аудио-восприятие и машинально включив подсознание, впал в транс.Теперь я был полностью погружён в прослушивание и просмотр фильма, в память «предка», помнившего «официальный перевод» и в тембр голосов актёров, произносивших свой текст по отведённой им роли. Вскоре от официального перевода я отключился и стал произносить слова с «киношными» тембрами, ловко подстраивая под них свой голос и стараясь переводить синхронно[2].

- Охренеть, - вдруг услышал я голос «друга». – Я такого ещё не видел. Синхронно – это да… Это понятно, но тембр… Он ведь подстроился и под их тембр.

- А я что говорил? Я это заметил ещё в тот раз. Он очень хорошо входит в образ. В образы… И имитирует голоса.

- И перевод… Достойный перевод… И он… Он максимально сконцентрирован медитирует, прислушивается…

- Досматривать будем?

- Зачем? Всё и так понятно. А этот фильм мы с Марго видели. Жуткая нудятина. Да, Марго?

- Девочку эту… Коммунистку… Жалко…

- Выключай, и на кухне поговорим. Там есть чем перекусить.

Виктор телевизор выключил пультом. Потом, подойдя к «видику», нажал на кнопку стоп. Меня тоже, словно выключили.

- А я бы это кино досмотрел, - вздохнул «предок». – Тысячу лет не видел.

Я, услышав во «внутреннем голосе» откровенное страдание, удивился вдруг возникшему предположению, что ведь он, и вправду, мог скитаться «где-то» тысячу лет, пока не появился во мне. Что мы знаем о пространстве, времени и параллельных мирах?

- Пошли, Михаил, - сказал Виктор. – Ты – молодец. Мы впечатлены. Как это у тебя получается? Ты словно уходишь в себя, когда переводишь…

- Э-э-э… Так, концентрироваться надо. Вслушиваться. Даже интонация имеет смысловую нагрузку. Особенно это заметно в радио-спектаклях. Правда там и актёры, э-э-э, специально переигрывают голосом, чтобы передать чувства.

Виктор покрутил головой.

- Какие спектакли ты слышал?

- Оливер Твист, Диккенса… По Агате Кристи какой-то спектакль… Названия не знаю. Включился позже…

- Сильно! Чарльза Диккенса в оригинале, это – сильно. Понял что-нибудь?

- Всё понял, - пожал я плечами. – Что там понимать? Спектакль же.

- Не скажи, не скажи…

На кухне – помещении чуть меньше зала – посередине стоял круглый стол, накрытый скатертью с бахромой и четырьмя стульями с высокими резными спинками, имелась электропечь, блестящая хромированная посудная мойка, кафель, кухонная мебель, состоящая из нескольких стоящих в ряд белых кухонных столов и навесных шкафов в цвет. Всё было импортного производства, даже, скорее всего, кафель. Но что-то в этой квартире было нежилое. Может быть то, что «Марго» плохо ориентировалась, где, что в мебели находится? Сахар, например, и чайные чашки с ложками…

Печенье «курабье» уже стояло на столе в большой вазе. Стояла и ваза с крендельками, посыпанных корицей, и оттого сильно специфически пахнувших. И то и другое из моих любимых, кстати, из печений. Тут же стоял мягкий на вид чёрный кожаный диван с подушками вместо подлокотников. Сразу захотелось погрузиться в него и прилечь на эту кожаную подушку. Мне даже почувствовалась прохлада от кожи, хотя я никогда в своей жизни на кожаном диване не лежал. В бабушкиной ветлечебнице имелся старый диван, оббитый зелёной вытертой кожей, но он был такой твёрдый, что на нём даже сиделось с трудом. А этот так и манил к себе…

Мы расселись за столом. «Марго» расставила чашки с блюдцами, сахарницу, ложечки, разлила в чашки заварку. Виктор взял со стола, мгновенно вскипевший, видимо уже был горячим, электрочайник и долил в них кипяток.

- Чисто по-русски, - сказал мне «внутренний голос». – В Англии так не пьют. Видел, как «контролёр» разливал чай? Вот так пьют чай в Англии. Они не Британские шпионы. Но, скорее всего – наши. Конторой за три версты пахнет. Всё тебя крутят… Будь осторожен.

- Да, мне пофиг! – мысленно и несколько самоуверенно хмыкнул я. – Сейчас узнаем, что почём?

Взяв вслед за Виктором и его предложением: « Бери печенье!», я взял кренделёк и стал пить чай. Марго, между тем, начала рассказ.

- Мы, Михаил, представляем центральный комитет коммунистической партии. СССР – естественно. Приехали в Приморье для приёмки пионерского лагерь «Океан», куда должны на третью смену приехать дети из Великобритании. Дети шахтёров и рабочих. Понятно, что мы просто обязаны обеспечить их не только играми и спортивными мероприятиями, но и культурным досугом. Кино, например. Вот мы и подготовили им к просмотру наши кинокартины. А про наших ребят и про наш персонал и позабыли, честно говоря.

- Вы это кино хотите показывать персоналу? – удивился я так, что чуть не подавился. – «Омен», или «Шпиона».

- Нет, конечно, - усмехнулась «Марго». – Эти фильмы для узкого круга подготовленных и морально устойчивых коммунистов. Слабые стороны врага тоже нужно изучать и знать.

- Кому это надо знать? – спросил я.

- Кому надо, - улыбнулась «Марго»

- Понятно. Так, что с ребятами и персоналом.

- Для них мы тоже подобрали несколько фильмов, которые нужно правильно перевести и продублировать. Как ты понимаешь, перевести мы могли бы легко, а вот дубляж… Не всякому дано. А привлекать ваших, э-э-э, специалистов, э-э-э, артистов из дома радио, не хотелось бы. Причины давай опустим.

- Давайте,- согласился я.

- Ох и мутят они, - сказал «внутренний голос».

- Ну и твоё участие в организации мероприятий лагерной смены, полагаю, очень бы пригодилось. И общение… Главное – общение. Твой английский великолепен.

- Вы его слышали? – быстро спросил я.

- Слышали, слышали, - ответил «друг» и, усмехнувшись, добавил: - И ещё послушаем. Дело тебе поручается серьёзное, политическое. Справишься с ним, прямая тебе дорога в высшие, так сказать, сферы общества. Сначала, конечно, высшие учебные заведения. МГИМО, например… Что такое МГИМО, знаешь?

Я знал, но покрутил головой.

- МГИМО – это Московский государственный институт международных отношений МИД Российской Федерации. Один из ведущих Советских вузов, готовящий специалистов – международников.

- Не хочу быть дипломатом, - покрутил головой я.

- Там готовят не только дипломатов. Главное, что там тебе представиться возможность практиковаться в языке. Не всё же тебе фильмы дублировать? Хотя и этому тоже нужно учиться. Но, насколько мне известно, училищ, готовящих актёров дубляжа нет. Захочешь этим заниматься, поможем поступить в ГИТИС. У тебя точно есть актёрские задатки. Ты словно погружаешься в роли. Как по Станиславскому, прямо.

- Да, я как-то и не думал становиться актёром, - усмехнулся я. – У меня другие планы на жизнь.

- Какие, если не секрет? - спросил «друг».

- Хотел поступать на штурмана в ДВВИМУ[3]. Там бы английский точно пригодился бы.

- Хм! Согласен! Хороший выбор! Но одно другому не мешает. И в ДВВИМУ есть комсомольская организация, и в вашем Дальневосточном морском пароходстве. Там ещё и партийная организация имеется. А все заграничные выезды проходят под партийным контролем. Проявишь себя, как идейно выдержанный член нашего общества, дорога за границу открыта, а нет, так и будешь в каботаже ходить между Владивостоком и Анадырем. Да и интересно, наверное, с зарубежными детьми пообщаться, а, Михаил. С мальчиками-девочками познакомишься, переписка завяжется…

- Вот оно, - вдруг сказал «внутренний голос». – Они тебя к кому-то хотят подвести. На перспективу, так сказать. Молодцы чекисты! Ох, молодцы! Соглашайся!

- Да, я и не отказывался, - хмыкнул мысленно я. – Август на море за счёт государства… Морские прогулки. Пионервожатые… Хе-хе-хе… Я гитару возьму…

- Хе-хе-хе… Вот ты… Даже слов нет! Мысли об одном и том же!

- Что делать? – со вздохом подумал я, а «друг», заметив вздох, спросил:

- Что вздыхаешь?

- Да, мы обычно в деревню в конце лета ездим. Картошку собирать помогаем…

- Надо будет – уедешь. Главное всё правильно организовать. Организуешь и уедешь…

Я снова вздохнул.

- Я согласен. Только про переводы и дубляж фильмом я не понял. И про организацию мероприятий… Что, куда, зачем?

- Это всё будет, - махнул «друг» рукой. – Это всё организуем. Как тебе такая студия?

«Друг» Виктора показал большим пальцем левой руки на стенку, за которой был зал.

- Будет в твоём распоряжении. Эта квартира - наш фонд. Мы уедем, она останется. Приходи, работай. Сделаем, какую нужно, реконструкцию. Аппаратуру закупим.

- Да-а-а… Вот ребята готовятся к наступающему прогрессу. Они же твою идею по озвучке фильмов реализовывают. Хе-хе… Наш паровоз вперёд летит? В Кабуле остановка? Хе-хе…

- Другого нет у нас пути. В руках у нас винтовка, - произнёс я вслух, не заметив этого.

- Правильно говоришь, - кивнул «друг».

------------------------------------------------------------------

[1] https://rutube.ru/video/a937f30d856f4affb4eda31f0e5ed9d0/?r=plwd

[2] https://vkvideo.ru/video588668315_456245236

[3] Дальневосточное высшее инженерное морское училище имени адмирала Г. И. Невельского.

Content

Другая жизнь. Назад в СССР.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29